Гречин Борис Сергеевич
Господин Жаворонок

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Повесть о нескольких неделях немецко-фашистской оккупации г. Холм Новгородской области в августе 1941 года.
  Б. С. Гречин
  
  ГОСПОДИН ЖАВОРОНОК
  Драма в одном действии
  
  
  
  
  ПРЕДИСЛОВИЕ
  
  Писать предисловие для пьесы - бесполезно, и всё же я должен это сделать, иначе кому-то покажется, будто эта пьеса ставит своей целью оправдать фашистских оккупантов и очернить партизан-комсомольцев.
  Я глубоко убеждён в том, что большинство комсомольцев - участников великой отечественной войны 1941-1945 гг. были честными и мужественными людьми, настоящими героями, так же, как я убеждён в том, что большинство немецких офицеров полиции имперской безопасности (службы, которую к тому времени по старинке продолжали называть "гестапо") на оккупированных территориях - палачами и мерзавцами. Про героев написано уже очень много. А про мерзавцев писать скучно, с ними нужно бороться - и в жизни, и в литературе, а не писать про них.
  В каждом правиле есть исключения, и эта пьеса - не об истории, а о частном случае: о людях, волей судеб оказавшихся в волчьих стаях и вынужденных носить волчьи шкуры. Сказать я ей хотел только одно: нет идеологии выше человечности, нет веры выше милосердия. Мысль тривиальная. Но хорошим мыслям позволительно быть тривиальными, а их защитникам - повторяться.
  Вся пьеса (за исключением пяти последних сцен и этого предисловия) была написана два года назад. Сейчас, видя её недостатки, я написал бы её иначе. Но это была бы уже совершенно другая пьеса, и, вслед за Артуром Миллером, я не рискну входить в одну реку дважды.
  5.04.2011
  
  
  ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА
  
  М а к с и м С о к о л о в, секретарь комсомольской организации
  О л е г С е м ё н о в, комсомолец
  В а л е н т и н а Р о с л а в ц е в а, комсомолка
  Е л и з а в е т а Ч у й к и н а, комсомолка
  З и н а и д а Л о м о в а, комсомолка
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а Р о с л а в ц е в а, мать Вали
  О т е ц А н д р е й З и м и н, плотник, бывший священнослужитель
  Е в г е н и й К р и в и ц к и й, врач г. Холм
  А л ь б е р т К о з л о в., начальник гражданской полиции г. Холм
  Д и т е р Б а з е л ь, капитан вермахта, военный комендант г. Холм
  Ф р а н ц Б и д е р м а н., начальник Биржи труда г. Холм
  Р а й н е р Л е р х е, криминальный инспектор, начальник отделения полиции имперской безопасности (бывш. гестапо) г. Холм
  В о л ь ф г а н г Ш р а й е р., гебитскомиссар, областной глава полиции имперской безопасности
  Г р а ж д а н с к и е п о л и ц е й с к и е, с о л д а т ы
  
  Действие происходит в августе 1941 г., в городе Холм Новгородской области
  
  
  СЦЕНА 1
  
  Адольф-Гитлер-Платц (бывшая площадь Ленина). Комендатура: постройка XIX века, трёхэтажная, с мезонином (до Октябрьской революции здесь размещались "присутственные места", после - советская администрация). Над входом уже укреплён флаг третьего Рейха.
  Утро. Дождь.
  С о л д а т ы разгружают грузовик и заносят вещи, переругиваясь; окна второго этажа открыты, там что-то шумно сколачивают.
  Напротив здания - одноэтажный каменный дом, у дома - низкая скамейка. На ней рядышком сидят В а л я Р о с л а в ц е в а и Л и з а Ч у й к и н а. Валя кутается в большой платок, как будто ей зябко.
  
  В а л я. Господи, Лизонька, страшно-то как...
  Л и з а. (сквозь зубы) Ишь наяривает...
  В а л я. Кто наяривает?
  Л и з а. Плотник этот чёртов. Ведь наш же, русский парень, наверное! Так бы и плюнула ему в рожу.
  В а л я. Доску для объявлений сколотили утром: ты видела, Лиз?
  Л и з а. На каком языке объявления? На ихнем?
  В а л я. На нашем. Всем жителям города явиться в полицию, чтобы получить удостоверение личности.
  Л и з а. Паспорт им не годится, значит.
  В а л я. Да что ты, Лиза! Разве годится им советский паспорт, душегубам!
  Л и з а. Тише говори.
  
  Из окна второго этажа вылетает портрет Ленина и падает на мостовую.
  
  В а л я. Жуть! (Закрывает лицо руками.)
  Л и з а. Отольются ещё кошке мышкины слёзки... А ты не распускай сопли, смотри во все глаза да помалкивай! Слушай-ка, Валька! Если по-русски написали, значит, у них переводчик есть? Вот бы тоже увидеть гада...
  В а л я. И видеть его не хочу. Как не со мной всё это. Веришь, нет, Лиз: до сих пор думаю: сон это какой, что ли, сказка плохая...
  Л и з а. Сказка! (Плюёт на землю с ожесточением.) Сказала бы я тебе про сказку, етить твою мать... Полиции-то нет ещё, куда идти?
  В а л я. Есть. Со вчерашнего дня есть. В бюргермайстерамте.
  Л и з а. Где?
  В а л я. В этой... управе городской.
  Л и з а. В школе бывшей?
  В а л я. Да.
  Л и з а. Сволочи, кабаны фашистские! А дети, спрашивается, куда пойдут? На мыло? Валька! А вдруг... сволочи эти из нас мыло сварят? Я читала, в "Правде", они из людей мыло варят! Соберут всех вместе в каком-нибудь овраге, перестреляют и будут мыло варить для своих баб!
  В а л я. Ой, Лиз, не надо, и так тошно!
  Л и з а. А мне говорили, здесь будет полиция. Смотри, как шуруют! Чего колотят-то, черти, чего колотят?
  В а л я. Тише, Лиз, тише. Здесь тоже. Там - гражданская, а здесь военная. Жандармерия. И ещё эта... гестапо.
  Л и з а. Сегодня, значит, приедет, главный палач ихний. Ой, сил моих больше...
  В а л я. Тише! Лизонька, давай-ка пойдём уже отсюда, от греха...
  Л и з а. Куда? - сиди, Валентина! Смотри! Для истории смотри!
  
  Из здания администрации выходят Б а з е л ь, в полевой форме, и Б и д е р м а н., в хорошем гражданском костюме.
  
  B i e d e r m a n n. ...Nein, nicht "schon schön"! Nicht "schon schön"!
  B a s e l. Was sonst, Mann?
  B i e d e r m a n n. Schauen Sie mal aufs Gebäude! Eine riesengroße Dreckbude ist es! Und Sie können keinen zweiten Raum für das Deutsche Arbeitsamt finden!
  B a s e l. Mensch, umbringen willst du mich? Gibt es keinen anderen Raum mehr!
  B i e d e r m a n n. Sechs große Räume im Erdgeschoss!
  B a s e l (устало). Hören Sie mal. Ein Raum für mich, den Ortskommandanten. Zwei für die Wache.
  B i e d e r m a n n. Wieso zwei?
  B a s e l. Denn meine Leute müssen irgendwo schlafen, Mensch! Ein Raum für Sie, der da, neben der Treppe. Noch einer für den Feldarzt.
  B i e d e r m a n n. Für den Russen? Sehr schön.
  B a s e l. Für den Scheißkerl, genau. Den wir aber alle brauchen. Sie vor allem. Weil die deutsche Wirtschaft gesunde Russen benötigt, und nicht die, die unterwegs krepieren.
  
  Л и з а. Что они там про русских?
  В а л я. Им нужны здоровые русские, а не те, которые сдохнут по дороге.
  Л и з а. Чёрта с два вы получите здоровых русских, сволота.
  
  B i e d e r m a n n. Und der sechste Raum?
  B a s e l. Für die Typographie.
  B i e d e r m a n n. Wissen Sie, Herr Basel, ich habe große Zweifel, ob Leute in diesem Dreckdorf überhaupt lesen können.
  B a s e l. Das ist nicht meine Sorge.
  B i e d e r m a n n. Und haben Sie schon wen gefunden, der sich mit der Zeitung beschäftigt?
  B a s e l. Das ist ebenso nicht mein Ding. Ich bin für die Zeitung nicht zuständig.
  B i e d e r m a n n. Wer denn? Der Bürgermeister? Der schuppige Russe, der einbeinige?
  B a s e l. Gestapo, Mensch, wer sonst!
  
  Бидерман поёживается.
  
  Л и з а. Чего-чего? Гестапо, Валь, да?
  
  B a s e l. Die Räume oben für die Sender, für die Feldgendarmerie, für Gefangene und Verbrecher, das große Saal für festliche Angelegenheiten und gelegentlich für das Feldgericht. Sicherheitspolizeiamt auch da oben.
  B i e d e r m a n n.. Das hätte uns noch gefehlt.
  B a s e l. Keine Angst vor Partisanen?
  
  В а л я. Спрашивает, не боится ли он партизан.
  Л и з а. Струхнул, фриц поганый!
  
  B i e d e r m a n n. Hier nicht. (Насмешливо.) Und wann kommt der brave Herr Polizist an?
  B a s e l. Heute. Lerche heißt er, übrigens.
  B i e d e r m a n n. Der Raubvogel Lerche.
  B a s e l. Sehr lustig, Herr Biedermann.
  B i e d e r m a n n. Wie sieht"s mit den Homosexuellen in ihrer Kommandatur, Herr Basel?
  B a s e l. Noch immer keinen Partner für Sie, Herr arbeitsscheuer Kommunist. Da, gucken Sie...
  
  На площадь въезжает и останавливается перед зданием администрации серый "Опель". Из него выходит Л е р х е. Офицеры вскидывают руки в приветствии.
  
  Л и з а. Приехал, живоглот, скелетина.
  В а л я. Страшно, Лиза!
  
  B i e d e r m a n n. Heil Führer!
  L e r c h e. Heil. Sie wären Herr Hauptmann Dieter Basel, Ortskommandant?
  B i e d e r m a n n. Genau. Und... Sie sind also Herr Lerche?
  L e r c h e. Rainer Lerche, Kriminalinspektor.
  B i e d e r m a n n. Also Kriminalinspektor...
  L e r c h e. Entspricht ungefähr dem Oberleutnant in der Wehrmacht.
  B i e d e r m a n n. Leutnante haben wir hier in der Menge, Herr Lerche, aber Kriminalinspektor nur einen. Willkommen.
  
  Офицеры жмут друг другу руки. Лерхе улыбается, Базель тоже улыбается углом рта.
  
  Л и з а. Сошлись господа-товарищи, гадюки на бочке... Валь, а ведь жирный боится гестаповца, а? Уж если комендант его боится, значит, такой это фрукт...
  
  B a s e l. Machen Sie sich bekannt: Herr Biedermann, Leiter des Arbeitsamtes.
  L e r c h e. Angenehm.
  
  Лерхе и Бидерман трясут друг другу руки.
  
  L e r c h e. Gibt es überhaupt welche Industrie hier in der Stadt?
  B i e d e r m a n n. Praktisch keine, Herr Inspektor. Die einzige Holzfabrik hier, die wir jetzt grade nicht so nötig haben. Es sei denn die Brücke. Die Russen haben die Brücke explodiert, wir schaffen jetzt mit den Zivilisten die Brücke über - Dreck! - Lowjat.
  L e r c h e. (удивлённо) Lowjat?
  
  Л и з а. Кого они там ловят, кровососы?
  
  B a s e l. Lowat". Der Fluss heißt Lowat".
  L e r c h e. Haben die Partisanen die Brücke explodiert?
  B a s e l. Nee. Die Armee während der Defensive.
  L e r c h e. So so. Ansonsten schicken Sie hiesige Buben massenhaft nach Vaterland, glaube ich?
  B i e d e r m a n n. Jungs habe ich hier noch nicht gesehen, Herr Inspektor, lauter Mädchen.
  L e r c h e. (серьёзно, задумчиво) Es versteht sich.
  B a s e l. (смеётся) Und hübsche gibt es auch unter ihnen, Herr Lerche!
  
  В а л я. Симпатичные, говорит, здесь девочки. Лиз... неуютно мне тут...
  Л и з а. Сиди! Убила бы гада!
  
  Бидерман бросает на Базеля предостерегающий взгляд.
  
  L e r c h e (сухо). Ich bin verheiratet.
  B a s e l. "Schuldigung, Herr Inspektor.
  L e r c h e (слабо улыбаясь). Könnten Sie mich eventuell Rainer nennen? Fühle mich scheißdumm wenn angesprochen als "Herr Inspektor".
  B a s e l. Wie Sie wollen, Herr Lerche.
  L e r c h e. Rainer.
  B a s e l. Wie Sie wollen, Rainer.
  L e r c h e. Also, eine Kombination aus "Sie" und "Rainer"... Wie Sie wollen, Dieter.
  B a s e l. Wir richten jetzt eben einen Raum für Sie ein -
  
  Грохот на втором этаже.
  
  B a s e l. Was machen die Kerle da?! Sind das Ihre Kerle, Herr Biedermann?
  B i e d e r m a n n. Nein, Ihre, Herr Basel!
  B a s e l. Eine Minute, Herr Inspektor...
  
  Бидерман и Базель бегут в здание. Лерхе усмехается, захлопывает дверцу машины, достаёт из багажника чемодан, оглядывается кругом.
  Из здания выбегает Е в г е н и й К р и в и ц к и й, назначенный немецкой администрацией на должность врача, и бросается к Лерхе.
  
  К р и в и ц к и й.. Господин офицер, здравствуйте!.. Вам поднести чемодан?
  Л и з а (шёпотом). Предатель, образина!
  Л е р х е.. Спасипо, нье нушно.
  К р и в и ц к и й.. Господин офицер, я местный врач, Кривицский!
  Л е р х е. (сухо). Отшен рат.
  К р и в и ц к и й. И я... Я хотел бы спросить вас, господин офицер: может быть, вам нужны люди для вашей службы?
  Л е р х е. Льюди? Ви - льюди?
  К р и в и ц к и й. Да, я могу быть вам полезен!
  Л е р х е. А как ви работать свой работа вратш?
  К р и в и ц к и й. Поверьте, здесь много хороших врачей!
  Л е р х е. Ви говорить на немецки?
  К р и в и ц к и й. Нет, но я...
  Л е р х е. Ви умьеть пьечатать с машинка?
  К р и в и ц к и й. Нет, но господин офицер...
  Л е р х е. Adieu. (Берёт чемодан, идёт дальше.)
  К р и в и ц к и й (забегая вперёд). Я могу быть вам полезен, господин офицер! С помощью меня вы сможете найти партизан, комсомольцев, коммунистов, саботажников - я всех выведу на чистую воду!
  В а л я (шёпотом). Господи! Кривицкий про тебя знает, Лиз? Про Максима?
  Л и з а. Ни черта он не знает! Выслуживается перед новыми хозяевами.
  Л е р х е (брезгливо). Я сам всьё умьеть. Бистро-бистро искать коммунистэн и шик-шик. (Показывает по горлу.) Я вас не нушно.
  Л и з а. Сволочь, тварь, паучище!
  К р и в и ц к и й. Но, господин офицер...
  Л е р х е (поставив чемодан, с яростью, страшно). Молтшать! Идти на хер! Воньютшка!
  
  Валя вздрагивает.
  Кривицкий отскакивает, побледнев, втягивает голову в плечи.
  
  Л е р х е. Клёп! Wanze! Seht euch nun die Wanzen an, wie die Wanze tanzen kann!
  
  Кривицкий убегает.
  
  В а л я. До чего ж лют...
  
  Лерхе снова берёт чемодан и, заметив двух девушек, идёт прямиком к ним с чемоданом.
  
  В а л я. Господи, пронеси...
  Л и з а. Лёгок на помине, упырь...
  Л е р х е. Дьевотшка, ви знать хозяйн этот дом?
  Л и з а (вполголоса, передразнивая). "Дьевотшка"...
  В а л я (срывающимся голосом). Meine... meine Mutter ist die Besitzerin, Herr Offizier.
  L e r c h e. Sie sprechen aber Deutsch! Sind Sie Volksdeutsche?
  В а л я. Ich weiß nicht, Herr Offizier...
  L e r c h e. Glaube ich schon. Wie viele Zimmer haben Sie da?
  В а л я. Zwei Zimmer und eine Küche.
  L e r c h e. Wohnt hier sonst jemand außer von Ihnen und Ihrer Mutter?
  В а л я. Nein, Herr Offizier.
  L e r c h e. Ich möchte gerne das eine Zimmer besetzen.
  
  Валя глотает воздух.
  
  L e r c h e. Weil es ist der einzige Steinhaus so nah zu meinem Amt. Ich bestehe nicht, aber irgendein Offizier wird Ihre Wohnung schon bestimmt gerne besetzen, und ich bin kein böser Mensch, wissen Sie.
  
  Валя, очнувшись от оцепенения, встаёт и стучит в окно. В а л и н а м а т ь поспешно выходит на порог, испуганно смотря перед собой, сложив ладони на груди.
  
  L e r c h e. Herr Lerche. Stellen Sie mich bitte vor.
  В а л я. Frau Rosslawtsewa. Мама, господин Лерхе хочет занять одну из наших комнат.
  L e r c h e. Fragen Sie, ob Ihre Mutter nicht etwa sehr dagegen ist.
  В а л я. Он спрашивает, не против ли ты, мама.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а Что вы, господин Лерхе, да что вы! Для нас большое счастье...
  В а л я (с болью). Мама...
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а Молчи, доченька, молчи. (Плачет.)
  L e r c h e (отводя глаза в сторону). Also, wie gesagt, ich bin kein sehr schlechter Mensch, und ich würde meinerseits Ihnen mögliche Hilfe leisten... Я нье есть плёхой тчеловьек, я нье хотеть вам зла.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Что вы, господин Лерхе, что вы! Пойдёмте, я покажу вам комнату.
  
  Уходят.
  
  Л и з а. "Я не есть плёхой тчеловьек"... Прилетело вороньё повыклевать нам глаза и говорит: "Я нье хотеть вам зла"...
  В а л я. Тише, Лизонька, тише.
  
  Лиза даёт Вале пощёчину.
  
  Л и з а. А ну, соберись, ты! Комсомолка! Советский ты человек или вошь белоэмигрантская? Не смей перед этими тварями дрожать, поняла?!
  В а л я. Поняла. (Вытирая руками слёзы из уголков глаз, сухо.) Поняла.
  
  
  СЦЕНА 2
  
  Подвал в городском доме. Голые стены, единственное окно под потолком, тускло светит электрическая лампочка.
  На деревянных ящиках сидят М а к с и м, О л е г, В а л я, Л и з а, З и н а.
  
  М а к с и м. Все? Больше никого не будет?
  О л е г. Все.
  М а к с и м. Женька, Сашка?
  О л е г. Не придут.
  М а к с и м (плюёт на пол. Решительно). Черт с ними... Вот сразу и видно, кто дорожит идеями комсомола, а кто шкурой своей... Чёрт с ними! Не в числе сила, а в правде. Товарищи комсомольцы, мы начинаем собрание. В связи с особыми обстоятельствами предлагаю протокол не вести, все решения держать в памяти.
  Л и з а. Ещё бы! А то найдут фашисты эти бумажки и выпустят нам кишки.
  М а к с и м. Правильно, Чуйкина. Я... уж это, без повестки дня - ничего?
  З и н а. Давай, давай!
  М а к с и м (откашлявшись). Итак, товарищи, наш город захвачен фашистами, поработителями нашей Родины. Новые "хозяева" устанавливают "новый порядок". До прихода Красной Армии каждый честный советский человек может и должен организовать сопротивление угнетателям. У нас в районе... нет партизанского отряда. Пока нет. Мужчин в нашем городе осталось мало - старики да инвалиды. Или предатели! Партийных нет совсем. И единственная сила, на которую может опереться Советская власть в нашем городе, единственная, подчёркиваю - это мы, комсомольцы. Понимаете вы это?
  В с е (нестройно). Понимаем.
  М а к с и м. Все это понимают? (Обводит глазами ребят, останавливает взгляд на Вале.)
  В а л я. Все.
  М а к с и м. Хорошо. Наш долг - организовать в городе антифашистское подполье. Это - не детские игры. Фашисты могут убить, пытать. Они могут пытать и унижать наших близких. Детский героизм и шапкозакидательство преступно. Каждый сам должен решить, способен он взять на себя эту ответственность или нет. Я ставлю вопрос на голосование. Кто за...
  
  Комсомольцы поднимают руки
  
  М а к с и м. Единогласно. Спасибо. Теперь: вы должны понимать, что военное время есть военное время, здесь некогда разводить нежности, вести дискуссии. В подполье должен быть командир: его приказы мы обязаны выполнять так же, как военные приказы. Это понятно?
  В с е (вразнобой). Понятно.
  М а к с и м. Ставлю вопрос о кандидатуре командира.
  З и н а. Тут и ставить нечего, тебя выбираем, Соколов.
  М а к с и м. Я себя никому не навязываю. Ещё кандидатуры?
  
  Молчание.
  
  М а к с и м. Хорошо. Ещё неизвестно, кому тяжелей... Предлагаю свою кандидатуру на голосование: кто за?
  
  Комсомольцы поднимают руки.
  
  М а к с и м. Спасибо.
  
  Скупые хлопки. Девушки улыбаются.
  
  М а к с и м. Товарищи подпольщики! Клянётесь ли вы сохранять верность делу борьбы с фашизмом, бороться до конца, не предавать своих товарищей даже под угрозой смерти и насилия?
  К о м с о м о л ь ц ы Клянёмся.
  М а к с и м. Пусть каждый скажет.
  О л е г. Клянусь.
  Л и з а. Клянусь.
  Н и н а Клянусь.
  В а л я. Клянусь.
  М а к с и м. Хорошо. Эта клятва - ваша присяга...
  Л и з а. Соколов, не тяни, здесь нет трепачей, переходи к делу!
  М а к с и м. Слушайте внимательно. Самая главная наша задача - диверсии. Возможностей у нас, к сожалению, маловато. Главный стратегический объект в нашем городе - мост. Его можно было бы взорвать, но его и без того взорвали, наши части при отступлении. А фашисты новый пока не навели.
  Л и з а. Как наведут, выставят охрану.
  М а к с и м. Верно. Но самое главное (улыбается, разводит руками) - взрывать нечем!
  В а л я. Я слышала про склад боеприпасов.
  М а к с и м. Я тоже слышал про склад, не знаю, правда, не брехня ли это, и, самое главное, где этот чёртов склад... Надо думать, его фашисты охраняют ещё лучше, чем мост. До того, пока мы не раздобудем взрывчатку, мост откладывается. А склад - до тех пор, пока не найдём его и способы к нему подступиться. Склад заманчивей, конечно... Есть ещё у меня мечта казнить парочку видных фашистов, но это, с нашими бедными ресурсами, тоже подождёт... Единственное, что у нас сейчас есть из оружия - это несколько ножей и бензин. Ножом можно снять одиночного часового, если сзади, а из машинного масла и бензина можно сделать несколько "зажигалок". Масла целая канистра. Самое умное, что мне приходит в голову - это бросить в окно комендатуры пару "зажигалок"...
  Л и з а. И сразу тебя сцапают, Соколов.
  О л е г. Ночью бросать. Ночью, правда, мы не причиним никакого ущерба, только что имуществу...
  М а к с и м. И это уже немало. Важен сам факт того, что мы заявим о себе. Люди подавлены, испуганы, почти сломлены. А когда они узнают, что в городе есть подполье, они... устыдятся своей трусости, чёрт возьми!
  В а л я. Максим, это здорово - а... кто кидать будет?
  М а к с и м. Желающие?
  
  Комсомольцы поднимают руки.
  
