Салов Юрий Борисович
Зубы разрушенного города

Самиздат: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Школа кожевенного мастерства: сумки, ремни своими руками Юридические услуги. Круглосуточно
  • Аннотация:
    Май 2024 года, прифронтовая полоса под Волчанском. Капитан ГРУ Алексей Князев готовится вернуться в Белгород, но ночное происшествие меняет всё: патруль российской армии атакован при загадочных обстоятельствах. Двое погибли, двое выжили и твердят о гигантском волке, которого не берут пули. Вскоре странные события нарастают: растерзанный скот, вой в лесу, нападение на комендатуру. Князев понимает - они столкнулись не с мутантом и не с бешеным зверем. Это оборотень. И он охотится не ради пищи, а ради древней, тёмной цели. Вместе со скандальным журналистом Аркадием Барченко и украинской медсестрой Зоей Пинчук Князев начинает расследование. Им предстоит узнать правду: зверь не пришёл извне - он уже давно здесь, носит военную форму, и за ним стоит нечто гораздо более древнее и страшное.
  Глава 1
  
  До блокпоста на восточной окраине Волчанска добрались уже затемно.
  
  Уазик с погашенными фарами, рыча на пониженной передаче, прополз мимо остова сгоревшего танка и замер у бетонных блоков, за которыми угадывались силуэты бойцов в касках. Водитель дважды мигнул аварийкой. Из темноты донеслось короткое: "Свои, проезжайте".
  
  Капитан ГРУ Алексей Князев выбрался из машины первым, разминая затёкшие ноги. Май выдался сырой и промозглый, не по-весеннему холодный. От Волчанска, точнее от того, что от него осталось после двух недель боёв, тянуло гарью и мокрым бетоном. Где-то на западе, в районе птицефабрики, изредка погромыхивало - работали миномёты. Князев машинально отметил: сто двадцатый калибр, судя по звуку разрыва, не меньше.
  
  - Капитан, трофеи сгружать? - из кузова высунулся один из его бойцов, Илья Шаров, позывной "Шар". Коренастый, с круглым лицом и вечно удивлённо приподнятыми бровями, он больше походил на деревенского кузнеца, чем на спецназовца ГРУ.
  
  - Пока не надо. Жди.
  
  Князев огляделся. Блокпост располагался на перекрёстке двух дорог - асфальтовой, ведущей в центр города, и просёлочной, уходящей куда-то в сторону частного сектора. Справа, метрах в тридцати, возвышался двухэтажный кирпичный дом с проваленной крышей и выбитыми окнами, в которых тускло светились зажжённые свечи или керосинки. Судя по антенне на крыльце и часовому у входа, здесь располагался временный штаб местного ополчения.
  
  - Мостового видели? - спросил Князев у часового - молодого парня с автоматом Калашникова на плече и шевроном с триколором на рукаве.
  
  - У себя, товарищ капитан. Ждёт вас.
  
  Внутри дом пах сырой штукатуркой, табачным дымом и консервированной гречкой. В бывшей гостиной, заставленной ящиками с боеприпасами и полевыми телефонами, над разложенной картой склонился человек.
  
  Пётр Мостовой, позывной "Мост", был именно таким, каким его описывали в сводках: широкоплечий, с коротким седым ёжиком и лицом, изрезанным шрамами. Ему было под пятьдесят, но двигался он легко, по-волчьи, а взгляд светло-серых глаз оставался цепким и оценивающим. Начинал он срочником в первую чеченскую, потом контракт, вторая кампания, а в 2014-м, когда война пришла в его родную Луганскую область, сам взял в руки оружие. Теперь он командовал мужиками, которые вчера ещё были трактористами, электриками, школьными учителями, а сегодня защищали свои же дворы.
  
  - Ну що, капiтан, нормально вiдпрацювали, - прогудел Мостовой, выпрямляясь. Голос у него был низкий, с лёгким малороссийским выговором, который он не пытался скрывать.
  
  Князев пожал протянутую руку. Ладонь у Мостового была сухой и твёрдой, как наждак.
  
  - Нормально, Пётр Иванович. Жмуров сочли, трофеи изъяли. Доложил в центр.
  
  Он прошёл к столу, на котором стояли жестяные кружки с остывшим чаем, и взял одну, не спрашивая разрешения. Мостовой хмыкнул - оценил прямоту.
  
  - Твои хлопцы говорят, чисто сработали, - сказал он, сворачивая карту. - Мы их пасли двое суток. Схрон у них был знатный - в подвале старой школы, на улице Гагарина. Мины, пара "Джавелинов" и до хрена взрывчатки. Если бы вышли на маршрут снабжения, наделали бы шороху.
  
  - Потому и не вышли.
  
  Князев сделал глоток. Чай был горьким, с привкусом металла - видимо, кипятили в котелке, которым до этого черпали воду из колодца. Он поморщился, но ничего не сказал.
  
  - Жаль, вертушки не будет, - продолжал Мостовой, закуривая. Папироса у него была дешёвой, "Прима" или что-то в этом роде. Дым слоился в свете керосиновой лампы. - Погода - сам видишь. Низкая облачность, дождь собирается. Вам бы до утра перекантоваться где, а по свету - колёсами до Белгорода.
  
  - Приказ уже получил. Переночуем в Тихом, там комендатура, майор Самсонов. С утра выдвинемся.
  
  Мостовой прищурился. Он смотрел на Князева так, будто прикидывал, стоит ли говорить дальше. Наконец, выдохнув дым, произнёс:
  
  - Тихое... Не задерживайся там, капитан. Переночуй и ходу.
  
  - Почему?
  
  - Местные поговаривают, скотина там дохнет без причины. Уже третий случай за неделю. Двух коров распотрошили, собаку надысь нашли разорванную. Говорят, волки объявились. Только я в этих краях волков лет двадцать не видел. А те, что были, так не охотятся.
  
  Мостовой замолчал, глядя на огонёк папиросы.
  
  - Может, зараза какая, - добавил он без особой уверенности в голосе. - А может, и другое что. Ты, капитан, человек приезжий, тебе виднее. Но я бы на твоём месте лишний раз из дома ночью не выходил.
  
  Князев ничего не ответил. Он не был суеверен, но слова старого ополченца засели в памяти, как заноза.
  
  ---
  
  До Тихого добрались заполночь.
  
  Посёлок встретил их тишиной - той особенной, давящей тишиной, какая бывает только в прифронтовой полосе, когда всё живое попряталось и ждёт очередного обстрела. Уазик, чихая и подпрыгивая на ухабах разбитой дороги, проехал мимо покосившихся заборов, тёмных окон и огородов, заросших сорной травой. Кое-где ещё горели фонари на столбах, работавшие от дизельного генератора. В их тусклом свете дома казались пустыми глазницами мёртвого зверя.
  
  Комендатура располагалась в бывшем здании поселковой администрации - двухэтажном, с облезшей штукатуркой и российским флагом над крыльцом. Майор Самсонов, краснощёкий, суетливый офицер с вечно бегающими глазами, встретил их на пороге. Он явно не ожидал гостей в такой час, но, узнав фамилию Князева, подобрался и засуетился ещё больше.
  
  - Капитан, рад, очень рад! Располагайтесь, места хватит. Правда, с удобствами туго - свет по расписанию, вода из колонки во дворе. Но койку выделю, одеяло найдём. Ваши люди могут в пристройке разместиться, там бойцы комендантского взвода спят, места хватит.
  
  Князев коротко кивнул, давая понять, что церемонии излишни. Его люди и сами прекрасно умели устраиваться. Шар уже переговаривался о чём-то с адъютантом Самсонова, выясняя, где тут у них кухня и можно ли разогреть тушёнку.
  
  Самому Князеву выделили комнатушку на первом этаже - бывший кабинет какого-то местного чиновника, судя по оставшемуся на стене календарю за 2021 год и сломанному принтеру в углу. Из мебели - железная кровать с панцирной сеткой, стол и стул. Окно затянуто полиэтиленовой плёнкой, сквозь которую расплывчато виднелись силуэты деревьев и тёмный провал соседней улицы.
  
  Князев скинул разгрузку, повесил автомат на спинку кровати и сел, стаскивая берцы. Ноги гудели. За последние двое суток он спал от силы часа три, и те - урывками, в кузове трясущегося по просёлкам уазика.
  
  Спать хотелось зверски, но сон не шёл.
  
  Он лёг, укрылся колючим армейским одеялом и закрыл глаза. Перед внутренним взором поплыли обрывки прошедшей операции: лесополоса, влажная от дождя, шёпот Шара в гарнитуре - "вижу цель", короткая очередь, крик на украинском, глухой удар гранаты в подвале. Обычная работа. Привычная. Такая же была в Сирии, такая же была под Киевом два года назад. Рутина.
  
  Но сон всё не шёл.
  
  Князев перевернулся на другой бок. Панцирная сетка жалобно скрипнула. В доме было тихо - только где-то на втором этаже мерно тикали чьи-то наручные часы да ветер посвистывал в щелях.
  
  И вдруг сквозь эту тишину пробился звук.
  
  Далеко, на пределе слышимости, где-то за северной окраиной посёлка.
  
  Вой.
  
  Волчий.
  
  Низкий, горловой, тягучий, он плыл над мокрыми от росы полями, над тёмными провалами оврагов и заросшими бурьяном огородами. В этом вое не было ничего знакомого - ни звериной тоски, ни голодного призыва к стае. Он звучал глубже, почти осмысленно, будто не зверь выл, а кто-то... звал.
  
  Князев сел на кровати. Волосы на предплечьях встали дыбом. Он прислушался, затаив дыхание.
  
  Вой повторился - тише, дальше, будто удаляясь к северу. А потом стих, растворился в шорохе ветра.
  
  "Показалось, - подумал Князев. - Устал. Мало ли что послышится после двух суток без сна".
  
  Он снова лёг, но заснуть уже не мог.
  
  ---
  
  Князев редко вспоминал бабку по матери.
  
  Звали её Прасковья Фёдоровна, в девичестве Лисовская, родом из глухой деревни под Воронежем. Умерла она, когда Алексею было десять. Но умирала так, что он запомнил на всю жизнь.
  
  Три дня она не вставала с кровати. Три дня её иссохшее, лёгкое, как птичья кость, тело сотрясала крупная дрожь. Она хрипела, выкрикивала имена людей, которых Алексей никогда не знал, и в бреду кого-то "отпевала" - так потом говорили соседки, старухи в тёмных платках, что приходили сидеть с умирающей.
  
  Мать Алексея стояла на коленях перед иконами, шептала молитвы и плакала. Отец - военный, человек сухой и практичный, - не выдержал на второй день, уехал в гарнизон, сославшись на дела. А Алёша сидел в углу, смотрел на бабкины руки, скрюченные, как корни старого дуба, и почему-то не плакал.
  
  На третий день бабка вдруг открыла глаза - ясные, совсем не безумные, - и поманила его к себе.
  
  - Лёшка, - прошептала она сухими, потрескавшимися губами. - Иди сюды.
  
  Он подошёл. Бабка схватила его за запястье с неожиданной, цепкой силой. Пальцы у неё были холодные, как лёд.
  
  - Слухай, внучек. У мене дар был. Тёмный дар, не от Бога. Я з ним жила, я з ним и помру. А тоби вiн перейде. Частичка. Ты не бойся. Ты его не зови - он сам придёт, коли нужда будет. Будешь чуять то, чего другие не чуют. Людей, зверей... и нелюдей тоже. Это, Лёшка, как нюх у собаки. Только в голове. Понял?
  
  Он не понял. Но кивнул.
  
  Бабка разжала пальцы, откинулась на подушку и больше не сказала ни слова. Через час её не стало.
  
  После похорон мать выбросила все бабкины вещи - мешочки с сушёными травами, восковые свечи, старые карты с непонятными символами. Но дар, о котором говорила Прасковья Фёдоровна, действительно остался. Алексей понял это не сразу - годам к пятнадцати.
  
  Он вдруг начал "чуять" людей. Не в смысле запаха - он ощущал их присутствие кожей, затылком, всем телом. Мог с закрытыми глазами сказать, сколько человек в соседней комнате и кто из них настроен враждебно. Позже, в армии, этот навык не раз спасал ему жизнь. Во время зачисток он "слышал" засаду ещё до того, как входил в здание. В Сирии однажды за секунду до пуска почуял волну опасности с неба - и успел нырнуть в укрытие до того, как беспилотник скинул гранату.
  
  Начальство списывало это на феноменальную интуицию. Сам Князев никому и никогда не рассказывал о бабке.
  
  А ещё была странность, которую он вообще не любил обдумывать. Иногда его "нюх" срабатывал на вещи, которые не имели объяснения. В Чечне, в разбитом ауле, он однажды вошёл в пустой дом и вдруг ощутил такое плотное, давящее присутствие чего-то чуждого, что его стошнило прямо там, на пороге. В доме никого не было - ни живых, ни мёртвых, - но ощущение чужого взгляда не отпускало, пока он не вышел. Потом местные рассказали, что в этом доме до войны жила "ведьма". Он тогда лишь отмахнулся.
  
  Теперь, лёжа на скрипучей койке в посёлке Тихое, Князев вспоминал всё это с пугающей ясностью.
  
  Тот вой. Он не был обычным. Князев никогда в жизни не слышал живого волка - только в кино, - но какая-то древняя, почти генетическая память подсказывала ему: так не воет зверь. В этом звуке было что-то осмысленное. И бабкин дар, спавший в нём долгие месяцы, вдруг проснулся и заныл, как старая рана к непогоде.
  
  Князев встал, подошёл к окну и отдёрнул край плёнки. За мутным пластиком колыхалась темнота, прочерченная полосами тумана. Где-то на северной окраине, там, где начинались заброшенные сады и старые овраги, снова что-то мелькнуло. Не свет - скорее, его отсутствие, будто тень скользнула между тенью.
  
  "Показалось", - повторил он себе.
  
  Но заснуть так и не смог. До самого рассвета он сидел на кровати, привалившись спиной к холодной стене, и слушал тишину, которая вдруг перестала быть тишиной. Она дышала, шевелилась и, кажется, наблюдала за ним из темноты.
  
  Наутро, когда первые серые лучи пробились сквозь полиэтилен на окне, он поднялся, умылся ледяной водой из колонки во дворе и набрал номер Мостового.
  
  - Пётр Иванович, это Князев. У меня вопрос. Вы сказали про скотину и волков. Расскажите подробнее.
  
  В трубке повисла пауза. Потом Мостовой, голосом, в котором не было и тени вчерашнего добродушия, произнёс:
  
  - Я знал, что ты перезвонишь, капитан. Приезжай. Тут есть ещё кое-что, чего я по телефону говорить не хочу.
  
  Связь оборвалась.
  
  Князев сунул телефон в карман, проверил автомат и вышел на крыльцо. Уазик всё ещё стоял во дворе, а водитель, завидев капитана, торопливо затушил сигарету. Где-то на втором этаже комендатуры уже надрывался полевой телефон.
  
  День обещал быть долгим.
  
  А на севере, над садами, ещё висел туман - плотный, белый, почти осязаемый. И в этом тумане Князев снова, краем сознания, почуял то самое. Чужое. Голодное. Ждущее.
  
  Оно смотрело на посёлок.
  
  И оно знало, что капитан его заметил.
  
  Глава 2
  
  Барченко курил уже четвёртую сигарету за последние полчаса. В сыром майском воздухе дым не поднимался столбом, а стелился слоями, цепляясь за мокрую траву и кусты можжевельника. Лес на северной окраине Тихого начинался внезапно - сразу за покосившимися заборами крайних дворов вырастали дубы, вязы и густой подлесок, который весной буйно зеленел, а сейчас, в середине мая, уже превратился в почти непроходимую стену. Пахло прелой листвой, грибницей и чем-то ещё - сладковатым, тошнотворным, как запах старой крови на жаре, хотя никакой жары не было и в помине. Ночь стояла прохладная, промозглая, и от земли поднимался туман.
  
  Патруль вышел из комендатуры в первом часу ночи. Задача была простая и будничная, как армейский сухарь: прочесать два квадрата в лесополосе к северу от посёлка, где, по данным тепловизора, фиксировались перемещения. Кого там носило в такой час - вопрос отдельный. Могли быть мародёры, шарящие по пустым погребам, могли отбившиеся от частей дезертиры с любой стороны, а могли и вовсе гражданские, ищущие укрытия от обстрелов. Война перетасовала людей, как колоду грязных карт, и теперь никто толком не знал, кто прячется в этих лесах.
  
  В патруль, кроме Барченко, пошли двое: старший сержант Сёмин и рядовой Вольский. Оба из комендантского взвода майора Самсонова. Оба - контрактники с опытом, оба - местные по духу, хотя родом были из разных областей. Барченко знал этот типаж досконально: говорили они мало, курили много, а на гражданских, тем более журналистов, смотрели как на досадную обузу, которую командование зачем-то велело таскать за собой.
  
