Самиздат:
[Регистрация]
[Найти]
[Рейтинги]
[Обсуждения]
[Новинки]
[Обзоры]
[Помощь|Техвопросы]
С О Д Е Р Ж А Н И Е
Предисловие 4
Глава I. Знакомство 6
Глава II. Семья Симона 10
Глава III. О Симоне 18
Глава IV. Об этой Книге 28
Глава V. Человек "в" Реальном Рая 29
Глава VI. Проблема пространства в пространстве 36
Глава VII. О современных "ученых" 47
Глава VIII. Знакомство Симона с Ангелиной 52
Глава IX. О Чистоте человеческого тела 56
Глава XI. О гениальности 61
Глава XII. О Мужчине и Женщине 86
Глава XIII. Женщины в Библии 98
Глава XIV. Свобода Человека 115
Глава XV. Что может человек 117
Глава XVI. Земное деторождение 121
Глава XVII. Закон сохранения равновесия по Форме и Содержанию 128
Глава XVIII. Проблема толкования Библии 155
Глава XIX. Цикличность времени 156
Глава XX. Тайна Времени 167
Глава XXI. Алогичность в сознании некоторых людей 174
Глава XXII. О мнимой нравственности 177
Глава XXIII. О людях, которые выделяются из общества 185
Глава XXIV. О бессмысленности доказательств Трансцендентного 191
Глава XXV. Законы Тождества и противоречия 195
Глава XXVI. О схлопывании "створок" Свободы 199
Глава XXVII. О полурожденных и ищущих себя людях 200
Глава XXVIII. Проблема одиночества и Гений 206
Глава XXIX. Проблема дискретности человеческого восприятия 217
Глава XXX. Творец и его Творение 227
Глава XXXI. "Есть целый мир в душе твоей таинственно-волшебных дум..." 231
Глава XXXII. О мнительности человека и о губительности профессионального мышления 234
Глава XXXIII. Хороший, Плохой, Злой 240
Глава XXXIV. О значении Девства и жажде жизни 243
Глава XXXV. Об аде и павшем херувиме 256
Глава XXXVI. Микрокосм и макрокосм 265
Глава XXXVII. О разности времен 274
Глава XXXVIII. О некоторых ересях 281
Глава XXXIX. Метафизика человеческих страхов 290
Глава XL. Рассказ Симона о бейсбольном поле 295
Глава XLI. Главное Чудо в жизни Симона 302
Глава XLII. "Романс" В. Цоя 311
Глава XLIII. Вертикаль и горизонталь. Крест 320
Глава XLIV. О смысле того, почему все люди разные 338
Глава XLV. О служении в армии 345
Глава XLVI. Связь между незнанием и злом 356
Глава XLVII. О Нравственном Законе 362
Глава XLVIII. О людях, безвременно умерших и погибших 367
Глава XLIX. "Курск", "К-278", "Сан-Хуан" 391
Глава L. О спорах 407
Глава LI. Странствующие голуби 412
Глава LII. Морские коровы 416
Глава LIII. Сумчатые волки и дронты 422
Глава LIV. Дежавю, жамевю, прескевю 430
Глава LV. О Любви 431
Глава LVI. О Евангелиях 438
Глава LVII. Мир Добр или зол? 454
Глава LVIII. Любимые книги, фильмы и музыка Симона 459
Глава LIX. Объединенное государство 468
Глава LX. Проблема счета 473
Глава LXI. Время Девы и время женщины 479
Глава LXII. Воспоминания Симона о детстве 485
Глава LXIII. Ход Истории 511
Глава LXIV. Искажение мифов 514
Глава LXV. Рай и Горний Мир 515
Глава LXVI. Несостоятельность теории эволюции 516
Глава LXVII. Мнимые противоречия в проблеме пространства в пространстве 523
Глава LXVIII. Единство и борьба противоположностей 530
Глава LXIX. Учитель Симона 536
Глава LXX. О смысле Смерти 546
Глава LXXI. Память. Девство. Нравственный Закон 549
Глава LXXII. Точность Библейских пророчеств 560
Глава LXXIII. Вибрации 563
Глава LXXIV. О Тайне 570
Глава LXXV. Цельное понимание 572
Глава LXXVI. О "Шерлоке Холмсе" 580
Глава LXXVII. Наивность и чистота Симона 583
Глава LXXVIII. О хождении на кладбища 586
Глава LXXIX. Об умении радоваться за другого человека. О зависти и жалости 587
Глава LXXX. Проблема Сакрального и профанного 592
Глава LXXXI. Ограниченное пространство 602
Глава LXXXII. О философии и науке 604
Глава LXXXIII. Противоречивость человека 614
Глава LXXIV. О коллективном демоне 620
Глава LXXXV. О греховном разделении человека по возрастам 624
Глава LXXXVI. О незнании 626
Глава LXXXVII. Язык "в" Реальном рая 628
Глава LXXXVIII. Сила Веры 630
Заключение 635
П Р Е Д И С Л О В И Е
Начиная историю о человеке, с которым мне посчастливилось познакомиться в пору моей юности, нахожусь в очень трудном положении: все слова, которые могли бы вместить в себя происходившие с ним перемены, - бессильны.