  М а к с и м. Сделаем проще. (Берёт пустую бутылку, вращает её на полу. Бутылка останавливается, указывая горлышком на Олега.)
  О л е г (побледнев). Я готов.
  М а к с и м. Я с тобой пойду. Послезавтра ночью. Зажигалки сделаю сам. Вторая наша задача - это идеологическая борьба. Во-первых - листовки. У нас нет типографии, конечно, хотя я думаю, что можно из подмётки сапога вырезать что-то вроде штампа. Большая напряжёнка с бумагой...
  В а л я. У меня есть бумага!
  М а к с и м. Много?
  В а л я. Нет... Четыре тетрадки...
  Н и н а Из Москвы привезла, учёная...
  М а к с и м. Отставить такие разговорчики! Что ж ты, Рославцева, правда, больше не привезла?
  В а л я Так кто ж знал, Максим!
  М а к с и м. Твоя правда... (Вздыхает.) По сколько листов в тетрадках?
  В а л я. Шестнадцать.
  М а к с и м. Это уже кое-что. Если лист на четыре части, это будет 256 листовок. Молодец, Рославцева! (Подмигивает ей. Валя краснеет.) Итак, листовками займутся Ломова и Рославцева, когда... я вырежу оттиск. От руки писать рискованно: гитлеровцы могут найти по почерку. Теперь: знаете, что сделало подполье в Смоленске? Они на комендатуре вывесили ночью красный флаг!
  В а л я. Молодцы ребята!
  О л е г. У комендатуры вахта круглые сутки.
  М а к с и м. На управе?
  О л е г. Эт можно...
  В а л я. Максим, а если на управе - не подумают немцы на Георгия Кондратьевича?
  М а к с и м. Он предатель, фашистская шкура, а не Георгий Кондратьевич!
  В а л я. Максим, но кто-то ведь должен... ну, я не знаю, бытом заниматься, жильём, чем там ещё...
  З и н а. Ты оправдываешь предателя, Рославцева?
  Л и з а. Ломова, не пори горячку! Валька права. Фашистам наплевать на нас, хоть бы мы все помёрли. А без Коклюшкина в городе не будет... ничего не будет! Школы не будет, врача не будет, магазинов не будет, света в домах! И подохнем, как мухи! Не надо так подставлять старика. На этой... на церкви повесим красный флаг! Вот выйдет потеха!
  М а к с и м. Умно. Если что, подумают на попа - туда ему и дорога, мракобесу.
  В а л я (изумлённо). А что, ещё в городе остались эти... ошибки истории?
  М а к с и м. Да есть тут один, бывший, плотничает. Неприятный мужик... Ты этим займёшься, Чуйкина?
  Л и з а. Приказывай - займусь.
  М а к с и м. Даю распоряжение товарищу Чуйкиной вывесить на бывшей церкви красный флаг, но без бравады и без риска для жизни.
  Л и з а. Есть, товарищ командир.
  М а к с и м.. Отлично. Так, товарищи... И, конечно, нам нужен был бы свой человек, разведчик, среди фашистов. Может быть, мы узнаем, где склад боеприпасов и как к нему подойти. Может быть, и другую, ещё более важную информацию. Это уж я, извините, пока мечтаю вслух, а как подойти к этому делу...
  В а л я. Почему "мечтаю"? Я... (Покраснев.) Я могу.
  
  Комсомольцы оживляются, переглядываются.
  
  З и н а (иронично). Что, офицеришко стал на постой?
  Л и з а. Дура ты, Зинка! Да не офицеришко, а сам начальник гестапо!
  
  Олег присвистывает. Отдельные восклицания, улыбки.
  
  М а к с и м (радостно). Рославцева! Тебе и карты в руки!
  В а л я. А что ты меня Валей не зовёшь?
  З и н а (резко). А то, что у нас собрание, а не танцульки.
  М а к с и м. Ну, в общем... Зина права, то есть товарищ Ломова. Тебе, Валентина, надо войти в его доверие, постепенно так, потихоньку...
  В а л я. Ума не приложу, как это сделать. Смотреть не могу на него без отвращения!
  Л и з а. Скажи по-простому, по-нашенски: видеть не могу его харю! Терпи, Валька! Что ж делать, если это ради победы!
  В а л я. Я готова. Товарищи, я готова, но только объясните мне, ради Бога, как...
  З и н а (недовольно). Вот всегда Рославцева в каждое слово Бога вставит, а я не понимаю, зачем на комсомольском собрании вспоминать поповские сказки...
  М а к с и м. Как? Ещё подумаем. Товарищи комсомольцы: поставленные задачи ясны?
  О л е г. Ясны.
  М а к с и м. Смерть фашистским оккупантам!
  В с е Смерть!
  М а к с и м.. Собрание объявляю закрытым. Олег, встречаемся здесь послезавтра в полночь. Рославцевой остаться.
  
  Зина кидает на Максима гневный взгляд. Комсомольцы жмут Максиму руки и покидают подвал один за другим.
  
  
  СЦЕНА 3
  
  Там же.
  Максим, Валя.
  
  М а к с и м. Ты вот спрашиваешь, Валя: как это сделать. Ну... не будь же ты девчонкой из Москвы, белоручкой, интеллигентской дурочкой! Как девушка нравится мужчине.
  В а л я. Я не белоручка. Господи, Максим! (Прячет лицо в ладони.) Мерзость-то какая!
  М а к с и м (вздыхает). Что делать, Валька. Жалко мне тебя. Что ты думаешь: не жалко? Очень! Время, такое время! Не о себе ты должна думать! А о том, что добудешь информацию, с помощью которой мы весь их чёртов склад взорвём и, чай, полвзвода фрицев в придачу! Десять человек врагов - да неужели этого мало? Неужели ты из-за своего чистоплюйства...
  В а л я. Перестань, Максим, перестань! Нет во мне никакого чистоплюйства! Не смей мне так говорить: смертельно обижаешь! Я готова, я могу. Максимка... А если гестаповец от меня захочет, ну... этого захочет, что бывает между мужчиной и женщиной? Что - мне и на это тоже соглашаться?
  
  Молчание.
  
  М а к с и м. Я тебя неволить не могу. Понимаю я, каково это. Сам как представлю себе, что нашу, советскую девчонку... Фу, дрянь!
  В а л я (сглатывая). Нет, пусть. Пусть. Не надо думать про меня, что я трусиха, балованная девочка, это ради победы, я знаю. Но вы-то, Максим, вы - вы меня кем после такого будете считать? Фашистской подстилкой?
  М а к с и м. Валька! Да как... как хоть тебе в голову пришло такое, Валька! Как у тебя язык повернулся! Героизм это, вот что, и не смей ты... Понимаешь, почему я тебя одну оставил?
  В а л я. Чтобы никто из ребят не узнал?
  М а к с и м. Да.
  В а л я. Спасибо, Максим, спасибо! Какой ты... руководитель хороший, умный!
  М а к с и м (хмуро). После будешь мне комплименты делать. Когда фрицев победим.
  В а л я. Максим, я... Мне уверенность нужна. Не могу я так, будто по своей воле, по своей прихоти, не могу. (Готова заплакать, но сдерживается. С воодушевлением.) Прикажи мне! Дай мне своё командирское распоряжение! Тогда хоть совесть моя будет совсем спокойна!
  М а к с и м (торжественно). Я, Соколов Максим, руководитель комсомольского антифашистского подполья города Холм, единственный представитель Советской власти в городе, приказываю тебе войти в доверие к офицеру гестапо и узнать от него как можно больше всего, что поможет совершению диверсий, ни перед чем не останавливаясь.
  В а л я. Спасибо! (Встаёт.) Разрешите идти, товарищ командир?
  М а к с и м. Иди, Рославцева. И тебе спасибо.
  
  Валя, улыбаясь сквозь слёзы, шутливо прикладывает руку к виску, оборачивается и выбегает из подвала.
  Максим тяжело, протяжно вздыхает, смотря ей вслед.
  
  
  СЦЕНА 4
  
  Кабинет "полевого врача" (Feldarzt) в административном здании. Хороший стол, шкаф с медицинским оборудованием, ширма, кушетка. На стене - портрет Адольфа Гитлера.
  За столом сидит К р и в и ц к и й.
  Стук в дверь.
  
  К р и в и ц к и й. Йа, битте!
  
  Входит В а л я.
  
  В а л я (робко). Здравствуйте, товарищ... простите, господин врач...
  
  Кривицкий откладывает бумагу, бесцеремонно оглядывает Валю с головы до ног, усмехается.
  
  К р и в и ц к и й. Что-то я тебя раньше не видел, пташечка.
  В а л я. Я студентка, господин врач, учусь в Москве, приехала к маме на каникулы...
  К р и в и ц к и й "К маме на каникулы"... (Усмехается ещё раз, мотает головой.)
  В а л я (робея ещё больше). Дело в том, что когда я пришла в полицейское управление, господин Козлов мне сказал, что не выдаст мне удостоверение личности, пока я не побываю на Бирже труда и не принесу ему об этом справку, а господин Бидерманн послал меня к вам...
  К р и в и ц к и й. Конечно, ко мне! Что, девка, и ты в Германию захотела?
  В а л я (растерянно). В Германию? Господин доктор, это какая-то ошибка, наверное...
  
  
  К р и в и ц к и й. Знамо дело, захотела. В Германии молочные реки, кисельные берега. Поработаешь на ферме часиков пять, не то, что в вашем голозадом колхозе, а жрать-то будешь от пуза! На мир поглядишь, себя покажешь! Деньги заработаешь, дура! Матери посылки слать будешь!
  В а л я. Господин доктор, я ... наверное, всё-таки не хочу в Германию.
  К р и в и ц к и й. А кто не хочет в Германию - такой человек сомневается в том, что в Великой Германии гораздо лучше, чем в проклятой большевистской России. А это есть клевета. Это есть человек, распространяющий враждебные слухи путем ведения ненавистнической или подстрекательной пропаганды - усвоила, дурёха? А согласно приказу министра по делам восточных областей господина Розенберга от вчерашнего числа, такой человек подлежит смертной казни или заключению в каторжную тюрьму. Что выбираешь, девка: кисельные берега или каторжную тюрьму?
  
  Молчание.
  
  В а л я (тихо). А зачем меня к вам направили, господин доктор?
  К р и в и ц к и й. Для прохождения медосмотру.
  В а л я. Ах, вон что... (Её лицо вспыхивает.) "Великой Германии нужны здоровые русские, а не те, которые подохнут по дороге".
  К р и в и ц к и й. Умная девка-то! Грубо, но по существу. Подь сюды. (Встаёт, берёт ложку.) Рот открой. (Осматривает рот с помощью ложки.) Боли, жалобы на здоровье есть?
  В а л я. Нет...
  К р и в и ц к и й. Раздевайсь.
  В а л я (потерянно). Что?
  К р и в и ц к и й. Что слышала, дурында! Раздевайся, осматривать тебя буду!
  
  Валя дрожащими руками снимает старенькую кофточку.
  
  К р и в и ц к и й. Полностью раздевайся, я сказал! Полностью!
  
  Валя закусывает губу. Заходит за ширму и раздевается.
  
  К р и в и ц к и й. Готова?
  В а л я. Да.
  
  Кривицкий берёт стетоскоп и также заходит за ширму.
  
  К р и в и ц к и й. Дышать. Ещё дышать. Ладно, ерунда. Пальпируем... Здесь больно?
  
  Валя мелко дрожит.
  
  К р и в и ц к и й. Ясно дело, не больно, иначе бы орала благим матом... (Продолжает бесцеремонно её ощупывать.) Ладная девка, красивая... Слышь меня, я вот что подумал: может, справочку тебе оформим, что ты у нас больная совсем, к отъеду не пригодная по состоянию здоровья? Ну, не за просто так, конечно, за внимание...
  В а л я (еле шепчет). Я вас не понимаю, господин доктор.
  К р и в и ц к и й. За ласку за женскую...
  В а л я (твёрже, хотя голос и прерывается). Я - вас - не - понимаю.
  К р и в и ц к и й (отходит. В сердцах). Дура! (Плюёт на пол.) Здорова, как бык! Одевайсь! Отъезд в субботу, если большевики дорогу не разбомбят. Получишь сейчас свою справку, бери её в зубы и дуй в полицию!
  
  Валя, всхлипывая, уже не сдерживаясь, одевается. Кривицкий ожесточённо пишет справку.
  
  К р и в и ц к и й (с наслаждением припечатывает штампом). Тауглих! На, подавись!
  
  Валя берёт справку и выбегает.
  
  К р и в и ц к и й. Дура, дура! (Передразнивает.) А ещё - "студентка"! "Учусь в Москве"!
  
  
  СЦЕНА 5
  
  Кухня в доме Екатерины Владимировны.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а, В а л я и Л е р х е ужинают за общим столом.
  
  Л е р х е. Fräulein Valentine, kann ich noch etwas Suppe haben?
  В а л я (бесцветно). Bitte schön, Herr Offizier.
  
  Лерхе приподнимается, накладывает себе из кастрюли ещё поварёшку, продолжает есть.
  
  Л е р х е. Ihre Mutter ißt gar nicht. Geniert sie sich denn vor mir?
  В а л я. Nein, Herr Offizier: sie ist eben nicht hungrig.
  Л е р х е (одобряюще улыбается Екатерине Владимировне, подмигивает ей). Отшэнь фкусно.
  
  Екатерина Владимировна, не в силах больше сдерживаться, ударяется в горькие слёзы.
  
  Л е р х е (растерянно). Habe ich sie gekränkt?
  В а л я (переполошившись). Nein, Herr Offizier! (Тихо, с ужасом и отчаянием.) Мама, мама, перестань сейчас же!
  Л е р х е. Fragen Sie sie, weswegen sie weint!
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а (пытаясь сдержать себя, постепенно успокаиваясь, всхлипывая). Всё хорошо, господин Лерхе, простите глупую бабу...
  
  Валя сидит, обхватив правой рукой маленький кулачок, страдальчески сдвинув брови.
  
  Л е р х е (настойчивей). Fragen Sie sie, weswegen sie weint!
  В а л я. Wegen von mir.
  Л е р х е. Ihretwegen?
  В а л я. Ja. Weil ich nach Deutschland fahren soll.
  Л е р х е. Ach ja, so was gibt es... Sie sollen übrigens nicht, Fräulein Valentine, dass müssen Sie freiwillig entscheiden.
  В а л я (горько улыбается). Man hat mir gesagt, ich soll.
  Л е р х е. Das stimmt nicht. Wer hat es Ihnen gesagt?
  В а л я. Herr Stadtarzt.
  Л е р х е. Die Schabe.
  В а л я. Er heisst Kriwitski, Herr Offizier.
  Л е р х е. Er heißt die Schabe. Übrigens wäre es ganz normal, wenn sie mir "Herr Lerche" sagen würden statt "Herr Offizier", wir sind ja hier nicht im Büro...
  В а л я. Entschuldigung, Herr Lerche.
  Л е р х е. Jaja. (Задумчиво барабанит пальцами по столу.) Und Sie - Sie wollen also nicht verreisen?
  
  Валя поднимает на него глаза, полные слёз и упрёка.
  
  Л е р х е. Jaja... Und... (Отводит глаза в сторону.) Sie sprechen übrigens gut Deutsch, Fräulein Valentine. Können Sie auch Maschine schreiben?
  В а л я. Wieso? (Запинается.) J-ja, ich... ich kann, aber Deutsch habe ich nie maschienegeschrieben...
  Л е р х е. Sie werden es schon schnell lernen, wenn gewollt. Wissen Sie... das Ding mit Ihrem Aufenthalt in Deutschland kommt auf die Stadtartzschabe überhaupt nicht an. Das ist die Sache vom Herrn Biedermann. Zwangsweise darf man zwar junge Leute nach Deutschland nicht schicken, aber es versteht sich gut, dass Herr Biedermann darauf besteht. Ich... ich bräuchte hier eventuell eine Sekretärin. Wenn Sie, Fräulein Valentine, nichts gegen diese Arbeit haben, kann ich das Problem mit dem Herrn Biedermann besprechen, und ich glaube nicht, daß er protestiert... Das ist aber eine ziemlich schwere, mühevolle Arbeit, sie erfordert viel Konzentration, und ich bin nicht sicher, dass das Polizeiamt Ihnen viel bezahlen kann, es ginge um ungefähr vierzig Reichsmark pro Monat...
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а (встревоженно). Что он говорит?
  В а л я (без выражения). Предлагает мне быть его секретаршей вместо отъезда. За сорок марок в месяц.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а (осветившись радостью). Валенька, деточка!
  В а л я. Не знаю, мама! Из огня да в полымя...
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а Не смей так говорить! (Снова ударяется в слёзы. С чувством.) Господин Лерхе, мы очень, очень вам благодарны! Знали бы вы, как мы вам благодарны!
  Л е р х е. Lassen Sie zuerst ihre Tochter sprechen!
  В а л я (прохладно). Ich bin einverstanden. Ich danke Ihnen, Herr Lerche. Meine Arbeit zu bezahlen brauchen Sie nicht.
  Л е р х е. Doch. Ich möchte aber nicht, Fräulein Valentine, daß Sie Ihre Arbeit mit Widerwillen oder Abscheu machen...
  
  Валя прячет лицо в ладони и плачет. Лерхе вопросительно смотрит на Екатерину Владимировну.
  
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а Не смотрите вы на неё, господин Лерхе! Она, дура, не понимает своего счастья! А я вам благодарна, по гроб жизни буду благодарна!
  Л е р х е (разводит руками, слабо, грустно улыбается). Also, ich tu schon, was ich kann, ansonsten... kann ich Ihnen nicht helfen.
  
  
  СЦЕНА 6
  
  Кабинет управления полиции имперской безопасности (Sicherheitspolizeiamt) в здании комендатуры.
  В а л я сидит перед печатной машинкой, поставив на стол локти, положив подбородок на руки.
  Дверь открывается, входит Л е р х е, в рубашке с засученными рукавами, пятясь задом, разматывая какой-то кабель. Валя встаёт.
  
  В а л я. Herr Lerche, ich bin fertig mit der Übersetzung und den Karteikarten.
  Л е р х е (улыбаясь). Schön. Hätte ich nicht geglaubt. Ich auch, a propos... Sie sind frei für heute. Tun Sie mir bitte den Gefallen, sagen Sie im Vorbeigehen am Arbeitsamt dem Biedermann, daß er an mir vorbeischaut, wenn er Zeit hat.
  В а л я. Danke, Herr Lerche. Auf Wiedersehen.
  Л е р х е. Bis Abend, Fräulein Valentine.
  
  Валя уходит. Лерхе, ухмыляясь (видно, что он в хорошем настроении), отпирает сейф, достаёт из него маленький динамик, жестяной корпус, переключатель, лампы, отвёртку, плоскогубцы и нож с деревянной ручкой, начинает соединять детали с концом провода. Входит Б и д е р м а н..
  
  Б и д е р м а н. Tag, Herr Lerche.
  Л е р х е. Rainer vielleicht.
  Б и д е р м а н (кисло улыбается). Tag,... Rainer.
  Л е р х е. Tag, Franz.
  Б и д е р м а н. (вытягивая голову в направлении стола). Sieht wie eine Schlosserwerkstatt aus.
  Л е р х е (продолжая работу). Diese Arbeit kann ich niemandem anvertrauen, Franz. Ich hätte zwei Bitten an Sie.
  Б и д е р м а н. Bitte schön, Herr Kriminalinspektor.
  Л е р х е (морщится). Mensch... Morgen, sagen wir, oder übermorgen brauche ich fünf Arbeiter für cirka sechs Stunden.
  Б и д е р м а н. Wie Sie wünschen. Männer gibt es leider fast nicht, nur Jungs.
  Л е р х е. Habe nichts gegen Mädchen.
  Б и д е р м а н. Darf ich fragen, wozu?
  Л е р х е. Für die Kirche.
  Б и д е р м а н. Wieso für die Kirche?
  Л е р х е. Die da mit der Spitze am Ende der Friedrichsstraße. Die Russen haben die Kirche zum Bauholzlager gemacht. Gebaut wird jetzt kaum, aber zum Heizen brauchen wir"s schon. Im Untergeschoß hier ist noch Platz genug.
  Б и д е р м а н. Zum Heizen? Sie machen sich lustig, Herr Lerche.
  Л е р х е. Mitnichten. Waren Sie schon mal in Rußland gewesen, Franz?
  Б и д е р м а н. Und Sie, Herr Lerche?
  Л е р х е. Ich wohnte in Leningrad sieben Jahre lang. Der Winter hier ist saukalt, glauben Sie mir.
  Б и д е р м а н. Unglaublich. Ich meine Ihren Aufenthalt in der Sowjetrußland. Warum nicht einfach das Holz in der Kirche liegen lassen?
  Л е р х е. Ich brauche die Kirche.
  Б и д е р м а н. Wofür denn?! "Schuldigung für meine Kuriosität...
  Л е р х е. Wofür normale Leute eine Kirche sonst immer brauchen.
  Б и д е р м а н. Glauben Sie, dass Sie es schaffen, hier einen Priester zu finden? Die Bolschewiken haben einst sehr gemocht, auf Pfaffen zu schießen, sagt man.
  Л е р х е. Ich fand schon einen. Das heißt, ich habe rausbekommen, wo er wohnt.
  Б и д е р м а н. Deswegen haben Sie also gestern abend zwanzig Zivilisten verhört? Beeindrückender Arbeitseifer, Herr Lerche, das muss ich wirklich sagen... Und? Sagen Sie aus Ihrer Erfahrung: funktioniert das?
  Л е р х е. Das hier? (Кивает, показывая головой на аппарат, который собирает на столе.)
  Б и д е р м а н. Nein: dass die Saurussen uns nicht so böse angaffen, wenn man ihnen einen Pfaffen setzt?
  Л е р х е. Je nachdem... Ansonsten ist es auch normal, dass Leute sonntags in die Kirche gehen. Glauben Sie an Gott, Franz?
  Б и д е р м а н. Sie können es sich erlauben, an alles zu glauben was Sie wollen, liebe Herren aus der Staatspolizei, und wir bescheidene Leute glauben nur an unseren Führer... Und Ihre zweite Bitte?
  Л е р х е. Um das junge Mädchen mit dem Vornamen Valentine. Sie kam zu Ihnen gestern nachmittag wegen der Abreise nach Deutschland.
  Б и д е р м а н. Genau. Weil das Mädchen voll Eifer ist, ihren Beitrag in die deutsche Wirtschaft zu leisten.
  Л е р х е. Lieber Franz, ich muss leider sagen, dass mir scheißegal ist, ob sie es leistet, denn seit heute leistet sie ihren Beitrag in die Tätigkeit von meinem Büro.
  Б и д е р м а н (криво улыбаясь). Na ja, Herr Inspektor, was soll ich sagen? Schlauer Fuchs sind Sie. Es gibt hier in der Stadt eine Deutschlehrerin, als Ihre Sekretärin ist sie zweimal so gut als das junge Zeug, aber es versteht sich, dass sie keine alte Bude brauchen...
  Л е р х е (устало). Wissen Sie, Franz, ich habe eine Frau. Sie heißt Annemarie. Hätten Sie meine Annemarie kennengelernt, würden Sie sich schämen vor Ihrem Geplapper.
  Б и д е р м а н. Bestimmt, Herr Lerche. Zweifelsohne. Bereue meine Frechheit und flehe Sie um Verzeihung an.
  
  Лерхе кривится и так наддаёт рукояткой отвёртки по своему аппарату, что тот звенит.
  
  Б и д е р м а н. Was basteln Sie da immer wieder?!
  Л е р х е. Das ist so ein... Fernhörgerat.
  Б и д е р м а н. Fernsprechgerät, meinen Sie?
  Л е р х е. Ne-e, kommunizieren kann man damit nicht, aber was in der Küche und im Zimmer der Fräulein Valentine gesprochen wird, kann ich sehr wohl hören.
  Б и д е р м а н. So! Horchgerät. Zu bewundern Ihre Fertigkeiten. Macht es Ihnen viel Spaß, Herr Lerche, hübsche Kommunistinnen zu belauschen?
  Л е р х е (с досадой). Nein, Mensch! Dienstvorschriften habe ich! Meine eigene Erfahrung kommt auch hinzu. Das ist so übliche Taktik der Partisanen, sich um minderwertige Stellen in der Kommandatur beziehungsweise in der Polizei zu bewerben. Ich muss sie prüfen.
  Б и д е р м а н. Viel Erfolg bei der Prüfung! Nehmen Sie es bitte nicht übel, Herr Inspektor, aber sie sind alle gleich, die Staatspolizisten.
  Л е р х е. Was meinen sie mit "gleich"?
  Б и д е р м а н (c серьёзным лицом). Gleich tapfer, tugendhaft und treu dem Führer!
  Л е р х е. Heil Führer. Tschuß, Franz.
  Б и д е р м а н. Heil Führer! Ich war froh, Ihnen zu helfen, Herr Lerche.
  