  Сёмин Иван был невысоким жилистым мужиком лет тридцати пяти. У него было узкое, обветренное лицо с вечно прищуренным взглядом курильщика, глубокие залысины на лбу и нервная привычка поправлять ремень автомата даже тогда, когда он сидел на месте. Родом он был откуда-то из-под Харькова, хотя сам предпочитал говорить "с Харьковщины". Воевал с пятнадцатого года - как раз когда "первая стадия", как выражались в сводках, переросла в затяжное противостояние. С тех пор успел повидать Дебальцево, Авдеевку, Попасную и ещё десяток мест, названия которых нормальные люди предпочитали не запоминать. На левом предплечье у него темнела татуировка - неумелый, явно самодельный крест, который он набил ещё в ополчении гвоздём и чернилами из шариковой ручки.
  
  Вольский Сергей выглядел иначе. Здоровяк с шеей борца и кулаками размером с пивную кружку, он производил впечатление человека, который может в одиночку разгрузить грузовик с боеприпасами, а потом, не присев, пойти в наряд. На предплечье у него синела старая татуировка - контур танка и дата "2014". Он воевал с самого начала, с тревожного лета четырнадцатого, когда всё только начиналось. За десять лет из добровольца-ополченца он превратился в профессионального контрактника с тяжёлым, усталым взглядом и редкими проблесками мрачного юмора. Про вторую Чечню он знал только по рассказам старших товарищей, а Сирию видел лишь в телевизоре, потому что его война была здесь, в этих самых полях и лесополосах.
  
  Сейчас Вольский сидел на корточках у корней старого дуба и сосредоточенно разламывал галету на три неровные части. Пальцы у него были толщиной с сардельки, но двигались на удивление осторожно, почти деликатно - сказывалась многолетняя привычка обращаться с оружием и взрывчаткой.
  
  - Держи, пресса, - буркнул он, протягивая Барченко кусок. Его голос звучал низко, с хрипотцой заядлого курильщика.
  
  Барченко взял галету, кивнул. Сунул в рот, начал механически жевать. Вкуса он не чувствовал. После того, что он видел по дороге к этому квадрату - растерзанная собака на обочине, выложенные в странный узор внутренности, - аппетита не было вовсе.
  - Слушай, Серёга, - Сёмин оторвался от своего занятия - он как раз протирал прицел куском фланели, - и поднял взгляд на напарника. - Ты вот сколько воюешь?
  
  - С четырнадцатого, - ответил Вольский, не поднимая головы. - С перерывами. Год через год примерно.
  
  - Десять лет, - присвистнул Сёмин, хотя цифра эта была ему отлично известна. - А я с пятнадцатого. Тоже с перерывами. И вот скажи мне, ёлки-моталки, что изменилось? Вот конкретно - что?
  
  Вольский наконец поднял глаза. Они у него были светло-карие, почти жёлтые в свете налобного фонаря, и смотрели на собеседника с выражением спокойной, никуда не торопящейся усталости.
  
  - Оружие, - сказал он, подумав. - Тогда у нас "калаши" были старые, ещё с совка, и гранаты на верёвочках. А теперь прицелы ночные, тепловизоры, "птички" эти над головой. Кормят лучше.
  
  - И всё?
  
  - А что ещё? Люди те же. Противник тот же. Грязь та же.
  
  Сёмин кивнул и потянулся за сигаретой. Он закурил, глубоко затянулся, и в темноте на мгновение ярче вспыхнул уголёк.
  
  - Вот и я о том же, - сказал он, выпуская дым. - Тогда, в пятнадцатом, я ещё понимал, за что воюю. За своих, за дом, за то, чтобы эти... ну, ты понял. А теперь - глянь: одни и те же лица, одни и те же названия. Авдеевка та же, только теперь в другую сторону. И я туда с автоматом. А у меня там, - он махнул рукой куда-то на северо-запад, - у меня там тётка живёт, под Харьковом. И что я ей скажу, если встречу? "Здрасьте, тётя Вера, я вас освобождать пришёл"?
  
  Вольский хмыкнул и сплюнул в траву. Ничего не ответил - то ли потому, что согласен был, то ли потому, что не хотел развивать эту тему при журналисте.
  
  Барченко молча слушал. Этот разговор он слышал в разных вариациях десятки раз - в Чечне, в Сирии, в Донбассе. Война всегда плодила одни и те же вопросы, и никто никогда не находил на них ответов. Но сейчас его интересовало другое: эти двое, Сёмин и Вольский, были опытными бойцами именно этой войны. Они знали местность, знали противника, знали, как выживать в этих лесах. И если они начинали философствовать вслух - значит, обстановка вокруг была достаточно спокойной. Или, наоборот, достаточно напряжённой, чтобы нервы требовали разрядки.
  
  - Ты, журналист, - Сёмин вдруг повернулся к нему. - Ты ж по всем горячим точкам мотался. Чечня, Сирия - так, кажется? Вот скажи: зачем всё это?
  
  Барченко затушил сигарету о подошву берца и сунул окурок в нагрудный карман - привычка, выработанная годами полевой работы: не оставлять следов. Он помолчал, раздумывая, стоит ли отвечать честно, и решил, что терять ему сегодня особенно нечего.
  
  - Ты правда хочешь знать, что я думаю? - спросил он, поднимая взгляд.
  
  - Валяй. Только без пропаганды.
  
  - Без пропаганды так без пропаганды. Я думаю, что война - это единственное, что человечество умеет делать по-настоящему профессионально. Мы, как вид, развивались через конфликт. Вся наша эволюция - это череда драк за ресурсы. Наука, искусство, культура - это так, передышки между бойнями. Мы воюем потому, что это у нас в крови. Не в смысле метафоры, а буквально - тысячи лет естественного отбора вывели породу приматов, которые умеют убивать себе подобных с максимальной эффективностью.
  
  Вольский хмыкнул и сплюнул во второй раз:
  
  - Складно говоришь, пресса. Прямо как поп на проповеди. Только поп про Бога, а ты про обезьян.
  
  - Я не поп, - усмехнулся Барченко. - Я просто старый циничный сукин сын, который видел слишком много дерьма. И скажу тебе честно: из всех мест, где я был, эта война - самая бессмысленная. Потому что здесь друг друга убивают люди, которые ещё десять лет назад ходили в одну школу и покупали водку в одном магазине.
  
  Сёмин ничего не ответил. Он докурил, затушил окурок о ствол дуба и сунул его в карман бушлата вслед за барченковским. В лесу повисла тишина - та особенная, какая бывает только глубокой ночью, когда даже птицы молчат, а ветер стихает, будто прислушиваясь к чему-то.
  
  - Ладно, хватит базаров, - сказал Вольский, поднимаясь с корточек. - Надо квадрат до конца проверить и возвращаться. А то майор потом мозг вынесет.
  
  Они уже собирались уходить, когда Вольский вдруг замер. Его широкая спина напряглась, правая рука медленно, без единого щелчка легла на цевьё автомата.
  
  - Тихо.
  
  Все трое застыли. Барченко затаил дыхание, машинально положив ладонь на свой автомат - старый АКС-74, который ему выдали в комендатуре. Сёмин пригнулся, его вечно прищуренные глаза превратились в две узкие щели.
  
  Метрах в тридцати справа, там, где лесная тропинка ныряла в неглубокий, заросший папоротником овраг, хрустнула ветка. Потом ещё одна. Звук был неровным, сбивчивым - так ходит не лесной зверь, а человек. Двое людей, если быть точным. Один шагал тяжело, неравномерно, словно приволакивая ногу. Второй двигался легче, быстрее, но то и дело останавливался, будто поджидая первого или подгоняя его.
  
  - Двое, - одними губами произнёс Барченко.
  
  Сёмин кивнул и показал два пальца. Вольский уже двигался - бесшумно, несмотря на свои габариты, перетекая от дерева к дереву с той особой, хищной грацией, которая выдаёт опытного следопыта. Сёмин и Барченко последовали за ним, стараясь ступать как можно тише. Под ногами мягко пружинила влажная трава, пахло прелой листвой и чем-то металлическим. Кровь.
  
  Они прошли метров пятнадцать, когда Вольский вдруг остановился и присел на корточки. В тусклом свете налобного фонаря, предусмотрительно прикрытого ладонью, Барченко увидел то, на что смотрел здоровяк. На широких листьях папоротника, на траве, на прелых прошлогодних листьях темнели капли. Свежие, ещё не успевшие толком впитаться. Они блестели в луче фонаря как тёмные бусины.
  
  - Кровь, - коротко бросил Вольский. - Идёт парень плохо. Капли частые, неровные. Видишь, вот тут мазок - значит, спотыкается. Один тащит второго. Или второй уже почти не ходячий.
  
  Барченко машинально сглотнул. Он много раз видел кровь на войне - на асфальте Грозного, на песке под Пальмирой, на бетонных плитах Донецкого аэропорта, - но всегда, каждый раз, это зрелище вызывало у него один и тот же холодок между лопатками. Профессиональный рефлекс заставлял его тянуться к камере, но сейчас камера висела на груди без дела - в такой темноте без специального освещения снимать было бессмысленно.
  
  - Преследуем, - сказал Сёмин. Это был не вопрос, а констатация факта. - Дезертиры или нет, если раненый истекает кровью - надо выяснить. Может, свои.
  
  И они двинулись по следу.
  
  Кровавый след вёл вниз, в овраг. Здесь, под сенью старых вязов и разлапистых дубов, было ещё темнее, чем на поляне. Луч налобного фонаря выхватывал из мрака лишь ближайшие стволы, седые от лишайника, да заросли папоротника по пояс. Где-то справа тихо журчал ручей. Запах сырой земли смешивался с другим запахом - железистым, тёплым, почти живым. Крови становилось всё больше.
  
  - Стой! - крикнул вдруг Сёмин по-русски, вскидывая автомат. Его голос, резкий и требовательный, разорвал тишину как удар хлыста. - Стоять, стрелять буду!
  
  Из кустов метрах в двадцати впереди донеслось сдавленное восклицание - не то вскрик, не то всхлип, - потом шорох, треск сучьев. Кто-то рванулся в сторону, ломясь через подлесок. Барченко успел заметить две фигуры - одну пониже, спотыкающуюся, и вторую повыше, которая буквально волокла первую за плечо. Услышав окрик Сёмина, та фигура, что была повыше, на долю секунды обернулась, и Барченко увидел бледное, перекошенное страхом лицо, - а потом беглец бросил раненого товарища и рванул прочь, в чащу, как заяц, почуявший гончую.
  
  - С-сука! - выдохнул Сёмин и бросился вперёд. Барченко, не раздумывая, побежал за ним.
  
  Ветки хлестали по лицу. Мокрые листья скользили по каске, оставляя на стекле очков ночного видения влажные разводы - у Барченко не было ПНВ, только обычный фонарь, так что он бежал почти на ощупь. Тяжёлый бронежилет давил на плечи, автомат колотил по груди, ремень камеры больно врезался в шею. Он давно не бегал кроссы - возраст, курение и сидячая работа в прокуренных редакциях сделали своё, - но сейчас адреналин гнал его вперёд не хуже любого допинга.
  
  Сёмин был быстрее. Низкорослый и жилистый, он летел сквозь кусты как гончая, низко пригибаясь, перепрыгивая через замшелые коряги и гнилые стволы упавших деревьев. Беглец - тот самый, что бросил товарища, - уходил на север, в сторону заброшенных яблоневых садов. Его спина в тёмном камуфляже то появлялась, то исчезала за деревьями.
  
  - Стоять, падла! - рычал Сёмин, перепрыгивая очередной овраг. - Стоять, говорю! Хуже будет!
  
  Но беглец не останавливался. С каждой секундой расстояние между ними сокращалось всё медленнее. Потом случилось то, чего Барченко и боялся: след пропал. Просто оборвался, словно беглец растворился в воздухе или нырнул в какую-то невидимую нору. Сёмин остановился, тяжело дыша, завертел головой. Луч его фонаря метался по стволам деревьев, выхватывая из темноты то замшелый валун, то брошенную кем-то каску без подшлемника.
  
  - Ушёл, - выдохнул Барченко, хватая ртом сырой ночной воздух. Сердце колотилось где-то в горле, в боку кололо. - Как сквозь землю провалился.
  
  - Не ушёл, а спрятался, - поправил Сёмин, не оборачиваясь. - Где-то тут лежит, сука, в яме какой-нибудь. Или за деревом. Нюх у него на погоню - как у волка.
  
  И в этот самый момент, словно в ответ на это слово, Барченко услышал вой.
  
  Он шёл откуда-то справа, из глубокой низины, где стеной стоял туман. Протяжный, горловой, низкий - совсем не такой, каким воют собаки или даже волки в документальных фильмах. В этом звуке было что-то неестественное, почти разумное. Что-то, отчего у Барченко мурашки побежали по спине, а пальцы сами собой стиснули автомат.
  
  Сёмин замер. Он тоже услышал. Рука его машинально легла на предохранитель.
  
  - Что за херня... - прошептал он. - Это волк, что ли?
  
  - Вроде того, - ответил Барченко, чувствуя, как мгновенно пересохло во рту. - Только я не слышал, чтобы волки так выли. Это вообще... не звериный звук.
  
  - Я вообще не думал, что здесь волки есть, - Сёмин нервно оглянулся. Луч его фонаря описал круг, выхватывая из темноты мокрые стволы деревьев. - Тут же столько времени бои идут, то затихнут, то опять. Вся живность, какая была, давно либо разбежалась, либо на шашлык ушла. Откуда тут волки?
  
  Вой повторился - теперь ближе. Значительно ближе. И Барченко вдруг осознал, что этот звук не хаотичен. Он не был ни тоскливым, ни призывным. Он был... охотничьим. Как сигнал, которым хищник метит свою территорию перед броском. Или как вызов.
  
  - Возвращаемся, - скомандовал Сёмин, и в его голосе впервые за эту ночь прозвучала отчётливая тревога. - Быстро. Надо проверить, что с тем раненым. И Вольского забрать. Если это зверь, да ещё такой наглый, лучше держаться вместе.
  
  Обратно они почти бежали. Ветки цеплялись за одежду, ноги скользили по мокрой траве. Барченко дважды споткнулся и один раз чуть не улетел лицом в трухлявую корягу, но удержал равновесие, схватившись за ствол молодого вяза. Сёмин бежал впереди, раздвигая кусты плечом и не оборачиваясь.
  
  Вой больше не повторялся. Но тишина, наступившая после него, была едва ли не хуже - плотная, давящая, словно весь лес затаил дыхание и ждал.
  
  Когда они вывалились на ту самую поляну у старого дуба, где несколько минут назад сидели и курили, Барченко сперва ничего не понял.
  
  Поляна была пуста.
  
  Вольского не было. Раненого дезертира, которого бросил товарищ, тоже не было. Только трава, примятая там, где они сидели, да крошки галет на земле, да запах табачного дыма, ещё не успевший развеяться.
  
  - Вольский! - окликнул Сёмин. - Вольский, твою мать, ты где?
  
  Никто не отозвался. Только ветер прошелестел листвой старых вязов, и где-то на востоке, очень далеко, грохнул разрыв - артиллерия продолжала свою работу, напоминая, что война никуда не делась.
  
  Барченко медленно обвёл поляну взглядом, чувствуя, как в животе скатывается в тугой комок тот самый холодок, который он так ненавидел. Его налобный фонарь выхватил из темноты несколько деталей, и каждая из них была хуже предыдущей.
  
  Автомат Вольского лежал на траве, метрах в десяти от их прежней позиции. Рядом, словно в насмешку, валялась недоеденная галета. Бронежилет - то, что от него осталось, - висел на ветке куста клочьями ткани и наполнителя. А на прелых листьях, там, где трава была примята в беспорядочной борьбе, темнела лужа. Большая, ещё дымящаяся в холодном воздухе.
  
  - Вольский!!! - уже громче, срываясь на крик, позвал Сёмин.
  
  И тут Барченко увидел волка.
  
  Он стоял на противоположном склоне оврага, метрах в сорока, не больше. Зверь был огромным - таких размеров не достигают даже самые крупные волчьи особи, которых Барченко когда-либо видел в зоопарках или на фотографиях. Ростом с хорошего телёнка, с массивной, неестественно широкой грудью и непропорционально длинными лапами, он возвышался над кустами как ожившая статуя древнего языческого божества.
  
  Шерсть была тёмно-серой, почти чёрной на загривке, и отливала неестественным серебристым блеском в слабом свете налобного фонаря. Но страшнее всего были глаза. Они не горели красным, как у животных, попавших под луч света. Они светились зелёным - ярким, фосфоресцирующим, почти электрическим светом, который шёл откуда-то из глубины, словно внутри черепа зверя тлел изумрудный огонь. И они смотрели прямо на Барченко. Не просто на двух людей, стоящих на поляне, - конкретно на него.
  
  Сёмин тоже его увидел. Барченко услышал, как сержант судорожно вздохнул, как клацнул предохранитель, как лязгнул затвор.
  