Действительно, человеческая речь, связанная с мышлением или скорее даже с самим актом восприятия воспринимаемой человеком реальности, которую он сам же искусственно сотворяет, не в силах в полной мере выволочь на поверхность его телесного и духовного естества то, что сокрыто в Тайных глубинах его Души - его "Я". И даже более того - способность человека воспринимать само восприятие воспринимаемой им реальности свидетельствует о том, что в нем есть нечто беспредельно большее, нежели то, что удается ему выразить посредством языка, - нечто такое Таинственно-Чудесное, что не поддается умозрительному анализу, приручению и ограничению. Это то, что в неразрывном и неслиянном единстве Языка, чувствования и мышления отличает человека от всех других живых существ. Это Сам Дух Божий. И все мои старания "высловить" - как-то обусловить это Вечное, Свободное, Цельное Единство Слова и плоти, конечно же, беспредельно далеки от того, чтобы полностью передать читателю подлинную, живую историю, происходившую с Героем настоящей книги.
Но я расскажу обо всем так, как могу. Надеюсь, мой рассказ будет хотя бы близок читателю.
Я верю, что человек способен зажечь свой внутренний, глубоко в нем спрятанный, огонь Души. Что он может возродить в себе Духовную Цельность. Как бы сильно ни угнетал его внешний мир, человек все же может пробудиться криком своей совести. Он способен обрести Нравственное Мужество.
Ведь и сам я, по Великой Милости Божией, преодолел в себе много такого, что раньше отягощало меня тяжким грузом неверия и слабостью духа - какой-то, как мне раньше казалось, неизбывной теплохладностью. И, почувствовав в себе нищету Духом, я смог наконец в себе же самом обрести приют для постоянно метущейся моей Души.
В этом мне помог друг. Хотя вообще трудно теперь сказать, кто кому помог - мне кажется, мы вместе с ним искали то, от чего оторвались еще в незапамятные времена наши прародители. И вместе содействовали друг другу в этом нелегком пути.
И как ни странно, я не стал впоследствии всюду следовать за другом, но это вовсе не означает, что мы отдалились друг от друга. Скорее каждый из нас стал Цельным в своей Вере Господу Богу и вместе с тем самостоятельным и ценящим свой собственный Храм Души, но, впрочем, раскрывая Проблему подлинного одиночества, я поведаю об этом по мере последующего изложения сей книги.
Имя друга - Симон. Мое - Илья.
Симон был весь соткан из противоречий: он обладал грациозным и вместе с тем крепко сложенным телом - казалось, ничто не могло поколебать его как внешне, так и внутренне. Наружность его ничем особенно не примечательная, одновременно производила необыкновенное впечатление: большие карие глаза его смотрели так проникновенно и серьезно, будто бы пытались разглядеть внутри человека, стоящего перед ним, бездну огромного, Тайного Мира; голова его всегда была с открытым челом, на который никогда не спадали черные волосы, а в чертах его лица, как и во всей его внешности, было вместе и одновременно что-то женственное, мужественное и наивно-детское.
Несмотря на свой довольно зрелый возраст - Симону было тридцать два года, когда он отошел в мир иной - ему удалось сохранить молодость примерно двадцати трех лет. А познакомились мы с ним, когда ему минуло двадцать девять лет. Сам Симон незадолго до своей смерти говорил, что не связывает себя с определенными годами жизни, но, что в разные ее времена он всегда чувствовал себя молодым.
Роста он был средневысокого с красивыми, длинными ногами и жилистыми, немного натруженными руками - он много, совсем не чураясь физического труда, работал за пределами своего Отечества на строительстве Храма Господнего, хотя при этом был очень образованным и глубоким человеком. Причем про образованность свою он говорил, что она - плод его самообразования.
Движения его были порывистыми, но при этом очень точно выверенными. Он был достаточно силен, чтобы поднять камень весом в пять талантов и пронести его на расстояние десяти шагов - так он поступал, когда все тележки были заняты другими рабочими - при строительстве Божьего Храма.