  
  СЦЕНА 7
  
  Там же.
  Лерхе один.
  
  Л е р х е. Fertig! (Щёлкает переключателем. Загорается лампочка. Лерхе берёт кресло, подтаскивает его к столу и устраивается поудобней.) Jetzt gleiсh ausprobieren. Los! (Щёлкает вторым переключателем, прибавляет громкости и устраивается в кресле поудобней.)
  
  В аппарате слышны голоса В а л и и Л и з ы.
  
  Л и з а. Дребедень, говоришь? А фашистской пропаганды не было? Смотри: это же называется пособничество...
  В а л я. Нет, Лизок, просто дребедень! Приказ этот мерзкий, что всех русских, враждебных новой власти, будут расстреливать. В общем, кого хочешь, того и стреляй: все враждебны. Потом дал мне раскладывать какие-то дурацкие карточки. Польские города и рядом всякие числа.
  Л и з а. Сколько расстреляли, видать, душегубцы, вот те и числа! По науке зверствуют, гады, бухгалтерию ведут!
  В а л я. Не могу я, Лизонька, ещё немного - и сердце не выдержит. А если он при мне кого-нибудь допрашивать будет? Пытать?
  Л и з а. Терпи! Стисни зубы и терпи, как Павка Корчагин! В доверие входи! Эх, Валька! А помнишь, до войны - какой ерунды боялись? Что парня не найдём, что ты в институт свой не поступишь... Две балбески. Если выживем войну - как ума-то у нас прибавится, а?
  В а л я. Молодости только не прибавится... Как хочешь, Лиз, а я - я с ним это не смогу!
  Л и з а. Что: совсем урод? Или звереет? Руки дома распускает?
  В а л я. Да не урод! И не звереет, а только... я ведь и не знаю, как подойти, я... дурочка такая в этих делах! Я же и не целовалась ни разу.
  Л и з а. Эх, стал бы ко мне этот фриц на постой, я бы уж ему устроила блицкриг... Слушай, я научу. Слушай и помалкивай! Значит, как придёт с работы, ты ему перво-наперво супчику навари, пожирней, с мясцом...
  В а л я. "Мясцом"... (Усмехается.) Давно ли ты "мясцо"-то видела в лавке, Лиза?
  Л и з а. А что, бандюге этому выдают какой паёк, или вместе с вами картошку жрёт?
  В а л я. Выдают. Консервы.
  Л и з а. Вот, из консервов что-нибудь сообрази. Мужики любят, когда мяса много, а если мужик голодный, он на тебя и смотреть не станет. Потом, значится, оденься так вот поинтересней... Ну, не как Марлен всякая Дитрих, не так чтобы трясти всем, что у тебя имеется, меру надо знать. Вот, например, плечи у тебя красивые, Валька. Плечи надо открыть, это они любят.
  В а л я. Срам.
  Л и з а. Конечно, срам, так ведь у них всё не как у людей! Тут, я тебе говорю, главное - не перестарайся. Ты ведь вообще красивая, Валька! Будь я мужиком, уж я тебя бы не пропустила! Чтό этот пентюх глаз на тебя не повернёт - ума не приложу!
  В а л я. А если у него жена?
  Л и з а. "Жена"! Кому жена, кому кусок говна. Ты уж, Валька, извини, я человек простой... Вот, как поест он - ты к нему подойди, лучше всего - с благодарностью. Мол, господин такой-то, век не забуду, как вы заступились за бедную сиротку...
  В а л я. Я мать-то чуть не убила, как она стала его благодарить, а ты от меня чего хочешь! (Вздыхает.) Знаю, знаю, и не смотри на меня, как на дуру. Подойду.
  Л и з а. Вот: потом комплименты начни ему заливать, враки всякие, какой он видный мужчина и храбрый боец, а то ещё пожалуйся на свою горькую долю, а сама поближе подсаживайся, поближе, рядком.
  В а л я. Он же рассердится!
  Л и з а. Дура, Валька, дура! Найди мне такого мужика сперва, чтобы он на это рассердился! Тут он млеть начнёт, а как начнёт, от него и пойдёт к тебе интерес, тогда уже твоё дело маленькое, только не будь этакой дурой, отвечай впопад, улыбайся, глаза отводи, вздыхай так, значит, с выражением. А ежели он совсем чурбан или там, например, робкий, то тут надо испробовать что посильнее. Надо тебе как-то исхитриться его коснуться.
  В а л я. Рукой?
  Л и з а. Да не рукой, это всё игрушечки!
  В а л я (оторопело). А чем же, Лиза?
  Л и з а. А вот уж сама думай. Если за столом сидите, то ногой. И не легонько так, а поймай ты его ногу и зажми между коленками. Но будто нечаянно, потому что мужики не любят, когда к ним подходишь нахрапом. То есть любят, конечно, но девчонок таких не ставят ни в грош: на койку - и за дверь. Ещё прижаться хорошо, но всем телом. Дверь там узкая, и он куда пошёл, и ты сделай так, что тоже нечаянно сунулась, чтобы к нему и прижаться. Или, скажем, со шкафа чего снимаешь, забирайся на стул, чтобы он рядом стоял, и вроде как пошатнись, и падай, чтобы ловил. И не бойся: поймает! И всё, больше не надо ничего, не пересоли. Жди: сам клюнет, сам всё сделает. Чего это ты? Куда встала?
  В а л я. Ох, Лизка, тошно мне от твоих разговоров, тошнёхонько!
  Л и з а. Такое вот, значит, твоё спасибо за мою науку... Конечно, что там, мы люди простые, академиев не видали...
  В а л я. Прости, Лизок, прости! Я же знаю, что это - ради Победы! Знаю, что ты добра желаешь, не мне - так стране нашей! Ты... ребятам, остальным, не сказала про этот приказ Соколова?
  Л и з а. Как же: поскакала-понесла по всем дворам! Дура ты, Валька, учёная, потому и дура, что учёная...
  
  Лерхе выключает аппарат, протягивает руки и кладёт их ладонями на стол. Долго сидит не шевелясь.
  Всё время слушания улыбка сходила с его лица, теперь оно, постаревшее, с горькими складками у губ, приобрело какой-то землистый оттенок.
  
  Л е р х е (тихо). Scheiße. Ihr seid alle gleich, Ihr Herren und Damen aus der Sowjetrußland. Gleich tugendhaft, mutig und treu eurem Idol. Und keine Spur von der Dankbarkeit. Ihr Scheißfresser. Und wir Scheißproduzente. Dreck!
  
  Продолжает сидеть неподвижно.
  
  
  СЦЕНА 8
  
  Дом Екатерины Владимировны. Комната Лерхе.
  Л е р х е сидит за столом со строгим, усталым лицом и пишет.
  Стук в дверь.
  
  Л е р х е. Bitte 'rein!
  
  Входит В а л я, одетая "поинтересней". Она и в самом деле очень хороша.
  
  В а л я (улыбаясь). Herr Lerche, ich... störe ich Sie, übrigens, nicht?
  Л е р х е. Nicht sehr.
  В а л я (певуче). Ich wollte bloß mich bei Ihnen bedanken.
  Л е р х е. Nach zwei Tagen, da ist es Ihnen erst jetzt eingefallen, mir zu danken... (Сухо.) Und wofür denn? Für die Stelle der Sekretärin? Nichts zu danken: ich fand bloß eine geschickte Assistentin für mich, ich mache keine Philantropie.
  В а л я. Und doch, es war sehr schön von Ihnen, denn meine liebe Mutter wäre so unglücklick, wenn ich abreiste -
  Л е р х е (перебивает). Vor allem machte ich das wegen Ihrer Mutter, Fräulein Valentine. Bilden Sie sich bitte nichts ein.
  В а л я (грустно улыбаясь). Habe ich Sie gekränkt, daß Sie so böse mit mir sprechen?
  Л е р х е. Nicht gerade jetzt. Gerade jetzt aber will ich einen Brief an meine Frau fertig bringen, und ich habe wenig Zeit frei von meinen Dienstpflichten.
  В а л я (подходит ближе, берёт стул, садится напротив за стол, близко к нему. С некоторой неловкостью). Haben Sie denn eine Frau, Herr Lerche?
  Л е р х е. Ja. Wieso interessiert Sie meine Frau?
  В а л я. Weil es Ihre Frau ist. Sie sind ein besonderer Mensch, Herr Lerche.
  Л е р х е. Nein, wir sind alle gleich. Gleich tapfer, tugendhaft und treu dem Führer.
  
  Углубляется в письмо. Валя растерянно оглядывается, одёргивает платье.
  
  Л е р х е (поднимает глаза, негромко). Du armes Ding... (Насмешливо.) Was wollen Sie nun weiter machen, Fräulein?
  
  Валя вздыхает, закрывает глаза и зажимает под столом коленками его ногу.
  
  Л е р х е (встаёт так, что стул за ним падает). Kloppt es mit dem Dummbüdel?! (На отличном русском языке, почти без акцента.) Совсем вы сдурели, барышня?! Подите к вашему красному командиру и попросите послать кого похитрей!
  
  Валя вскрикивает горлом, тоже встаёт, мелко дрожит.
  Молчание.
  Лерхе садится и продолжает писать письмо, не обращая на неё никакого внимания.
  Пауза.
  
  Л е р х е. Ну, что ещё? Что ещё угодно вашей душеньке?
  В а л я (кричит с яростью, высоким голосом, сдвинув брови на переносице). Да, я партизанка! А вы - палач! Волк в овечьей шкуре! Идите и расстреляйте меня!
  
  Лерхе досадливо морщится.
  
  Л е р х е (с большим неудовольствием). Ну, что вы вопите, как оглашённая, кстати, ваша мать ведь дома... Идите лучше, это... спать, фройляйн.
  В а л я (продолжает кричать). Я ничего не боюсь! Пытайте меня, жгите, режьте на куски! Я вам ничего не скажу! Кровопийцы!
  Л е р х е (изумлённо откладывает стальное перо, встаёт). Это я, что ли, вашу кровь пью, барышня? Стаканами?
  В а л я (ещё кричит, но уже всхлипывая). Белоэмигрант проклятый! Иуда!
  Л е р х е. Я немец по крови, я родился и вырос в Германии. И я никого не предавал. А вот вы, русские, предали в 1917 году свою веру и свою историю.
  В а л я. Я вас ненавижу!
  Л е р х е (жёстко). Тогда зачем нужно было устраивать этот цирк с благодарностью? Ногу мою ловить, оголять плечики? (С нарастающим гневом.) Я же вам русским языком сказал: у меня есть жена! Дочь! Вашего, кстати, возраста! Вы что там себе воображаете: полицейский - так никуда без блядок? (Кричит.) Я офицер, чёрт бы вас побрал! Ненавидьте меня, сколько влезет, но так-то уж не оскорбляйте офицера!! Марш отсюда! И не смейте завтра опаздывать на работу! Вылетите в два счёта и загремите в великую Германию в вагоне для свиней, а ваша мать помрёт от тоски! Её-то хоть пожалейте!
  
  Валя, рыдая, выходит. Лерхе садится, откидывается на спинку стула и закрывает глаза.
  
  
  СЦЕНА 9
  
  Там же.
   Л е р х е сидит не шевелясь. Проходит некоторое время.
  Без стука в комнату врывается Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а с испуганным, заплаканныам лицом.
  
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Господин офицер! (Плачет.)
  Л е р х е (открывает глаза, вскакивает. Растерянно). Господи Иисусе! Вы-то что здесь делаете?
  
  Та силится что-то сказать, но не может, плачет, машет рукой.
  
  Л е р х е. Садитесь, во-первых. (Подводит её к стулу, на котором недавно сидела Валя, и сажает.) Вы... всё слышали, да?
  
  Екатерина Владимировна кивает, утирает глаза платком.
  
  Л е р х е. Немудрено: разорались... Ну, и что вы так всполошились?
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Простите её, господин Лерхе! Она ведь у меня единственная дочка! Она же не партизанка, это ж по глупости она кричала!
  Л е р х е. У вас хорошая дочка, красивая, умненькая. Да что вы: какая она партизанка? Просто молодая девочка, начиталась книжек, забила себе голову политикой. Забудьте. А что, Екатерина Владимировна... Валин отец был партийным?
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Священником он был, господин Лерхе!
  
  Лерхе присвистывает.
  
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Как вас по имени-отчеству?
  
  Л е р х е. Райнер Генрихович.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Священником он был, Райнер Генрихович. Расстреляли в двадцать третьем. А она даже не знает про отца, бедовая головушка.
  Л е р х е. Не сидите со мной долго, а то вас начнёт мучить совесть оттого, что вы говорите по душам с врагом Родины.
  
  Молчание.
  
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. (вздыхает). Я лично вас не сужу. Война. А вы человек подневольный.
  Л е р х е. Война, да. Доброй ночи. Не говорите ей ничего, только разозлите.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Доброй ночи, Райнер Генрихович. И вам спасибо, за понимание. И простите её, особенно за это... (мнётся) за женское. Она ведь из дурости...
  Л е р х е. Да какое там "женское"! Подросток. Доброй ночи, спите спокойно.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а Доброй ночи.
  
  
  СЦЕНА 10
  
  Кабинет полиции имперской безопасности в здании комендатуры.
  Сцена начинается с того, что дверь распахивается - бодрым, чеканным шагом входит К о з л о в. в белом капитанском кителе с какими-то немыслимыми, почти опереточными галунами и с белой повязкой с чёрной буквой "P" ("Polizei") на рукаве. За ним два п о л и ц е й с к и х (простые парни в серой солдатской форме с такими же повязками) ведут упирающуюся, гневную Л и з у в наручниках.
  Л е р х е изумлённо встаёт. В а л я также встаёт со своего места, её лицо становится белым как бумага.
  
  К о з л о в (выкидывает руку в нацистском приветствии). Хайль фюрер! Господин инспектор Лерхе, это - русская партизанка!
  Л е р х е. Отшэнь интересно. Почему ви так решиль?
  К о з л о в. Я поймал её вчера ночью, когда она укрепляла на колокольне бывшей церкви красный флаг!
  Л е р х е. О! Ви... ви есть молодьец. Ви храбро служить дэм фюрер. (Подходит к Козлову и пожимает ему руку - тот, распрямив грудь, просто сияет от счастья, пожирая офицера преданными глазами.) Тйеперь это мой рапота. Ви дать мне клютш от этот штука (изображает пальцами наручники на своём запястье) и отпускать свой полицистен.
  К о з л о в. Господин инспектор, вы... точно справитесь? Она совсем бешеная!
  Л е р х е (оскаливается). Ха-ха. Напугаль йёж голий зад. Я спльету верьёвок из ей кишок. (Открывает сейф, достаёт новую пару наручников с ключом, протягивает Козлову.) Это фам, господин Кослофф. Замьена.
  
  Козлов принимает наручники, передаёт ключ, снова вскидывает руку в приветствии.
  
  К о з л о в. Хайль фюрер! (Разворачивается на 180 градусов.) Шагоммм... арш!
  
  Выходит со своими полицейскими.
  
  Л е р х е (смотря ему вслед, машинально достаёт платок из кармана и тщательно вытирает руки. На хорошем русском, вслух). Интересно, кем он был до семнадцатого года? Я не думаю, что это бывший офицер. Так... половой в трактире, что-то вроде... Не стойте, госпожа партизанка, присаживайтесь. (Сам садится, кладёт ногу на ногу.)
  Л и з а (остаётся стоять, но изумления в её глазах больше, чем ненависти). Вы белоэмигрант?
  Л е р х е. Нет, я немец. Я просто семь лет прожил в Петербурге.
  Л и з а. Нет такого города! Есть советский город Ленинград!
  Л е р х е. Надо же, я не знал, что Ленин родился в восемнадцатом веке... (Складывает бумажку на уголок, начинает чистить ей под ногтями.) Что ж, давайте побеседуем.
  В а л я (срывающимся голосом). Soll ich das Protokoll des Verhörs schreiben, Herr Lerche?
  Л е р х е. Не надо пока. Вы, Валя, садитесь лучше, в ногах правды нет. Садитесь и терпите. Да... (Пододвигает к себе бумаги.) Ваше имя?
  Л и з а. Что, гад, человека без имени уже и расстрелять не можешь? Крыса, за бумажку удавится!
  Л е р х е. Будете удивляться, но иногда, правда, даже расстрелять без бумажки крайне затруднительно в нашем делопроизводстве...
  
  Валя вздрагивает.
  
  Л е р х е. Ну, что вы упрямитесь? Господи, ведь совсем девочка... Назовите мне любое имя, если боитесь: там, Маша Иванова...
  Л и з а (твёрдо, гордо). Я Елизавета Чуйкина, а не Маша Иванова!
  Л е р х е. Так и запишем... Вы партизанка?
  Л и з а. Нет!
  Л е р х е. Ну, конечно, партизанка: вы тут все партизаны, кроме врача и этого, усатого, который вас арестовал. Мне рассказывали: офицер ехал на автомобиле, увидел русского мальчика лет девяти на обочине. Пожалел мальчонку, остановил машину, хотел подвезти. А мальчик в него разрядил пистолет. Вот так-то...
  Л и з а. Я - член комсомольского подполья! И я не скажу вам ничего! Бейте меня, совайте мне иголки под ногти, а я вам... плюну в рожу!
  Л е р х е. Буквально вчера одна девушка говорила мне то же самое.
  
  Валя снова вздрагивает.
  
  Л е р х е. Садитесь уже. И, очень вас прошу, пожалуйста, не плюйте мне в лицо. Я всё-таки офицер, могу не сдержаться, дам вам пощёчину, не посмотрю, что вы женщина. А мне, знаете, это не принесёт никакого удовольствия. "Совайте иголки"... Не "совайте", а "засовывайте"!
  Л и з а. Ещё меня фриц родному языку учит будет!
  Л е р х е. Будет. Ну... и зачем? Зачем вы это хотели сделать?
  Л и з а. А вы совсем дурак?
  Л е р х е. Не спешите называть другого дураком, сделав глупость. Потому что то, что вы хотели сделать - это огромная глупость, я другого слова не подберу.
  Л и з а. Ишь, какой умник выискался, господин профессор! Интеллигент вшивый! "Засовывайте"! Сам засунь себе знаешь что куда?!
  
  Пауза. Лерхе прикрывает глаза ладонью и несколько секунд сидит так. Лиза неожиданно садится.
  
  Л е р х е (негромко). Вашу грубость я прощаю. Мудрецов на войне вообще нет. Потому что мы совершаем безумие. Идти на Россию было безумием чистой воды. Наши рейхсфюреры не видели вашей карты. Они не знают, что Россия бесконечна. Можно отправлять дивизию за дивизией, миллион солдат, ещё миллион солдат, ещё миллион, они всё будут идти, идти, идти... У нас кончатся солдаты, в один прекрасный день. А Россия не кончится. В России сто пятьдесят миллионов человек. А у нас восемьдесят. Вы призвали в армию около сорока миллионов, мы - двадцать. Ну и что? Параноик Геббельс кричит, что мы вырежем всех русских солдат до последнего, раздавим продукцией господина Круппа. Геббельс не читал, как русский старик подбил "Мессершмит" из охотничьего ружья. Он не читает партизанских листовок, он смотрит "Дойче рундшау". Хорошо, пусть мы уничтожим всех ваших солдат, возьмём Москву, дойдём до Урала. И дальше что, что дальше? Вот, уцелевшие десять миллионов солдат вермахта посреди ста десяти миллионов женщин, стариков и детей, из которых каждый - партизан, кроме тех, которые лежат в люльке. Это что значит? Это значит, что только мы захватим пятую часть страны, как в каждом городе, в каждой деревне солдат вермахта окажется в два раза меньше меньше, чем русских гражданских. И это всё. Конец. Представьте себе какую-нибудь уральскую деревушку в четыре двора. Шесть солдатиков. И двенадцать русских баб-партизанок. Да что смогут эти солдатики, что они сделают? Их будут убивать дубиной по башке, сжигать в банях, топить в проруби, травить медвежьими капканами, потчевать отравленной ухой! Русская женщина, как Юдифь, ляжет с солдатом в постель, а утром солдат проснётся без головы. И всё, нету шести солдатиков. Я это порой вижу во сне: наша армия тоненьким-тоненьким слоем, как масло по хлебу в военный год, размазывается по европейской части России... И всё. А что не успеют русские бабы, докончит зима. Самая первая. Наше командование думает, что в России зимой можно прогуливаться в кожаных перчатках, осеннем пальто и ботиночках... Так зачем же вы это делаете, чёрт вас побери?! Вы что: не можете подождать пару лет, пока мы не засеем ваши поля своими костями?! Вы не хотите собирать подснежники, купаться в речке, качать своих детей в люльке? Нет, вы не хотите! Вы хотите махать своим дурацким красным флагом, чтобы офицер гестапо пустил вам пулю в затылок, а ваша мать выплакала свои глаза!
  
  Молчание.
  
  Л и з а. Зачем вы мне это всё сейчас сказали? Вы... мой боевой дух хотите подорвать?
  Л е р х е (скривившись). "Боевой дух"! Девочка, совсем ты глупая? Не понимаешь ты, что мой начальник, когда услышит такие речи, повесит меня на первой берёзе? Глупая, глупая, правда...
  Л и з а. Я не знаю, что вам ответить.
  Л е р х е. Ничего не отвечайте. Пишите.
  Л и з а. Что писать?
  Л е р х е. Я продиктую. Пишите: "Я, Елизавета Чуйкина, искренне раскаиваюсь в своём хулиганском поступке, совершённом мной из глубокой ненависти к православной церкви, и обещаю впредь..."
  Л и з а. "...Быть хорошей девочкой, слушаться папу Гитлера"! Не буду я этого писать! Комсомольцы убеждения не предают!
  Л е р х е (с исказившимся лицом, кричит). Пиши, дура! Пиши! Не входит в твою башку, что без этой бумажки тебя только расстрелять можно, нет?! "Убеждения"! Какие убеждения: любовь к церкви?! Вы что, так любите попов, комсомольцы, что умереть за них готовы?!
  
  Лиза вопросительно смотрит на Валю. Валя еле заметно кивает.
  
  Л и з а. А если... вы мой почерк подделаете?
  Л е р х е. Хотел бы - уже так и сделал, чем разговаривать с тобой разговоры о жизни.
  
  Лиза неловко пододвигает к себе бумагу.
  
  Л е р х е. Протяните руки. (Снимает с неё наручники.)
  
  Лиза косится в сторону Вали - та вновь кивает.
  Лиза вздыхает и пишет продиктованное раньше.
  
  Л е р х е (берёт бумагу). Спасибо. Теперь посидите. (Достаёт из стола толстую подшивку должностных инструкций и распоряжений, листает.)
  
  Долгое томительное молчание.
  
  Л е р х е. Нашёл! Фройляйн Чуйкина, я, инспектор полиции имперской безопасности города Хольм, приговариваю вас к штрафу в пятьдесят рейхсмарок.
  Л и з а. Что?!
  
  Пауза.
  
  Л и з а (недоверчиво, насмешливо). Может, ещё и квитанцию выпишете?
  Л е р х е (серьёзно). Выпишу. Вы, что, не понимаете, что я действую по закону? Вот: распоряжение No S782 от тридцать четвёртого года: рекомендовано взыскивать штраф в размере пятидесяти марок за мелкое хулиганство.
  Л и з а (с презрением). "Мелкое хулиганство"...
  Л е р х е (не слушая). И это распоряжение пока никто не отменял! Фройляйн Валентина: впечатайте, пожалуйста, в этот бланк данные! (Протягивает Вале бланк.) Datum: das heutige. Grund der Bestrafung: Unfug gegen russische orthodoxe Kirche. Strafmaß: Geldstrafe 50 Reichsmark. Verbüßt am: das heutige Datum.
  
  Валя впечатывает данные.
  
  Л и з а. Cпасибо большое, господин хороший! Вынь да положь вам пятьсот рублей!
  В а л я. Лиза...
  Л е р х е. Ну, конечно, откуда деньги у русских партизан... (Берёт бланк из Валиной руки, ставит на нём печать, подпись.) Берите эту бумажку, здесь написано, что штраф взыскан. И уходите, ради Бога, уходите скорей, пока я не разозлился на вас за вашу фанатичную глупость. И не лезьте на рожон, прошу вас: следующий раз вас убьют или отправят в концентрационный лагерь.
  