  - Огонь! - скомандовал Сёмин и первый нажал на спуск.
  
  Грохот очереди разорвал ночную тишину, вспугнул невидимых в темноте птиц с соседних деревьев. Пули калибра 5.45, выпущенные с дистанции сорока метров, ушли точно в цель. Барченко видел, как вздрогнула шерсть на груди зверя, как дёрнулось его тело от попаданий - одно, второе, третье.
  
  Но волк не упал.
  
  Он даже не шелохнулся.
  
  Просто стоял и смотрел на них всё теми же зелёными, разумными, холодными глазами. И в этих глазах Барченко прочитал не боль, не ярость, даже не страх. Только презрение. Спокойное, почти ленивое презрение хищника, который знает, что жертве некуда деваться.
  
  - Что за... - начал было Сёмин, но договорить не успел.
  
  Волк прыгнул.
  
  Барченко никогда в жизни не видел, чтобы живое существо весом под сотню килограммов двигалось с такой скоростью. Зверь преодолел сорок метров за одно мгновение - не прыжком даже, а какой-то смазанной тенью, словно сама темнота расступилась перед ним и сомкнулась позади. Не было ни замаха, ни подготовки - только резкое, невидимое глазу движение, и вот он уже здесь, на поляне, прямо перед ними.
  
  Он обрушился на Сёмина сверху. Удар лапой - мощный, с хрустом ломаемых рёбер и рвущейся ткани бронежилета - отбросил сержанта на землю. Автомат вылетел у него из рук и откатился в кусты. Сёмин не успел даже закричать - только короткий, сдавленный выдох, и всё. Зверь склонился над ним, и Барченко, замерев от ужаса, увидел, как огромные челюсти сомкнулись на горле сержанта. Рывок. Хруст позвонков - сухой, деловитый. Фонтан крови, чёрной в бледном свете фонаря, ударил вверх и опал на траву.
  
  Вольский - он был жив! - выскочил из кустов слева, там, где до этого прятался или куда его отбросило. В руках у здоровяка был автомат, и он открыл огонь, длинной, отчаянной очередью поливая зверя с дистанции в десять-двенадцать метров.
  
  - Получай, тварь! - орал он, вжимая спусковой крючок до упора. Лицо его, перекошенное яростью и ужасом, было белым как полотно, а на лбу вздулась жила. - Получай!
  
  Волк поднял голову. Морда его была в крови - кровь Сёмина стекала по длинным клыкам и капала на траву. Он словно нехотя, с какой-то царственной медлительностью оторвался от своей жертвы, повернулся к Вольскому и прыгнул снова.
  
  На этот раз Барченко, застывший на месте как парализованный, увидел всё в деталях. Время словно замедлилось. Он видел, как Вольский попытался увернуться - рефлексы у здоровяка были отменные, - но уйти с линии атаки не смог. Видел, как огромная лапа с когтями длиной в человеческий палец и толщиной с гвоздь-сотку полоснула его по груди, разрывая кевлар и пластины бронежилета как бумагу. Видел, как брызнула кровь - яркая, алая в свете фонаря, - и как Вольский опрокинулся навзничь с выражением почти что детского удивления на широком, простоватом лице.
  
  Волк приземлился на его тело и принялся рвать.
  
  Барченко действовал на инстинктах - тех самых, что когда-то спасли его в развалинах Грозного, когда он, ещё молодой и глупый, попал под перекрёстный огонь, и в Пальмире, когда беспилотник сбросил гранату в двадцати метрах от его машины. Он метнулся в сторону, к ближайшему дереву - тому самому старому дубу, под которым они только что сидели и курили. Ветви у дуба были крепкими, раскидистыми, и начинались достаточно низко, чтобы на них можно было забраться.
  
  Барченко подпрыгнул, ухватился за нижний сук, подтянулся. Мышцы рук заныли от напряжения - он давно не подтягивался, с тех самых пор как ушёл из армии в журналистику. Бронежилет, который в бою даёт шанс выжить, сейчас превратился в проклятый якорь, тянувший его вниз. Но он карабкался - цепляясь за кору ботинками, находя опору для ног в трещинах ствола, ломая трухлявые сучья. Забрался на высоту метров в пять, туда, где ствол раздваивался на две мощные ветви, и замер, тяжело дыша.
  
  Внизу, на поляне, волк всё ещё терзал тела. Чавкающие звуки, хруст костей, влажное рычание - Барченко зажал себе уши ладонями, но это помогало мало. Он был достаточно высоко, чтобы не видеть деталей, но воображение, проклятое журналистское воображение, дорисовывало остальное. Он закрыл глаза и начал считать про себя - до десяти, до двадцати, до ста, - чтобы только не слышать.
  
  И тут он заметил движение у подножия дуба.
  
  Раненый дезертир - тот самый, которого бросил товарищ, - полз по траве. Барченко разглядел узкое, перепачканное грязью и кровью лицо, коротко стриженные светлые волосы и форменную куртку без знаков различия. Это была женщина. Совсем молодая, может быть, лет двадцати пяти, с острыми скулами и тёмными кругами под глазами. Она ползла, подтягиваясь на локтях, потому что левая нога у неё не работала - вся штанина от бедра до щиколотки насквозь пропиталась кровью и при каждом движении оставляла на траве широкий тёмный след.
  
  Она ползла к тому же дереву.
  
  - Помоги, - прохрипела она, поднимая к нему лицо. Глаза у неё были расширены от ужаса, но голос звучал на удивление твёрдо, словно она уже прошла через всё, что только можно, и этот ужас был лишь очередной ступенью. - Помоги мне залезть. Он убьёт меня. Он специально меня оставил... на закуску. Помоги, пожалуйста!
  
  Барченко сбросил с плеча автоматный ремень - широкий, брезентовый, с надёжной металлической пряжкой. Спустил его вниз, предварительно закрепив один конец на толстой ветке узлом, который выучил ещё в Чечне - простым, но надёжным, никогда не скользившим.
  
  - Хватайся! Руками! Крепче!
  
  Девушка ухватилась за ремень обеими руками. Пальцы у неё были тонкие, сплошь в ссадинах и въевшейся грязи, но хватка оказалась железной. Барченко потянул - сначала медленно, давая ей найти точку опоры на коре, потом сильнее. Мышцы спины и плеч горели огнём. Девушка весила на удивление немного, но мёртвый вес раненого человека - это всегда тяжелее, чем живой. К тому же она висела на одной силе рук, не имея возможности помочь себе ногами.
  
  Сучья трещали под ногами Барченко, крошась в труху. Ремень врезался в ладони. Он тянул изо всех сил, сцепив зубы, чувствуя, как на лбу выступает пот. Когда её пальцы наконец ухватились за нижнюю ветку, он перехватил её под мышки и одним рывком втащил выше. Они оба рухнули в развилку ствола, тяжело дыша, мокрые от пота и крови - её крови, которая перепачкала ему всю куртку.
  
  С минуту они просто лежали, привалившись друг к другу, и хватали ртами воздух. Внизу, на поляне, зверь всё ещё был занят своим делом.
  
  Барченко первым пришёл в себя. Он осторожно выглянул вниз и увидел, что волк закончил. Зверь поднял голову - морда была в крови и в чём-то более тёмном, - и медленно, неторопливо, с грацией сытого хищника подошёл к дереву. Сел у подножия дуба, словно пёс, ожидающий хозяина. Задрал морду и посмотрел на них снизу вверх.
  
  - Вот же тварь, - прошептал Барченко.
  
  Он медленно, стараясь не делать резких движений, поднял автомат. Прицелился. Расстояние было метров пять-шесть по вертикали - курам на смех. Дульная вспышка на мгновение ослепила его, выстрелы грохнули в ночи, отражаясь эхом от далёких холмов. Он видел, как пули попали в цель: в широкий лоб, в основание шеи, в левый глаз.
  
  Волк даже не моргнул.
  
  Он зевнул - широко, демонстративно, показывая клыки длиной с человеческий палец, жёлтые и острые как бритва, - и лениво поднялся на лапы.
  
  А потом сделал то, от чего у Барченко кровь буквально застыла в жилах. Задрав заднюю лапу, зверь с явным, почти церемонным пренебрежением помочился на ствол дуба, метя кору. Струя была обильной, пар поднимался в холодном воздухе. Потом зверь повернулся, отошёл обратно на поляну, туда, где лежали тела, и принялся снова за своё страшное дело - теперь уже неторопливо, с чувством, с толком, с расстановкой, словно обедал в дорогом ресторане.
  
  Барченко опустил автомат. Пальцы его дрожали так, что он едва не выронил оружие.
  
  - Бесполезно, - тихо сказала девушка, откидываясь спиной на кору дуба. Лицо у неё было белым как мел, на лбу выступила испарина. Рана на бедре всё ещё кровоточила, но, кажется, уже не так сильно, как раньше - то ли кровь начала сворачиваться, то ли она просто теряла последние силы. - Ты его не убьёшь. Никто не может.
  
  - Кто... что это за тварь? - спросил Барченко, сам не узнавая свой голос. Он звучал глухо, словно доносился откуда-то издалека.
  
  - Волк, - девушка криво усмехнулась, облизнув пересохшие, потрескавшиеся губы. На зубах у неё тоже была кровь - видимо, прикусила губу или язык, когда ползла. - Так мы его называем. Просто Волк. Он охотится на нас. Мы все, кто остался из группы... он пришёл за нами. Мы последние, кто остался.
  
  - Кто "мы"? - повторил Барченко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сердце всё ещё колотилось где-то в горле, а ладони были липкими от пота. - О чём ты вообще говоришь?
  
  Он взобрался ещё чуть выше, усаживаясь поудобнее на толстом суку, и помог девушке принять более устойчивое положение - привалил её спиной к стволу, подоткнул под раненую ногу свёрнутую куртку, чтобы хоть как-то остановить кровотечение. Теперь он мог разглядеть её получше.
  
  У неё были коротко стриженные светлые волосы - армейская стрижка, какая бывает у женщин на фронте, когда не до укладок. Острые скулы обтянуты бледной, почти прозрачной кожей. На подбородке - старый шрам, давно заживший, белесый. На шее, на простой чёрной верёвочке, висел маленький серебряный кулон - не то крест, не то какая-то языческая символика вроде оберега. Форма на ней была старая, потрёпанная, без шевронов и знаков различия, но видно было, что она следит за ней, насколько позволяют обстоятельства: пуговицы на месте, воротник подшит аккуратными стежками. Пальцы рук, тонкие, с обломанными ногтями, были покрыты ссадинами и въевшейся грязью - она явно ползла долго.
  
  - Как тебя зовут? - спросил Барченко, доставая из нагрудного кармана индивидуальный перевязочный пакет. Руки ещё дрожали, но он заставил себя действовать методично.
  
  - Зоя, - ответила она коротко, без улыбки. Голос был низким, с лёгкой хрипотцой. - Можно просто Зоя.
  
  - Я Аркадий.
  
  - Я знаю. Слышала, как вы разговаривали там, внизу, - она слабо кивнула в сторону поляны, где дуб, под которым они сидели, ещё хранил запах табачного дыма. - Ты журналист. Ты говорил про обезьян и эволюцию.
  
  Барченко усмехнулся - больше нервно, чем весело.
  
  - Подслушивала, значит?
  
  - Выбора не было. Мы лежали в кустах, когда вы пришли. Мой напарник хотел уйти тихо, но я уже не могла идти. Слишком много крови потеряла. А потом ты начал говорить, и я поняла - ты не военный. Ты думаешь. Такие сейчас редкость.
  
  Она говорила по-русски, но с лёгким, едва уловимым акцентом - так говорят на востоке Украины, где русский с детства родной, но мелодика речи всё равно чуть иная, более певучая.
  
  - Зоя, - Барченко разорвал упаковку пакета и начал осторожно, стараясь не сделать ей больно, накладывать тугую повязку поверх пропитанной кровью штанины. Она вздрогнула, но не застонала. - Расскажи мне всё. С самого начала. Кто этот волк? Почему он на вас охотится? И что значит - "мы последние, кто остался"?
  
  Зоя закрыла глаза. На мгновение показалось, что она потеряла сознание, но потом губы её шевельнулись.
  
  - Ты всё равно не поверишь. Никто не верит.
  
  - Я только что видел, как зверюга размером с телёнка сожрала двоих вооружённых мужиков и не обратила внимания на автоматную очередь в упор, - мрачно ответил Барченко, затягивая узел на повязке. - После такого, поверь, я готов выслушать любую версию. Хоть инопланетян, хоть древних богов. Рассказывай.
  
  Внизу, на поляне, волк закончил свою трапезу. Он поднялся, отряхнулся - по-собачьи, всем телом, - и, бросив последний взгляд на двух людей, затаившихся в ветвях дуба, неторопливо двинулся прочь, в туман. Его силуэт ещё несколько мгновений маячил на краю поляны, а потом растворился, словно его и не было.
  
  Ветки дуба тихонько поскрипывали под порывами ночного ветра. Где-то на востоке снова грохнул разрыв - артиллерия работала по целям, о которых никто из них не знал. Зоя глубоко вздохнула, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение - будто она давно ждала, когда можно будет рассказать кому-то правду.
  
  - Хорошо, - сказала она. - Слушай...
  
  Глава 3
  
  Князев проснулся оттого, что мочевой пузырь требовал немедленного выхода.
  
  Несколько секунд он лежал неподвижно, глядя в тёмный потолок и пытаясь понять, который час. Спал он, судя по ощущениям, не больше часа. За окном всё ещё стояла глубокая ночь - та самая вязкая, влажная майская ночь, когда темнота кажется особенно плотной, а тишина особенно глубокой. Панцирная сетка кровати противно скрипнула, когда он сел и спустил ноги на холодный дощатый пол. В комнате пахло старой штукатуркой, пылью и чем-то кисловатым - то ли плесенью, то ли застарелым потом.
  
  Он нащупал берцы, натянул их, не зашнуровывая, и, поёживаясь от ночной сырости, вышел в коридор. В комендатуре было темно, только в дальнем конце, где располагалась дежурная часть, горела тусклая керосиновая лампа. Оттуда доносился приглушённый голос радиста, бубнившего что-то в трубку полевого телефона.
  
  Уборная располагалась во дворе - деревянная будка, которую местные, судя по запаху, использовали ещё задолго до того, как здесь расквартировались военные. Князев вышел на крыльцо и на мгновение замер, привыкая к темноте.
  
  Двор комендатуры был залит лунным светом.
  
  Полная, идеально круглая луна висела над посёлком, как начищенная медная тарелка. Свет её был не серебристым, а каким-то желтоватым, почти оранжевым - то ли из-за дымки, то ли из-за пыли, поднятой боевыми действиями. Она заливала двор, и от каждого предмета - остова разбитого уазика у забора, штабеля ящиков из-под боеприпасов, покосившейся антенны на крыше - тянулись длинные, чёткие тени.
  
  Князев постоял, глядя на луну. В её свете всё казалось неестественным, слегка искажённым, как в плохом театре теней. Он вспомнил, что где-то читал - кажется, ещё в училище, в какой-то книжке по психологии боя, - что полнолуние всегда обостряет нервы у солдат. В сумасшедших домах в старину усиленно охраняли пациентов именно в полнолуние. Глупость, конечно. Суеверие. Но сейчас, глядя на этот желтоватый, нездоровый свет, Князев понимал, откуда такие суеверия брались.
  
  Он спустился с крыльца, пересёк двор, стараясь ступать по гравию как можно тише - не из осторожности, а из той привычки к бесшумному передвижению, которая въелась в него за годы службы. Деревянная дверь уборной скрипнула, когда он её открыл. Внутри пахло хлоркой и старой мочой. На стене кто-то из солдат нацарапал штыком: "Здесь был Слон". Ниже другой рукой было приписано: "И обосрался".
  
  Справив нужду, Князев вышел обратно во двор. Луна всё так же висела над головой - огромная, равнодушная, чужая. Он достал из нагрудного кармана пачку "Примы", выбил сигарету и закурил.
  
  Огонёк зажигалки на мгновение высветил его лицо: узкое, с резкими скулами, короткий шрам на левой брови, серые глаза, в которых сейчас, в темноте, не было никакого выражения, кроме усталости. Князев глубоко затянулся и медленно выпустил дым, глядя поверх забора, туда, где чернели силуэты домов на окраине посёлка.
  
  Часовые были на месте. Он видел их, не поворачивая головы, - просто знал, где они стоят. Один, молодой парень из комендантского взвода, с автоматом на плече, прохаживался у ворот и, судя по движениям, тоже курил. Второй, на противоположном конце двора, сидел на корточках за ящиками, привалившись спиной к стене. Всё было в порядке. Тихо, как и сказал Самсонов. Тихо - почти.
  
  Князев докурил, подошёл к стене дома и затушил окурок о шершавый кирпич. Привычным движением сунул его в карман - не оставлять следов. И в этот самый момент, когда шорох тлеющей бумаги о кирпич стих, он услышал вой.
  