Симон был очень свободолюбивым человеком - ему претили всякие, придуманные человечеством устои, набившие оскомину традиции и лицемерные привычки. При этом он никого не призывал к анархии, глубоко понимая основы падшего мироздания и бессмысленность устроения порядка на земле. Многие люди с поверхностным мышлением называли его за глаза нигилистом. Они не понимали, что он просто жил так, как должен жить человек, стремящийся к Совершенству - Симон знал, что Вечного Совершенства можно достигнуть лишь "в" Горнем Мире.
Да я и сам поначалу считал Симона нигилистом и не принимал его всепоглощающего преодоления бытия падшего мира. Он говорил, что мир сей бессмысленен, и какие бы занятия ни находил себе человек хоть во всей вселенной, все, в конечном счете, окажется изжитым и внутренне готовым к своей гибели. Впоследствии мне, чтобы проникнуться Симоновым глубоким и ясным видением бескомпромиссного преодоления осязаемой людьми реальности, понадобилось немалое время. Порой я сам, будто бы пребывая в мареве дьявольского сна, усыпляющего человеческое сознание сытой и пошлой последовательностью жизненного времени, в полной мере не осознавал, как относиться к желанию Симона преодолеть ограничения материи ради Главенства Духа. Мне, в начале нашего с Симоном знакомства, иногда казалось, что я вместе и одновременно его люблю и недолюбливаю. Однако уважал я его всегда, потому что он был Настоящей, Цельной Личностью.
Я часто вспоминаю слова Симона касательно его имени: оно удивительным образом целиком соответствовало его сильному характеру и внутреннему ощущению мира: еще во время первых с ним наших бесед он говорил, что человек способен услышать Господа Бога не только потому, что сам того хочет, если по велению своей Души поднимет к Нему очи и обратится к Нему всем сердцем своим, но прежде всего потому, что Сам Господь Бог дает человеку возможность услышать Себя.
Само слышание Божье осуществляется человеком не только его Свободным обращением ко Всевышнему, но как Благодать Господа к человеку - для того, чтобы он мог быть услышанным Богом.
Такое слышание, по признанию Симона, он почувствовал еще в своем раннем детстве, когда жил в большой, дружной семье. И эту связь своего внутреннего "Я" с Богом он чувствовал потом всю свою жизнь.
В детстве Симон находил Красоту во всем многообразии не только естественного, природного мира, но и в творениях человеческого Гения. Оттого его угнетало последующее в зрелую пору его жизни забвение связанных с людьми, которых он знал с детства, детских и юношеских переживаний, набиравшее свою все более неумолимую силу и стиравшее все, что было в их цветущую бытность. Но при этом Симон понимал, как он впоследствии рассказывал мне, что несмотря на неизбывность течения времени, которое подвергает плоды рук человеческих закономерному увяданию, не следует отрицать свое Прошлое, - напротив, необходимо помнить свое Прошлое для собственной же Свободы.
Память - то немногое, что человек может противопоставить безжалостному течению времени. Сохраняя в Памяти отвоеванные ради Свободы воспоминания о своем пережитом Прошлом, человек может сохранить в себе и чувство времени, и тогда - говорил Симон - появляется возможность чутко воспринимать людей и окружающий мир. Тогда каждое последующее решение Нравственных Проблем человеческой жизни становится искуплением первородного греха, и тогда человек, истинно покаявшись, приближается к Совершенству.
Симона все в нашем мире не устраивало, однако он не занимался саморазрушением и не призывал к этому других - даже наоборот, разговаривая с людьми, пытался показать им, что тот, кто видит ограниченность привычного миропорядка - уже находится на Пути к прозрению и спасению своей Души, и потому не должен отрицать себя, как Божественное Творение, но что ради Свободы важно постоянно стремиться к преодолению в себе греховной природы.
Мир сей, с его временем и пространством, Симон называл посткатастрофичным, но, по Великой Милости Божьей, в то же время Дарованный Господом человеку со всеми возможностями для того, чтобы преодолеть свои немощи, связанные с первородным грехом.
Человек, говорил Симон, Сотворен Господом Богом в таком Непостижимом для нашего ума Триедином Союзе Духа, Души и Тела, который в предельном своем развитии может преодолеть самое себя. И преодоление это не имеет ничего общего с нанесением вреда своему физическому телу и уж тем более Душе. И с благополучием в жизни человека на земле оно никак не связано. Преодоление это заключается совершенно в другом, о чем речь еще впереди. Принять такой взгляд на привычные вещи многим людям было не под силу. Но вновь скажу, что Симон не был нигилистом. Он искренне верил в существование Горнего Мира, в котором отменяются всякие ограничения мира сего, и установлено Вечное Царство Подлинной Свободы.