  Лиза внимательно, пристально смотрит на Лерхе, затем переводит взгляд на Валю, так же смотрит на неё. Валя отчего-то еле приметно краснеет. Лиза поджимает губы, разворачивается, уходит.
  
  Л е р х е. Фройляйн Валентина, у меня к вам большая просьба. Пожалуйста, напечатайте протокол допроса и опишите в красках, как русская безбожница лила горючие слёзы раскаяния. Бланки протокола в столе. Что угодно, объёмом два листа, на русском языке, и приложите перевод. Не забывайте: я очень плохо говорю по-русски. У меня ещё дела. Увидимся вечером.
  В а л я. До свиданья.
  
  Лерхе идёт к двери.
  
  В а л я. Подождите!
  Л е р х е (оборачивается). Что ещё?
  В а л я (очень тихо). Спасибо...
  
  Лерхе с неудовольствием машет рукой, кривит лицо, выходит.
  
  
  СЦЕНА 11
  
  Кухня в доме Екатерины Владимировны.
  В а л я подкладывает дрова в печь. Входит Л е р х е.
  
  Л е р х е. Schönen Abend.
  
  Валя едва приметно содрогается.
  
  Л е р х е (долго смотрит на неё). Я... вам так неприятен, Валя, что всякий раз, когда я вхожу, вы вздрагиваете. Да, мной только детей пугать... Простите, не хотел мешать: буду у себя.
  
  Идёт к двери своей комнаты.
  
  В а л я. Подождите, господин Лерхе! Во-первых, вздрагиваю я от звука немецкой речи. Сейчас каждый русский человек от этого вздрагивает. А во-вторых, я хотела вас спросить...
  Л е р х е. Что спросить? (Снимает фуражку, кладёт её на стол, подходит к рукомойнику, плещет себе в лицо воду.)
  В а л я. А я, в свою очередь, вам, похоже, так неприятна, что вы готовы были не умываться, лишь бы не оставаться в одной комнате со мной несколько лишних секунд...
  Л е р х е. Да что вы...
  В а л я. Простите. Я хотела спросить: почему - (смело глядит ему в глаза) - почему вы нас не расстреляли?
  Л е р х е. Кого "вас"?
  В а л я. Сначала меня. Потом Лизу. Вы... нас не принимаете всерьёз?
  Л е р х е (садится за кухонный стол). Господи, вы ещё, пожалуй, сейчас обидитесь на меня за то, что я вас не расстрелял. Вы поразительный народ, русские! Зачем, объясните, мне это делать?
  В а л я. Потому, что мы комсомольцы, потому, что мы вас ненавидим, потому...
  Л е р х е. Здесь все комсомольцы, я уже вам говорил. Здесь у вас столетние старухи - и те комсомолки. Мне, на самом деле, ужасно вас жаль.
  В а л я. Жаль?! (Ноздри её раздуваются от гнева.) Очень замечательно: вы меня жалеете, офицер гестапо! Да не надо мне такой жалости!
  Л е р х е. Жалость, Валя, у всех людей одинаковая, у неё нет партийной принадлежности. И не кричите, что вам её не надо: в войну это большой дефицит. И потом... я что, навязываюсь вам? Мешаю этим? Вы сами вызываете меня на откровенность, а потом кричите, что вам не нужно такой жалости. Это как-то... некрасиво.
  В а л я (горячо). Простите! Я... я не понимаю вас, всё равно, совсем не понимаю. Вы ведёте себя не так, как нормальный... гестаповец, не знаю уж, как назвать.
  Л е р х е. "Нормальный гестаповец"... (Улыбается.) Это вы зря. Думаю, Валя, я веду себя как образцово-показательный полицейский. Знаете, Валя, во всех странах есть мифы: у вас, например, мифы о доброй милиции, у нас - о справедливой и гуманной полиции, а если есть миф, то должен же быть и один человек на тысячу, который соответствует мифу. И не намекайте мне, что я не справляюсь со своими профессиональными обязанностями, что я плохой инспектор. Неплохой. Справляюсь. У меня... даже награды есть!
  В а л я. Тем более. Вы ведёте себя неправильно.
  Л е р х е (с юмором). О! Вам-то, Валя, в самый раз оценивать мою компетентность.
  В а л я (с досадой). Да я не о том! Что вы всё заладили о компетентности! Вам приводят партизанку, а вы её отпускаете...
  Л е р х е. ...Или, например, другая партизанка пытается меня соблазнить, а я её оставляю на работе.
  В а л я (вспыхивает). Вы же знаете, что мне это было неприятно! Извините. Вы что, пытаетесь таким образом завоевать любовь населения? Так не завоюете, господин офицер! Эту бездну нашего горя нельзя вычерпать вашими... детскими ложечками!
  
  Пауза.
  
  Л е р х е (сухо). Нет, я ничего не пытаюсь.
  В а л я. Вы пытаетесь быть добреньким. А это нехорошо. Это... можно сказать, преступление ваше!
  Л е р х е. Ого! Даже преступление?
  В а л я. Да! Потому что если бы вы, вы лично вели себя, как... вы все, мне бы легче было вас ненавидеть.
  Л е р х е. А зачем вам обязательно меня ненавидеть?
  В а л я. Да нам нужно, нужно вас ненавидеть! Потому что ненависть придаёт силы, а без этих сил мы не справимся с вами! Потому что это вы пришли на нашу землю! Вы убиваете наших ребят и насилуете наших девушек!
  Л е р х е. Я пока никого не насиловал.
  В а л я. Так ещё успеете!
  Л е р х е. Вы очень некрасиво шутите, фройляйн Валентина. Очень некрасиво. Я пойду к себе. (Приподнимается.)
  В а л я. Постойте! Простите. Я... даже не знаю, как называть вас, потому что "господин" - это что-то фашистское, омерзительное... Только не мечтайте, что я вас буду называть, как мать, по имени-отчеству!
  Л е р х е. Называйте меня просто Лерхе, только, пожалуйста, не при людях.
  В а л я. Спасибо, Лерхе. Объясните мне, почему вы пообще пошли работать в гестапо?
  Л е р х е. А вы?
  В а л я. Что?!
  Л е р х е. Вы ведь тоже работаете в гестапо.
  В а л я. Как вы можете нас сравнивать?!
  Л е р х е. Ну да, да, я знаю, что вы мне скажете: что вы пошли работать секретаршей, чтобы выведать все наши тайны, устроить парочку хороших диверсий и под конец взорвать комендатуру к чёртовой матери. Это, безусловно, очень благородная, достойная цель, это вас оправдывает...
  В а л я. Не надо иронизировать. А что, если так и скажу?
  Л е р х е. Вы ведь знаете, что я не расскажу вам никаких секретов, зря надеется ваш командир. Тоже, наверное, такой вот милый мальчик, который начитался про войну в книжках и ударился в политику...
  В а л я. Не смейте оскорблять нашего командира!
  Л е р х е. Да, ваш фанатизм почти внушает уважение: расстреляйте, но не смейте оскорблять... (Устало, брезгливо.) Ну что же, тогда возьмите и убейте меня, это, по крайней мере, у вас получится, ещё и благодарность заслужите.
  
  Пауза.
  
  В а л я. Что вы говорите чушь? Чем я вас убью: вот этим ухватом или вот этой кочергой?
  
  Лерхе достаёт из кобуры пистолет - Polizei Pistole 8 фирмы "Вальтер" - и кладёт его на кухонный стол, ближе к Вале.
  
  В а л я (делает шаг назад). У... меня не было такого приказа.
  Л е р х е. Вы, русские, скоро перещеголяете нас в своём бюрократизме. Что, боитесь, что вам за самовольные действия объявят выговор на комсомольском собрании?
  В а л я. Хватит издеваться надо мной, а то я и правда вас застрелю! Слушайте... вы, что, специально это делаете, провоцируете меня?
  Л е р х е. Нет. (Пожимает плечами.) Мне просто как-то всё равно.
  
  Молчание. Валя осторожно берёт пистолет, вертит его в руках, сдвигает защёлку и вынимает из рукоятки обойму.
  
  В а л я (рассматривая патроны). Боевые, правда.
  Л е р х е. Давайте уже, не томите душу.
  В а л я (с возмущением). Не буду я этого делать! (Задвигает обойму в рукоятку, кладёт пистолет на стол.) Вы мне так ведь и не сказали, почему пошли работать в гестапо.
  Л е р х е. В Германии вообще большие проблемы с тем, чтобы найти хоть какую работу...
  В а л я (обидчиво). Всё шутите! Вы ведь, наверное, не убеждённый фашист? Не член фашистской партии?
  Л е р х е. Представьте себе, член.
  В а л я. Это омерзительно.
  Л е р х е. Как юность любит кидаться громкими словами. Кстати, фашизм - это ваше, русское слово. А у нас это называется национал-социализм.
  В а л я. Да-да, национал-социалистская партия.
  Л е р х е. Национал-с о ц и а л и с т и ч е с к а я р а б о ч а я партия! Вам это ничего не напоминает?
  В а л я (холодно). Нет, не напоминает. Значит, вы всё-таки убеждённый фашист. Ах-да, извините: нацист!
  Л е р х е. Нет. Фашизм - это глупость.
  В а л я (неожиданно сама для себя вспыхивает радостью). Правда? Вы так думаете?
  Л е р х е. Такая же, как коммунизм, а то и побольше.
  В а л я. Вы, вы... циник!
  Л е р х е. Вот ещё одно пустое слово. Простите, я оскорбил вашу веру.
  В а л я. Я атеистка!
  Л е р х е. Вашу веру в коммунизм.
  В а л я. Вы разве что-то знаете о коммунизме?!
  Л е р х е (с неожиданным гневом). Я в с ё знаю о коммунизме! Я зачитывался вашими классиками в двадцать лет! А в двадцать два года я, как последний кретин, как овчарка с высунутым языком, прискакал в Ленинград с томиком Ленина, с "Капиталом" Маркса и без гроша в кармане, думая, что товарищи меня встретят с распростёртыми объятиями!
  В а л я. Так-так. И вы, маменькин сынок, привыкший к буржуазному комфорту, испугались первых трудностей, будней великой страны, и разочаровались.
  Л е р х е. Перестаньте, Валя, при чём здесь буржуазный комфорт! Да, у вас было грязно, трудно, бедно, но это ведь само по себе не отталкивает. Презрение к человеку, к его естественным потребностям - вот что расставляет все запятые. И страх. Не подумайте сейчас, что я веду пропаганду. Вы хотя и дурочка, но при этом очень умненькая девушка, так бывает, и это бесполезно - вас в чём-то убеждать. Но послушайте меня хоть немного, послушайте, хотя вам будет это неприятно! Что такое Кафка по сравнению с советской Россией? Да он зелёный мальчик рядом с вами! Я жил в коммуналке и наивно полагал, что рано или поздно устроюсь в Ленинградский симфонический оркестр, или в оркестр Мариинского театра, а в ожидании этого играл на похоронах, как бедный еврейский юноша. Так вот: в подъезде, где я жил, шестеро за это время были арестованы как "враги народа". Шестеро!
  В а л я. А почему вы сомневаетесь в том, что это были враги народа?
  Л е р х е. По кочану! Weil die Banane krumm ist. Арестовали мадам Баухер, учительницу немецкого языка, которая руководила ремонтом в школе, а в актовом зале висел портрет Сталина, размером больше, чем вот эта дверь, и он всем страшно мешал, школьники носили этот портрет из угла в угол, и мадам Баухер в сердцах сказала: унесите его уже куда-нибудь! Надоел... Думаю, её обвинили в подготвке покушения на Отца народов.
  
  Молчание.
  
  В а л я (неуверенно). Это была единичная ошибка...
  Л е р х е. Хотите, расскажу остальные пять случаев? Я вам не вру. Зачем мне вам врать, фройляйн, ради какой выгоды? Мне ничего от вас не нужно. Что: шесть единичных ошибок в одном подъезде? Коммунизм - наивная сказка немецкого сказочника о том, что когда-нибудь на земле наступит великое изобилие вещей, и от этого все люди станут счастливы. Я не верю этому. Наша элита купается в роскоши, Гиммлер, например, живёт в замке, и что же: где их счастье? А то, что я видел, этот повседневный ужас, когда ночью на лестнице раздаются шаги, и ты гадаешь, не за тобой ли пришли - это к коммунизму имеет отношение такое же, какое я - к русскому балету. Только молодёжь не боится: молодёжь в любой стране живёт своим бездумым счастьем и ничего не видит.
  
  Пауза.
  
  В а л я (неуверенно). Я... я вам не верю, Лерхе. Я думаю, что вы ошибаетесь. Вы несчастный, обиженный человек, который очень ошибается.
  Л е р х е. Спасибо хоть на этом. (Вздыхает.) Вы всё допытываетесь, зачем я пошёл работать в гестапо. Подождите секунду.
  
  Уходит в свою комнату и возвращается с фотографией в рамке.
  
  Л е р х е. Взгляните на неё.
  В а л я (берёт фотографию в руки). Красавица... Это какая-то немецкая актриса?
  Л е р х е. Это Аннемари, моя жена. (Снова садится.) Дело не в том, что у меня сводило скулы при слове "коммунизм", когда я вырвался из вашего рая на земле. Это одно меня ещё не толкнуло бы, хотя очень быстро у меня нашлись друзья, которые просто млели от моего бешенства, и эти друзья пригласили меня в партию, как вы догадываетесь, и я даже выступал на митингах пару раз... Дело не в этом, а в том, что я, во время своей второй молодости, в двадцать девять лет, был влюблён и нищ. И когда мы шли с моей девочкой по улице, любая шестнадцатилетняя нацистская сволочь могла проводить её взглядом, могла присвистнуть, могла отпустить шуточку, от которой уши вянут у матросов, могла подойти и хлопнуть Аннемари пониже спины - а я должен был заискивающе улыбаться и дрожать в коленках! Понимаете?
  В а л я. И тогда вы решили: пусть лучше перед вами у всех трясутся коленки.
  Л е р х е. Да. Лучше быть молотом, чем наковальней. И лучше быть резиновым молоточком, чем железным. Вы помните, я давал вам переделать карточки с польскими городами? На каждой карточке - четыре числа. Знаете, что означало четвёртое? Скольких людей я не расстрелял, хотя мог бы расстрелять. Во Вроцлаве я спас от расстрела католического священника, а это было не очень легко, между прочим: гестапо должно бороться с католиками, а не наоборот. И, кстати, это всё даже помогло моей карьере! Люди начинали относиться ко мне мягче, и статистика преступлений против новой власти оказывалась лучше, чем в других местах. В ваших глазах это как раз и есть преступление, я знаю.
  В а л я. Лерхе... а ведь вы расстреливали, всё-таки?
  Л е р х е. Да.
  В а л я. Многих?
  Л е р х е. Двоих.
  В а л я. Всё ясно...
  Л е р х е. Это были два немецких солдата, которые изнасиловали полячку. Я заставил их признаться в симпатиях к коммунизму и подготовке диверсии.
  
  Молчание.
  
  В а л я. Я не знаю, как мне теперь к вам относиться.
  
  Входит Екатерина Владимировна и застывает на пороге, дрова из её рук с грохотом валятся на пол.
  
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Рай... господин Лерхе, здравствуйте! А... (испуганно) чего же вы здесь сидите?
  Л е р х е. Да так, Екатерина Владимировна, чего же и не посидеть...
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Вы хоть поужинали?
  Л е р х е. Нет.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Валя, почему ты не приготовила ужин?
  Л е р х е. Спасибо, я не хочу.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Не хотите?
  Л е р х е. Да. Ничего не хочу. Заболеваю, наверное. (Встаёт, шаркающими шагами идёт к себе, останавливается на полпути к двери.) Да... там мои консервы на подоконнике, так вы их ешьте.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а. Что вы, господин Лерхе, как можно!
  Л е р х е. Ешьте, ешьте! А то пропадут. Не бойтесь, это обычные немецкие бурёнки, они не члены национал-социалистической партии...
  
  Закрывает за собой дверь.
  Екатерина Владимировна осторожно, почти на цыпочках подходит к столу и берёт в руки забытую Лерхе фотографию.
  
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а (тихо). Это что за фотография?
  В а л я. Его жена.
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а Красавица... (Отчего-то вздыхает.)
  
  
  СЦЕНА 12
  
  Двор дома отца Андрея (Зимина), плотника.
  О т е ц А н д р е й, здоровый мужчина с чёрной бородищей лопатой, размашисто рубит дрова.
  Входит Лерхе и закрывает за собой калитку.
  
  Л е р х е (на хорошем русском). Здравствуйте. Андрей Николаевич?
  О т е ц А н д р е й (поворачивается, выпрямляется, угрюмо). Здорово, коль не шутишь.
  Л е р х е. Я Райнер Лерхе, офицер полиции имперской безопасности.
  О т е ц А н д р е й. Да уже вижу, что не девочка из епархиального училища... Чего вам угодно, господин Лерхе?
  Л е р х е. Насколько я знаю, вы - бывший священник.
  
  Пауза.
  
  О т е ц А н д р е й. Говорила кошка мышке: приходи ко мне в четверг... Что, господин Лерхе: помогаете советской власти добить пархатых мракобесов?
  Л е р х е. Напротив: я хотел предложить вам вернуться к исполнению ваших пасторских обязанностей.
  
  Молчание.
  
  О т е ц А н д р е й (мрачно). И какая вам в этом выгода?
  
  Пауза.
  
  О т е ц А н д р е й. А чего ж не понять, какая выгода: народ в церковь, а я вам молитвословьице подсуроплю за власть предержащих, за ясновельможного пана Гитлера... (Перекидывает топор из одной руки в другую.) А знаете, господин хороший, что я вам скажу? Ступайте-ка вы до хаты!
  Л е р х е (брезгливо). Не надо вот так делать топором и трясти своей партизанской бородой, я не из пугливых, я вас застрелю быстрей, прежде чем вы начнёте махать своей секирой.
  О т е ц А н д р е й. Ну и стреляй, я тебе мешаю, что ли? (Поворачивается к Лерхе спиной и вновь начинает колоть дрова.)
  Л е р х е. Вы меня не дослушали.
  О т е ц А н д р е й. Что ещё? (Вновь выпрямляется.)
  Л е р х е. Я вас отнюдь не агитирую возносить молитвы за здравие Адольфа Гитлера. Я полицейский, а не теолог, и я достаточно немец, чтобы не лезть с советами туда, в чём я не разбираюсь профессионально. Молитесь о чём хотите. Только не надо проповедовать священную войну против угнетателей, и на том спасибо.
  О т е ц А н д р е й (недоверчиво). Так. А потом вернутся сюда наши, советские ребята и поставят меня к стенке за пособничество врагу - так выходит?
  Л е р х е. Откуда я знаю? И поставят, пожалуй. Года полтора у вас есть.
  
  Отец Андрей присвистывает.
  
  О т е ц А н д р е й. Вы не боитесь такое вот мне говорить, господин фашист?
  Л е р х е. Не боюсь, господин священник. А вы, кажется, побаиваетесь. Что лучше: полтора года пасторского служения или до конца жизни махать топором?
  О т е ц А н д р е й. Так я в монастырь убегу, как пойму, что припекло... Искушаете меня, господин офицер, ох, искушаете. Где же мне служить, скажите-ка на милость, если все церкви порушили? У меня и облачения-то нет...
  Л е р х е. Я распорядился, чтобы Троицкую церковь очистили. Она теперь пустая.
  О т е ц А н д р е й (горько). Порушенная! Иконостас осквернённый...
  Л е р х е. Две-три иконы в приличном состоянии. Радуйтесь, ваше преподобие! В некоторых церквах вообще нет икон! Мне говорили: люди как слышат о том, что мы близко - сбивают замок с церкви, ставят берёзовый крест и молятся, без священника, сами! А вы плачетесь о том, что икон мало! А насчёт облачения - разве не поможет вам матушка сшить какую-нибудь простенькую рясу?
  О т е ц А н д р е й. Убили мою матушку. Хорошо говорите по-русски, господин офицер! Чай, из бывших?
  Л е р х е. Нет, я немец. Пожил у вас порядочно, как бывший пламенный коммунист.
  О т е ц А н д р е й. Всё едина дурь... Неприятно мне с вами общаться, господин хороший, чего там говорить.
  Л е р х е. А вы не гнушайтесь. Христос въехал в Иерусалим на осле. Почём вы знаете, что осёл не был грязным и от него не разило навозом? Не знаю, послужит ли в мою пользу, что я вчера спас от расстрела русскую партизанку.
  О т е ц А н д р е й. Кого это?
  Л е р х е. Елизавету Чуйкину.
  О т е ц А н д р е й. Лизку, Володькину дочку?! Что учинила дура?
  Л е р х е. Она хотела повесить на колокольне Троицкой церкви красный флаг. Кстати, если бы её не поймали и если бы назначили в Хольм другого инспектора, могли бы подумать и на вас. Вы - единственный священник в городе.
  
  Молчание. Отец Андрей вздыхает, отбрасывает топор.
  
  О т е ц А н д р е й. Единственный, который не удрапал... Говорю же вам: нету облачения! И утвари нету! Ни креста, ни потиру, ни Евангелия напрестольного, ни дискосу, ни копия, ни лжицы, ни дарохранительницы...
  Л е р х е. У меня есть кое-что из церковной утвари.
  О т е ц А н д р е й. Награбленное, видать.
  Л е р х е. Отец Андрей, не мы - так большевики. Мы, по крайней мере, сохраним в музеях. А большевистские начальники раздарят своим жёнам и любовницам. Что вы... ломаетесь всё, как молодая девушка!
  О т е ц А н д р е й (хмуро). Не ломаюсь я, а думаю. Могу я, по крайности, подумать?
  Л е р х е. Можете. (Достаёт большой амбарный ключ.) Вот вам ключ от церкви, от верха. (Кладёт ключ на деревянную плаху.)
  О т е ц А н д р е й. От летней, значится... А в зимней что?
  Л е р х е. А в подклете дрова, которые не поместились к нам в подвал.
  О т е ц А н д р е й (ворчит). Ну правильно, что добро-то выбрасывать, свалим всё в Храме Божьем...
  Л е р х е. Не ворчите, Андрей Николаевич. Зимой сами ещё напроситесь дровишек. Завтра к вам придёт... моя посыльная. Вы ей и скажете своё решение. Если согласитесь, она вам передаст пакет. Да: вас ещё не привлекли к обязательной трудовой повинности?
  О т е ц А н д р е й. Приходила тут одна козявка.
  Л е р х е. Значит, привлекут. Вот... (Достаёт вдвое сложенный листок.) Если согласитесь, можете использовать. Податель сего исполняет обязанности местного священника и по причине своей деятельности освобождён от обязательной трудовой повинности. Подпись и печать мои.
  О т е ц А н д р е й (громко смеётся, показывая зубы). Ишь как искушает, чертеняка! Ладно... оставьте мне вашу бумаженцию. Передумаю, так пошлю вашу бабу подальше, и бумажку эту возверну, я человек порядочный.
  Л е р х е (с неудовольствием). Она не моя "баба", а моя секретарша, ваше преподобие. У меня есть жена.
  О т е ц А н д р е й Эх, господин офицер! Сколько в России жил, а так и не понял, что "баба" любую бабу означает, а не только свою. Ладно... Удачных вам трудовых будней.
  Л е р х е. Всего хорошего.
  
  
  СЦЕНА 13
  
  Кухня в доме Екатерины Владимировны.
  В а л я готовит.
  Л е р х е входит в хорошем настроении.
  
  Л е р х е. Добрый вечер!
  В а л я (хмуро). Уж и не знаю, очень ли добрый.
  Л е р х е. Что вы такая смурная? (Умывается у рукомойника.) Как работалось?
  В а л я. Я всё перевела.
  Л е р х е (весело). Целую кучу пропагандистского дерьма, которую я вам свалил на столе?
  
  Валя смотрит на него с некоторым удивлением.
  
  Л е р х е (вытирая руки полотенцем). Что, мучаетесь угрызениями совести?
  В а л я. Мучаюсь.
  Л е р х е. А вы не мучайтесь. Вымойте руки в этом рукомойнике, как Понтий Пилат, и скажите: невиновна. Во-первых, если б не вы, всё равно кто-нибудь это перевёл бы...
  В а л я. Кто, интересно знать?
  