  Протяжный, низкий, горловой.
  
  Он шёл откуда-то с востока - противоположной стороны от луны. Князев резко повернул голову и замер. Вой висел в воздухе, медленно угасая, и в нём не было ничего звериного. То есть формально он был волчьим - Князев никогда в жизни не слышал живых волков, но какая-то древняя, почти генетическая память подсказывала ему: так воет волк. Но одновременно в этом звуке звучало что-то ещё. Что-то осмысленное. Слово, произнесённое на нечеловеческом языке.
  
  Часовой у ворот тоже услышал. Князев заметил, как парень перестал прохаживаться, как замер и медленно, неуверенно повернулся в сторону леса. Его силуэт на фоне лунного неба напрягся, рука скользнула к цевью автомата.
  
  Вой повторился - дальше, тише, но всё такой же отчётливый. А потом стих, растворившись в шелесте ветра и далёком, едва слышном грохоте артиллерии на западе.
  
  Князев докурил папиросу, хотя табак уже догорел до фильтра. Он стоял, привалившись плечом к стене, и слушал ночь. Часовой у ворот ещё несколько секунд вглядывался в темноту, потом, видимо, решил, что ему показалось, и снова принялся мерить шагами свой пятачок.
  
  "Волки, - подумал Князев, возвращаясь в дом. - Какие, к чёрту, волки?"
  
  Он закрыл за собой дверь, прошёл по тёмному коридору, ориентируясь скорее на память и "нюх", чем на зрение. От дежурной части всё так же доносился монотонный голос радиста. Князев вошёл в свою комнату и первым делом задёрнул штору - старую, пыльную, с выцветшим советским узором. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели, исчез, и комната погрузилась в кромешную темноту. Только тонкая полоска света просачивалась под дверью из коридора.
  
  Он сел на кровать, скинул берцы и снова лёг, закинув руки за голову.
  
  Волки на линии фронта. Звучало как бред. Линия боевого соприкосновения в районе Волчанска - это сплошная полоса артиллерийских обстрелов, работа беспилотников, танковые рейды и постоянное движение пехоты. В таком шуме, в такой плотности огня ни один дикий зверь не выживет. Вся живность, какая была в этих краях, либо мигрировала дальше в тыл, либо давно пошла на тушёнку. Князев знал это по опыту: ещё в Сирии он замечал, что в зоне активных боёв исчезают даже крысы. А тут - волки. Да ещё такие, чей вой слышен за километры.
  
  Он повернулся на бок, и панцирная сетка снова скрипнула. Сон не шёл. Мысли крутились вокруг одного и того же: вой, часовой, луна. И бабка.
  
  Он редко вспоминал Прасковью Фёдоровну. Слишком тяжело. Но когда оставался один в темноте, в тишине, вдали от привычного шума операций и радиопереговоров, воспоминания приходили сами собой - яркие, детальные, словно всё случилось вчера.
  
  ---
  
  Ей было шестьдесят восемь, когда она начала умирать.
  
  До этого она была крепкой старухой - сутулой, но сильной, с узловатыми руками, которые легко сворачивали куриные шеи и месяли тесто на пироги. Жила одна в покосившемся доме на краю деревни, держала коз, знала все травы в округе и никогда, ни разу в жизни не обращалась к врачам. Местные её побаивались, но втихаря бегали к ней за приворотами и отворотами, за наговорами на молоко и за какими-то "снятиями порчи". Мать Алексея, её дочь, категорически не одобряла этого, называла бабку "тёмной", но не вмешивалась.
  
  Умирала она долго. Три недели, а может, и месяц - Князев, тогда ещё просто Алёшка, пацан десяти лет, не вёл счёт дням. Он помнил не даты, а звуки и запахи. Запах сушёных трав, которыми бабка была обложена с ног до головы. Запах воска от свечей, которые она жгла даже днём - говорила, что свет ей режет глаза. И звуки.
  
  Сначала она стонала - низко, утробно, как подбитый зверь. Потом начала говорить. Слова были чужие, непонятные - не русские, не украинские, не похожие ни на один язык, который Алексей слышал по телевизору или в школе. Иногда она переходила на обычную речь, но в ней не было никакого смысла - обрывки фраз, имена незнакомых людей, проклятия в чей-то адрес.
  
  А потом началось самое страшное.
  
  Она начала кататься по полу.
  
  Алексей помнил это так отчётливо, словно видел вчера. Бабка, худая, лёгкая, как птичья кость, вдруг с неожиданной силой сбрасывала с себя одеяла и скатывалась с кровати на пол. Она извивалась, выгибалась дугой, билась затылком о доски так, что соседи снизу стучали в потолок. Её лицо, всегда спокойное и чуть насмешливое, искажалось в гримасы - одна половина рта улыбалась, вторая кривилась в оскале. Глаза закатывались так, что видны были только белки. А из горла вырывались звуки, которые не мог издавать человек.
  
  Отец, приехавший на похороны своей матери, не выдержал на второй день и уехал обратно в гарнизон, сказав, что у него срочные дела. Мать плакала в углу, зажимая рот ладонью, и беззвучно молилась. А Алёшка сидел на корточках у двери и смотрел. Ему было страшно, но этот страх был странным - не таким, как когда боишься темноты или злой собаки. Это был холодный, липкий страх, который шёл не извне, а откуда-то из глубины сознания. Словно он смотрел не на умирающую старуху, а на что-то иное. На кого-то иного.
  
  Однажды, когда приступ был особенно сильным, бабка вдруг замерла на полу, в неестественной позе - на спине, но с вывернутыми назад руками - и открыла глаза. Они были ясными, совсем не безумными, и смотрели прямо на Алёшу.
  
  - Лёшка, - позвала она тихо, но внятно. - Иди сюды.
  
  Он подошёл, хотя ноги не слушались. Бабка схватила его за запястье - пальцы у неё были холодными и твёрдыми, как стальные крючья. И зашептала быстро-быстро, словно боялась, что не успеет:
  
  - Лешка, - прошептала она, закрывая глаза. - Если услышишь когда-нибудь вой... не ходи туда. Не сразу. Сначала думай. Думай, Лешка. А то сожрёт.
  
  - Кто? - Удивился мальчик.
  
  Но больше она ничего не сказала. Через два дня бабки не стало.
  
  ---
  
  Князев открыл глаза и уставился в тёмный потолок. Воспоминания были настолько яркими, что на лбу выступил холодный пот. Он сглотнул, отёр лицо ладонью и сел на кровати. Лунный свет всё ещё пытался пробраться сквозь штору, но теперь комната была в полной темноте, если не считать той самой полоски под дверью.
  
  "Не ходи туда", - повторил он про себя бабкины слова. И усмехнулся. Как будто у него был выбор.
  
  Он прокрутил в голове всё, что знал о местности. Патруль, в который отправились Сёмин и Вольский, ушёл в северо-восточный квадрат - аккурат в ту сторону, откуда доносился вой. Но это могло быть совпадением. На передке много странных звуков, и солдаты часто принимали одно за другое: крик косули за плач ребёнка, гул ветра за гул двигателя, эхо разрыва за волчий вой.
  
  Но сам он, старый, опытный офицер разведки, прекрасно знал: это не совпадение.
  
  Князев встал, босиком подошёл к окну и отдёрнул край шторы. Луна, сместившаяся к западу, теперь светила прямо во двор, заливая его своим желтоватым, нездоровым светом. Часовой у ворот всё так же прохаживался взад-вперёд. Тени стали ещё длиннее.
  
  "Надо проверить", - подумал он.
  
  Не завтра, не послезавтра. С первым же светом, как только группа Сёмина и Вольского вернётся - или как только станет ясно, что они не вернулись, - он выдвинется в тот квадрат. Возьмёт с собой Шара, связь и тепловизор. Территория под контролем армии РФ, так что проблем с разрешением быть не должно. Мостовой, если понадобится, даст людей. А если Самсонов начнёт вставлять палки в колёса - капитану ГРУ было глубоко плевать на разрешения майора комендантской службы.
  
  Он задёрнул штору и снова лёг.
  
  Вой больше не повторялся. Тишина стояла такая, что слышно было, как тикают чьи-то механические часы на втором этаже, как скребутся мыши в перекрытиях, как где-то на востоке, очень далеко, грохочет очередной разрыв. Но сон всё равно не шёл. Князев лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, и чувствовал, как бабкин дар, спавший в нём все эти годы, вдруг проснулся и заныл, как старая рана перед грозой.
  
  Что-то было в этом лесу. Что-то, чего здесь быть не должно. И завтра он это выяснит.
  
  Последняя мысль перед тем, как забыться коротким, рваным сном без сновидений, была простая и холодная, как приказ самому себе:
  
  "Проверить квадрат. Найти источник. Устранить угрозу".
  
  Глава 4
  
  Волк ушёл не сразу. Ещё минут десять, а может, и все пятнадцать, он оставался на поляне - тёмная, грузная тень, которая неторопливо обходила место схватки, обнюхивала траву, иногда замирала и поднимала морду к небу, словно прислушиваясь. Барченко, затаившись в развилке дуба, не сводил с него глаз. Автомат он держал на коленях, хотя уже знал, что толку от него не будет. Патроны против этой твари - всё равно что горох против танковой брони.
  
  Зоя, привалившаяся спиной к стволу, тяжело дышала. Повязка, которую Барченко наложил ей на бедро, пропиталась кровью насквозь, но, кажется, кровотечение всё же замедлилось - тёмное пятно на штанине перестало расползаться. Лицо у неё было серым, как старая газета, но глаза оставались ясными и внимательными. Она тоже смотрела вниз, туда, где волк заканчивал свой страшный обход.
  
  Наконец зверь остановился на краю поляны, у того самого места, где начинался спуск в овраг. Он повернул голову - огромную, с широкими скулами и мощной челюстью, - и в последний раз взглянул на дерево. Барченко готов был поклясться, что в этих зелёных, фосфоресцирующих глазах мелькнуло что-то похожее на насмешку. Потом волк развернулся и неторопливой рысцой скрылся в тумане. Его силуэт ещё несколько мгновений маячил между стволами, а потом исчез, будто растворился.
  
  Тишина, наступившая после его ухода, была почти такой же страшной, как и сам зверь. Даже далёкая артиллерия на востоке смолкла. Только ветер тихо шумел в кроне дуба да где-то в чаще одиноко и жалобно пискнула какая-то ночная птица.
  
  Барченко выдохнул - длинно, с присвистом, словно выпускал воздух из проколотой шины, - и откинулся спиной на шершавую кору. Пальцы его всё ещё подрагивали. Он вытер ладони о штанину, потом полез в нагрудный карман за сигаретами, но вспомнил, что последнюю выкурил ещё до того, как патруль двинулся в лес. Пачка была пуста.
  
  - Чёрт, - пробормотал он. - Надо было у Сёмина стрельнуть.
  
  Зоя ничего не сказала. Она сидела неподвижно, прикрыв глаза, и только грудь её часто вздымалась и опускалась. Барченко повернулся к ней, оценивая состояние. Жива. В сознании. Кровотечение вроде остановилось. Уже хорошо.
  
  - Ну, - сказал он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. - Давай-ка по порядку. Ты обещала рассказать.
  
  Зоя открыла глаза и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом перевела взгляд вниз, на поляну, где в траве ещё темнели лужи крови, и тихо, без всякого выражения, начала говорить.
  
  ---
  
  - Три дня назад наше командование предприняло наступление под Волчанском. Не такое, как в прошлом году - не большое наступление с танками и колоннами. Локальное. Тактическое. Задача была прорвать оборону на узком участке, взять несколько сёл и закрепиться, чтобы создать плацдарм для дальнейших операций. Ты, наверное, слышал об этом по ту сторону фронта.
  
  Барченко кивнул. Он действительно слышал - в штабе группировки "Север" как раз обсуждали активизацию ВСУ на этом направлении, и его собственная аккредитация, хоть и просроченная, позволяла ему присутствовать на некоторых брифингах. Но он предпочёл не перебивать.
  
  - Я тогда была в составе медико-эвакуационной группы, - продолжала Зоя. - Военной медсестрой, если проще. Не врач, но умею накладывать жгуты, ставить капельницы и вытаскивать осколки, если они неглубоко. Наше подразделение вошло в село - названия не помню, маленькое, домов двадцать, - сразу после того, как штурмовики выбили оттуда российские части.
  
  - Чьи части? - спросил Барченко скорее по профессиональной привычке.
  
  - Не знаю. Какие-то контрактники. Может, местные ополченцы, может, кадровые. Они отступили быстро, даже не успели заминировать дома. Село было почти целое, только пара домов горела на окраине да трансформатор перебило осколком. Меня и ещё троих - двоих санитаров и водителя - оставили с ранеными в одном из уцелевших домов. Остальные пошли дальше, закрепляться на следующем рубеже.
  
  Зоя замолчала, облизнула пересохшие губы. Барченко полез в подсумок и достал фляжку с водой.
  
  - Держи.
  
  Она взяла фляжку, сделала несколько глотков и вернула обратно. Руки у неё всё ещё дрожали, но голос оставался ровным.
  
  - Раненых быстро эвакуировали. Часа через три после того, как мы их разместили. Пришёл приказ, что село под артобстрелом и нужно уходить. Мы помогли загрузить носилки в машины, а сами остались - ждали приказа. Но приказа не было. Связь то ли заглохла, то ли про нас забыли. В общем, мы остались в селе вчетвером: я, двое санитаров - Мыкола и Владик - и водитель Славко. Взрослые мужики, все старше меня. Решили не дёргаться, пока не наладится связь.
  
  - Вчетвером, - повторил Барченко. - Значит, кроме тебя и Мыколы, остальные погибли.
  
  - Да. Погибли.
  
  Она помолчала, глядя в темноту между ветвями. Барченко не торопил её. Он понимал, что такие вещи трудно рассказывать, но время у них было - до рассвета оставалось ещё часа три, и пока волк не вернулся, они могли сидеть здесь и разговаривать.
  
  - Мы нашли хорошее место, чтобы дождаться утра, - продолжила Зоя. - Полуразрушенный дом на окраине, вернее, не дом, а то, что от него осталось. Кирпичная коробка без крыши, зато с большим садом. Старые яблони, вишни, даже пара слив. Уже темнело, когда мы там устроились. Расстелили плащ-палатки прямо под деревьями, достали сухпай и решили ждать. Было тепло, май всё-таки. Птицы ещё пели, но свет уходил быстро. Мы даже небольшой костерок развели в ямке, чтобы не так страшно было. Света он давал мало, но хотя бы лица освещал.
  
  Она перевела дыхание, и голос её немного изменился - стал глуше, словно она говорила через силу.
  
  - Волк появился сразу после того, как стемнело. Уже совсем ночь была, луна только-только всходила. Первым умер Славко. Он сидел ближе всех к дальним кустам, курил и смотрел на огонь. Я сидела напротив, и вдруг вижу - его лицо как-то странно дёрнулось, и он начал заваливаться на бок. Я ещё подумала: "Инсульт? Сердце?" А потом увидела фонтан крови - прямо из горла. И волка. Он стоял прямо за ним, огромный, выше, чем кусты, из которых вышел. Пасть у него уже была красная, вся в крови - не Славко, а чьей-то ещё. Как будто он уже кого-то убил перед тем, как прийти к нам.
  
  - То есть не только на вас напали? - уточнил Барченко.
  
  - В селе были ещё люди, - тихо ответила Зоя. - Несколько бойцов из другого подразделения, которые тоже должны были эвакуироваться, но задержались. Я слышала крики потом, когда мы бежали. Думаю, волк сначала прошёлся по ним, а потом пришёл к нам.
  
  Она сделала паузу, глотнула из фляжки, которую Барченко ей снова протянул.
  
  - Владик попытался выстрелить. Он был самый старший, под сорок, в армии ещё с АТО. Автомат у него всегда лежал на коленях, даже когда мы ели. Но он даже не успел передёрнуть затвор. Волк прыгнул на него, сбил с ног, и я увидела... - она запнулась. - У него просто не стало головы. Одно движение челюстей - и нет головы. Как будто её никогда и не было.
  
  Барченко промолчал. Он представил эту сцену: ночной сад, костерок, отбрасывающий дрожащие тени на стволы яблонь, и огромный волк с уже окровавленной пастью, который одну за другой убивает людей, не способных ему противостоять.
  
  - Мы с Мыколой побежали, - Зоя говорила теперь быстрее, словно хотела поскорее миновать эту часть рассказа. - Просто инстинкт. Я даже не помню, как вскочила, как бросилась прочь. Мы неслись через сад, потом через огород, потом выскочили на улицу. За спиной слышали крики - наших, других, которых волк тоже нашёл. Но мы не оборачивались. У меня в ушах до сих пор стоит этот звук - как кричат люди, которых убивают, а ты ничего не можешь сделать.
  
  - Сколько всего человек погибло в селе? - спросил Барченко.
  