Да, понять Симона стоило немалого труда, да он и сам говорил, что пытаться умозрительно следовать его примеру без Истинной, Христианской Веры - довольно бессмысленное занятие, приводящее в конечном счете к пустым спорам, начавшимся еще в Древности, когда люди, опираясь лишь на свой ум, отрицали существование Истины, сомневаясь во Всемогуществе Господа Бога. Так, например, древнегреческие софисты спорили о том, может ли Всемогущий Бог Сотворить нечто, что ограничивало бы Его Всемогущество.
С людьми, одержимыми дьявольской гордыней, как будто бы и пытавшимися понять Веру Христиан, но в действительности лишь искушавшими их, Симон не спорил, ибо знал, что каждый человек проживает свой личный Духовный опыт Сознания и приходит к Свободной, Подлинной Вере только по Великой Милости Божией, и вместе и одновременно с тем, если сам того пожелает.
Зная это, Симон потому никому ничего не навязывал и не доказывал. Но не знали этого другие люди по немощам и грехам своим. С ними Симон старался жить в мире, отстаивая при этом собственное видение вещей, но и нисколько не подавляя их же Свободу.
Г Л А В А I
Знакомство
Впервые я увидел Симона еще в бытность мою подростком, когда шел по направлению к дому моего дедушки: я возвращался от соседа, которому каждое утро носил молоко, поелику у него не было своего скота.
Симон стоял тогда у дороги, проходившей через лес, и смотрел в Небо со странным выражением лица.
Лицо Симона было странно тем, что его большие, карие глаза глядели на открывающееся им синее, безоблачное море с непонятными умилением и грустью одновременно. Они смотрели так, будто бы говорили: "Теперь ты видишь все ясно, но это Знание стоило большой скорби..."
Поравнявшись с загадочным незнакомцем, я не удержался, чтоб не спросить его о причине такого созерцательного у него настроения:
- Прошу прощения, что помешал Вам, я заметил Вас еще издали, с поднятой вверх головой и долго смотрящего в Небо, - редко встретишь человека, который глядит не себе под ноги, а в синеву Небес...
- Но Вы ведь сами говорите о Небе Возвышенно - сказал он в ответ, ничуть не смутившись моим вопросом, - значит, тоже видите эту Красоту.
- Да, действительно, - иногда, идя по дороге, я тоже смотрел вверх и порой удивлялся тому, почему люди так редко смотрят на Небо... Они либо глядят перед собой, либо, что еще чаще происходит, вследствие пожилого возраста, вниз, под ноги. Но мне казалось, что это дело привычки...
- Смотрите, - вдруг сказал он - в Небе пролетели два стрижа, - Птицы всегда казались мне олицетворением Высоких человеческих чаяний: Свободы, Вечности и Любви - с ноткой умиротворения в голосе протянул он.
- А почему Вечности и Любви? - поинтересовался я - со Свободой мне понятна связь, но почему именно Вечность и Любовь?
- Потому, что птицы - это единственные живые существа, которые так же, как и человек, не ходят на чреве, но прямо, на обеих ногах и потому, что у многих видов птиц браки сохраняются на всю жизнь.
Человека, направленного к Небу, можно представить как Существо, соединяющее Горний Мир с дольним: он твердо стоит на земле, но в то же время он может созерцать Небо. Таким образом, он связывает Вечность с преходящим временем, Небо - с землей.
- Никогда так не думал... - заметил я, - вернее, я всегда чувствовал Нечто похожее где-то глубоко внутри себя, но не осознавал так явно, как Вы об этом сейчас говорили.
- Люди вообще часто не заглядывают в Тайники своей Души и, отмахиваясь от Красоты окружающего мира, живут не так, как им по-настоящему хочется.
Потом он немного задумался и сказал:
- Я до сих пор не назвал свое имя - меня зовут Симон.
- Рад знакомству. А я - Илья.
- Вы давно здесь живете? - Симон теперь смотрел прямо на меня.
- Нет, я живу с родителями в городе, но приезжаю сюда на каникулы к своему дедушке. Вообще я здесь родился и с первого года жизни до своих теперь уже двенадцати лет несколько месяцев в году живу с дедушкой, помогаю ему по хозяйству и любуюсь местными красотами.
- Интересно.
А я здесь впервые - он поправил фибулу своего хитона, которая после того, как он уже не смотрел, подняв голову вверх, на Небо, немного изменила свое первоначальное положение.