  Лерхе смотрит на неё и смеётся.
  
  В а л я. Чему вы смеётесь?
  Л е р х е. Тому, что вы говорите со мной по-русски и спрашиваете, кто бы перевёл.
  В а л я (смущаясь). Ну да, простите...
  Л е р х е. А, во-вторых, неужели вы думаете, что кто-то поверит этому дерьму?
  В а л я (с сомнением). Всё равно, это пособничество...
  Л е р х е. Ну, у вас же есть благородная цель...
  В а л я. Не смейтесь, пожалуйста. Я уж и не знаю, зачем я на вас работаю.
  Л е р х е. Ради матери.
  В а л я. Да, только разве.
  Л е р х е. Ну, вот и я пошёл работать в гестапо ради семьи. Стоит ли теперь меня так строго судить? Кстати, вы, правда, всё перевели?
  В а л я. Да.
  Л е р х е. Удивительно. Вы, правда, удивительный народ. Вы, Валя, мучаетесь угрызениями совести из-за того, что работаете на врага, но при этом вы делаете свою работу крайне добросовестно, иначе вас будут мучить новые угрызения совести...
  В а л я. Да, и не надо над этим смеяться.
  Л е р х е. Я не смеюсь, что вы! Я отношусь к этой вашей национальной черте с глубоким уважением.
  В а л я. Кстати... господин Лерхе, то есть Лерхе... тьфу! Теперь мне кажется, что "Лерхе" - это ужасно фамильярно, как будто мы в общей бане.
  Л е р х е. Или на комсомольском собрании. (Улыбаясь.) "Товарищ Лерхе" не хотите меня звать?
  В а л я. Идите к чёрту!
  Л е р х е. Ну, зовите Райнером, что ли, но на "вы". Это вполне нормальное, пристойное обращение.
  В а л я. Я вам хотела сказать спасибо, ...Райнер, за ваше... удостоверение.
  Л е р х е. С чего это вдруг?
  В а л я. Когда я возвращалась от Зимина - ну вы меня, кстати, и нагрузили пакетом, как лошадь!..
  Л е р х е. Простите, не подумал, надо было вам дать пару цивильполицистов в помощь.
  В а л я. Нет уж, увольте!.. Так вот, когда я возвращалась, ко мне пристали двое солдат...
  Л е р х е (напряжённо). Солдат, говорите? Были у них птички на рукавах в виде буквы "фау"?
  В а л я. Нет, у них была одна прямая полоска на нижней части рукава.
  Л е р х е. А воротник, вот здесь (показывает на свою форму) - с алюминиевым уголком?
  В а л я. Да.
  Л е р х е. Это унтер-офицеры, а не солдаты. Так. И что же вы сделали?
  В а л я. Я предъявила своё удостоверение и сказала им, что я - секретарь гестапо.
  Л е р х е. А они?
  В а л я. У них стали лица, как у поротой свиньи. Они мне ещё вдогонку кричали, что очень извиняются, липкие твари!
  Л е р х е (смеётся и хлопает в ладоши). Видите, как вас боятся?
  В а л я (жёстко). Это в а с боятся.
  Л е р х е. Боятся всей системы, будет вам...
  В а л я. Всё равно, спасибо. Кстати... вы ужинать хотите?
  Л е р х е. Если вас не будет мучить совесть за то, что накормили ужином врага русского народа.
  В а л я (сердито). Будет, конечно будет. Подождите ещё пятнадцать минут. И хватит уже со своими угрызениями совести, как будто вы немецкий поп! Зачем вы послали меня к бывшему попу сегодня?
  Л е р х е. Не к попу, а к священнику. "Поп" по-русски, как я понимаю, это что-то вроде "задница", только в мужском роде. Чтобы отнести ему церковную утварь и облачение.
  В а л я. Ах, вон что я на себе тащила, как ломовая лошадь!
  Л е р х е. Простите, Валя, мне очень стыдно. Я просто не соизмерил размер пакета и ваши силы. Кстати, он согласился?
  В а л я. Да, он сказал, что согласен, до поры до времени, если никто не будет совать свой чёртов нос в его дела. Что это за тёмные делишки вы замышляете?
  Л е р х е. Возобновить работу церкви. Знаете, вы такая забавная, когда сердитесь.
  В а л я. Очень смешно! Я так и думала. А мне-то казалось, что Зимин - порядочный мужик.
  Л е р х е (улыбаясь). Да не просто мужик, а мужичище: одна борода чего стоит!
  В а л я. А он оказался такой сволочью. Простите.
  Л е р х е (серьёзно). О! Полегче на поворотах, Валя! Почему это священник обязательно должен быть сволочью? Потому, что торгует опиумом для народа?
  В а л я. Конечно, а как же!
  Л е р х е. Это Маркс или Ленин придумал такое замечательное выражение?
  В а л я. Не смейте мне ничего говорить про Ленина!!
  Л е р х е. Да уж куда там... Не горячитесь, Валя, а поразмыслите. Религия легко может быть опиумом. А если религия учит людей мужеству, порядочности, состраданию - тогда как, это тоже опиум? Или снова "жалость к врагу - преступление"?
  В а л я. Да.
  Л е р х е (сурово). Так убейте же меня, ведь так выходит по вашей советской вере! Что же вы свою веру предаёте?!
  В а л я. Не надо так... Вы были только что такой весёлый, а тут вдруг так помрачнели. Чем я вас обидела? И почему вы так упорно хотите, чтобы вас убили? У вас... совесть неспокойная, Райнер?
  Л е р х е. Не знаю. Нельзя столько лет служить в гестапо и иметь абсолютно чистую совесть. И потом... нет, не совесть. Мне даже кажется, что после смерти меня не будут варить в большом адском котле, а так... рукой махнут, сошлют куда подальше, в место вроде Сибири, где холодно, воют волки и ни души.
  В а л я. Как удивительно вас слушать: такой зрелый..., умный человек - и верит в поповские байки.
  Л е р х е. Да, так бывает. Не совесть, а я просто очень устал от жизни, так что мне всё равно, правда.
  В а л я. А... ваша жена?
  Л е р х е. Моя жена? Аннемари без меня не пропадёт. Мне всегда казалось, что она мне нужна больше, чем я ей.
  В а л я (с неожиданной жалостью). Она вас не любит?
  Л е р х е (испуганно). Что? Нет, не думаю, что совсем... зачем уж вы так!
  
  Пауза.
  
  Л е р х е. Ах, девочка, девочка, какая вы ещё юная, как вы не понимаете ещё, что некоторые вещи не говорятся вслух, даже из жалости не говорятся, ведь ими же ранят человека!
  В а л я. Простите!
  Л е р х е. Нет, что там. Давайте лучше про поповские бредни.
  В а л я. Да. Как же... насколько вы заблуждающийся человек, Райнер! Вы просто не учились марксизму, как следует, у вас были плохие учителя...
  Л е р х е (с улыбкой). Вы верите сами, Валя, в то, что говорите?
  В а л я. Не знаю. Мне девятнадцать лет, вы всё-таки видели... чуть-чуть побольше меня, мне как-то неловко учить вас жизни.
  Л е р х е. Вы очень славная девушка, Валя, и очень примечательно наблюдать, как в вас догма борется с врождённой женской мудростью. Кстати, отрицая "поповские бредни", вы отказываетесь и от своих корней тоже. Это вообще ваша национальная беда.
  В а л я. От каких корней? Исторических? На Руси... (неуверенно) испокон веку было много простых трудящихся.
  Л е р х е. Да, конечно, у вас уже в десятом веке появились пролетарии.
  В а л я. Крестьяне!
  Л е р х е. Крестьянин испокон веку верует, ему нельзя не веровать. Помнится, я беседовал об этом с профессором Благоевым, умнейшим человеком... его потом арестовали как "врага народа". Профессор имел неосторожность во время лекции усомниться в том, что Иван Грозный был борцом против реакционных сил. Профессор сказал, что убийца всегда остаётся убийцей, а массовые убийства, террор никогда не имеют оправдания. Так вот, Александр Евгеньевич рассказывал мне, что во времена никонианского раскола... впрочем, вы даже не знаете, наверное, что такое "никонианский раскол".
  В а л я. Не знаю.
  Л е р х е. Скажу проще: во время борьбы за церковную власть двух враждующих группировок - это было в семнадцатом веке - некоторые крестьяне выгнали попов...
  В а л я. Молодцы! Вот видите!
  Л е р х е. ...И стали молиться без попов, сами, стихийно. Это называлось "беспоповщина". Вот так-то...
  В а л я. Это наваждение, дурман. Если долгое время травить человека дурманом, так он его сам запросит.
  Л е р х е (вздыхает). Вообще-то я имел в виду не крестьян, говоря про ваши корни.
  В а л я. А что же?
  Л е р х е. Кого же. Вашего отца.
  В а л я. Моего отца?! Мой отец погиб во время Гражданской войны!
  Л е р х е. В двадцать третьем году, если быть точным. Да, погиб: за то, что был священником.
  В а л я. Мой отец был священником?!
  Л е р х е. Можете спросить об этом вашу мать, Валя. Только лучше не спрашивайте: она огорчится, когда узнает, что я вам рассказал.
  В а л я (потерянно, почти с ужасом). Мой отец был музыкантом... У нас даже скрипка осталась...
  Л е р х е. Надо же... А почему бы нет? Разве священник не может быть музыкантом? Они соприкасаются, эти профессии. Антонио Вивальди, например, был монахом и композитором. Франц Лист на склоне лет тоже ушёл в монахи. Вы знаете эти фамилии, Валя? Впрочем, откуда... Вы... теперь стыдитесь своего отца, да? (Горько улыбаясь.) Вы мечтали бы повторить подвиг Павлика Морозова?
  В а л я. Нет, я не стыжусь отца! Нет... (Ходит по комнате, не находя себе места.) Господи, так вот почему Зимин на меня так уставился: как же, поповская дочка... Так вот почему ребята так ко мне относятся! Знают, что ли? Или чувствуют? Что же вы... вы меня без ножа этим режете!
  Л е р х е. Простите, зря я вам сказал.
  В а л я. Нет, не зря. (С надеждой.) Он... был священником-коммунистом, да?
  Л е р х е. Не думаю. Сложно вообще быть христианином и коммунистом, это две разных религии.
  
  Валя садится за стол и сжимает голову руками. Молчание.
  
  Л е р х е (мягко). Будет вам, будет, чего так убиваться! Наверное, это была ошибка, его убили по ошибке, тогда ведь, знаете, никто не церемонился с людьми, не выясняли долго... Вы мне лучше расскажите про скрипку: правда, у вас есть скрипка?
  В а л я (поднимает голову). Есть.
  Л е р х е. Можно посмотреть на неё?
  В а л я (смутившись). Она вообще-то на чердаке... Я принесу.
  
  Уходит и возвращается с футляром.
  
  Л е р х е (раскрывает футляр, осторожно извлекает скрипку и смычок, снимает рукой пыль, подтягивает смычок, трогает струны, подтягивает колки, настраивая инструмент). Жива...
  В а л я. Вы умеете играть?
  Л е р х е. Я ведь вам говорил, ещё вчера, только вы пропустили мимо ушей в пылу идеологического спора. Сыграть вам что-нибудь?
  
  Валя, не отвечая, закусывает губу, выпрямляется на стуле, смотрит на него внимательно.
  Лерхе, закончив настраивать скрипку, встаёт и играет.
  Он играет вначале "Колыбельную" из "Андалузской сюиты" Мануэля де Фальи, затем "Вокализ" Рахманинова, затем Adagio ma non tanto: третью часть из третьей сонаты Баха для скрипки и клавесина в ре-мажоре. Между пьесами он останавливается и, смотря на Валю, спрашивает: "Ещё?" Та кивает.
  Лерхе опускает смычок. Долгое молчание.
  
  В а л я. Я не слышала такой музыки.
  Л е р х е. Вы мне льстите: я совсем не виртуоз.
  В а л я. Нет, я правда не слышала такой музыки, такой... глубокой, выразительной, ни разу в жизни.
  Л е р х е. Господи: что же они сделали: девочка учится в Москве, а ни разу не слышала классической музыки...
  В а л я. Вы подлец.
  Л е р х е. Я подлец?!
  В а л я. Да. (Утирает глаза фартуком, прерывающимся голосом, но при этом извиняющеся улыбаясь.) Я... вот разревелась из-за вашей музыки, как дурочка... (Встаёт, подходит к Лерхе, мягко высвобождает из его рук скрипку и смычок, кладёт их в футляр и уносит в свою комнату.)
  
  Валя возвращается - и тут же входит Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а.
  
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а Господин Лерхе, здравствуйте! Валя, как там с ужином?
  
  В а л я (растерянно). С ужином?
  
  Екатерина Владимировна быстрым шагом идёт к печи, вынимает ухватом горшок, поднимает крышку и в отчаянии всплескивает руками.
  
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а (причитающе). Я так и знала! Ведь всё сожгла негодная девчонка!
  Л е р х е. Это я виноват. Я ей заговорил зубы.
  
  Екатерина Владимировна с испугом оборачивается к нему.
  
  Л е р х е (улыбается). Полноте, фрау Рославцева, убиваться из-за картошки! Сегодня живы - и слава Богу. Я пойду к себе, посплю. (Встаёт, идёт в свою комнату.)
  Е к а т е р и н а В л а д и м и р о в н а А ужин-то как же...
  В а л я. Райнер!
  Л е р х е. (оборачивается). Да?
  В а л я. Я... не знаю, чего это я вас окликнула. (Тихо.) Спасибо...
  Л е р х е (улыбаясь). И вам спасибо.
  
  Екатерина Владимировна переводит взгляд с Вали на Лерхе и обратно, смотря на них недоверчиво, испуганно, страдальчески.
  
  Л е р х е. Всё, всё, я устал как собака, пошёл спать, извините. (Закрывает за собой дверь.)
  
  
  СЦЕНА 14
  
  Подвал в жилом доме - штаб комсомольского подполья.
  М а к с и м, О л е г, В а л я, Л и з а, З и н а.
  
  М а к с и м. Собрание антифашистского подполья объявляю открытым. Товарищи подпольщики, прошу доложить о том, как выполняются мои распоряжения. Товарищ Семёнов?
  О л е г. Ну, собственно, чего там говорить: мы с Максимом сделали четыре зажигалки, ночью разбили окно комендатуры и успели бросить две штуки. Тут начался авианалёт...
  М а к с и м. ...И мы быстро дали дёру. В любом случае, это успех. Теперь фашисты, по крайней мере, знают, что в городе есть подполье, что им не придётся спокойно спать и видеть свои ананасы в шоколаде...
  В а л я. Максим, а если они подумали, что это загорелось от авианалёта?
  М а к с и м. Чепуха!
  
  Валя поджимает губы.
  
  З и н а. Поздравляем, товарищ Соколов! И хотя кое-кто тут пытается преуменьшить меру ваших успехов...
  М а к с и м. Ладно уже... Товарищ Чуйкина?
  Л и з а. В общем, полный провал. Я-то думала, вы уже знаете... Валька сама... (косится в сторону Вали, та прикладывает палец к губам) в общем, я ей уже рассказывала. Когда я спускалась с колокольни, сцапала меня эта усатая рожа, главный полицай Козлов.
  М а к с и м. Что?!
  О л е г. Ничего себе!
  З и н а. Обалдеть!
  Л и з а. Вот, а на следующее утро эта рожа привела меня к гестаповцу, главному ихнему зверюге, дылде этой. А тот... (Мнётся, пожимает плечами, смотрит в пол.) Ну, в общем, этот гестаповец оказался совсем придурок. Такой вот редкостный придурок! Он мне сказал, что мои действия - это мелкое хулиганство, направленное против православной церкви. Полистал свой гроссбух, нашёл инструкцию про хулиганов, оштрафовал меня на пятьдесят марок и отпустил домой.
  
  Максим, Зина, Олег переглядываются и громко хохочут.
  
  З и н а. Вот, правда, редкостный придурок!
  М а к с и м. Да, Лизка, тебе просто фантастически повезло! Видимо, даже у фашистов церковь сидит в печёнках... (Строго.) А вербовать он тебя не пытался?
  Л и з а. Не был бы ты командиром, Соколов, я бы тебя послала знаешь, куда? Нет, не пытался. Только разглагольствовал о том, какая я дура.
  
  Максим, Олег и Зина снова переглядываются и вновь хохочут во всё горло.
  
  М а к с и м. Что ж, товарищ Чуйкина, пока тебя к заданиям допускать не будем: засветилась... Товарищ Ломова? Ах, да: тебе же нечего пока печатать: я же не сделал штамп... Но я подготовил текст листовки.
  З и н а. Послушаем, товарищи?
  О л е г. Какой вопрос.
  М а к с и м (откашливается, читает по памяти). "Холмичане! Враг захватил наш город и насаждает "новый порядок". Не верьте ни единому слову врага! Устраивайте диверсии, саботируйте работу! Предатели, трепещите: вас настигнет суровый суд! Враг будет разбит! Победа будет за нами! Смерть фашистским оккупантам!"
  З и н а. Браво!
  О л е г. Да, хорошо так, чётко, то, что надо.
  М а к с и м. А ты, Рославцева, что скажешь?
  
  Пауза.
  
  В а л я. Хорошая листовка.
  З и н а. И только?
  В а л я. Нет. Максим... ты вот пишешь: саботируйте работу. А как её саботировать? Фашисты всё равно всех заставляют работать, тех, кто отказывается - расстреливают, Что же, люди должны просто погибнуть, ждать, пока их убьют?
  З и н а. Смерть за убеждения - это достойно советского человека.
  М а к с и м (с неудовольствием). Саботаж, Рославцева, это не прямой отказ! Это, например, порча оборудования. Что ж ты, эх! Учишься в институте, а политграмоты не знаешь!
  В а л я (в сердцах). Какого оборудования, Соколов? Топора да лопаты? Поди-ка испорть топор да лопату! Уж если кто их так ненавидит, так пусть скажет им в лицо! А исподтишка - подло как-то! Прочитают фашисты этот призыв к саботажу - и озвереют вконец, будем трудиться, как рабы в Соединённых Штатах Америки!
  
  Молчание.
  
  М а к с и м. А я, наверное, главный пособник рабовладельцев, так выходит? Спасибо тебе, Валя, на добром слове, не ждал...
  З и н а (язвительно). Какой ты у нас чуткий, Максим, чуть красивая девушка тебя по фамилии - так и оскорбился!
  Л и з а. На самом деле, Валька права. Про предателей - это хорошо, а про саботаж - глупо. Лопату об колено не сломаешь. А сломаешь - так бошку тебе оторвут фрицы, лопата - это не станок, в который песку незаметно кинул - и шабаш. Кто смелый - тот и без нас догадается.
  З и н а (зловеще). Так... Это что же, предатель в нашем стане? Коллаборационизмом занимаешься, Чуйкина?
  Л и з а. Не ссы кипятком, Ломова, а то много чего про тебя скажу, отчего ты такая ретивая!
  М а к с и м. Всё, всё, тихо! Я... принимаю здоровую критику товарищей. Про саботаж уберём. Считаю текст листовки в остальном одобренным. Кто за? Спасибо, единогласно. Печать подготовлю через день. Рославцева, отчитывайся.
  
  Пауза.
  
  В а л я (растерянно). Я... в общем, я делаю, что могу.
  М а к с и м. Чтό ты можешь?
  В а л я (лепечет). Пытаюсь войти к этому офицеру в доверие... Только у меня пока плохо получается... Он очень скрытный, одержим работой...
  М а к с и м (недоверчиво, насмешливо). Ну-ну. Все ли хоть средства испробовала, Рославцева?
  В а л я (беспомощно). Да, я испробовала все средства...
  
  Пауза. Лиза пристально смотрит на Валю.
  
  М а к с и м. Всё ясно. Ладно... трудись дальше... (насмешливо) товарищ! Что я тебе ещё могу сказать... Собрание объявляю закрытым. Пошлите отсюда.
  Л и з а. Идите, идите! А мне нужно ещё с Валькой поговорить. О своём, о бабьем.
  
  
  СЦЕНА 15
  
  Там же.
  В а л я, Л и з а.
  Некоторое время девушки молчат.
  
  Л и з а (сурово). А расскажи-ка ты мне, подруга...
  В а л я (тихо). Чего тебе рассказать?
  Л и з а. А расскажи-ка ты мне, чего с тобой такое происходит, что я тебя не узнаю! "Все средства"... (Недоверчиво.) Правда, што ль, пыталась?
  В а л я. Пыталась.
  Л и з а. Касалась его?
  В а л я. Касалась.
  Л и з а. А он?
  В а л я. Послал меня к чёрту. Сказал, что у него жена, дочь. Показал мне фотографию. Красавица...
  Л и з а. Понятненькое дело.
  
  Молчание.
  
  Л и з а. Одно я в толк не возьму, подруга... нравится тебе, что ли, этот фриц?
  В а л я. Что ты, Лизка, с ума сошла?!
  Л и з а. Тихо, не ори! Что у меня, глаз нет?! А ну, отвечай мне, как есть, на духу: жалко тебе его?
  
  Молчание.
  
  В а л я (очень тихо). Да.
  Л и з а (с ожесточением). Дожила, мать, ядрён корень, хер на палочке!
  
  Пауза.
  
  Л и з а. А может, ты, тово... врёшь мне, подруга?
  В а л я. Про то, что жалко?
  Л и з а. Не-а! (Недобро ухмыляясь.) Про то, что он тебя к чёрту послал? Может, и не послал совсем, а обратное дело? Сжалился, тоже, над сироткой, проявил ласку?
  В а л я (кричит высоким, срывающимся голосом). Да как ты смеешь! (Плачет.)
  Л и з а. Так-так, а девчонка-то и прикипела... И кто ты есть, после этого, как не фрицева подстилка, не пойму... (Плюёт на пол через зубы.)
  
  Валя встаёт и выходит, силясь не заплакать. Лиза берёт топор, лежащий на полу, и с ожесточением рубит деревянный ящик в куски.
  
  
  СЦЕНА 16
  
  Комната Лерхе в доме Екатерины Владимировны.
  Л е р х е сидит за столом в одной рубашке, оперев подбородок на руку, смешно расставив ноги, его форма висит на спинке стула. Перед ним - стакан и бутылка шнапса.
  Входит В а л я и громко захлопывает за собой дверь.
  
  В а л я (решительно, с порога). Я должна вам кое-что сказать, господин гестаповец.
  Л е р х е (криво улыбаясь). Was los, Fräulein Walja?
  В а л я (в сердцах). Сидит... Посмотрите на него! Водку жрёт!
  Л е р х е. Das ist kein Wodka, sondern Schnaps. Prost! (Опрокидывает в себя то, что осталось на донышке стакана.) Willst ouch 'n Schluckchen ham, Fräulein Krim-mi-inal... minalas - so ein Ass - As-sis-ten-ten-an-wär- an "wer" geht nicht, "an wen", also - so ein langes Wort, Mensch!
  В а л я (со слезами на глазах). Я тебе покажу ассистентэнанвэртэрин! Сволочь, дрянь нацистская! Наших матерей убивают фашисты, а он сидит тут и водку жрёт! Ах да, простите, шнапс! Балованный, брезгает русской водочкой! Будешь ты меня слушать или нет?
  Л е р х е. Wieso, ich höre dich, aha... Uhu... (Смеётся идиотским смехом и показывает на своём лице глаза филина.) Uhu...
  
  Валя подходит твёрдым шагом к Лерхе и даёт ему звонкую пощёчину.
  
  Л е р х е (встаёт; мгновенно протрезвев). Вы с ума сошли? Кто вы такая, чтобы распускать тут руки? Бить немецкого офицера?
  
  Валя, оторопев, делает шаг назад.
  
  Л е р х е (отворачивается к окну). Да, конечно, вам тут всё позволено, вы же русская партизанка, вы скоро будете в моей собственной квартире какать мне на голову, извините за выражение...
  В а л я (заходит к нему спереди. Сухо). Простите. Не знаю, как-то само так получилось. (Заглядывает ему в глаза.) Вы... вы плачете, что ли? (Пытаясь быть гневной, но крайне растерянно.) А ну... прекратите немедленно! Вы же мужчина, вам как не стыдно распускать сопли! Ну, что же это... (Ломает руки, просительно, горько.) Ну, простите уже меня, простите, ради Бога, я не хотела! Простите.
  Л е р х е. Это вы меня простите. (Садится за стол.) Знали бы вы!
  В а л я. Что с вами приключилось такое, что вы сидите и хлещете водку?
  