  - Не знаю точно. Нас было четверо в саду, и ещё, кажется, трое или четверо в других домах. Мыкола потом говорил, что видел тела, когда мы бежали, но я старалась не смотреть.
  
  - А волк? Он гнался за вами?
  
  - Нет. Он остался там, в саду. Мы слышали его вой, когда уже добежали до особняка. Протяжный, торжествующий, страшный. Он не гнался за нами. Как будто знал, что мы никуда не денемся.
  
  - И вы нашли подвал.
  
  - Да. Богатый дом на другом конце села - знаешь, такие новые кирпичные особняки с металлочерепицей и спутниковыми тарелками. Двухэтажный, окна выбиты, но сам дом пострадал не сильно. А в подвале у них был генератор - хороший, японский, на бензине. Мыкола запустил его, и в подвале зажёгся свет. Обычный электрический свет, яркий, как в мирной жизни. Там были полки с консервацией, банки с огурцами и помидорами, мешок картошки, даже раскладушка в углу. И дверь - железная, крепкая, с засовом изнутри. Мы закрылись и решили ждать до утра.
  
  - Он пришёл той же ночью?
  
  - Да. Почти сразу. Мы услышали его шаги наверху - тяжёлые, медленные, как будто человек ходил. Он обнюхал каждую дверь, каждую щель. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и слушали, как он дышит - глубоко, хрипло, как кузнечные мехи. А потом он начал выть. Не снаружи, а прямо в доме, прямо над нашими головами. Это было... - она покачала головой. - Невыносимо. У меня барабанные перепонки чуть не лопнули. Мыкола сидел в углу, зажимал уши и шептал молитвы. Он вообще был верующий, хотя и не афишировал. А я просто смотрела на дверь и ждала, что она сейчас сорвётся с петель.
  
  - Но она выдержала.
  
  - Выдержала. Он скрёбся в неё когтями - на железе до сих пор остались борозды, глубокие, как от стамески, - но не пробил. Под утро всё стихло. Мы ещё час не решались выйти, но когда солнце взошло, Мыкола осторожно приоткрыл дверь. Дом был пуст. Только на полу, прямо над подвалом, остались следы когтей на паркете и лужа мочи - он метил территорию.
  
  Барченко поморщился. Он вспомнил, как волк помочился на ствол дуба. Та же привычка.
  
  - А потом вас нашли ополченцы.
  
  - Да. Батальон "Сумрак". Местные, из тех, кто воюет на вашей стороне. Их командир - Мостовой, кажется, так его называли, - они прочёсывали село после того, как ваши отбили его обратно. Нас было двое, мы были без оружия - автоматы мы потеряли, когда бежали от волка. Сопротивляться не имело смысла. Их начальник патруля - здоровый такой, с бородой и в старой советской каске - объявил нас военнопленными. Связали руки пластиковыми хомутами и повели в тыл.
  
  - Но до лагеря вы не дошли, - подсказал он.
  
  - Нет. По дороге Мыкола... - Зоя помедлила, и в её голосе впервые за весь рассказ прозвучало что-то похожее на горечь. - Он убил обоих конвоиров.
  
  - Как? Вы же были связаны.
  
  - Хомуты - не верёвки. Если знать, как их снимать, это занимает секунды. У нас в учебке показывали. Мыкола дождался, пока один из конвоиров отойдёт по нужде, а второй отвлёкся на звук пролетающего беспилотника. Освободил руки, подобрался к ближайшему сзади и ударил его ножом - нож он вытащил у него же из ножен на поясе. Вот сюда, - она показала на место под левой лопаткой. - Один удар, мгновенно. Потом взял его автомат и застрелил второго, прежде чем тот успел что-то понять.
  
  - Профессионально, - заметил Барченко без всякого выражения.
  
  - Мыкола вообще был профессионалом. До войны служил в полиции, в спецподразделении. Умел убивать. Но тогда я смотрела на него и не могла понять, радоваться мне или ужасаться. Два человека только что были живы, разговаривали с нами, обещали, что в плену с нами будут обращаться нормально, - и вот они лежат на земле, и кровь из них вытекает прямо на асфальт.
  
  Она замолчала, глядя в одну точку.
  
  - А форма? - спросил Барченко. - Та, в которой вы пришли?
  
  - Мыкола заставил меня переодеться. Сказал, что в своей форме мы далеко не уйдём - нас либо застрелят на первом же блокпосту, либо примут за ДРГ. Он сам натянул форму одного из убитых, а мне дал форму второго. Она была велика мне на два размера и вся в крови на воротнике - когда Мыкола ударил его, кровь хлынула прямо на плечи. Но выбора не было. Мы переоделись прямо там, на обочине, и двинулись через лес, чтобы обойти посты российской армии у Волчанска.
  
  - Вы пытались выйти к своим?
  
  - Да. Но фронт сместился. За эти дни линия снова сдвинулась, и наши позиции оказались дальше, чем мы думали. Мы шли пешком по лесам, ночами, стараясь не выходить на открытые места. Еды почти не было, воду пили из ручьёв. Мыкола был уверен, что мы пробьёмся. Но потом начался артобстрел.
  
  - Чей? - спросил Барченко.
  
  - Не знаю, - Зоя покачала головой. - Какая разница? Артиллерия работала по квадрату, где мы находились. Может, ваша, может, наша - кто-то навёл по координатам. Снаряды ложились всё ближе. Мы побежали, и тут меня ранило осколком в бедро. Вот этим, - она показала на окровавленную повязку. - Я упала, Мыкола подхватил меня, потащил на себе. Но идти быстро я уже не могла. А когда вышли на ваш патруль, он меня бросил.
  
  - Я видел, - сухо сказал Барченко.
  
  - Он не хотел. Он хороший человек. Просто... - она запнулась. - Просто выбор был: либо погибнуть вместе, либо попытаться спастись. Он выбрал второе. Я не виню его.
  
  - А волк?
  
  - Волк выслеживал нас всё это время, - сказала Зоя, и голос её стал совсем тихим. - Мы слышали его вой по ночам, каждую ночь. Он шёл за нами, как по ниточке. Иногда мы видели его следы наутро - огромные, с человеческую ладонь, на грязи или на мокрой траве. Он не отставал. И не обгонял. Просто шёл следом, как будто ждал.
  
  - Ждал чего?
  
  Зоя посмотрела на него в упор:
  
  - Ждал, когда мы ослабеем. Когда нас останется меньше. Когда мы будем совсем беззащитны. Он охотится не так, как зверь. Он... умный. Ты заметил это по его глазам?
  
  - Заметил, - мрачно подтвердил Барченко.
  
  - Он охотится на нас специально, - повторила Зоя с упрямством, которое говорило о том, что она уже много раз прокручивала это в голове. - Не на еду. Не потому, что голоден. Там, в саду, он убил Славко и Владика, но не съел их. Даже не попробовал. Просто убил и пошёл дальше. А сегодня он сожрал этих двоих, твоих, потому что они ему мешали. Но меня он не тронул. Заметил? Я лежала на открытом месте, беззащитная, - он мог прыгнуть на меня, но оставил. Как будто специально.
  
  Барченко нахмурился.
  
  - Зачем?
  
  - Не знаю. Может, как приманку.
  
  Они замолчали. Барченко смотрел на поляну внизу, на лужи крови в траве, на разорванный бронежилет Вольского, который всё ещё висел на ветке куста. Потом перевёл взгляд на лесную чащу, залитую лунным светом, и прикинул расстояние до посёлка. Отсюда до окраины Тихого было километра три, не больше. Но среди ночи, с раненой на руках и с этой тварью где-то поблизости - идти было чистым самоубийством.
  
  - Днём, наверное, безопасно, - произнёс он вслух.
  
  Зоя подняла на него взгляд.
  
  - Думаешь?
  
  - Заметил кое-что. В саду он напал ночью. В подвале караулил вас всю ночь, но на рассвете ушёл. Сегодня - тоже ночью. Может, солнечный свет его ослабляет. Может, он просто предпочитает темноту. Как бы то ни было, нам нужно продержаться до рассвета. Как только взойдёт солнце, мы спускаемся и идём в посёлок.
  
  - В посёлок, - повторила Зоя, и в её голосе прозвучало что-то, чего Барченко не мог не заметить. - К твоим.
  
  - А у тебя есть выбор получше? - спросил он прямо. - Ты ранена, без оружия, посреди леса. За тобой охотится тварь, которую не берут пули. Если ты останешься здесь, ты умрёшь. В посёлке по крайней мере люди и стены.
  
  Зоя молчала. Она смотрела на него, и в тёмных глазах шла напряжённая работа - просчитывание вариантов, оценка рисков, старый добрый инстинкт самосохранения, борющийся с воинским долгом.
  
  - Ты же журналист, - сказала она наконец. - Ты работаешь на российскую армию.
  
  - Не совсем, - поправил Барченко. - Я работаю на себя. И на ту самую правду, о которой говорил этим ребятам там, под деревом. И сейчас правда такова, что ты - единственный свидетель того, что здесь происходит. А я - единственный, кто тебе поверил. Так что, может, хватит уже делить друг друга на своих и чужих? По крайней мере до утра.
  
  Он сказал это без всякого пафоса, почти равнодушно, но Зоя после долгой паузы кивнула.
  
  - До утра, - согласилась она.
  
  Барченко вдруг усмехнулся. Усмешка получилась кривой и невесёлой, но это была усмешка.
  
  - И вот ещё что, Зоя. Я не собираюсь сдавать тебя в комендатуру. По крайней мере, пока не разберусь, с чем мы имеем дело. Считай это профессиональным интересом. Или человеческим. Как угодно.
  
  Она не ответила. Но он заметил, как чуть расслабились её плечи, как она чуть свободнее откинулась на кору дуба. Впервые за весь разговор на её лице появилось что-то отдалённо похожее на тень надежды.
  
  А внизу, на поляне, луна медленно клонилась к западу, и длинные тени от деревьев ползли по траве, как живые.
  
  Где-то далеко, на востоке, снова грохнул разрыв. Артиллерия продолжала свою работу, напоминая, что война никуда не делась. Но здесь, в лесу, стояла тишина - плотная, влажная, полная невысказанных вопросов.
  
  До рассвета оставалось два часа.
  
  Глава 5
  
  Стук был громким и настойчивым - так стучат не по дереву, а по металлу, и не костяшками пальцев, а рукояткой ножа или прикладом. Князев открыл глаза мгновенно, без перехода от сна к бодрствованию, как привык за годы службы. В комнате царил всё тот же серый полумрак, хотя за плотной шторой уже угадывался утренний свет. Он сел на кровати, поморщившись от холода, и бросил взгляд на часы: половина шестого. Спал он от силы час.
  
  - Войдите.
  
  Дверь приоткрылась, и в щель просунулась круглая голова Ильи Шарова. Выражение лица у Шара было виновато-озабоченное - такое бывает у подчинённых, когда им приходится будить начальство дурными новостями.
  
  - Товарищ капитан, извините. Там подполковник Эльянов прибыл. Требует вас. Срочно.
  
  Князев коротко кивнул, уже натягивая берцы. Эльянов. Подполковник из штаба группировки "Север", начальник оперативного отдела. Сухой, жёсткий, с характером педанта и репутацией человека, который не вызывает к себе без крайней нужды. Если он здесь, в комендатуре, в такую рань, значит, случилось что-то действительно серьёзное.
  
  - Где он?
  
  - В кабинете Самсонова, товарищ капитан. И Мостовой там же.
  
  Князев застегнул разгрузку, проверил автомат - скорее по привычке, чем из необходимости, - и вышел в коридор. В комендатуре уже не спали: слышались голоса, на втором этаже хлопали двери, где-то надрывался полевой телефон. Пахло свежезаваренным чаем и папиросным дымом.
  
  Кабинет майора Самсонова выглядел так, будто его хозяина вымели оттуда поганой метлой. За массивным дубовым столом, который явно помнил ещё украинскую поселковую администрацию, сидел подполковник Эльянов - высокий, поджарый, с бледным лицом и тонкими губами, сжатыми в ровную линию. Перед ним лежала развёрнутая карта с пометками, полевая сумка и наполовину пустой стакан чая. У окна, скрестив руки на груди, стоял Мостовой. Он выглядел таким же помятым и невыспавшимся, как и сам Князев.
  
  - Капитан, - Эльянов не стал тратить время на приветствия. Голос у него был тихий, но отчётливый, как у человека, который привык, чтобы его слушали с первого слова. - Ночью в квадрате севернее Тихого произошло чрезвычайное происшествие. Двое военнослужащих комендантского взвода убиты. Журналист Барченко и некая Зоя Пинчук, медсестра ВСУ, обнаружены живыми на месте гибели патруля. Оба утверждают, что на них напал волк.
  
  Князев выслушал, не перебивая. Бросил взгляд на Мостового - тот едва заметно кивнул, подтверждая услышанное.
  
  - Волк, - повторил Князев ровным тоном, в котором не было ни насмешки, ни удивления.
  
  - Именно, - Эльянов отодвинул карту и взял стакан. - Я в эти сказки не верю, но разбираться надо. Мостовой, - он кивнул в сторону ополченца, - просит вашей помощи, капитан. У него людей в обрез, все с утра задействованы в штурме кварталов Волчанска, которые ещё удерживаются украинцами. Комендантский взвод тоже выдвигается. Допрашивать задержанных и выяснять, что там произошло на самом деле, попросту некому. Я знаю, что вы должны были сегодня утром выехать в Белгород.
  
  - Так точно, - подтвердил Князев.
  
  - Ваша миссия выполнена, поэтому я не могу вам приказывать, - продолжал Эльянов, и в его голосе промелькнула едва заметная нотка неудовольствия. - Но если вы согласитесь задержаться и помочь Мостовому с допросом, я буду признателен. Условие одно: к полудню машина должна вернуться в комендатуру. Дальше вы свободны.
  
  Князев перевёл взгляд на Мостового. Тот смотрел на него спокойно, без всякого давления, но в серых глазах читалась напряжённая работа мысли. Капитан коротко кивнул.
  
  - Хорошо. Где задержанные?
  
  - На старой лесопилке, - ответил Мостовой, отлепляясь от подоконника. - В километре к северо-востоку. Мои люди нашли их и охраняют. Я как раз собирался туда ехать. Поехали вместе, по дороге расскажу.
  
  Выйдя во двор, Князев вдохнул сырой утренний воздух. Солнце ещё только всходило, и над разбитой мостовой стелился лёгкий туман. У ворот стоял бронеавтомобиль "Тигр" - высокий, угловатый, с матовой зелёной краской и следами гари на бортах. За рулём сидел молодой боец в камуфляже с эмблемой батальона "Сумрак" на рукаве - чёрное солнце, наполовину скрытое тучей.
  
  Мостовой сел на переднее пассажирское сиденье, Князев устроился сзади. Машина взревела двигателем и, переваливаясь на колдобинах, выехала за ворота. Посёлок просыпался: у колонки выстроилась очередь с вёдрами, двое солдат волокли ящик с боеприпасами, где-то надрывался осёл - вернее, кричала птица, похожая на осла.
  
  - Значит, так, - Мостовой повернулся к Князеву вполоборота, перекрикивая шум двигателя. - Вчера днём мои люди из батальона "Сумрак" прочёсывали село после того, как отбили его у украинцев. Нашли двоих - мужчину и женщину, оба в украинской форме, без оружия. Представились санитарами. Их связали, повели в лагерь для пленных. По дороге, - он поморщился, - мужчина убил обоих конвоиров. Профессионально, ножом и из автомата. Переоделся в их форму, женщину тоже переодел. И они двинулись в лес, чтобы обойти позиции наших войск и выйти к своим.
  
  - Ты говорил - медсестра, - перебил Князев. - Женщина тоже медсестра?
  
  - Так она утверждает. Зоя Пинчук, двадцать пять лет, военно-медицинская служба. Но я ей не верю, - Мостовой покачал головой. - Слишком много совпадений. Мужчина - профессионал, спецназовец, судя по почерку. Если она с ним, то вряд ли просто медсестра.
  
  Князев не стал спорить. Он думал о другом - о том, что ночной вой, который он слышал, шёл именно с северо-востока, где находилась лесопилка и где погиб патруль.
  
  - Дальше, - продолжал Мостовой. - Патруль наших - двое бойцов комендантского взвода и этот журналист, Барченко, - обнаружил их следы и начал преследование. Дезертиры разделились. Женщина была ранена в ногу, мужчина бросил её и побежал дальше. Патруль погнался за ним, но потерял след. А потом, - он сделал паузу, глядя на дорогу, - появился волк.
  
  - Что значит "появился волк"? - спросил Князев, хотя уже знал, что ответ ему не понравится.
  
  - То и значит. Выжившие утверждают, что из леса вышел огромный зверь, размером с телёнка. Пули его не брали. Он убил обоих патрульных. А этих двоих не тронул. Они залезли на дерево и просидели там до рассвета.
  
  - А украинец? Тот, что бросил женщину?
  
  - Мёртв, - коротко ответил Мостовой. - Мои люди нашли его тело в полукилометре от поляны. Вернее, то, что от него осталось. Волк и до него добрался.
  