- Симон, обращайтесь ко мне на "ты" - так будет проще и удобнее - попросил я его.
- Хорошо, Илья, но и ты тоже говори мне "ты", договорились? Ты ведь мне, как младший брат.
- Договорились.
Симон, мне кажется, что ты, будучи взрослым, не считаешь себя таковым. Вернее, как я успел уже заметить, ты по внутреннему устроению своей Души - очень Глубокий человек, а по годам еще молод - я бы не дал тебе больше двадцати трех лет.
- И тем не менее мне двадцать девять. Но я не связываю возраст со своим "Я".
- А что такое это самое "Я"? - мне показалось странным это выражение.
- "Я" - это твоя Личность, которая во время земной твоей жизни живет вместе с твоей плотью и Душой, связывая их воедино - неслиянно и нераздельно, но по Смерти тела не умирает, потому что Вечна. Ты же сам сейчас говорил о Душе, - так вот она является частью Целого, которое и есть Личность. А по ту сторону земной Истории, в последние времена, тело вновь воссоединится с Душой. Это долгий разговор. Давай сядем здесь, у дерева - он показал на дуб, возвышавшийся над остальными деревьями своей пышной кроной, в тени которого, несмотря на летний, солнечный день, ощущалась легкая прохлада - ты сильно торопишься?
- Нет, я и сам собирался подумать, чем мне дальше заняться. Мои родители живут в городе. А я остался с дедом: помогаю ему вести дом. Сейчас я отдыхаю - занятия в школе, как обычно, начнутся только осенью.
Мы сели у большого дерева, которое росло в роще уже несколько веков: тень от листвы его раскидистых веток покрывала пространство, на котором свободно могли уместиться хоть три десятка человек.
- Человек - продолжал Симон, - придает большое значение поверхностным по отношению к его Личности вещам: статусу, внешнему виду, материальным предметам, в общем, всему тому, что есть в реальности.
Илья, ты задавался вопросом, почему так происходит, начиная еще с незапамятных времен?
- По правде говоря... - тут я задумался, - я еще не мыслил так глубоко, но теперь, погружаясь в свои воспоминания, могу с этим согласиться. Мне так же кажется, что человек, взрослея, будто бы очень скоро теряет свои, взлелеянные им в детстве, яркие переживания и ощущения.
- Илья, ты верно сейчас подметил Главную Проблему: существует незримая связь между всем миром и Духовным содержанием Человека, однако связь эта нарушается именно со вступлением последнего во взрослую пору.
Ты помнишь, что сказал ученикам Христос: "Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное"?
- Да, это из восемнадцатой главы Евангелия от Матфея, но сколько бы ни читал я Священное Писание, не мог до конца понять Тайный Смысл сих слов... Впрочем, как и многих других мест в текстах Библии...
Мы еще некоторое время сидели под сенью дерева и говорили о жизни, о мире, о Времени, о Свободе и после Симон произнес:
- К этому разговору мы еще вернемся, а пока я хочу окинуть с тобой взглядом вид, открывающийся с горы на все селение - он встал и пошел по направлению к ее подножию.
Я поспешил следом за ним.
Солнце было еще не так высоко, до полудня оставалась пара часов, но воздух уже становился теплым.
Казалось, ничего не менялось в этом тихом, спокойном краю: вся местность, усеянная домами и окруженная с севера горами, переходя на юг, представляла собой небольшую равнину с протекавшей по ней рекой и расстилавшийся ярким цветом ковер из полевых трав по соседству с широколиственным лесом, а на пространстве к востоку от гор простирались луга, да засеянные пшеницей поля.
Выпас скота подходил к концу, пастух вел овец в тень на отдых.
Мы взошли на одну из средних по высоте гор, и Симон обратился ко мне:
- Илья, теперь посмотри на то место, где мы сидели - он указал на видневшийся в трех тысячах локтей от нас знакомый дуб - и обозри целиком открывшуюся панораму. Что скажешь обо всем этом?
Должен признаться, меня поразила открывшаяся картина: дуб, который был таким огромным вблизи, теперь казался крошечной точкой, а все, что до этого восхождения на гору представлялось отдельно стоящим - неподвижным, приняло свой Цельный и ясный вид: лес, поле, луг, река, дома - передо мной будто проплывала застывшая доселе жизнь Родного края.