  Лерхе вместо ответа протягивает ей бумагу, полученную по почте.
  Валя читает бумагу, лицо её меняется. Пауза.
  
  В а л я (тихо). Она... хочет с вами развестись?
  Л е р х е. Она, фактически, уже почти развелась со мной. В военное время это просто. Если я не дам согласие, она найдёт другой способ, уж поверьте.
  В а л я. Почему? У неё... другой мужчина?
  Л е р х е. Откуда ж мне знать! Она написала мне в письме, что... (Вдруг смеётся мелким смехом.) Бог мой, моя жена - тоже партизанка! Что я нацист, но даже хорошего нациста из меня не вышло, что она презирает мой конформизм, и так далее, и так далее. Это не её мысли, у женщин редко бывают свои мысли, кто-то же, значит, вложил их ей в голову... Она ведь молода, Валя. Ей даже тридцати нет.
  
  Молчание.
  
  В а л я (осторожно садится. Дрожащим голосом). Не... принимайте близко к сердцу. Зато вы знаете, что ваша жена - честный человек. (Шёпотом.) Господи, что я говорю, ума палата...
  Л е р х е. Спасибо, это меня отчасти утешает. Но ей легко судить, не будучи здесь. И потом - я же советовался с ней, мы же вместе принимали это решение, как же... У меня в голове не укладывается, как так можно было, за моей спиной... Вот (криво улыбается), целую бутылку уговорил. Хорош, да? А вы тоже хороши. Чего это вы дерётесь? Кто я вам: кум, деверь?
  В а л я. Извините, пожалуйста. Я не знаю, что на меня нашло. Просто вы такой с в о й! И так это омерзительно - что почти близкий человек сидит и лепечет по-немецки. Не были бы своим - не дралась бы...
  
  Лерхе поднимает глаза и внимательно, удивлённо, долго смотрит на неё. Валя краснеет, отводит глаза.
  
  Л е р х е. А всё же ещё была какая-то причина? Что вас так разгневало, что вы ворвались ко мне без стука, Валя?
  
  Валя встаёт, подходит к окну.
  
  В а л я (тихо, срывающимся голосом). Меня назвали фашистской подстилкой.
  Л е р х е. Подстилкой? Я не понял: что это?
  В а л я (кричит). Шлюха, что ещё?!
  Л е р х е (с жалостью). Бедная девочка... Надо же было... (Встаёт, касается её плеча.)
  В а л я (взвивается). Не прикасайтесь ко мне!
  
  Пауза.
  
  Л е р х е (с гневом). Что... что вы там себе вообразили, фройляйн?! Очень вы мне нужны! Да мне, может быть, смотреть на вас тошно, а вы - не "прикасайтесь"! В жизни не прикоснусь! Вот уж правда, я дурак из дураков! Пожалей человека, чтобы тебе за это плюнули в рожу!
  
  Пауза.
  
  В а л я (прячет лицо в ладони, виновато всхлипывает). Господи, да что же я везде какая неловкая, никому не нужная!
  Л е р х е. Извините!
  
  Валя плачет ещё горше.
  
  Л е р х е. Бедная девочка, бедная! Слушайте-ка... а ведь это был вам приказ командования: меня соблазнить? И эти же люди вас называют нацистской шлюхой: очень интересно... А... когда мы отсюда уйдём, когда в город вернётся советская власть - а вы приказа не выполнили, себя опозорили - и что же будет-то с вами? Вот, ещё пуще заливается. Валя, а ну-ка прекратите! Послушайте предложение старого прагматика и плохого нациста. Я застрелюсь и оставлю для вашего командира записку, что это вы меня довели до самоубийства. Хотите, так и сделаем?
  
  Валя продолжает плакать, отчаянно мотает головой.
  Лерхе долго смотрит на неё, скрестив руки, перебирая пальцами.
  Подходит к окну и смотрит в окно. Валя продолжает плакать, но постепенно успокаивается.
  
  Л е р х е (возвращается, одевает форму, вынимает из её кармана ключ). Да, решился, видите же. (Садится напротив неё. Кладёт на стол ключ.) Берите.
  В а л я (поднимает голову). Это что?
  Л е р х е. Это ключ от окна подвала.
  В а л я (непонимающе). Какого подвала?
  Л е р х е. Подвала здания комендатуры.
  В а л я. Там же, кажется, решётки на окнах?
  Л е р х е. Да, решётки. А с задней стороны здания есть одно окно, немного слева от центра, так на нём решётка не глухая, а распашная. На ней замок. А рамы со стеклом там нет. В подвале к окну приставлена лестница, по ней можно спуститься. Вот вам ключ.
  В а л я. А у вас откуда этот ключ?
  Л е р х е. Позавчера рабочие через это окошко загружали в подвал дрова, которые вынесли из Троицкой церкви.
  В а л я. А мне он зачем?
  Л е р х е. Во-первых, дрова можно облить бензином и поджечь... Бензин на складе тоже есть. Там ведь не только дрова. Там ещё и муницьон.
  В а л я. Боеприпасы?
  Л е р х е. Да.
  
  Валя изумлённо встаёт.
  
  В а л я. Вы это так шутите?
  Л е р х е. Да уж какие тут шуточки, фройляйн!
  В а л я. А... вахта?
  Л е р х е. Вахта находится на первом этаже. Окна вахты на заднюю сторону дома не выходят. Конечно, если вы пойдёте с барабанной дробью и будете кричать: "Вот идут славные русские партизаны!", вас услышат, я думаю... Каждые полчаса часовой выходит и обходит здание один раз. Он делает это в начале и в середине каждого часа. Всё.
  
  Пауза.
  
  В а л я. Как же вы... делаете такое, Лерхе? (С острой жалостью.) Это вы из-за жены?
  Л е р х е (смотрит на неё изумлённо). Скажите, пожалуйста, Валя, моей жене нужна эта диверсия?
  В а л я. Так это вы ради меня делаете?
  Л е р х е. Нет, ради святого Николая!
  В а л я. Райнер! Милый мой человек... (Вспыхивает.) А... что же дальше-то будет? Ведь будут доискиваться, как это случилось.
  Л е р х е. Да. Знаете, кто будет расследовать? Полиция имперской безопасности.
  В а л я. И... кого же вы найдёте?
  Л е р х е. Мне и не надо никого искать: я буду знать, кто это сделал.
  В а л я. Вы меня арестуете?
  Л е р х е. Вы-то здесь при чём, Валя? Это же моя идея. Я буду знать, что диверсия совершилась вследствие предательства Лерхе. И я, как инспектор полиции, покараю предателя Лерхе.
  В а л я. И как вы его покараете?
  Л е р х е. Расстрелом: он только это и заслужил. Потому что это очень тяжкое преступление.
  В а л я. Вы застрелитесь?
  Л е р х е. Да. Валенька, это уже неважно. На войне нет места для эмоций. Берите ключ и идите. А то иначе будете жалеть всю жизнь об упущенной возможности. Кстати, взрыва сразу не будет. Будет пожар, и караульные не вдруг его заметят. А как потянет дымом, они успеют выпрыгнуть на улицу, я надеюсь.
  В а л я. А если солдаты побегут тушить пожар и окажутся в подвале, когда начнут рваться снаряды?
  Л е р х е. Что же вы жалеете-то немецких солдат, Валя, предаёте свою коммунистическую веру? Не начнут. Согласно инструкции, в случае пожара все, находящиеся в здании, должны срочно его покинуть и дожидаться прибытия пожарного расчёта или дальнейших распоряжений командования. Это вы, русские, пренебрегаете инструкциями, а мы - нет. Идите же! Идите, девушка-красавица, русская партизанка! Идите, у вас нет другого выхода, и случая такого не будет больше! Будьте достойны своей страны, в которой каждый человек или партизан, или предатель! Я вас прошу, не мучайте меня и себя, идите, ради Христа.
  
  Валя берёт ключ. Долго, по-особому смотрит на него, силится виновато улыбнуться, так и не сумев этого, выходит.
  Лерхе надевает фуражку, ложится на кровать и закрывает глаза.
  
  Л е р х е (тихо напевает). Requiem aeternam dona eis, domine, dona eis, domine. Et lux perpetua - et lux perpetua luceat - luceat eis. Te decet hymnis, Deus, in Sion, et tibi reddetur in Jerusalem; exaudi - exaudi - exaudi orationem meam, ad te - ad te - ad te - ad te omnis caro - omnis caro veniet. Requiem aeternam dona eis, dona eis, dona eis, dona eis, dona eis, dona eis, et lux perpetua - et lux perpetua luceat eis. Et lux perpetua luceat eis.
  
  Замолкает. Проходит долгое время.
  Дверь распахивается: на пороге - Валя, её лицо красно от слёз.
  
  В а л я (очень тихо). Вот... я к вам пришла.
  Л е р х е (открывает глаза и, всполошившись, вспрыгивает с постели). Что такое?! Вы... уже всё сделали?
  В а л я (еле слышно). Нет...
  Л е р х е. Нет?!
  В а л я (скороговоркой). Я спустилась вниз и облила дрова бензином. Но я никак не могла бросить спичку. Я тогда заперла решётку и вернулась.
  Л е р х е (с досадой). Девочка, вы... Вам надо было отдать ключ вашему главарю: он бы уж не стал миндальничать, дрожать, как мышь...
  В а л я (вздрагивает). Вы что, думаете, я испугалась?! (Звонким голосом, почти кричит.) Ничего вы не понимаете! Придурок, болван!
  Л е р х е (растерянно). Да что с вами такое, Валя, что вообще творится на белом свете?
  В а л я. Алкоголик, бюрократ чёртов! И я тоже! Какая я дура, Господи! Хуже дуры: нацистская шлюха! (Снова голос её падает, срывается.) Вот, я к вам пришла, вернулась, а вы даже не поняли, почему... Что я о себе возомнила... (Плачуще.) Ведь я же малолетняя дурочка, я вам в дочери гожусь, вам же сорок лет, у вас ведь жена, дочка красавица, наверняка: когда оба родителя такие красивые, как же... дочке-то... не быть красавицей...
  Л е р х е. Валя!
  
  Берёт её за руки, осторожно ведёт, сажает на стул.
  
  Л е р х е. Тихо, тихо же... У меня в ушах колотится, как барабан, кто бы выключил этот чёртов барабан. Вы... Mensch! Bist du meinetwegen... hast du das wegen von mir nicht gemacht?
  
  Валя кивает, сглатывая.
  
  Л е р х е. Gerade gestern dachte ich, daß... ich dich einmal... ganz balde, in einigen Tagen... liebe, und dann... ist es ein Krach, alles kracht dann zusammen, aber daß du einmal, daß du selber... Mensch! Und wie, sag" mal, sollte ich meine Seele halten, daß sie nicht an deine rührt, daß es n i c h t geschehen würde? Wenn du einmal wüßtest, wie gut du bist, wüßtest du, wie die Leute, die dich sehen, nicht umhin können, dich zu lieben! (Закрывает глаза, складывает ладони, с силой прижимая кончики указательных пальцев к переносице.)
  
  В а л я (изумлённая, встаёт). Was heißt "nicht umhin"?
  Л е р х е. Das heißt, daß sie nicht anders können.
  
  Они стоят и смотрят друг на друга.
  Валя осторожно протягивает руку ему навстречу, её рука дрожит.
  Лерхе делает то же самое.
  Валя бросается ему на грудь.
  
  Л е р х е. Вот, а ты кричала: "Не смейте ко мне прикасаться!"
  В а л я. А ты кричал: "Очень вы мне нужны! Да мне на вас смотреть тошно!" (Всхлипывает.) За что это нам? Тебя по-русски-то даже не назвать никаким ласкательным именем, чудовище, чёртов фашист! Драгоценный, единственный! Убила бы я себя! Убила бы...
  
  Затихает в его объятиях.
  
  
  СЦЕНА 17
  
   Дом отца Андрея. Вечер.
  О т е ц А н д р е й сидит за столом и вырезает из дерева ложку.
  Стук в дверь.
  
  О т е ц А н д р е й. Кого чёрт принёс по мою душу? Входите.
  
  Входит Л е р х е.
  
  О т е ц А н д р е й. Ба, господин офицер! Давненько вас не видел! Что: с вещами и на выход? Или без вещей: сразу пулю в затылок?
  Л е р х е. Ну у вас и шуточки, ваше преподобие... Я вас не отвлекаю?
  О т е ц А н д р е й. А то: видишь, с мышами разговариваю, проповедь им читаю...
  
  Вслед за Лерхе, робкая, тихая, проходит В а л я.
  Из рук отца Андрея падает нож.
  
  О т е ц А н д р е й. Ну, славная ко мне пришла компания: фриц да комсомолка...
  
  Валя сглатывает.
  Отец Андрей внимательно смотрит в их лица, переводя взгляд с одного на другое. Лерхе тоже смотрит на Валю.
  
  О т е ц А н д р е й. Это... как: правильно я вас понял? (Пытается улыбнуться, сложить губы, чтобы присвистнуть, но у него не получается, он облизывает губы.)
  Л е р х е. Думаю, да. А как иначе могло случиться, что мы вот... вместе?
  
  Пауза.
  
  О т е ц А н д р е й. Так-так. А ко мне вы зачем пожаловали?
  
  Валя и Лерхе переглядываются.
  
  Л е р х е. Мы пришли к вам как к священнику.
  О т е ц А н д р е й. Ну, хоть за стул держись... Венчаться, что ли, надумали?
  
  Валя и Лерхе снова переглядываются.
  
  Л е р х е. Сказать честно, об этом мы пока не думали... то есть... Говоря проще, мы хотим просто... просто посоветоваться с вами. Строго говоря, хочу я. Валя сначала упрямилась, но теперь у неё в голове всё кувырком...
  О т е ц А н д р е й (грубовато). А со мной-то чего? Что я вам: Дом советов?
  В а л я. Райнер, может... всё-таки, зря?
  
  Пауза.
  
  О т е ц А н д р е й (крякает). Да, Валентина...
  В а л я (кричит). Что, что такое?! Что вам не нравится - что я люблю его?! Тоже мне скажете, что я предательница и фашистская подстилка?!
  О т е ц А н д р е й (с неудовольствием). Кричать-то так зачем...
  
  Пауза.
  
  Л е р х е (примиряюще). Мы к вам пришли, потому что... но, кстати, что Валя сказала вслух - вы действительно это думаете? Боюсь, тогда...
  О т е ц А н д р е й. Думал бы - сказал бы, не постеснялся вашего благородия.
  Л е р х е. Спасибо. Потому, что... нам не к кому больше идти. Никто другой не подскажет нам, не снимет с души эту тяжесть: потому что мы оба чувствуем тяжесть, точнее, Валя - в наибольшей мере: ведь одним фактом... своего чувства она... Господи, что я вам объясняю, как будто вы ребёнок!
  О т е ц А н д р е й. Ясно. (Вздыхает.) Так. Что ж, значит, как к иерею пришли. Помоги, Господи... Я вас спрошу: вы - христиане?
  Л е р х е. Думаю, да.
  О т е ц А н д р е й. Индюк тоже думал, да вот в суп попал. (Вертя в руках ложку.) Видите, как, господин офицер... Да садитесь вы уже!
  
  Валя и Лерхе садятся.
  
  О т е ц А н д р е й. Видите, как... Я к вам отношусь не скажу чтобы плохо. Вы мне зла никакого не сделали, а и то: за облачение спасибо. Только вот... христианин ли вы, оченно я в этом всё-таки сомневаюсь. То есть я не про инославие ваше, католичество там или что, на это уж сейчас... наплевать. Война: не до жиру, быть бы живу. А я вот... про заповеди, мда. Про шестую в особицу. Вы как, господин хороший, себе это понимаете: и вождю, и Творцу? И Георгию, значит, и чёрту свечку-то ставить?
  В а л я. Что такое - шестая заповедь?
  
  Отец Андрей вздыхает.
  
  Л е р х е. Не убий. Что же... (криво улыбается) Наверное, это будет смешным оправданием, но... я за всё время службы расстрелял только двоих.
  О т е ц А н д р е й. Раньше и за одно-то убийство на каторгу слали.
  В а л я. Он убил двух немцев, которые изнасиловали полячку!
  
  Пауза.
  
  Л е р х е. Я не оправдываюсь: конечно, можно было бы обойтись менее суровым наказанием. Но... понимаете ли, дивизия находилась на марше, я следовал вместе с ней, предполагалось, что я остановлюсь в каком-нибудь городе, а солдаты с каждым новым городком вели себя всё наглее, меры вроде арестов не помогали, потому что где арест - должен быть полевой суд, но суда собрать не удавалось, никому это было не нужно, жандармерия смотрела на такие шалости сквозь пальцы, и я понял, что, чёрт возьми, это будет и дальше, безо всяких... границ! Вы думаете, их было двое? Да было восемнадцать таких случаев! Я... хорошо, понимаю, это не очень красивое оправдание, всё равно. Да, уж покаюсь сразу. Я не мог расстрелять их за "шалости". Я расстрелял их как пособников коммунистам.
  О т е ц А н д р е й. Так. Ну, а после того-то - насиловали?
  Л е р х е. Нет.
  О т е ц А н д р е й. А что - шлёпнул-то обоих с удовольствием, видать?
  Л е р х е. Я же сказал, что раскаиваюсь.
  О т е ц А н д р е й. Ну, и я бы на твоём месте тоже бы... потом раскаялся, а сперва шлёпнул... Ты мне лучше про Лизку скажи, которая, значится, дура, с флагом на храм Божий полезла: чего с ней делать-то собираешься?
  
  Валя и Лерхе переглядываются.
  
  В а л я. Вы про Лизу? Райнер... её отпустил.
  О т е ц А н д р е й (недоверчиво). Так прямо взял и отпустил?
  Л е р х е. Нет. Я наложил на неё штраф: пятьдесят марок.
  
  Отец Андрей несколько секунд смотрит на Лерхе и затем оглушительно смеётся до слёз на глазах.
  
  О т е ц А н д р е й Чёрт с тобой, немецкая душа! Небось, и справку выдал... (Посерьёзнев.) Так. А ты, Валентина? Ты ведь даже некрещёная...
  
  Молчание.
  
  В а л я (тихо). Я не знаю. Ещё неделю назад я бы ударила того, кто сказал бы мне, что я к вам пойду. А тут вот... пошла. Скажите (пронзительно, с надеждой): я ведь могу быть христианкой и комсомолкой?
  
  Лерхе еле приметно улыбается.
  
  О т е ц А н д р е й. Да как тебе сказать, Валентина? Что такое комсомол? Если политику-то не разводить, так это просто труд молодёжи на благо своей страны. А оно ведь дело неплохое. Но комсомол-то, вожаки твои комсомольские: они, думаешь, рады будут православию твоему? Они ж тебя за такое дело отлучат от комсомола-то, пропоют тебе коммунистическую анафему!
  В а л я. Я знаю. Господи, Андрей Николаич! Так верить мне кому?!
  О т е ц А н д р е й. Вот смотри, Валентина: ведь ты "Господи" кричишь, а не "отче Иосифе", и не "партия"... Чего, чего заревела?
  В а л я (всхлипывая). Я не знаю. Я не могу так. Я не хочу никого предавать. Я не знаю.
  О т е ц А н д р е й. Так кто ж тебе велит предавать? Ох, треснет головушка у девочки, не вместит две веры...
  Л е р х е. Ваше преподобие, вы не вините вас?
  О т е ц А н д р е й. Я? Я вам, что, прокурор? Это вы тут у нас... по милицейской части.
  Л е р х е. Вы тоже офицер.
  О т е ц А н д р е й. Я?!
  Л е р х е. Да. Офицер царства Христа, которое пребудет вовеки.
  О т е ц А н д р е й (сердито). Нету царства Христа! Третий рейх есть и советская Россия. А царства Христа тута никакого нету! Во гробу только и увидите царство Христа, человеци! Я же сказал: я не прокурор, чтобы кого винить.
  Л е р х е. Что же вы посоветуете нам?
  О т е ц А н д р е й. Что посоветую - то не сделаете. Креститься мадам комсомолке. Причастие принять. И венчаться, знамо дело, а то долго ли до греха... И не думайте умишком своим - ты особенно, Валентина! - что во время, когда убивают ни за что, за понюшку табаку, что в такое, мол, время, не до венчания. Смерть - это, братцы, временное явление. А венчание - оно для жизни вечной. Вот черт, сказал - аж самого затошнило, как гладко...
  В а л я. Я должна подумать.
  О т е ц А н д р е й. Думай - не думай, а служу я теперь, почитай, почти кажный день: вечером - Всенощная, утром - литургия.
  Л е р х е. И много народу приходит?
  О т е ц А н д р е й. Валом валят! Вот уж не ждал! Не вытравили, видать, веры из русских людей! Ну... ступайте. Хоть на людях-то не ходите этакой сладкой парочкой! И в церкви порознь стойте, не вводите людей во искушение.
  
  Все встают.
  
  В а л я. До свидания. (Идёт к выходу.)
  Л е р х е. Как-то полагается по-особому прощаться с православным священником, но я забыл, как...
  О т е ц А н д р е й. Вона как. (Протягивает руку для рукопожатия и долго жмёт его руку, внимательно, серьёзно смотря Лерхе в глаза.)
  
  
  СЦЕНА 18
  
  Подвал - штаб антифашистского подполья.
  М а к с и м, О л е г, В а л я, Л и з а, З и н а.
  
  М а к с и м. Все в сборе? Хорошо. Товарищи, мы должны обсудить последние события. Вы, наверное, знаете, что вчера вечером мы с товарищем Ломовой напечатали то количество листовок, которое могли, исходя из скудных запасов бумаги, и ночью расклеили их по стенам.
  В а л я. Молоды, ребята!
  М а к с и м (не слушая). Листовки ещё висят. Но, честно говоря, я не вижу от них никакого результата.
  Л и з а (с сомнением). А какого ты хотел результата?
  М а к с и м (вспылив). Какого ни хотел, а нет вообще никакого! И всё из-за этого чертова попа!
  О л е г. Попа?!
  Л и з а. Зимина?
  М а к с и м. Да, попа Зимина, которому фрицы разрешили снова открыть свой рассадник мракобесия, и который теперь пляшет под их дудку. В его лице мы имеем опасного противника Советской власти! Что, не верите? Я сегодня утром... побывал в церкви.
  
  Комсомольцы переглядываются.
  
  М а к с и м. И нечего, нечего переглядываться! Побывал, чтобы узнать, какую пропаганду там ведёт этот поп. Товарищи, что он говорит - это антисоветщина!
  Л и з а. А чего, чего говорит?
  М а к с и м (меняет выражение лица, голос, подражая отцу Андрею). "В тяжёлое время живём. У всех нас - общий враг, а с врагом нужно биться. Вот и бьются с врагом русские солдаты. Только ж иные русские люди думают, что биться - это ненавидеть. А кого ж вы ненавидите, братцы? Человеков ненавидите. Ведь и немцы - человеки. Не все, скажем, не все. Не любого человеком назвать можно. Вот, поглядите, пришёл сегодня к нам господин немецкий офицер. Он, бумажная душонка, и по-русски-то не понимает ни бельмеса, а вот, всё равно... хоть в храме Божьем постоять пришёл. Душа, значит, без молитвы сохнет. Что общего у людей? Дух Божий. А без Духа Божьего был бы человек зверь зверем. Зверя-то и ненавидьте, пожалуй. А человек - брат ваш. Ненавистью душа не убелится. Ненависть к душе липнет хуже смолы. А душу убелять надобно. Что, думаете, черти на партбилет ваш поглядят? На карточку с трудоднями? Черти глядят на меру злобства вашего! И в ком много его, энтого злобства, тот гореть в пекле станет оченно хорошо!"
  О л е г (морщится). Экие бабушкины сказки!
  М а к с и м (становясь самим собой). Да если бы просто бабушкины сказки, Семёнов! Это серьёзней. Сказки-то сказками, а народ верит этому мерзавцу! Сегодня поп скажет, что фрицы - люди, и в церковь пустит фашистскую сволочь, завтра - "подставь другую щёку", а послезавтра...
  З и н а. Да всё ясно! Чего, товарищи, непонятно вам до сих пор, какая этот поп подлая контра?
  Л и з а. И что же ты предлагаешь, Соколов?
  М а к с и м. У меня есть серьёзное и ответственное предложение...
  