  Князев ничего не ответил. "Тигр" свернул с асфальта на просёлочную дорогу, колёса зашуршали по гравию. Впереди показались покосившиеся заборы, остов сгоревшего трактора, длинный бетонный ангар с провалившейся крышей. Лесопилка.
  
  ---
  
  Территория представляла собой комплекс из нескольких строений. Основной цех - высокое здание из серого кирпича с огромными, зияющими пустотой оконными проёмами - стоял в окружении штабелей необработанных брёвен, уже начавших подгнивать. Рядом притулились два кирпичных сарая - судя по всему, склад и сторожка. Земля была усыпана опилками, щепой и обломками досок, и над этим запустением витал лёгкий, но отчётливый запах прелой древесины, смешанный с запахом гари и металла. То тут, то там под ногами хрустели стреляные гильзы - признак недавнего боя.
  
  Князев вылез из машины и огляделся. У входа в цех стояли двое ополченцев с автоматами. Один из них, широкоплечий детина с окладистой бородой, курил, привалившись к стене. Второй, помоложе, сидел на корточках и чистил ножом яблоко. При виде Мостового оба подтянулись.
  
  - Пленные где?
  
  - В подвале, командир. Мы их к станку приковали, чтоб не рыпались. Тихие, не бузят.
  
  Князев двинулся к входу, но на полпути вдруг замер. Его "нюх" - тот самый бабкин дар - ожил, как старая антенна, поворачивающаяся в сторону слабого сигнала. Он не знал, что именно чует, но ощущение было такое, будто поблизости находилось нечто большее, чем двое испуганных людей. Что-то тёмное. Что-то, соприкасавшееся с той самой сущностью, которую он ощущал минувшей ночью.
  
  - Что такое? - спросил Мостовой, заметив его колебание.
  
  - Ничего. Пошли.
  
  Они спустились по бетонной лестнице, ведущей в подвал. Воздух здесь был холодным и сырым, пахло плесенью, машинным маслом и чем-то кисловатым - то ли потом, то ли страхом. Вдоль стен тянулись старые трубы, кабели, ржавые металлические шкафы. В дальнем конце, под тусклой лампой, работавшей от дизельного генератора, виднелось массивное промышленное оборудование - не то станок для распиловки брёвен, не то транспортёрная лента.
  
  К этому станку наручниками были прикованы двое.
  
  Первый - мужчина, сидевший на корточках, но даже в этой позе было видно, что он высок и худощав. Когда он поднял голову на звук шагов, свет лампы упал на его лицо: узкое, с резкими скулами, трёхдневной щетиной и большими залысинами, уходившими далеко к макушке - ещё немного, и он был бы совсем лыс. На нём была грязная, порванная куртка с надписью "PRESS" на спине, на левой щеке темнел свежий кровоподтёк.
  
  Второй - женщина. Молодая, с коротко стриженными светлыми волосами, острыми скулами и тёмными кругами под глазами. Левая нога у неё была туго перебинтована, повязка пропиталась кровью, но держалась крепко. Она была одета в форму российского образца, слишком для неё широкую, с бурым пятном на воротнике. Руки прикованы к металлической раме, но сидела она прямо, с каменным, ничего не выражающим лицом.
  
  Князев остановился в нескольких шагах, переводя взгляд с одного на другую. И вдруг мужчина - тот самый журналист, которого он видел в коридоре комендатуры, - подался вперёд, вглядываясь в лицо капитана. В серых глазах навыкате мелькнуло узнавание, почти радость, но никакой паники или отчаяния в них не было. Удивление, да. Но не страх.
  
  - Князев? - произнёс он, и голос его, хоть и хрипловатый после ночи в лесу, звучал сдержанно, с профессиональной цепкостью. - Алексей. Вот так встреча. Сирия, Латакия, две тысячи семнадцатый. Вы меня тогда из-под обстрела вытащили. Я ваш должник до гроба.
  
  Князев нахмурился, но через мгновение вспомнил. Латакия, репортёрская группа, попавшая под перекрёстный миномётный огонь. Среди журналистов был этот самый тип - высокий, лысеющий, с вечно въедливым взглядом. Барченко. Тогда он представился Аркадием, и они проговорили почти час в укрытии, пока не подоспела эвакуация. Князев ещё тогда отметил его странную осведомлённость в вопросах, которые гражданских обычно не касаются, и полное отсутствие паники под огнём.
  
  - Барченко, - произнёс он без всякого выражения. - Помню. Вы тогда лезли под пули за эффектным кадром.
  
  - А вчера полез за кадром и нарвался на нечто совсем не камерное, - усмехнулся журналист. Усмешка вышла кривой, но спокойной. - Вы не поверите, капитан. Но это правда.
  
  - Тихо, - оборвал его Мостовой. Голос у него был сухим и жёстким. - Вас никто не обвиняет. Пока. Вы - свидетель. Расскажете всё капитану позже.
  
  Барченко умолк, но взгляд его оставался собранным. Он перевёл глаза с Мостового на Князева и обратно, очевидно, быстро оценивая расстановку сил.
  
  Мостовой повернулся к Князеву и, понизив голос, заговорил:
  
  - Вот, полюбуйся. Журналист твой приятель, оказывается. Может, оно и к лучшему. Но девица, - он кивнул на Зою, - не так проста. Говорит, медсестра, но документов нет, держится она слишком спокойно для гражданского медика. Я думаю, она - диверсант. А этот, - Мостовой снова покосился на Барченко, - возможно, её сообщник. Они могли договориться ещё до патруля. Слишком всё... удобно.
  
  Князев перевёл взгляд на Зою. Та сидела неподвижно, глядя прямо перед собой. На её лице не дрогнул ни один мускул. Если она и понимала, о чём говорят, то не подавала виду.
  
  - Пётр Иванович, - тихо, но твёрдо произнёс Князев. - Барченко я знаю. Мы пересекались в Сирии. Он - штатский журналист, причём скандальный, но не вражеский агент. Вчера он действительно ходил с патрулём для репортажа. Это подтвердит и Самсонов. Что касается женщины - без доказательств мы её диверсантом не сделаем при всём желании. А вот то, что оба они видели волка... - он на мгновение замолчал. - Это нуждается в проверке.
  
  - Что ты предлагаешь? - спросил Мостовой.
  
  - Допрашивать их здесь, в подвале, при ополченцах, которые стоят у входа, - идея так себе. Лишние уши нам ни к чему. Предлагаю забрать их в Тихое. Там у меня есть помещение, кабинет в комендатуре, где можно спокойно поговорить. Заодно выясним, кто из них врёт, а кто нет.
  
  Мостовой задумался. Он посмотрел на пленников, потом на Князева, потом на свои наручные часы - старые командирские с потрескавшимся стеклом.
  
  - Ладно, - сказал он наконец. - Но отвечаешь за них ты. Если девка попытается бежать или нападёт на конвой - я церемониться не буду.
  
  - Понял. - Князев коротко кивнул и повернулся к охраннику: - Сними наручники. Обоих.
  
  Ополченец не двинулся с места, выжидательно глядя на Мостового. Тот недовольно махнул рукой. Через несколько секунд стальные браслеты с лязгом расстегнулись, и Барченко медленно, с явным облегчением разминая затёкшие запястья, поднялся на ноги. Он оказался ещё выше, чем помнилось Князеву - под метр девяносто, худой, но жилистый, с размашистыми движениями человека, привыкшего много ходить. Зоя встала медленнее, придерживаясь за станок, осторожно опираясь на здоровую ногу. Её лицо оставалось бесстрастным, но Князев заметил, как она мельком покосилась на Барченко - оценивающе, но без враждебности.
  
  - К машине, - скомандовал Мостовой. - Обоих.
  
  Их вывели на улицу. Утреннее солнце уже разогнало туман, и теперь лесопилка выглядела ещё более уныло, чем в серой дымке: ржавые зубья пил, груды гниющих опилок, чёрные провалы окон. Барченко шагнул было к Князеву, словно хотел что-то сказать, но капитан остановил его коротким жестом.
  
  - Всё потом, - произнёс он негромко, но с нажимом. - Сначала доедем.
  
  Журналист кивнул и без лишних слов забрался в кузов "Тигра". Зоя последовала за ним, двигаясь всё так же осторожно, но упрямо отказываясь от помощи. Мостовой сел рядом с водителем, а Князев устроился напротив задержанных, положив автомат на колени.
  
  Машина, рыкнув, выползла с территории лесопилки и покатила обратно по разбитой дороге. Князев сидел молча, переводя взгляд с одного на другого. Барченко не ёрзал и не пытался заговорить - он просто глядел в окно, изредка потирая запястья. Его большой лысеющий лоб блестел от испарины, но лицо оставалось сосредоточенным, почти отрешённым. Зоя сидела с закрытыми глазами, откинувшись на спинку сиденья, и только побелевшие костяшки пальцев, сжимавших колени, выдавали её боль.
  
  В кузове стояла тишина, нарушаемая лишь гулом двигателя и хрустом гравия под колёсами. Князев предпочёл не нарушать её. Он думал.
  
  Вой, который он слышал ночью. Патруль, разорванный в клочья. Трое убитых - двое своих и один украинец. Выжившие, чьи показания звучали как бред, но бред согласованный. И этот странный, знакомый по Сирии журналист, который сейчас сидел напротив и совершенно не выглядел человеком, перенёсшим смертельный ужас. Скорее - человеком, который нашёл сенсацию и теперь лихорадочно прикидывает, как её получше продать.
  
  И ещё Зоя. Медсестра или диверсант - неважно. В ней тоже было что-то, заставлявшее бабкин дар зудеть в затылке. Не угроза. Но и не обыденность.
  
  "Тигр" проехал мимо крайних дворов Тихого и остановился у ворот комендатуры. Водитель заглушил двигатель. Мостовой открыл дверцу и бросил через плечо:
  
  - Добро пожаловать обратно, капитан. Приступай к допросу. Я пока распоряжусь, чтобы твоих новых подопечных разместили отдельно. И никуда не отпускай эту красавицу, - он кивнул на Зою. - Она мне с самого начала не нравится.
  
  Князев кивнул и первым выбрался из машины. Солнце уже припекало, разгоняя остатки утреннего холода. Где-то на востоке громыхнуло - артиллерия снова ожила, напоминая, что война никуда не делась. Но здесь, в посёлке, пока было тихо.
  
  Он посмотрел, как ополченцы выводят задержанных - Барченко идёт первым, чуть сутулясь от усталости, Зоя хромает следом, но держится прямо. Потом перевёл взгляд на север, туда, где в лесу всё ещё прятался зверь - тот самый, который не боялся пуль и охотился не за пищей, а за чем-то иным.
  
  Допрос обещал быть долгим. И бабкин дар настойчиво напоминал: расследование только начинается.
  
  Глава 6
  
  Кладовая, куда Князев привёл Барченко, находилась на первом этаже комендатуры, в дальнем конце коридора, куда почти не долетали звуки полевого телефона и солдатской ругани. Раньше здесь, судя по всему, хранили продукты: вдоль стен ещё стояли пустые деревянные стеллажи с остатками этикеток - "Мука пшеничная", "Сахар-песок", "Тушёнка ГОСТ". Пол был выложен потрескавшейся метлахской плиткой, кое-где выбитой до бетонного основания. Под потолком горела одинокая лампочка, свисавшая на длинном, замотанном синей изолентой шнуре.
  
  Князев плотно прикрыл дверь и бросил Барченко:
  
  - Садись.
  
  Журналист опустился на деревянный ящик из-под снарядов - единственный предмет мебели в помещении, если не считать покосившегося шкафа в углу. Князев остался стоять, прислонившись плечом к дверному косяку. Автомат он оставил в комнате - здесь, в тыловом посёлке, ходить с оружием по коридорам было скорее привычкой, чем необходимостью.
  
  Несколько секунд они молча разглядывали друг друга. Барченко, высокий, лысеющий, со свежим синяком на скуле, выглядел помятым, но далеко не сломленным. Его серые глаза, чуть навыкате, смотрели на Князева с тем же цепким, оценивающим выражением, какое Алексей помнил по Сирии. Тогда, в Латакии, этот журналист точно так же сидел на ящике в разрушенной котельной, пока над головой свистели мины, и задавал вопросы - спокойно, методично, будто находился не под обстрелом, а в редакционном кабинете.
  
  - Аркадий Аркадьевич, - произнёс Князев с лёгкой усмешкой. - Помню-помню. Вы тогда представились по полной форме. Я ещё подумал: дважды Аркадьевич - это по-нашенски, по-русски. У нас в деревне таких отчеств не давали.
  
  Барченко хмыкнул и невольно потёр ушибленную скулу.
  
  - Отец у меня был с чувством юмора. Говорил, раз Аркадий, то пусть уж и отчество будет под стать. А вы, Лёша, совсем не изменились. Разве что седины прибавилось.
  
  - Взаимно, - Князев кивнул на лысину журналиста.
  
  - Ну, это дело наследственное, - без тени обиды ответил Барченко. - В тридцать пять был уже как коленка. А сейчас мне сорок, и волос осталось ровно на то, чтобы не мёрзнуть.
  
  Он порылся в кармане куртки, извлёк пустую пачку сигарет и вздохнул.
  
  - У вас закурить не найдётся, капитан? Мои кончились ещё до того, как начался весь этот цирк с волком.
  
  Князев вытащил из нагрудного кармана пачку "Примы" и молча протянул Барченко. Тот взял папиросу, повертел в пальцах - длинных, с обломанными ногтями, - и присвистнул:
  
  - Надо же. "Прима". Вы, капитан, как музейный экспонат. Я думал, такие уже не выпускают.
  
  - Выпускают. Для тех, кто не любит менять привычки.
  
  Князев дал прикурить - сперва ему, потом себе. В кладовой поплыл слоистый, чуть сладковатый дым. На мгновение воцарилась тишина.
  
  - Что с девушкой? - спросил Барченко, не поднимая глаз. - С Зоей.
  
  - Допрашивают. Мостовой с ней пока. Она рассказывает примерно то же, что и вы. Но ему не нравится, как она держится.
  
  - Это потому, что она держится, - усмехнулся Барченко. - Если бы рыдала и билась в истерике, Мостовой, может, и поверил бы. А так - нет. Слишком спокойна.
  
  Князев не ответил. Он затянулся и выпустил дым в потолок, глядя, как тот слоится вокруг лампочки.
  
  - Ладно, Аркадий Аркадьевич, - сказал он, разгоняя паузу. - Давай без формальностей. Я тебя знаю, ты меня знаешь. Рассказывай, что ты здесь делаешь и как ты вообще сюда попал. Только честно.
  
  Барченко бросил на него быстрый взгляд - оценивающий, но без враждебности - и заговорил:
  
  - Я здесь официально. Не удивляйся. Военный корреспондент от "Новой газеты". Да-да, та самая, либеральная, оппозиционная. Аккредитация просрочена, это правда, но не по моей вине - проволочки с допуском. Я подал документы задолго до наступления. Но кто-то в верхах, видимо, решил, что такой журналист, как я, не должен здесь находиться.
  
  - Какой "такой"? - уточнил Князев с лёгким прищуром.
  
  - Ну, ты же знаешь, Лёша. Я не умею молчать. Я пишу то, что вижу, а не то, что хотят увидеть в пресс-службе. В Чечне я снимал обе стороны. В Сирии - тоже. И сейчас я здесь не для того, чтобы петь осанну кому бы то ни было. Я здесь, чтобы показать войну такой, какая она есть. Грязной, страшной и бессмысленной. Это не нравится ни вашим, ни нашим. Но так уж я устроен.
  
  Он затянулся, выпустил дым и продолжил:
  
  - Кроме "Новой", я сотрудничаю с парой оппозиционных изданий в Москве. Имена называть не буду, сам понимаешь. Ещё есть радиостанция "Свободная Европа" - я для них делаю репортажи раз в месяц. Поэтому допуск мне выдавали через силу, с кучей согласований. Но выдали. А когда началось наступление под Волчанском, я уже был здесь.
  
  - И что ты снимаешь? - спросил Князев.
  
  - Быт, - Барченко усмехнулся. - Окопы. Патрули. Беженцев. Жизнь на занятых территориях. Война - это не только стрельба. Это ещё и люди. Вот я и хожу с патрулями. Снимаю, как солдаты живут, что едят, о чём говорят. Тот репортаж, ради которого я пошёл с Сёминым и Вольским, был именно об этом. "Ночная смена" - так я хотел его назвать. Про то, как парни ловят дезертиров под луной. Хороший бы вышел материал.
  
  - Теперь не выйдет, - сухо заметил Князев.
  
  - Теперь выйдет другой, - тихо ответил Барченко. - Про то, как ночной патруль растерзал волк, которого не берут пули. Если я выживу, конечно.
  
  Они снова замолчали. Князев докурил папиросу и затушил окурок о подошву берца.
  