- Я вижу протекающую в моем селении жизнь, как Нечто Одно Единое Целое - ответил я - то, что недавно мне казалось обычным, повседневным порядком, теперь приняло вид всеохватывающей картины. В некотором смысле ее можно уподобить жизни всего нашего мира: вон там паслись овцы - я показал рукой на луг, раскинувшийся справа от нас, - а здесь - колышущиеся поля пшеницы - и я кивнул левее. А за всем этим, дальше, простирается лес. Все это напоминает мне нашу землю, если, охватывая ее целиком, смотреть на нее сверху, находясь очень высоко...
Сразу отмечу здесь, что я и раньше взбирался на гору, но, осматривая землю с большой высоты, не думал о том, что мог еще тогда сравнить два разных вида на столь привычные мне места: один, - открывающийся при собственном, непосредственном участии в жизни Родного края, - объединенный вместе с самой этой жизнью; другой - не включенный в этот маленький мир, но со стороны, словно с высоты птичьего полета, обозреваемой целиком Панорамы, подобно наблюдателю. Это как если бы глаза мои смогли вдруг увидеть сами себя: обратиться не вовне, как обычно, а внутрь себя и разглядеть Бесконечную Бездну, простирающуюся в Душе.
- Да, - произнес я спустя минуту-другую, лицезрев прекрасный пейзаж, открывавшийся нам с гор, и пребывавши в молчании, - а раньше я как-то и не думал о том, что точно так же можно смотреть и на собственную жизнь, если попытаться мысленно вознестись над самим собой... Кажется, я начинаю теперь понимать то, о чем мы говорили, сидя в тени, внизу, у дерева.
- Вот, - сказал Симон, - об этом многие люди постепенно забывают, переходя с берега юности во взрослую жизнь.
Скажи, Илья, помнишь ли ты себя, например, пятилетним ребенком?
- Не очень хорошо, но кое-что помню...
Я помню, как мне все казалось тогда большим и полным Чудес...
Было ощущение, что я живу среди великанов - ведь я, как и все дети, был маленьким, а взрослые возвышались надо мной практически на величину моего роста. Еще я помню, что в ночном Небе видел множество ярких звезд. Удивительно, но сейчас я их почему-то редко стал замечать... Также я помню, как ранним утром слышал Чудесное пение птиц и даже сейчас хорошо себе представляю ласкающие, яркие лучи Солнца, скользящие по окнам моего дома - я сразу просыпался, как только чувствовал их манящий проблеск на своем лице...
А недавно я стал замечать, что, читая книги, я все меньше испытываю нетерпеливое чувство ожидания дальнейшего повествования, которое раньше неотступно сопровождало меня, пока я всецело был поглощен чтением.
Раньше я буквально обрывал страницы книг, чтобы узнать, чем же закончится история, рассказываемая автором, но теперь я все больше погружаюсь в обыденное сознание, будто мое восприятие окружающего мира становится менее резко очерченным - оно словно стремительно расплывается и вместе с тем стягивается и принимает, сливающиеся с сознанием других людей, очертания.
- Значит ли это, что по мере твоего взросления, ты ощущаешь эти чудесные переживания все меньше? - спросил Симон, внимательно меня слушая.
- Точно... они как бы выдавливаются из меня по капле, чем старше годами я становлюсь... А ощущение жизненного времени наоборот, будто бы ускоряется.
- Мы уже говорили с тобой об односторонности времени - продолжал он - Время неумолимо движется по прямой от Начала - к концу.
Люди же пытаются обуздать время, подмять его, как и многие другие вещи. Те из них, которые не соглашаются с переменчивостью времени в жизни, пытаются его присвоить.
- Присвоить время? Каким образом?
- Они хотят придать "ценность" своему настоящему положению во времени вместо того, чтобы сделать вневременной Ценность, которая есть у них внутри - это "Я", о котором мы говорили.
- Симон, я не очень понял, что означают эти последние твои слова. Можешь, пожалуйста, пояснить?
- Вот представь, Илья, что человек, поверив в предложенный ему обществом порядок вещей, добился некоторого успеха, скажем, стал богатым и знаменитым. Следующим для него делом всей его жизни становится сохранение достигнутого положения - потому что он потратил на это усилия и немалые, а терять то, что добыто тяжелым трудом мало кому захочется.
И вот он начинает всячески использовать в угоду себе вытекающие из его статуса внешне приятственные, но в действительности пустые, сомнительные преимущества.
Как ему кажется, это то, что делает его счастливым, но ведь счастье мимолетно: сей час оно есть, а через мгновение его может не стать, да к тому же необоримое чувство голода и жадности застилает людям глаза, и вот уже спустя миг им хочется другого, еще более отличного от других положения и так продолжается бесконечно - до самой смерти.