  Выжидает паузу.
  
  За пособничество фашистской власти приговорить народным трибуналом попа Зимина к высшей мере наказания!
  
  Валя вздрагивает.
  Оробелое молчание.
  
  М а к с и м. Что вы молчите?
  О л е г. А что нам говорить? Ты командир, ты и решай.
  М а к с и м. Трибунал - это суд. А советский суд предполагает коллективное решение. И потом, товарищи... (Мнётся.) Я не могу просто так взять и вынести такой серьёзный приговор...
  З и н а. Голосуем?
  М а к с и м. Голосуем. Кто за?
  
  Поднимает руку сам Максим и Зина, больше - никто.
  
  З и н а (зловеще). Та-ак...
  М а к с и м. Я... не очень понял, товарищи: вы что, оправдываете нацистского пособника, врага Советской власти?! Семёнов! Объясни, ты что - против?!
  О л е г. Я не против.
  М а к с и м. А что не голосуешь "за"?
  О л е г (спокойно). Я не за. Я воздержался.
  М а к с и м. Что?! (Плюёт в сердцах.) "Воздержался"! Чистеньким решил остаться! А ты, Чуйкина (язвительно) - ты у нас тоже "воздержавшаяся"?
  Л и з а. А ну, полегче на поворотах, Соколов, а то занесёт! Я - против.
  М а к с и м. Обоснуй!
  Л и з а. Знаем-знаем: обоснуй, а не то получишь... то, что рифмуется. Пожалста, и обосную. Зимин - настоящий мужик, отчаянный. Когда все попы в гражданскую из городу удрапали, он-то не удрапал! Он тебя, Соколов, не боится, и на приказы твои революционные тоже клал, хоть ты их сто штук по стенкам развешай. Это я без насмешки над тобой, товарищ Соколов, а просто говорю, как есть. Так что возьмёшь ты, Соколов, в руки ножик или там дубину, да полезешь ночью к попу в окошко. И полезешь, я тебя знаю, ты тоже отчаянный! Ты его или он тебя - на это тебе никакая Советская власть не даст гарантиев. А то, что народ нас шибко возненавидит после такого дела - это я тебе, Соколов, полную гарантию даю! И пособничества в поповской брехне никакого сознательного нету, а так - бред сивого мерина, дедовский лепет. Ведь поп, любой, он - кто? Он человек, который умом повредился! Его лечить надо, что он верит в свою антинаучную бредь, а не к стенке ставить! Понял ты меня или нет?
  
  Молчание.
  
  М а к с и м. Так... Понятно, товарищи, как вы оцениваете обстановку и воспринимаете авторитет командира подполья...
  О л е г. Максим, ты что, упал? Ты нам, кажется, сам предложил голосовать и высказываться! Никто не посягает на твой авторитет, а только и людей уважать надо!
  М а к с и м. Ладно, ладно, вы ещё увидите, увидите... Я хочу поговорить о другой проблеме, товарищи...
  
  Выжидает паузу.
  
  (хлёстко) Рославцева! Что ты делала сегодня в церкви?
  
  Все взгляды обращаются на Валю.
  
  В а л я (вспыхивает). Как, Максим? Я же... не спрашиваю тебя, что ты там делал!
  О л е г. Разумно. Не тебе одному, Максим, пришла в голову идея послушать поповскую брехню.
  М а к с и м. Оно, конечно, так, оно бы так и было, товарищи, если бы...
  Л и з а. Что "если бы"?
  М а к с и м. А вот что! (Ждёт паузу.) НА КОЙ ЧЁРТ КОМСОМОЛКЕ ПРИНИМАТЬ ПРИЧАСТИЕ?!
  
  Ропот, отдельные изумлённые восклицания.
  
  В а л я (совершенно потерянная). Ребята, ребята, да что вы?!
  З и н а. Ты ещё отпираться будешь, Рославцева?
  В а л я. Не буду. Но вы же сами... только что сказали, что это бабушкины сказки, так... почему же вы так, если в этом нету никакой... серьёзности...
  З и н а. Она ещё спрашивает, почему!
  Л и з а. Обалдела совсем девка!
  М а к с и м (насмешливо). Конечно, товарищ Рославцева не понимает! Ей не приходит в голову хотя бы то, что один пример, который она, как комсомолка, подаёт... всем старым бабкам и прочим отсталым элементам, уже один пример... Э-эх! (Машет рукой с исказившимся лицом.) Чего толковать...
  З и н а. Позор!
  О л е г. Да, свинство!
  Л и з а. Дрянь!
  З и н а. Исключить её из комсомола к... чёртовой матери, если уж она верит в сказки про чертей! Эй, Рославцева? Черти-то где живут? Под землёй, да? А едят они что? Червяков, может быть? Или, там, на кротов охотятся по праздникам?
  М а к с и м (с неудовольствием). Тихо, тихо. Тихо! Не надо так, товарищи, не опускайтесь до бабьих ссор, имейте коммунистическое достоинство.
  
  Зина вспыхивает.
  
  М а к с и м. Предлагаю на первый раз объявить Рославцевой выговор... ну, или строгий выговор за её легкомысленный, глупый и безответственный поступок. С тем условием, конечно, что товарищ Рославцева сама прекрасно сознаёт меру своей глупости и обещает нам впредь...
  
  Валя начинает плакать.
  
  О л е г (сердито). Ну, что вы уже прикопались к человеку, совсем заездили! Всё она сознаёт! Кто за выговор?
  М а к с и м. Единогласно. Да... грустное у нас собрание. Решения никакого не приняли, а собственному товарищу только выговор и объявили... А может, нам этого... фрица приговорить народным трибуналом, за то, что он больно религиозный? А? Как, товарищи, вам идея?
  О л е г. Идея, конечно, интересная. Потому как с его стороны это уж полное хамство: пользуясь народной темнотой, строить из себя этакого... божьего ударника, или как там это у них...
  З и н а. Ребята, комендантский час скоро!
  М а к с и м. Я помню. Объявляю собрание закрытым, новые распоряжения сообщу каждому позже в индивидуальном порядке. Да! Рославцевой остаться.
  З и н а (с большим неудовольствием). Максим!
  М а к с и м (гневно). Ломова, марш на улицу и не мешай работе Советской власти!
  
  Подпольщики покидают подвал.
  
  
  СЦЕНА 19
  
  Там же.
  Максим, Валя.
  
  Валя продолжает плакать.
  
  М а к с и м (подходит и грубовато хлопает её по плечу). Так, перестань уже, слышишь!
  
  Валя поёживается.
  
  М а к с и м. Правильно тебе товарищи сказали, Валька! Как же ты додумалась, умная девушка, до этакой глупости?! Ты мне другое расскажи! Как дела с набожным нашим?
  В а л я. С кем?
  М а к с и м. С фрицем твоим, чтобы ему сдохнуть!
  В а л я. Максим, я... наверное, ничего не смогу сделать, совсем ничего! Он... (сглатывает) непробиваемый какой-то! Позавчера я иду... мимо его комнаты, и смотрю: он пьёт водку!
  М а к с и м. Водку?
  В а л я. Водку! Потому, что от него жена ушла! Видишь, как он её любит? Так неужели ты думаешь...
  М а к с и м (не слушая, улыбаясь, принимается расхаживать). Это ты здорово, Рославцева, подсекла, это же отличные новости... Запил... Запил! (Почти ликующе.) Валька, всё, всё теперь, Валька! Бери этого фрица хоть голыми руками! Ты - девчонка, дура, не знаешь, а я знаю, я!
  В а л я. Максим, я говорю тебе, не смогу я!
  
  Пауза.
  
  М а к с и м. Ясно. Сдрейфила всё ж таки. Беленькой остаться решила. Ну... и чёрт с твоим чистоплюйством! Тогда придётся всё же этого фрица приговорить к высшей мере.
  В а л я. За что?
  М а к с и м. Да за всё! За то, что путается под ногами, за то, что с попом спелся... За то, что гестаповец, вот за что! За то, что нам кровь перепортил! Сколько я надеялся на него - а всё без толку! Хватит, шабаш!
  В а л я. Постой, Максим... Как... Что мне нужно делать?
  
  Пауза. Максим расхаживает по комнате, заложив руки за спину.
  
  М а к с и м. Ну вот, взялась за ум... (Деловито, серьёзно.) Так - и часто он теперь закладывает?
  В а л я (растерявшись). Я не знаю, я... ну, в общем (краснея от того, что врёт), да, пьёт, часто.
  М а к с и м. Отлично, отлично... Знаешь, что? (В том же тоне.) Ты должна стать для него доступной, Рославцева. Мы с тобой уже об этом говорили, как о крайнем варианте, но сейчас это самый прямой и эффективный способ, поскольку для тебя - никакого риску! Абсолютно никакого! Он с пьяных глаз не поймёт, что к чему, а наутро станет стыдиться. Ну, и снова к тебе потянется, опять же, убит горем, хочется женской ласки, не без этого. А ты и куй железо! Да, именно так. Тут уж некогда ждать и миндальничать, глазки ему строить! По-серьёзному взяться надо! Не сегодня-завтра этот фриц сопьётся или замолится, и упустим, упустим случай! Понимаю, неприятно тебе, Валька, но это вот тебе такое... наказание! За дурость твою и малосознательность! Вот доблестным поступком и искупи дурость, и докажи служение Советской власти! Поняла?
  В а л я. Поняла...
  М а к с и м. А потом выпустим ему кишки - и концы в воду, и забудешь навсегда этого поганца. Когда, говоришь, он выпивает - вечером? Так, думай, голова, думай... Нет, Валька, на твою смекалку небольшая надежда, нету в тебе инициативности! Ты мне лучше вот что скажи: хранит он у себя в комнате какие документы?
  В а л я. Не... не знаю. Только если должностные инструкции, так на что они нам сгодились, Максим...
  М а к с и м. Да уж, ну их к лешему... Так - а какие-нибудь ключи? Планы здания? Пароли?
  В а л я. Нет...
  М а к с и м. А... чистые бланки?
  В а л я. Д-да...
  М а к с и м. Печать?
  В а л я. Он её носит в чемодане и иногда дома работает...
  М а к с и м. Ага, а иногда водку жрёт... Так, Валька! А сможешь ты, после того как войдёшь к нему в доверие, сделать так, чтобы этого фрица в комнате не было... ну хоть с час? Погулять там с ним при луне? А чтобы чемодан его остался? И чтобы окно не было заперто?
  В а л я (потерянно). Час? Не знаю... Час - это очень много, Максим, но минут двадцать... Через окно лезть не нужно, там высоко, я тебе дам запасной ключ...
  М а к с и м. Ну, настоящая советская девчонка! Когда попытаешься его вывести - завтра вечером? Конечно, завтра вечером! Комната его - от лестницы налево?
  В а л я. Да...
  М а к с и м. Дашь мне знать вот как: на окошко свечку поставь. Зажжённую, ясно дело. Эх, всё ведь растолковывать надо тебе, как малому дитяте...
  В а л я. Хорошо...
  
  Пауза. Максим ходит, останавливается, внимательно смотрит на Валю.
  
  М а к с и м. Эх, Рославцева, Валька! Жалко мне тебя, как же ты попадёшь в лапы к этой скотине! Ты... ведь девушка, Рославцева?
  В а л я. Девушка...
  М а к с и м. Эк не повезло! Я тебе, Валентина, предлагаю комсомольскую помощь.
  В а л я. Какую?
  М а к с и м. "Как закалялась сталь" читала? Почитай: умная книга! Чтобы тебе не слишком страдать с этой сволочью, а особенно первый раз, и чтобы не было тебе потом всю жизнь мучительно больно, что ты свою женскую честь потеряла с фашистом, я тебя, Рославцева, могу... сделать женщиной. С большим удовольствием помогу товарищу.
  
  Валя глядит на него изумлённо и со страхом.
  
  М а к с и м. Подумай! Да тут и думать нечего! Ты что же, Валька, хочешь сказать, что тебе легче отдаться этому захватчику, фашистской роже, чем нашему, советскому парню?! Да нет же, конечно! По глазам вижу, что нет... (Прикасается к ней.)
  В а л я. Нет! Стой!! (Вырывается.) Если ты, Максим, сейчас тронешь меня, то я... видит Бог, я тебя предам, не сдержусь.
  
  Пауза.
  
  М а к с и м. Да. Всё я про тебя понял, Рославцева, всё до самой твоей мелкобуржуазной сути... Попроси меня потóм! Прибежишь ещё, балбеска... Иди! Совершай свой... подвиг!
  
  Валя выходит.
  
  М а к с и м. Вы ещё увидите, вы все увидите...
  
  
  СЦЕНА 20
  
  Берёзовая аллея в городе. Поздний вечер.
  Л е р х е, В а л я (в форме помощницы криминального ассистента) неспешно идут.
  
  Л е р х е. ...Ты говоришь мне, Валя, что человечество до сих пор не нашло доказательства существования Бога. Что мне Тебе ответить? Просто сказать, что сам разговор о доказательствах кажется мне ребячливым, значит Тебя обидеть. Но ведь эта ребячливость - не твоя вина! С ума схожу, когда думаю о Твоей юности: ведь Тебе всего девятнадцать лет... Видишь ли, Бог не требует доказательств, во-первых. Бог - это хлеб. Хлеб едят, а не ожидают от него доказательств того, что его нужно есть. Если человек голоден, разве будет он спрашивать про доказательства? Во время войны особенно... Но есть же... ящерицы, скажем. Ящерицы не едят хлеба. И никогда никакое доказательство не убедит ящерицу. Но если Ты спросишь меня, что лично для меня является доказательством, я скажу Тебе.
  В а л я. Что?
  Л е р х е. Звёзды. Кант в своё время сказал: звёзды и совесть. Кто знает, не исходит ли одно от другого? Подумай, Валя! Посмотри, только посмотри на них! Ведь каждая такая маленькая звёздочка - видишь, сколько их? - это солнце! Как огромен мир, как он невообразимо огромен, как он бесконечно больше меня, Тебя, "великой Германии" или там чего ещё!.. И мы, безумцы, смотрим на звёзды, но не устаём кричать, что мы - цари творения! Господи, Валя! Какие же мы цари? Мы во Вселенной - несколько микробов, собравшихся на пылинке! Если, не дай Бог, третий рейх станет тысячелетним, или люди изобретут ещё какую мерзость, какое-нибудь дьявольское оружие, если даже разрушится планета... - но стоит только поглядеть на звёзды, Валя! Стоит поглядеть - и отлегает от сердца, потому что даже беды всей Земли несоизмеримы со звёздами. Этот огромный мир продолжится и без нашей пылинки.
  
  Пауза.
  
  И ещё - знаешь, Валя? Звёзды человечны. Они пробуждают надежду. А надежда человечна. Тебе... не скучно со мной?
  В а л я. Нет. Глупый! Ты умнее всех, мой миленький, но это так глупо - спрашивать меня, не скучно ли мне с тобой! Мне очень хорошо с тобой. Так хорошо, что я не думаю, что будет дальше, потому что если об этом думать, нужно только лечь и умереть от отчаяния, а это означает потерять несколько драгоценных минуток радости. У меня нет ничего драгоценней. Это ты мне сегодня сказал, что радость - язычество? Ну и пусть! Ты вообще иногда говоришь, как священник. Почему ты не стал священником, Райнер?
  Л е р х е. Милая девушка! Да ты знаешь ли, где теперь в Германии можно найти священников? Четверть - на кладбище, четверть - в тюрьме, четверть - в концлагере, и четверть разлагается заживо от страха. Я не хочу разлагаться от страха, это унизительно. Нужно быть совсем равнодушным к жизни, чтобы ничего не бояться, как отец Андрей Зимин. Я в своё время оказался слишком жизнелюбив, увы. В войну жизнелюбие грех. Война всё обостряет, на войне даже простительная раньше мелочь становится грехом. Посмотри на Адольфа Гитлера! Ведь он банален, это - король банальности и здравого смысла. Просто немного более алчный, пошлый и глупый человек, чем другие. Но именно его пошлость под лупой войны стала кошмаром. А ведь немцы боготворят его! Считают, что злые партийные секретари виновны во всех несчастьях, а добрый Ади ни при чём. Кто его вдохновляет, любопытно...
  В а л я (остановившись, с ужасом в глазах смотрит на окно комнаты Лерхе, в котором горит свет). Чёрт...
  Л е р х е. Чёрт? Кто знает... Раньше я думал, что партийные бонзы слишком тривиальны, чтобы принадлежать хоть Богу, хоть чёрту, что они просто вне духовных измерений. Но знаешь, Валя, с некоторых пор...
  В а л я (не слушая). Чёрт, чёрт...
  Л е р х е (наконец, заметив свет). Чёрт! (Хватается за кобуру.)
  
  Пауза.
  
  Л е р х е. Ты знаешь, кто может быть в моей комнате?
  В а л я (вздрагивает). Знаю.
  Л е р х е. Знаешь? Значит... всё это ложь, Валя? Звёзды, и то, что у тебя ничего нет драгоценней - всё ложь?
  В а л я (кричит). Господи, нет! (Закрывает лицо руками.) Нет!
  Л е р х е (смотрит на неё с жалостью). Боже, в каком я дурацком положении... Но... дьявол бы побрал их, у меня же там документы! Деньги!
  В а л я. Не ходи, миленький! Он скоро уйдёт!
  Л е р х е. Я не могу, я же говорю, там деньги, печать, и потом... да что это такое! Что я, должен здесь сидеть и ждать, как кисейная барышня?!
  
  Выхватив "Вальтер", бросается к двери. Валя, всхлипнув, кидается было за ним и останавливается, бессильно бросив руки.
  
  
  СЦЕНА 21
  
  Комната Лерхе в доме Екатерины Владимировны.
  М а к с и м сидит за столом Лерхе в его фуражке и методично проштамповывает бланк за бланком печатью полицейского управления.
  Распахнув дверь, врывается Л е р х е, направив на Максима пистолет. Тот без слов встаёт. Молчание.
  
  М а к с и м (угрюмо). Руки не подниму.
  Л е р х е. Но и я с вами не стану церемониться, господин партизан, если вы вдруг вздумаете прыгать в окно или кидать в меня тяжёлыми предметами.
  М а к с и м. Ничего себе! Как по-русски-то здорово чешет, собака! (Невозмутимо закладывает руки в карманы.)
  Л е р х е (опускает пистолет). Вы, вообще, кто, уважаемый?
  М а к с и м. Артист Большого театра: что, по мне не видно?
  Л е р х е. Ценю ваш юмор и ваше спокойствие. Это вы отдаёте приказы... другим партизанам? Или вы - исполнитель?
  
  Максим высокомерно усмехается.
  
  Л е р х е. Нет, вы не исполнитель. Люди с вашей энергией и дерзостью не бывают рядовыми исполнителями.
  М а к с и м. Вам так охота чесать языком? Шлёпните меня - и дело с концом. Или страсть как хочется позасовывать иголки под ногти, господин фриц? Зря стараетесь: не пройдёт номер.
  Л е р х е. Пока ещё и не собирался. Бог мой, как ... (Из его горла вдруг вырывается короткий смешок.)
  М а к с и м (вздрагивает. Изменившись, грубо). Чего это вам так забавно?
  Л е р х е. Как вы смешно выглядите в этой фуражке, слов нет... Господи, ведь мальчишка, сущий мальчишка, вам бы играть в железных солдатиков...
  М а к с и м. Скажите спасибо, господин фашист, что вас не было в комендатуре, когда мы бросали "зажигалки", а то бы увидели вы железных солдатиков!
  Л е р х е. Одно ведь другому не мешает. Дети иногда ужасно жестоки. Что ж, детей всё равно полагается жалеть...
  М а к с и м. Вон как?! (Темнеет лицом, не может найти слова от гнева.) Вы, это... может, вам в рожу засветить, чтобы было не так жалко?
  Л е р х е. Ведь и этому не больше двадцати... И что мне делать с вами?
  М а к с и м (нахально, с ненавистью). А вы меня оштрафуйте, жалостливый вы наш! На пятьдесят марок! А лучше на пять: я ведь бедный сиротка, мамку фрицы сгубили...
  Л е р х е (брезгливо). Зачем вы надели фуражку?
  М а к с и м (срывает с себя фуражку и швыряет её в Лерхе). Подавись!
  Л е р х е. Осторожней, могу и выстрелить... Э-э-э. (Серьёзней, суше.) Нет, это не ребячество. Я думал вначале, что ребячество, а теперь вот вижу...
  М а к с и м. Что ты видишь, блоха?
  Л е р х е (спокойно). Что это не шалость. Вам ведь понравилось это. Вы с удовольствием надели фуражку, как символ власти. Всегда сильные люди тянутся к власти, но вы - в таком восторге от этого электрического тока, который исходит от власти, ото всех её атрибутов, что вам уже всё равно, чья это власть! Мы жжём ваши дома и насилуем ваших женщин, а вы надеваете фуражку офицера гестапо! Вы ведь опасны, молодой человек! Для своего же народа - в первую очередь!
  М а к с и м. Ах ты, ублюдок, психолог вшивый! Сердобольная вонючка! Воспитатель грёбаный!..
  Л е р х е. Спасибо на добром слове. Знаете, что, уважаемый? Вы не откупитесь штрафом. (Вновь направляет на Максима пистолет, распахивает локтём окно и, поднеся левой рукой ко рту свисток, пронзительно свистит.) Я вас задерживаю. Потрудитесь лечь на пол и завести руки за спину.
  
  Максим хватает со стола чернильницу и бросает в Лерхе, целясь в голову. Лерхе уклоняется, чернильница ударяется о стену.
  
  Л е р х е (продолжая целиться, с улыбкой). О-о! Да вы образованный человек! Но вы меня оскорбили, господин партизан. Я всё-таки не чёрт, чтобы бросать в меня чернильницей. Да и вы, знаете, тоже не Мартин Лютер.
  
  Врываются два с о л д а т а.
  
  П е р в ы й с о л д а т Herr Kri... Mist!!!
  
  Оба солдата вскидывают автоматы на Максима.
  
  Л е р х е (на плохом русском). Фертаться. Лицо к стена.
  
  Максим разворачивается.
  Лерхе достаёт из стола наручники и одевает их на партизана.
  
  Л е р х е. Ich glaube, das ist ein banaler Dieb. Bringt doch jedenfalls den Kerl zur Kommandatur. Die Leute an der Wache haben die Schlüssel von der Massenzelle oben im ersten Stockwerk.
  В т о р о й с о л д а т Zu Befehl! Heil Führer!
  Л е р х е. Also geht schon...
  
  Солдаты выводят Максима.
  
  
  СЦЕНА 22
  
  Там же.
  Лерхе убирает пистолет в кобуру, садится за стол, сидит, закрыв лицо руками.
  Поднимает голову - на пороге стоит В а л я.
  