  - Расскажи мне про волка, - потребовал он. - Всё, что видел. Без преувеличений.
  
  Барченко посмотрел на него долгим взглядом. Потом отложил папиросу на край ящика и заговорил - медленно, подбирая слова:
  
  - Он был размером с медведя. Не с белого медведя, конечно, но с хорошего бурого. В три раза больше любого волка, которого я когда-либо видел - хоть вживую, хоть на картинке. Метра полтора в холке, если не больше. Шерсть тёмно-серая, на загривке почти чёрная. Лапы длиннее, чем должны быть у волка, и когти на них... - он показал пальцами, - с человеческий палец. Но самое страшное - глаза. Зелёные. Светятся, как у кошки, но ярче. И в них нет ни страха, ни ярости. Только разум. Он смотрел на нас и всё понимал.
  
  - Понимал что?
  
  - Не знаю. Но когда Сёмин всадил в него очередь в упор, он даже не дрогнул. Стоял и смотрел. А потом прыгнул - и всё. Сёмина не стало. Вольского не стало. Я пытался стрелять, но это было всё равно что кидать горохом в танк.
  
  Князев молчал. Он вспомнил вой, который слышал ночью. Низкий, горловой, почти осмысленный. Вспомнил тень, мелькнувшую в тумане за окном. И бабкин дар, который заныл в затылке, как только он вышел во двор.
  
  - Ты веришь мне? - спросил Барченко.
  
  - Не важно, верю я или нет, - ответил Князев. - Важно то, что трое человек мертвы, и причина их смерти не похожа ни на один известный мне способ убийства. А это уже серьёзно.
  
  Барченко кивнул, будто только такого ответа и ждал.
  
  - Как идут дела на фронте? - вдруг спросил он, меняя тему. - Я слышал, ваши штурмуют Волчанск.
  
  - Штурмуют, - уклончиво ответил Князев. - Город ещё не взят, идут бои за каждый квартал. Украинцы держатся крепко.
  
  - Я не для сводки спрашиваю, - сказал Барченко. - Просто хочу понять, что вообще происходит. Война, волки-оборотни, полная луна. Это похоже на начало дрянного фильма ужасов. Только фильм можно выключить, а мы сидим в нём по уши.
  
  Князев подумал, что сравнение точное.
  
  - Я разведчик, Аркадий, - сказал он наконец. - Моё дело - воевать. Добывать информацию, ликвидировать цели, возвращаться живым. А задавать лишние вопросы нам вообще-то не по уставу. Но... - он помедлил. - Да, происходит нечто из ряда вон.
  
  - Значит, ты тоже это чувствуешь? - Барченко подался вперёд, и глаза его блеснули профессиональным интересом.
  
  - Я ничего не чувствую, - отрезал Князев. - Я просто вижу факты, которые не складываются. Этого достаточно.
  
  Барченко откинулся назад, и на его лице появилась лёгкая, понимающая усмешка.
  
  - Как знаешь, капитан. Как знаешь.
  
  Они ещё раз помолчали. Потом Князев отлепился от косяка и принял официальный вид.
  
  - Слушай сюда. Я распоряжусь, чтобы тебя и Зою разместили здесь, в этом доме. В комендатуре расквартированы десять человек, плюс охрана, плюс штабные. Это самое безопасное место в посёлке. Если твой волк и сунется сюда, его встретят огнём из всех стволов.
  
  - А свобода передвижения? - тут же спросил Барченко. - Я не могу сидеть в четырёх стенах, Лёша.
  
  - Сделаю, что смогу, - Князев посмотрел ему прямо в глаза. - Но пойми одну вещь. Ты - представитель либеральных СМИ. "Новая газета", "Свободная Европа" - для российских военных и тем более для ополченцев Мостового ты кто? Враг. Предатель. Шпион. Я знаю, что ты не шпион. Ты просто журналист, который суёт нос куда не надо. Но остальным это объяснять придётся долго. Так что пока потерпи.
  
  Барченко не стал спорить. Он кивнул, хотя в глазах у него мелькнуло что-то упрямое.
  
  - Я понял. Спасибо, капитан. За всё.
  
  Князев направился к двери. Взялся за ручку, уже собираясь выходить, но на мгновение задержался.
  
  - Дверь пока будет заперта, - сказал он, не оборачиваясь. - Не потому, что я тебе не верю. Просто пока мы не разберёмся, ты - свидетель, а значит, должен быть под охраной. Потерпи до вечера.
  
  - Потерплю, - ответил Барченко спокойно. - Я привык.
  
  Князев вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Старый, массивный замок щёлкнул громко и сухо, как пистолетный выстрел. Изнутри не донеслось ни звука - Барченко не протестовал, не стучал, не просил. Тишина.
  
  Несколько секунд Князев стоял в коридоре, прислонившись лбом к дверному косяку. Он думал о волке, которого не берут пули. О Зое, которая держится слишком спокойно для медсестры. О Мостовом, который нутром чует неладное. И о себе самом - о том странном, колючем ощущении в затылке, которое не отпускало его с самой ночи.
  
  Потом он отлепился от косяка и зашагал по коридору туда, где Мостовой допрашивал Зою. Часы показывали начало девятого. До полудня, когда нужно будет отчитываться перед Эльяновым, оставалось почти четыре часа.
  
  Много это или мало - он пока не знал.
  
  Глава 7
  
  Вернувшись в свою комнату, Князев первым делом задёрнул штору - на этот раз плотно, чтобы ни единый луч утреннего солнца не пробивался сквозь ветхую ткань. Он не любил работать при дневном свете. Дневной свет рассеивает внимание, а ему сейчас требовалась полная сосредоточенность.
  
  Князев достал из полевой сумки планшет - старый, но надёжный, в ударопрочном корпусе, с забавной наклейкой "Секретно" на задней панели, - и подключил к нему спутниковый модем. Аппарат пискнул и замигал зелёным огоньком: соединение установлено. Спутниковый интернет в прифронтовой полосе работал с перебоями, но в Тихом сигнал проходил устойчиво - видимо, сказывалась близость штабных коммуникаций.
  
  Он сходил на кухню, где на старой газовой плите, работавшей от привозного баллона, кипел котелок с водой. Насыпал в жестяную кружку растворимого кофе - три ложки, потому что одна не давала нужной горечи, - залил кипятком и вернулся в комнату. Кофе пах дешёвым цикорием, но горячее питьё сейчас было нужнее, чем вкус.
  
  Устроившись за столом, Князев открыл поисковик и начал с очевидного.
  
  "Волк. Размеры. Максимальный вес".
  
  Первые же ссылки вывели его на зоологические справочники. Обыкновенный серый волк, canis lupus, достигает в холке восьмидесяти-восьмидесяти пяти сантиметров, весит до шестидесяти килограммов, в редких случаях - до восьмидесяти. Длина тела от носа до кончика хвоста - полтора-два метра. Крупный хищник, спору нет. Но не "размером с медведя".
  
  Он пролистал несколько научных статей. Канадский волк, подвид с Аляски, достигает ста сантиметров в холке и ста килограммов веса. Самый крупный из когда-либо зарегистрированных - убитый на Аляске в 1939 году - весил семьдесят девять килограммов. Это был рекорд.
  
  Князев отхлебнул кофе и двинулся дальше. Вымершие виды.
  
  "Canis dirus. Ужасный волк. Размеры".
  
  Результаты показали, что canis dirus, знаменитый "лютоволк" из плейстоцена, вымерший около десяти тысяч лет назад, был массивнее современного волка, но не крупнее. Тяжелее - да, до ста десяти килограммов, с более мощными челюстями и коренастым сложением. Но в холке он достигал примерно тех же восьмидесяти-девяноста сантиметров. Полтора метра в холке, как описывал Барченко, для этого вида были бы аномалией. А размер "с медведя" - и вовсе невозможностью.
  
  Он просмотрел ещё несколько источников. Эндрюсарх, креодонты, эпоцеты - древние хищники, которых иногда ошибочно называют гигантскими волками. Нет, не подходит. Ни один известный науке представитель семейства псовых не достигал полутора метров в холке. Даже вымершие амфициониды - "медведесобаки" - были иного строения и к волкам прямого отношения не имели.
  
  Князев отодвинул планшет и сделал ещё глоток. Кофе уже остыл до терпимой температуры. Вывод был однозначным: волк размером с медведя - существо не из мира природы. Неизвестный вид? Теоретически да, но вероятность обнаружить неизвестный вид гигантского хищника в густонаселённой Харьковской области, где десятилетиями велась хозяйственная деятельность, стремилась к нулю. Мутант? Возможно, но какая мутация могла бы дать такой скачок размеров и, главное, невосприимчивость к пулям? Никакая из известных.
  
  Он забарабанил пальцами по столу. Факты не сходились. Оставалось то, что нормальный человек даже не стал бы рассматривать. Но Князев не был вполне нормальным - бабкин дар позаботился об этом.
  
  Он набрал в поисковике:
  
  "Оборотень. Вервольф. Серебряные пули".
  
  Результаты посыпались лавиной. Фольклорные статьи, городские легенды, форумы охотников за привидениями, какие-то кинематографические обзоры. Князев методично отфильтровывал мусор, выискивая первоисточники. Через полчаса у него набралось несколько этнографических ссылок.
  
  Первое. Легенды об оборотнях существуют практически во всех культурах Европы, от Португалии до Урала. Славянский волколак, германский вервольф, французский лугару. Везде одно и то же: человек превращается в волка, обычно в полнолуние, и обретает сверхъестественную силу и неуязвимость для обычного оружия.
  
  Второе. Серебро. Почти все предания сходятся на том, что ранить или убить оборотня можно только серебряным оружием. Природа этого верования неясна - возможно, серебро ассоциировалось с луной, возможно, с его антисептическими свойствами, которые в древности считали магическими. Но факт оставался фактом: серебряные пули, серебряные ножи, серебряные наконечники стрел - это универсальный мотив.
  
  Третье. Связь с луной. Оборотни превращаются в полнолуние. Не в новолуние, не в четверть - именно в полнолуние, когда лунный диск полностью открыт. Князев вспомнил вчерашнюю ночь. Луна, полная, идеально круглая, висела над посёлком, заливая двор желтоватым, нездоровым светом. Именно в ту ночь он проснулся от волчьего воя. Именно в ту ночь погиб патруль.
  
  Совпадение? Нет. Три совпадения подряд - это уже закономерность.
  
  Он откинулся на спинку стула. Мысли метались, как встревоженные муравьи. Оборотни. Вервольфы. Даже произносить про себя эти слова было глупо. Взрослый человек, боевой офицер, капитан ГРУ - и верит в сказки. Но бабкин дар ныл в затылке, и факты упрямо стояли перед глазами.
  
  Размер зверя. Полнолуние. Вой. Пули не берут. Всё сходится - только с одной поправкой: мир устроен не так, как пишут в сказках. Мир устроен рационально, и оборотней в нём нет.
  
  Или есть?
  
  Дверь отворилась без стука - так входил только Мостовой, которому субординация никогда не мешала. Командир "Сумрака" заглянул в комнату, оценил обстановку и, не спрашивая разрешения, шагнул внутрь.
  
  - Не помешал? - спросил он, усаживаясь на край кровати. Панцирная сетка жалобно скрипнула под его весом.
  
  - Уже помешал, - беззлобно ответил Князев. - Но ладно, заходи.
  
  Мостовой был всё в том же камуфляже, что и утром, только теперь на щеке у него темнело машинное масло - видимо, помогал чинить какую-то технику. Он достал папиросу, закурил, не спрашивая разрешения, и выпустил дым в потолок.
  
  - Ну, что надумал, капитан? Что за чертовщина у нас творится?
  
  Князев помедлил. Он мог бы отшутиться, сослаться на усталость, предложить подождать официального отчёта. Но врать Мостовому было бессмысленно - тот чуял ложь как хороший охотничий пёс.
  
  - У меня есть версия, - сказал он наконец. - Но она тебе не понравится.
  
  - Валяй.
  
  - Оборотень.
  
  Мостовой поперхнулся дымом. Закашлялся, вытер рот ладонью и уставился на Князева так, будто тот предложил ему сдаться в плен украинцам.
  
  - Что? - переспросил он, всё ещё не веря услышанному.
  
  - Оборотень, - повторил Князев ровно. - Вервольф, волколак. Существо, которое в полнолуние превращается в гигантского волка. Его не берут пули. Убить можно только серебром. Всё, что рассказали Барченко и твоя Зоя, укладывается в эту версию.
  
  Мостовой несколько секунд смотрел на него молча. Потом расхохотался - громко, от души, запрокинув голову. Смех у него был низкий, басовитый, похожий на лай старого пса.
  
  - Ну, капитан, уморил! - выдавил он, отсмеявшись. - Оборотни! Я думал, ты что-то серьёзное скажешь. А ты мне сказки на ночь рассказываешь. Я знаю только оборотней в погонах - но тех и ты знаешь. А волчьих оборотней, уволь, не встречал. За двадцать пять лет службы - ни одного.
  
  Князев не улыбнулся.
  
  - Ты спросил моё мнение. Я ответил.
  
  - Ну, знаешь, - Мостовой затушил папиросу о подоконник и сунул окурок в карман, - если это шутка, то дурацкая. А если нет - то у тебя, капитан, буйное воображение. Оно и понятно: передовая, нервы, недосып. Всякое померещиться может. Но ты уж давай, спускайся на землю.
  
  - Я на земле, - сухо ответил Князев. - Просто земля эта оказалась не такой, какой я её представлял.
  
  Мостовой покачал головой и перевёл разговор.
  
  - Ладно, шут с ними, с твоими оборотнями. Я закончил допрос Пинчук. Она подтвердила историю про животное - говорит, то ли волк, то ли медведь, то ли чёрт его разберёт. Но показания её мне не нравятся. Слишком ровно говорит. Как по писаному. И на вопросы отвечает как-то... заранее. Будто знает, что я спрошу.
  
  - Это не доказательство вины, - заметил Князев.
  
  - Доказательство в другом. Ты знаешь, что она не похожа на медсестру? Я таких медсестёр видел - они после первого артобстрела в обморок падают, а эта держится, будто всю жизнь в окопах. И взгляд у неё не медика, а бойца. Я таких взглядов навидался - у снайперов, у разведчиков, у тех, кто на задания ходит, а не бинты меняет.
  
  - Это тоже не доказательство. Может, она просто привыкла. Война всех уравнивает.
  
  Мостовой хмыкнул.
  
  - Ладно, допустим. Но я ей всё равно не верю. И буду проверять дальше.
  
  Он помолчал, потом спросил другим тоном - более деловым:
  
  - Что с Барченко? Узнал что-нибудь?
  
  Князев отхлебнул холодный кофе и кивнул.
  
  - Узнал. Он подтвердил ту же версию, что и Зоя. Гигантский волк, пули не берут, двое убитых. Детали совпадают. И знаешь что? Я ему верю.
  
  - Неожиданно, - Мостовой поднял брови. - С чего бы?
  
  - Я знаю его по Сирии. Мы пересекались под Латакией. Он тогда под обстрел попал, я его вытаскивал. У меня была возможность понаблюдать за ним в деле.
  
  - И что ты увидел?
  
  - Он честный, - просто сказал Князев. - Очень длинный язык и привычка совать нос куда не надо, но честный. Он не враг и не шпион. Он просто журналист, который пытается делать свою работу так, как он её понимает. Пусть даже его понимание мне и не близко. Но врать он не станет. По крайней мере, мне.
  
  - А ты сентиментален, капитан, - усмехнулся Мостовой.
  
  - Нет. Просто умею оценивать людей.
  
  Мостовой поднялся, отряхнул колени от невидимой пыли и направился к двери.
  
  - Ладно. Будь по-твоему. Я собираюсь распорядиться, чтобы задержанных перевели в школу. Там казарма, охрана, всё как положено. Нечего им здесь, в комендатуре, сидеть.
  
  Князев встал.
  
  - Нет, Пётр Иванович. Они останутся здесь.
  
  Мостовой обернулся, и в его глазах мелькнуло раздражение.
  
  - Почему?
  
  - Потому что здесь десять вооружённых военнослужащих комендантского взвода и штабной охраны. В школе - пара десятков твоих ополченцев. Разница в выучке и дисциплине, - Князев говорил спокойно, но твёрдо. - Пока волк на свободе - или кто бы это ни был, - держать их безопаснее здесь, под охраной регулярных военных, а не ополченцев. Я буду ходатайствовать об этом перед подполковником Эльяновым.
  
  Мостовой молча смотрел на него несколько секунд. Потом пожал плечами:
  
  - Как знаешь. Только если твои "регулярные военные" прошляпят девку и она сбежит - я тебе этого не забуду.
  
  - Не сбежит.
  
  Мостовой вышел, и его тяжёлые шаги затихли в конце коридора. Князев снова сел за стол и уставился на экран планшета, где до сих пор светилась страница с информацией об оборотнях.
  