Такие люди не понимают даже, что пытаясь отличиться от большинства, они тем самым напротив становятся похожими на других, поелику в мире все устроено диалектично - господин и раб копируют и отражают друг друга - они зависимы друг от друга.
Потом такой алчный человек понимает, что следует продлить свой род и передать ему нажитые им богатства, и кроме того построить нечто такое, желательно большое и высокое, что будет видно издалека, которое оставит его в памяти потомков, а в действительности - все его такие старания тлен и ничего более.
Таким образом, он действует не в согласии с временем, не уважая время, как Явление, Сотворенное Господом Богом и символизирующее собой Добродетель Долготерпения, а попирая его, желает остановить его, чтобы продлить как можно больше "жизнь" своего приобретения в падшем нашем миру.
Он хочет приручить время, сделать его одинаковым для собственной жизни и жизни своих потомков, то есть неизменным.
- А что происходит дальше?
- Известно что: потомки постепенно ослабляют поводья обузданного их праотцом времени, и оно в конечном счете вновь прорывается для дальнейших поисков Смысла, что и называется ходом Истории.
Причем прорывается оно всегда в нечто такое сильное и затрагивающее большинство людей, чтобы они потом вновь начали строительство мира бессмысленности и управляемого, организованного хаоса - строительство Вавилонской башни.
Г Л А В А II
Семья Симона
Симон, как я уже сказал, родился в большой семье: у его деда по материнской линии родилось шестеро детей: по трое сыновей и дочерей - последние были старшими.
С самого раннего детства Симона его родственники находились друг с другом в очень тесных, близких отношениях.
Мать Симона, вторая дочь его деда, и после замужества поддерживала связь со своей большой семьей, отчего Симон пронес через всю свою жизнь дорогие его сердцу воспоминания о детской поре, связанные прежде всего с дедушкой, умело объединявшим всех многочисленных родственников: братьев матери, ее сестер, их детей, жен, мужей, а также родителей последних - людей одного возраста с самим дедушкой Симона.
Помню, Симон рассказывал про то, как его большая семья стала быстро распадаться после кончины его деда.
Вначале он напомнил мне про наш разговор на горе, когда глазам моим открылась вся Панорама Родного края:
- Илья, обрати внимание, - пока мы смотрели на эту картину и говорили о проходящем времени, все мельчайшие изменения в природе и в делах людей продолжали идти своим привычным ходом - незаметно для того, кто был поглощен своей работой: он мог не увидеть себя самого со стороны и заметить сходство своей жизни с жизнью общества в целом и с историей поколений, живших до него.
И не в том дело, что человек всецело поглощен своей работой, отчего не в состоянии осмотреться вокруг - даже если бы у него было много свободного времени - он предпочел бы не думать о Смысле своих каждодневных усилий и собственного проживания жизни, - скорее, наоборот, такие мысли, посещающие его в одиночестве, толкают его на поиски легкого, внешнего по отношению к его внутреннему "Я", занятия, которое в конечном счете бессмысленно.
Словом, человек живет в придуманном мире, но при этом отгоняет от себя мысли о господствующем над ним и все стирающем времени.
- Симон, значит ли это, что ты находишь в ограниченном видении мира вследствие включенности человека в поток жизни нечто похожее на то, что происходило в твоей большой семье после смерти дедушки - это как-то связано с временем, стирающим из памяти людей воспоминания об их прошлом?
- Да, Илья, - я расскажу тебе о своей семье, и ты сам сможешь заметить обман, с которым соглашаются многие люди и который пронизывает всю Мировую Историю.
Итак, я сознательно не говорю или редко, по необходимости, произношу "мой дед", "моя мать", "мои родственники", "мой друг" и т. д., потому что каждый человек может, если искренне покается и пожелает, стать Свободной и Самодостаточной Личностью, хоть это и отрицается большинством людей.
Сказать о чем-то, что является его "собственностью", человек может только о вещи, но не о другом человеке.
Уже в таком разграничении человека и того, с кем он взаимодействует - другой, отдельной Личности, кроется, как мне кажется, глубинное решение Проблемы, связанной с мнимой потребностью человека жить (только) в обществе. Ведь все мы - изначально - уже при появлении на этот свет, чувствуем Тайную связь со своим "Я", которая по прошествии времени становится настолько неуловимой, что вновь толкает человека на создание семьи и воспроизведение того же, что было раньше. Так постепенно разрастается человеческий муравейник.
Этим я не хочу, конечно, сказать, что человек - существо одинокое.
Здесь речь о том, что и в одиночестве, и во взаимодействии с людьми императивом для человека является его срединное, без крайностей, существование.