  Л е р х е. Что ты на меня как смотришь?
  В а л я. А как мне на тебя смотреть?! Ты арестовываешь русского парня, комсомольца - а я тебе должна на шею кидаться?
  Л е р х е. А я, я как к тебе должен относиться, Валя? Ты говоришь мне "миленький", а твоему русскому комсомольцу даёшь ключ от моей комнаты, чтобы он устроил диверсию и взорвал к чёртовой матери какой-нибудь грузовик, чтобы простые парни, у которых дома остались жёны и дети, катались на земле и запихивали бы назад кишки, которые у них вываливаются из живота - а я тебе должен в ладоши хлопать?
  В а л я (просто). Так убей меня. Убей. (Смотрит на него, закрывает глаза, стоит навытяжку.)
  Л е р х е (встаёт). Поразительный народ. Народ, девушки которого идут в церковь, а в церкви, наверное, молятся за успех большевизма - и это ведь искренне! Которые умрут за тебя, если тебя полюбят, но при этом, если ты враг, ещё и молиться будут в церкви, чтобы верные товарищи убили тебя поскорей - и это тоже искренне. Как же вы в себе всё это умещаете, Валя?
  В а л я (открывает глаза). Что... что ты брешешь! Не молилась я о таком! И хватит мне уже твоих разговоров: не человек, а говорильная машина! Тоже вы удивительный народ! На кладбище покойнику морали читать! (Всхлипывает, отворачивается.)
  Л е р х е. Он ещё не на кладбище, что-нибудь можно придумать. Но знаешь, Валя...
  В а л я (оборачивается к нему, подходит близко. С горьким упрёком). Почему ты не дал ему убежать?
  Л е р х е. Как я тебе объясню? Потому, что он надел мою фуражку.
  В а л я. Фуражку?! Мальчишка ты, семилетний ребёнок!
  Л е р х е. Так и знал, что ты закричишь, именно этими словами. (Садится.) Нет, Валя, не я мальчишка, и не он, и ты меня не поняла. Ведь... ты знаешь, вообще, сколько она весит? Тонну, понимаешь ты?, тонну! А он не чувствует этой тонны! Он с радостью взгромоздит на себя эту тонну! Он жаден до власти, Валя. Такой человек подойдёт со спины и перережет нашему солдату горло. И... пусть бы даже резал, это... его право. Это мы топчем его землю, а не он нашу. Но он, когда перережет - в нём и не шелохнётся ничего, он и не задумается ни на секунду, что человеку горло перерезал, а не свинье! Да и свинью-то жалко...
  В а л я (тяжело вздыхает, садится напротив, упрямо мотает головой). Всё равно...
  
  Пауза.
  
  В а л я (тихо). Ты можешь как-нибудь освободить Максима?
  Л е р х е (пожимает плечами). Может быть. Я сказал солдатам, что это был обычный вор. Но в военное время воров тоже расстреливают, а особенно тех, кто причиняет вред великой германской нации. Параноики издают приказы, а обычные люди должны жить с ними. Да... а разные клопы вроде господина полевого врача уже завтра разнесут слух о том, что господин инспектор поймал опасного партизана. Я не могу просто оштрафовать его, я должен вести следствие. Но я могу устроить его побег.
  В а л я. Райнер! (Хватает его руки.)
  Л е р х е (отнимает руки, встаёт). А теперь послушай, Валя. Я устрою его побег. И только твой Максим окажется на свободе, он начнёт думать, как меня убить. И придумает, уж поверь.
  
  Валя складывает руки на уровне сердца.
  
  Л е р х е. Что, не так? Так, конечно. Он гордый, очень. Гордый, сильный. И он мне не простит, что я, поганый фриц, "сердобольная вонючка", стал читать ему мораль и упрекнул в нравственной нечистоплотности! Не простит до скончания века. А ты, Валя, мне не простишь этот арест, уже не простила. (Брезгливо.) Я, правда, говорильная машина: как будто кому это интересно... Иди, Валя. Завтра он сбежит. Дай мне полежать.
  
  Ложится на кровать, кладёт руки за голову.
  
  В а л я. Хорошо ты рассудил, господин офицер! Взял и ноги об меня вытер!
  Л е р х е (открывает один глаз, вопросительно поднимает бровь). Что ещё не так?
  В а л я. Не знаю, что бы сделала с тобой... А то, что я тебе вот этого не прошу, не прощаю - это всё равно тебе?
  Л е р х е. "Вот этого" чего?
  В а л я. Лежания твоего!
  Л е р х е (ухмыляется). Ну, нельзя уж и полежать рабочему человеку...
  В а л я. Спокойствия твоего, насмешки твоей, будто я тебе чужой стала... А ну встань, "рабочий человек", фашистская рожа! Не сбежит он никуда!
  
  Лерхе садится.
  
  В а л я. Голубчик ты мой... (Опускается рядом на колени, берёт его руку, прижимает ко лбу.) Неужели ничего не сделать? (Дрожащим голосом.) Давай... уедешь ты, светик мой, а?
  Л е р х е (гладит её по голове. Улыбаясь). Куда, Валя? Отчего? Что я напишу в рапорте? Что испугался русских комсомольцев?
  
  Пауза.
  
  В а л я. А если мне поговорить с Максимом?
  Л е р х е. Не надо, Валенька. Только представь себе, как это будет и чем может кончиться, какими оскорблениями в твой адрес. Особенно, если помнить, что он неравнодушен к тебе, и что, пожалуй, догадается...
  В а л я (вскидывая к нему лицо). Максим?! Ко мне неравнодушен?! Он ко мне груб, как чурка!
  Л е р х е. И это как раз значит, что он тебя обожает, ведь тебя сложно не полюбить. Он не дурак, хотя и с узким умом. А тебя тяжело не полюбить, всеми силами нужно противиться, но не спасают эти силы... Именно грубость и доказывает его неравнодушие. Он любого человеческого чувства будет стыдиться - и здесь тоже стыдится, и потому нарочито груб. Почитай, почитай Ивана Тургенева, "Отцы и дети": прекрасная книга о первых русских коммунистах.
  В а л я (опуская голову). Я читала... И Островского тоже... Господи...
  Л е р х е. Ты и чувствуешь это, бессознательно, как любая женщина чувствует, и потому жалеешь его - как иначе он пробрался бы сюда, если не через твою жалость? Ты удивительная, Валя. Это не упрёк, не думай. Почему я встретил тебя на сорок втором году жизни, в форме немецкого офицера?
  
  Молчание.
  
  В а л я (поднимает лицо). Обещай мне, Райнер! Обещай, что завтра... нет, послезавтра, как только я тебя попрошу об этом, ты устроишь его побег!
  Л е р х е. Обещаю.
  В а л я. И ладно! (Встаёт. Долго смотрит на него. Снова подносит руки в груди.) Какой ты... Сидит и говорит "обещаю"... Знаешь... я вот кругом согрешила. Перед всеми, кем могла, перед теми и согрешила. Перед тобой, что дала Максиму ключ. Перед ним, что в церковь пошла. Перед священником, что комсомолка. Перед мамой, что... стою вот здесь, с тобой. Она уж с лица спала, всё видит, а спрашивать боится, плачет там себе в подушку... А мне... (выдыхает) вот прямо сейчас нигде не болит, не жмёт, и лёгкость, лёгкость сейчас во мне такая, как будто что-то отпустило, прорвалось, и вот... полетела. Я ... хочешь, я с тобой останусь до утра?
  Л е р х е (встаёт). Как "останусь"?
  В а л я. Так. (Сбрасывает платок с плеч.)
  Л е р х е. А мама, которая плачет в подушку?
  В а л я. А видишь, какая я бессовестная? (Улыбаясь сквозь слёзы.) Что: прогонишь?
  Л е р х е (закрывает глаза, несколько раз проводит кончиками средних пальцев по носу вверх-вниз). Как же... так быстро...
  В а л я. Ох, ты сказал! Война, миленький! Война. Убьют тебя или меня завтра, а ты - "так быстро"... Ещё про венчание напомни. Здесь люди венчаются (показывает на сердце), а не в церкви.
  
  Идёт к нему, обнимает его.
  
  Л е р х е. Дверь.
  В а л я. Ключ у Максима...
  
  Смеются.
  
  
  СЦЕНА 23
  
  Городская комендатура. Полдень.
  Б а з е л ь один.
  
  Б а з е л ь. Mannesmann... (С трудом отрывает пустой стакан от стола, на столе остаётся засохший пивной круг. Оглядывает стакан со всех сторон.)
  
  Стук в дверь.
  
  Б а з е л ь. Rein!
  
  Входит Валя, в форме.
  
  Б а з е л ь (прячет стакан в ящик стола). Tag, Fräulein. Was gibt"s?
  В а л я. Guten Tag, Herr Kommandant. Ich möchte mit Ihnen sprechen.
  Б а з е л ь. Wieso mit mir sprechen? Hat Sie Herr Lerche zu mir geschickt?
  В а л я. Nein. Ich habe ihn heute noch nicht gesehen. Aber ich will mit Ihnen über ihn sprechen.
  Б а з е л ь. Lerche nicht zur Stelle?
  В а л я. Ich habe keine Ahnung, wo er ist, Herr Kommandant.
  Б а з е л ь. Herr Basel, von mir aus. Und weswegen kommen Sie, daß Sie über ihn sprechen wollen?
  В а л я. Ich habe große Besorgnis... große Angst um den Herrn Lerche.
  Б а з е л ь. Aha. (Хлопает глазами.) Wieso?
  В а л я. Gefahr bedroht ihm.
  Б а з е л ь. Welche Gefahr?
  В а л я. Die Partisanen.
  Б а з е л ь. Was Sie nicht sagen, Fräulein: es gibt keine Partisanen in der Stadt!
  В а л я. Es gibt schon welche.
  Б а з е л ь. Wenn es welche gäbe, hätten dafür zuständige Leute das gewußt. Zuständig dafür ist - Herr Lerche. Da er absolut nichts von den Partisanen weiß, ist es nicht in Ihrer Kompetenz, Fräulein, zu entscheiden, ob es hier in der Stadt Partisanen gibt.
  В а л я. Habe ich selber das Gespräch der Partisanen erlauscht!
  Б а з е л ь. Sehr interessant. Wieso konnten Sie, Fräulein, die Partisanen sprechen hören?
  В а л я. Weil ich selber eine bin.
  Б а з е л ь. Sehr lustig, Frollein! Sie sind Volksdeutsche, Herr Lerche hat Sie zur Kriminalassistentenanwärterin im Vorbereitungsdinst ernannt, das Deutsche Reich bezahlt Ihre Arbeit und - Partisanin! Die sehen anders aus, glauben Sie mir.
  В а л я. Warum können Sie mir nicht glauben, dass ich die Partisanen sprechen hörte? Umbringen wollen sie ihn!
  
  Пауза.
  
  Б а з е л ь. Schon gut. Warum haben Sie es dem Herrn Inspektor Lerche nicht gemeldet?
  В а л я. Ich habe.
  Б а з е л ь. Und er?
  В а л я. Ihm ist es egal. Nach dem... Brief von seiner Frau ist ihm alles egal.
  Б а з е л ь Nach welchen Brief?
  В а л я. Seine Frau hat ihn verlassen.
  Б а з е л ь. Haben Sie den Brief an Herrn Lerche heimlich aufgemacht und gelesen, Fräulein?
  В а л я. Herr Lerche hat es mir selbst erzählt.
  
  Бидерман долго, внимательно смотрит на неё. Валя приметно краснеет.
  
  Б а з е л ь. So was gibt es in der Welt... Wissen Sie, ich... ich kann eigentlich sehr wenig tun, Fräulein! Und es tut mir wirklich leid, weil Sie ein braves Mädchen sind. Maßnahmen vor Partisanen liegen nicht in meiner Kompetenz. Ich muß mich um meine eigenen Angelegenheiten kümmern. Partisanen gehören zur Kompetenz vom Herrn Lerche. Sehen Sie... man kann es ihm nicht aufzwingen, daß er sich vor Partisanen besser hütet.
  В а л я (с болью). Man muß, weil er krank ist!
  Б а з е л ь. Habe ich nicht gemerkt.
  В а л я. Herr Lerche ist psychisch nicht gesund! Seit einer Woche schon!
  Б а з е л ь. So was sagen! Ist nicht schön von Ihnen. Wäre er krank, so hätte unser Stadtarzt, Herr Kriwitski, es festgestellt.
  В а л я. Ich habe die Bescheinigung von dem Artz! (Протягивает справку.)
  Б а з е л ь. Jesusmaria! (Берёт в руки справку, внимательно читает её.)
  В а л я (тихо). Знали бы вы, как я её получила, эту справку...
  Б а з е л ь. Wie bitte? (Поднимает глаза.)
  В а л я. Können Sie etwas tun, damit Rainer in eine andere Stadt überwiesen wird?
  Б а з е л ь. Warum kümmern Sie sich so sehr um ihn? Und... Rainer?!
  
  Валя выпрямляется, закусывает губу, ничего не отвечает.
  
  Б а з е л ь (отводит глаза). Entschuldigung, es ist Ihre private Sache. Naja. Diese Bescheinigung... ist schon ein dokumentaler Anlaß... Ich soll eventuell den Herrn Gebietskriminalkommissar Schreier von der Gelegenheit informieren... Aber... also, Fräulein, falls Sie wirklich überzeugt sind, daß dem Herrn Lerche von der Seite der russischen Partisanen eine Gefahr bedroht, bin ich verpflichtet, Sie festzunehmen, bis Herr Schreier hier ankommt und Sie verhört. Verstehen Sie das? Angenehm ist es nicht. Haben Sie es sich gut überlegt?
  
  Валя кивает.
  
  Б а з е л ь Ich bewundere Ihre... Treue, Fräulein. (Нажимает на кнопку звонка.)
  
  Вбегают два с о л д а т а.
  
  Б а з е л ь (протягивает одному ключ). Bringt das Mädchen in die Zelle oben. Erledigen und mich nicht blöd angaffen! Dem Schuft am Sender bescheid sagen, daß er runter kommt. Sofort!
  
  Солдаты уводят Валю.
  
  
  СЦЕНА 24
  
  Отделение полиции имперской безопасности г. Холм.
  За столом Лерхе - Ш р а й е р., почти пожилой человек неприятной наружности. Он внимательно просматривает бумаги. Рядом - Б и д е р м а н, стоит почти что навытяжку и только изредка осмеливается что-то сказать, склонив голову.
  
  Дверь распахивается, входит Л е р х е.
  
  Шрайер поднимает голову, почти полминуты молча смотрит своему подчинённому в глаза.
  
  Лерхе запоздало вскидывает руку в приветствии.
  
  Л е р х е. Heil Führer.
  Ш р а й е р. Wo waren Sie denn die ganze Zeit gewesen, Herr Kriminalinspektor?
  Л е р х е. Beim, also...
  Ш р а й е р. Los mit der Zunge!
  Л е р х е. Beim Priester, Herr Kriminalkommissar.
  
  Шрайер и Бидерман переглядываются.
  
  Б а з е л ь. Sagte ich doch...
  Ш р а й е р. Aha. Haben Sie wirklich nicht alle Tassen im Schrank, Herr Inspektor? Merkwürdige Sachen lassen sich hören. (Базелю, с гортанным криком.) Bringen Sie das blöde Zeug da!
  
  
  СЦЕНА 25
  
  Два е г е р я вводят В а л ю. Та, увидев Райнера и незнакомого офицера, с испугом вскрикивает.
  
  Ш р а й е р. Wer bedroht dem Herrn Kriminalinspektor, du Sau? (Лерхе, яростно.) Übersetzen!
  Л е р х е. Кто мне угрожает, Валя?
  В а л я. Русские партизаны.
  
  Лерхе тихо стонет.
  
  Ш р а й е р. Versteht sich schon. Woher aber du es weißt, du Dreckbude?! Übersetzen!
  Л е р х е. Откуда тебе-то об этом известно, Валя, бедовая голова?
  Ш р а й е р (подозрительно). Haben Sie das mit der Dreckbude richtig übersetzt?
  Л е р х е. Господин комиссар ещё что-то добавил про будку с дерьмом.
  В а л я. Спасибо, я поняла. Weil ich selber eine bin.
  Б а з е л ь. Herr Kommissar, unmöglich, daß das Mädchen eine Partisanin ist.
  Ш р а й е р. Wieso denn nicht. (Подходит к Вале, снизу заглядывает ей в глаза. Переводит взгляд на Лерхе, долго смотрит на него. Снова на Валю. Кричит.) Was hast du dir eingebildet, blöde Kuh?! Kapierste nicht, wer du bist, eh? Wieso durftest du, Slavin, dich in einen Arier verlieben?!
  Б а з е л ь (прячет глаза, вздыхает. Тихо). Vielleich doch eine Volksdeutsche...
  Ш р а й е р. Und wo sind die Scheißkerle? Die Partisanen? Wie heißen Sie? Wer in der Stadt hat Kontakt zu ihnen?
  В а л я (лепечет). Ich weiß nicht, Herr Kommissar...
  Ш р а й е р (кричит). Daß du jetzt aber sprichst, sonst bringst du uns nachhaus mit, damit wir deine Familie erschießen! -
  В а л я. Ihre Namen kenne ich nicht. Sie sind im Walde...
  Ш р а й е р (подносит ей кулак под нос). "Im Walde"! Warte nur, balde! Ruhest du auch! (С удовольствием даёт ей пощёчину.)
  Л е р х е. Herr Kriminalkommissar -
  Ш р а й е р (что-то невнятно бормочет под нос). Den zweiten holen, den Schuft, sofort!
  
  
  СЦЕНА 26
  
  Бидерман поспешно убегает и скоро, вместе с ещё одним е г е р е м, приводит
  М а к с и м а.
  Максим вхоlит, гордо запрокинув голову назад, долго презрительно смотрит на Лерхе. Перед взглядом Шрайера не теряется.
  
  Ш р а й е р. Ти знать этот дьевушка? Она есть партизанин?
  
  Максим молчит.
  
  Ш р а й е р. Она нам сказаль всьё, хаха.
  М а к с и м. Всё?!
  Ш р а й е р. Всьё, всьё. (Улыбается, показывая зубы.)
  М а к с и м. Да, я партизан! А она - подстилка немецкая! Тьфу! (Плюёт на пол.)
  В а л я (шёпотом). Максим, я ничего ему не говорила...
  М а к с и м. Да плевать мне уже на тебя, плевать! И на себя плевать! Всё равно расстреляете, сволочи!
  
  Шрайер с довольным видом расхаживает по кабинету, оглаживая подбородок, мурлыкает что-то себе под нос. Останавливается напротив стоящего недалеко от входа Лерхе.
  
  Ш р а й е р. Wenn nicht diese verliebte Kuh, Herr Lerche, würde ich Sie nur noch ein mal sehen, mit dem Kugel in Ihrem Dummbüdel. Ihr Kommentar dazu, Kollege? Eh? Worauf warten Sie nun? Auf ein Wunder? Auf den lieben Jesu?
  
  Шум за дверью.
  
  
  СЦЕНА 27
  
  Без доклада врывается гражданский п о л и ц е й с к и й, русский парень в серой солдатской форме без знаков отличия и с белой повязкой на рукаве.
  
  П о л и ц е й с к и й. Господин инс... чёрт, ещё кого-то принесла нелёгкая. Господа, диверсанта задержали.
  Ш р а й е р. Hereinführen! Los!
  
  Ещё двое шуплых п о л и ц е й с к и х вводят огромного о т ц а А н д р е я, который будто даже рад своему задержанию и совсем не сопротивляется
  
  Ш р а й е р (подступая). Ти есть партизан?
  О т е ц А н д р е й (спокойно басит). А то. А мальчонка-то не виноват. (Указывает пальцем на Максима.)
  
  Немецкие офицеры переглядываются.
  
  О т е ц А н д р е й. Тут, господин хороший, вот какое дело вышло: я, как диверсант, значица, у себя на храме флаг красный вывесил. Ну, а Максимка-то энтот, из прихода он моего, любит меня очинно, добро, говорит, батюшка, на себя грех приму. А только он не повинен ни сном ни духом: как есть парнишка дурачок совсем.
  Л е р х е. Soll ich übersetzen, Herr Kommissar?
  
  Пауза
  
  Ш р а й е р. Ich verstehe Russisch besser als Sie, Herr Inspektor. (Отцу Андрею.) Что говорить девушка, ти знайть? Партизанен угрожаль господин инспектор?
  О т е ц А н д р е й (лукаво ухмыляясь). А то. Я и есть главный партизан. Уж сколько раз говорил Валюшке, что бошку этому фрицу топором оттяпаю. Едино только случая дожидался...
  
  Отец Андрей и Лерхе долго, внимательно смотрят друг другу в глаза.
  
  Л е р х е (тихо). Зачем вы все ищете мученичества на свою голову?
  О т е ц А н д р е й. Это, Райнер Генрихович, моя профессия, не ваша, и не дитятская совсем. Каждый к своему делу приставлен...
  Ш р а й е р (перебивает). Гдье есть красний флаг?
  О т е ц А н д р е й (простирая руку к окну). Да вона, в окошко гляньте...
  
  Из окна комендатуры ясно виден Троицкий храм с красным стягом на колокольне.
  
  П о л и ц е й с к и й. Господа, осмелюсь доложить: не сняли, потому как вдруг заминировано...
  
  Шрайер с наслаждением несколько раз бьёт отца Андрея по лицу. Хватает его за шиворот, разворачивает, будучи уверен в своей безнаказанности, и тычками в спину гонит из кабинета. Отец Андрей не сопротивляется. Вслед за ним выходят егеря и полицейские. Лерхе остаётся один с Валей и Максимом.
  
  
  СЦЕНА 28
  
  Лерхе массирует виски.
  Пауза.
  
  Л е р х е. Я собрал вещи, Валя. Я еду прямо сейчас: надо спешить, пока Шрайер не вернулся.
  В а л я. Куда ты... (Осёкшись под яростным взглядом Максима.) Вы... (Собравшись, мужественно.) Куда ты едешь?
  Л е р х е. На запад. Я дезертирую.
  В а л я. Разве так можно?
  Л е р х е (пожимает плечами). Не знаю. Формально я принадлежу не к армии, а к полиции, поэтому... Я не юрист, мне сложно сказать. Не думаю, конечно, что третий рейх простит мне моё самовольное увольнение. Я доберусь на своём "Опеле", куда успею. Хорошо бы продать берлинскую квартиру, а то у меня всего восемьсот марок. Может быть, чудом сумею доехать до Швейцарии, если по дороге какой-нибудь ретивый коллега не заинтересуется моим маршруртом, если ваши партизаны не продырявят мне по пути голову...
  
  Складывает руки на груди, подходит к окну.
  
  Господи, кто бы ожидал от батюшки... И ради кого? Хотя почему же "ради кого"? Посмотри, Валя, посмотри на этого парнишку! Он честолюбив, глуп, невоспитан, обработан сталинской пропагандой. И всё же он прав, а я нет. И ты права - помнишь давешний разговор? Это я на вашей земле, а не он на моей. Гуманный палач и жестокий палач оба палачи, я понимаю. А солдату-освободителю простительно быть грубым, он не кисейная барышня. Он должен убивать таких, как я, он имеет право - на что тут злиться?
  М а к с и м (насмешливо). Так отдайте пистолет, если вы такой святоша.
  Л е р х е. А? (так же) Пожалуйста, молодой человек, пожалуйста. В добрый час. (Вынимает пистолет из кобуры, кладёт его на стол, забывает о нём.)
  
  Максим жадно глядит на пистолет, но броситься к нему не решается, опасаясь провокации, тем более, что Валя сама немедленно подходит к Райнеру почти вплотную.
  
  В а л я. Почему на запад?
  Л е р х е. Куда же ещё? Это не моя страна.
  В а л я. Но моя.
  Л е р х е. Я понимаю. Я и не хочу, чтобы ты ехала со мной. Тебя, наверное, будет ждать - как это называется у вас? Товарищеский суд? А то и настоящий. Тебя, может быть, приговорят к нескольким годам лагерей, за пособничество. Но, миленькая, лагерь лучше, чем пуля в голове или штык в животе! Прощай! Красавица моя, не надо мне смотреть на тебя...
  
  Стремительно поворачивается и идёт к выходу. Открывает дверь.
  
  В а л я. Райнер!
  
  Райнер оборачивается
  
  В а л я (голос её срывается). Я еду с тобой.
  
  Небольшая пауза.
  
  Л е р х е. Прямо сейчас? Не собираясь? Не прощаясь с матерью?
  В а л я. Да.
  М а к с и м (сквозь зубы). Гадина. Шкура.
  В а л я (со слезами). Шкура. Максимочка, шкура! Называй, как хочешь.
  
  Бросается к Лерхе и крепко сжимает его в объятиях
  Выходят.
  
  Максим хватает пистолет со стола и несколько раз нажимает на курок.
  
  Пистолет издаёт сухие, щелкающие звуки.
  
  М а к с и м (бросая пистолет, в сердцах). Тряпка! Святоша чёртов! Даже пистолет зарядить не догадался! Так ведь... война кончится, и ни одного фрица не укокошишь! Да что за радость бидь таких слизняков! Что за люди такие!
  
  Одиночный выстрел на улице, где-то далеко.
  Максим, вздрогнув, подходит к окну и смотрит на колокольню Троицкого храма, на которой развевается красный стяг.
  Солцне заходит.
  
  З а н а в е с.
  
  26.08.2009 - 7.09.2009, 5.04.2011
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"