Поэтому я буду стараться избегать подобных слов в отношении человека - я имею в виду притяжательные местоимения.
И все же я буду вынужден подчиниться привычному порядку - произносить слова "мой", "моя", "мои", "его", "ее", "их" и т. д., хоть это мне совсем и не хочется, но что поделать, если людям так привычнее понимать друг друга.
Итак, дедушка был сильной, внутренне Цельной Личностью, человеком, способным кардинально переменить привычные условия своего существования, если того требовала перспектива его дальнейшего развития. Он честно служил своему Отечеству.
Часть детства дедушки пришлась на годы Великой Отечественной войны, что закалило его характер на всю дальнейшую его жизнь.
Мать дедушки рано ушла из жизни, - когда ему было всего-то пять лет, и он со своим отцом думал в основном как прокормиться.
Ему приходилось с младых ногтей тяжело трудиться, чтоб не помереть от голода.
К примеру, однажды дедушка, будучи восьмилетним ребенком, пошел на железнодорожную станцию продавать козу - он вспоминал, что долго шел с ней по путям в поисках кого-то, кто мог бы дать за нее денег, на которые дедушка хотел купить хлеб.
Он рассказывал, что его мать умерла вскоре после того, как приготовив пищу в большом чугуне и, не рассчитав свои силы, подняла его и, надорвавшись, получила травму позвоночника.
У дедушки были родной брат - он умер в семнадцать лет от воспаления легких, и сестра - ее не стало, когда ей было сорок два года. Еще единокровные брат и сестра - всего пятеро детей в семье моего прадеда.
Единокровный брат дедушки был спортсменом - он занимался вольной борьбой и человеком был очень сильным, но была у него болезнь - падучая.
На одной из тренировок он, еще молодой атлет, при падении с соперником сильно ударился головой об пол. Но не сказал о том своему отцу, ибо боялся, что прадедушка запретит ему тренироваться, а дело свое он очень любил.
Спустя некоторое время у него обнаружили сильное воспаление, приведшее в конечном счете к тяжелой болезни. Прожил он также немного.
Женат он не был и до конца своих дней оставался бездетным. Я видел его совсем мало. Но зато очень хорошо запомнил - воспоминания эти, как вспышки - глубоко закрепились в моей памяти.
Он любил детей и человеком был незлобивым. Я помню его внешность, характер. Я и сейчас как будто вижу его перед собой.
Он был очень добрым, спокойным, кротким и тихим человеком. Много работал в домашнем хозяйстве, выполнял самую тяжелую работу: кормил и поил скот, вычищал стойла, хлев, носил воду, колол дрова, заготавливал сено и т. д.
Как я ранее сказал уже, семья, в которой росла мать, была достаточно большой и состояла из одиннадцати человек: отца, матери, шестерых детей, дедушки - отца моего деда - т. е. моего прадеда, бабушки - четвертой жены прадеда, дяди - единокровного брата моего дедушки. Все старались жить дружно, помогая ближнему - в тесном сотрудничестве друг с другом, каждый выполнял свои обязанности в домашнем хозяйстве. Все они сначала жили в деревне - на Родине прадедушки, а потом дети - мать и ее пятеро сестер и братьев - переехали в город.
Когда дети стали взрослыми, каждый из них создал семью: три брата женились, и сестры вышли замуж. У троих сыновей и трех дочерей дедушки родились дети - в каждой семье по двое и трое детей: в семьях младшего брата и младшей сестры матери было по три ребенка, а у остальных - по два.
Так, из семьи в одиннадцать человек произошли четырнадцать внуков. Всего же, если говорить и о других родственниках детей деда - мужьях и женах, их братьях и сестрах и о родителях их и родителях последних - будет более пятидесяти человек. И это только близких родственников, не считая дальних.
И вот я рос в такой большой семье, уже в городе, в большом доме, но часто приезжая в деревню, на родину дедушки и прадедушки.
Пока я был ребенком, все мне казалось Волшебным, несмотря на некоторые трудности повседневной жизни. Дед жил один в селе - бабушка умерла еще до моего рождения, однако он часто приезжал к детям в город, и каждый его приезд был сродни нечто такому, что приводило в движение весь дом, - как в гудящем пчелином улье благодарные потомки собираются вокруг матки.
Отношение детей и внуков к деду было неоднозначным - все его любили и уважали, но одновременно и побаивались, поскольку дедушка в некоторой степени был человеком авторитарным, хотя при этом и справедливым. Он был Цельный и сильный внутренне человек, и Личность его была непреклонной в отстаивании своей собственной реальности.