  Ополченцы - хорошие бойцы, он знал это не понаслышке. Но против того, что не берут пули, одной храбрости мало. Нужна дисциплина. Нужен порядок. Нужна трезвая голова, способная поверить в невозможное. А Мостовой в невозможное не верит. И в этом его главная слабость.
  
  Князев закрыл планшет и допил остатки кофе. Гуща горчила на языке. За окном уже вовсю разгорался день, но в комнате, за плотной шторой, царил всё тот же искусственный полумрак. И в этом полумраке мысли обретали странную, пугающую ясность.
  
  Полнолуние. Огромный волк. Серебро.
  
  Если его версия верна - а бабкин дар подсказывал, что верна, - то следующей ночью волк вернётся. И надо быть готовым.
  
  Глава 8
  
  К вечеру кладовая окончательно пропиталась запахом табачного дыма. Барченко успел выкурить все до единой папиросы, оставленные Князевым, и теперь перед ним на ящике из-под снарядов выросла небольшая горка окурков - он аккуратно складывал их один к одному, чтобы хоть чем-то занять руки. Время в запертой комнате тянулось медленно, как густой кисель, и единственным, что хоть как-то его ускоряло, были мысли. А их было слишком много.
  
  Он сидел, привалившись спиной к холодной стене, и рассматривал трещину в потолке - длинную, извилистую, похожую на русло пересохшей реки. За окном, где ещё утром светило солнце, теперь сгущались сумерки. Сквозь щели в шторе пробивался оранжевый свет заката, смешанный с серой пылью. Где-то на втором этаже мерно тикали чьи-то механические часы, на улице изредка перекрикивались солдаты, а на востоке, не умолкая, грохотала канонада - артиллерия продолжала свою работу, пережёвывая кварталы Волчанска.
  
  Барченко думал о Зое. За те несколько часов, что они провели на дереве, он успел проникнуться к ней странной, почти отеческой симпатией. Эта женщина, которая держалась с таким ледяным спокойствием, была одной из тех, кого война выковала заново - переплавила, сжала до твёрдого, негнущегося стержня. Он знал таких людей. В Чечне, в Сирии, в Донбассе - везде, где ему доводилось работать, он встречал их. И почти всегда они погибали первыми.
  
  Он затушил последнюю папиросу - вернее, то, что от неё осталось, - и уже собирался встать, чтобы размять затёкшие ноги, когда в коридоре послышались шаги. Не тяжёлые, уверенные шаги Мостового, не размеренная поступь Князева, а лёгкая, слегка неуверенная походка молодого человека. Замок щёлкнул, дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова.
  
  - Разрешите?
  
  Барченко поднял глаза. В дверях стоял молодой солдат - ему можно было дать лет двадцать пять, не больше. Круглое лицо со следами уличного загара, оттопыренные уши, которые не могла удержать даже армейская шапка, и светлые, почти пшеничные волосы, торчащие во все стороны. Форма сидела на нём нормально, подогнанная по размеру, а автомат, висевший на плече, был вычищен до блеска - чувствовался не новобранец, а человек, уже привыкший к оружию.
  
  В руках у солдата был поднос - самый обычный, больничный, с облупившейся эмалью. На нём стояла алюминиевая миска с чем-то, что пахло гречкой и тушёнкой, жестяная кружка с чаем и два куска серого хлеба. Кроме того, под мышкой у него была зажата стопка старых, пожелтевших газет.
  
  - Вы Аркадий? - спросил он, всё ещё не решаясь войти полностью. - Меня к вам прислали. Ужин принести и это... - он покосился на газеты. - Для чтения. Капитан Князев распорядился.
  
  - Заходи, - Барченко жестом пригласил его внутрь. - Я Аркадий, да. А ты кто?
  
  Солдат вошёл, аккуратно прикрыл за собой дверь и поставил поднос на свободный край ящика. Потом выпрямился и, чуть замявшись, представился:
  
  - Рядовой Рыжов. Юрий. Можно просто Юра. Я из комендантского взвода.
  
  Он говорил вежливо, обращаясь к Барченко на "вы", хотя тот формально был пленником. Это было необычно и немного трогательно. Барченко с интересом разглядывал парня. Такие, как Рыжов, попадали на фронт по мобилизации, ещё не успев толком понять, куда их занесло. В глазах у него уже поселилась та самая фронтовая усталость - не глубокая, как у ветеранов, но заметная, - однако он ещё не превратился в серую тень, какой со временем становится большинство пехотинцев. Он смотрел на Барченко с любопытством и тенью уважения - как смотрят на человека, который знает больше, чем говорит.
  
  - Спасибо, Юра, - Барченко придвинул к себе миску и вдохнул запах гречки. Пахло съедобно, хотя и отдавало чем-то подгорелым. - Давно служишь?
  
  - С сентября двадцать второго, - ответил Рыжов. - По мобилизации. Я вообще-то из-под Воронежа, работал на автобазе слесарем. А тут - сами видите.
  
  - Вижу, - Барченко отломил кусок хлеба, макнул в гречку и отправил в рот. Хлеб был чуть чёрствым, но есть хотелось зверски. - Ну, садись, раз пришёл. Не стой над душой.
  
  Рыжов оглянулся на дверь - нет ли кого, - и осторожно присел на корточки у стены. Автомат он снял с плеча и поставил прикладом на пол, как учили.
  
  - Я это... - он замялся, покосился на газеты. - Там старые совсем, за прошлый год. Но других нет. Сказали, для чтения сойдёт.
  
  - Спасибо, - повторил Барченко. Потом, помолчав, спросил: - Слушай, Юра. А что говорят? В посёлке, я имею в виду. Про то, что вчера случилось.
  
  Рыжов оживился. Он явно ждал этого вопроса.
  
  - Ну, говорят разное. В основном - что это какой-то мутант. Волк-мутант, пришёл из Чернобыля. Там, мол, зона отчуждения, радиация, звери странные водятся. А теперь, когда бои идут, среда нарушилась, вот оно и полезло оттуда.
  
  Барченко прожевал хлеб и задумчиво кивнул. Версия про Чернобыль была удобной - она объясняла размер зверя и его необычное поведение, не прибегая к мистике. Солдатам и ополченцам она наверняка казалась правдоподобной. И чёрт с ней - пусть так и думают. По крайней мере, не будут задавать лишних вопросов.
  
  - Да, наверное, так и есть, - сказал он вслух. - Мутант из Чернобыля. Звучит логично.
  
  - Правда? - Рыжов обрадовался, что его версия нашла подтверждение у очевидца. - Я так и думал. А то некоторые болтают всякое...
  
  - Что, например?
  
  - Ну, - парень замялся, отвёл взгляд. - Говорят, будто это оборотень. Ну, знаете, из сказок. Типа человек в волка превращается. Чушь, конечно.
  
  Барченко усмехнулся про себя, но лицо его осталось серьёзным.
  
  - Конечно, чушь. Ты правильно думаешь, Юра. Мутант - это наука. А оборотни - это бабкины сказки.
  
  Рыжов кивнул с облегчением. Потом, решившись, спросил:
  
  - А вы его видели? Ну, этого волка?
  
  - Видел. И очень хорошо. Не советую попадаться ему на глаза.
  
  - Страшный?
  
  - Страшный, - подтвердил Барченко. - Очень.
  
  Рыжов помолчал, переваривая услышанное. Потом снова заговорил:
  
  - А девушка, которая с вами была, её в подвале держат. В прачечной. Там раньше бельё стирали, а теперь пусто, только котлы остались. Её туда определили, койку принесли. Я видел, как ей бинты меняли. Держится нормально, не кричит, не плачет. Обращаются с ней по-человечески. Ранение у неё, говорят, лёгкое - осколок по касательной прошёл, ничего важного не задел.
  
  - Это хорошо, - сказал Барченко с явным облегчением. - Значит, скоро на ноги встанет.
  
  - Да, ей медсестру вроде вызывали, - добавил Рыжов. - Не знаю, пришла или нет ещё. Но бинты точно меняли.
  
  Барченко отодвинул пустую миску и взял кружку с чаем. Чай был жидким и сладковатым - видимо, в него добавили сахару, чтобы перебить привкус хлорки. Он сделал глоток и снова посмотрел на Рыжова.
  
  - А что ополченцы Мостового? Не задействованные в боях?
  
  Рыжов охотно откликнулся:
  
  - Они уже расставляют капканы. Серьёзные, на крупного зверя. И облаву готовят. С собаками хотят идти, по следу. Человек двадцать собираются, с пулемётами и гранатами. Говорят, надо зверюгу найти и уничтожить, пока она ещё кого не задрала.
  
  Барченко замер с кружкой в руке. Двадцать человек. С собаками и пулемётами. Против твари, которую не берут пули. Он представил эту картину: ополченцы, воодушевлённые охотничьим азартом, входят в ночной лес, спускаются в овраги, окружают логово - и натыкаются на зелёные, светящиеся глаза. А потом - крики, кровь, разорванные тела. И обратно вернутся немногие.
  
  - Надеюсь, найдут, - сказал Рыжов с искренней уверенностью в голосе. - Двадцать мужиков с оружием - это сила. Куда ему против них.
  
  Барченко молчал. Он поставил кружку на поднос и уставился в стену, где старая краска пошла пузырями от сырости. Ему хотелось сказать этому парню правду - что никакие капканы не удержат эту тварь, что никакие очереди не пробьют её шкуру, что днём она прячется где-то, а ночью выходит на охоту, и лучшее, что можно сделать, - это запереться в доме и ждать рассвета. Но Рыжов бы не поверил. Никто бы не поверил. Кроме, может быть, Князева - но Князев и сам уже, кажется, начинал догадываться.
  
  - Что-то не так? - спросил Рыжов, заметив его молчание.
  
  - Нет, всё в порядке. Просто устал.
  
  - Понимаю, - парень сочувственно кивнул. - Вам бы поспать. Я вас, наверное, уже задерживаю.
  
  Он встал и уже двинулся к двери, но вдруг остановился и полез в карман бушлата. Достал мятую пачку "Примы" и протянул Барченко.
  
  - Вот, держите. У меня ещё есть. А то я слышал, у вас курево кончилось.
  
  Барченко посмотрел на пачку, потом на Рыжова. Наивный, добродушный парень из-под Воронежа, который отслужил уже почти два года, попав на фронт по мобилизации, но всё ещё не растерял человеческого тепла. Который верил в мутантов из Чернобыля и не верил в оборотней. Который сейчас улыбался, не зная, что тварь в лесу не остановят ни капканы, ни пулемёты.
  
  - Спасибо, Юра, - сказал он, беря пачку. - Ты хороший парень. Береги себя.
  
  Рыжов улыбнулся - широко, открыто, как улыбаются только очень молодые люди, ещё не разучившиеся это делать.
  
  - И вы себя берегите, Аркадий. Спокойной ночи.
  
  Он вышел, и замок снова щёлкнул - тихо, но окончательно. Барченко остался один.
  
  Он откинулся спиной на стену и закурил - дешёвую "Приму", от которой во рту оставался горький, терпкий привкус махорки. Дым поднимался к потолку, слоился вокруг одинокой лампочки, и в его клубах Барченко видел картины, которые рисовало его журналистское воображение.
  
  Двадцать человек уходят в лес. Вечер. Солнце садится за горизонт, окрашивая верхушки дубов в багровый цвет. Они идут цепью - кто с автоматом, кто с охотничьим ружьём, кто с капканом на плече. Собаки натягивают поводки, чуя запах, который им непонятен и оттого страшен. Впереди - овраг, из которого поднимается туман. Плотный, неестественно холодный для мая. Они спускаются вниз и вдруг видят два зелёных огонька. Кто-то кричит: "Вот он! Огонь!" - и грохочут выстрелы. А потом наступает тишина. Та самая тишина, которую Барченко слышал прошлой ночью.
  
  Он затянулся и выпустил дым. Сколько их вернётся? Половина? Треть? Или ни одного?
  
  Он не знал. Но знал другое: если ополченцы выйдут на охоту, кровь прольётся снова. И на этот раз её будет гораздо больше.
  
  Барченко затушил окурок и аккуратно, как все предыдущие, положил его на край ящика - к остальным. Спать не хотелось. Вместо сна в голову лезли мысли - тяжёлые, вязкие, как тот самый туман над оврагом. Он думал о Рыжове, который завтра, возможно, тоже пойдёт в тот лес. О Мостовом, который не верит в невозможное. О Зое, которая сидит сейчас в подвале прачечной и, наверное, тоже не спит. О Князеве - единственном человеке, который воспринял его рассказ всерьёз.
  
  И о волке. Который где-то там, за северной окраиной, ждал захода солнца.
  
  За окном окончательно стемнело. Сквозь щели в шторе больше не пробивался закатный свет - только густая, плотная синева, которая с каждой минутой становилась всё чернее. На востоке замолчала артиллерия. В комендатуре всё стихло, только на втором этаже, где сидел радист, тихо потрескивала рация.
  
  Барченко сидел в темноте, не зажигая лампы, и курил одну за другой. Он ждал ночи - и боялся её. Потому что ночь теперь означала не отдых и не передышку. Она означала вой.
  
  Не тот вой, который он слышал прошлой ночью, - хотя и его тоже. А другой, который звучал сейчас в его голове: вой сирены, предупреждающей о близкой смерти. О смерти, которую не остановят ни капканы, ни пули.
  
  И где-то на севере, за лесом, поднималась луна.
  
  Глава 9
  
  Дождь начался незадолго до заката - мелкий, моросящий, какой часто бывает в мае, когда небо затягивает серой пеленой, и воздух становится влажным и тяжёлым. Он барабанил по крышам, по кузовам машин, по бетонным блокам на въезде в посёлок, и звук этот был монотонным и усыпляющим. Дневная стрельба, грохотавшая на востоке с самого утра, к вечеру стихла, будто обе стороны устали и решили взять паузу. В наступившей тишине каждый звук стал слышен отчётливее: капли дождя, шаги часовых, скрип деревьев за оградой.
  
  Часовых у ворот было двое. Первый - рядовой Глушко, коренастый мужик лет тридцати с густыми, сросшимися на переносице бровями и привычкой постоянно двигать челюстью, будто он что-то пережёвывал. Второй - тот самый Рыжов, который полчаса назад отнёс ужин Барченко. Они стояли под навесом из листового железа, привалившись спинами к бетонным блокам, и курили, стряхивая пепел в лужу, которая уже натекла у их ног.
  
  - Слышь, Юра, - Глушко сплюнул в сторону и покосился на темнеющую полосу леса к северу. - Говорят, облаву готовят. Ополченцы Мостового. Человек двадцать, с собаками.
  
  - Слышал, - отозвался Рыжов. Он стоял, засунув руки глубоко в карманы бушлата, и ёжился - не столько от холода, сколько от нервного напряжения. - Только толку-то? Если этот зверь такой, как говорят, - что ему двадцать человек? Даже с пулемётами.
  
  - Ну, не знаю, - Глушко пожал плечами. - Волк есть волк. Может, и мутант, но мясо и кости. Очередь из "Печенега" - и привет. Не думаю, что он бронированный.
  
  - А ты у Барченко спроси, - хмуро предложил Рыжов. - Он его видел вблизи. Говорит, пули не берут.
  
  - Брешет твой Барченко. Журналист - он и есть журналист. Любит приукрасить.
  
  - Может, и брешет. А может, и нет. Двое-то наших реально мертвы. Я сам видел, как их выносили. Вернее, то, что от них осталось.
  
  Глушко ничего не ответил. Он докурил, затушил окурок о бетонный блок и сунул в карман. Потом спросил, понизив голос:
  
  - А подполковник что? Будет что-то предпринимать?
  
  - Эльянов-то? - Рыжов усмехнулся и покачал головой. - Ты его знаешь. Он считает, что это не его забота. Скажет: "У вас есть ополченцы, пусть сами разбираются". Он же у нас стратег, ему главное - штурм Волчанска. А какой-то там волк в лесу его не касается.
  
  - Вот именно, - кивнул Глушко. - Он просто ждёт, что Мостовой со своими мужиками сами зверя убьют. А если не убьют - тогда, может, и почешется. Но лучше бы они его завалили. Не хочется ещё одной ночи, как вчера.
  
  - Не хочется, - эхом отозвался Рыжов. - Особенно если он сюда сунется. Тут, конечно, охрана, десять стволов, но всё равно как-то не по себе.
  
  Дождь усилился. Капли забарабанили по листовому железу громче и чаще, и часовые невольно придвинулись ближе друг к другу. Где-то в глубине посёлка залаяла собака, но быстро умолкла - будто испугалась собственного голоса.
  
  - Ладно, - сказал Глушко, поправляя автомат. - Давай смену дождёмся. А там видно будет.
  
  ---
  
  В столовой комендатуры было душно и парко. Помещение, когда-то служившее школьной столовой, сохранило длинные деревянные столы и скамейки, но теперь здесь пахло не детскими завтраками, а кислой капустой, разогретой тушёнкой и машинным маслом. На стенах висели старые плакаты по гражданской обороне, а в дальнем углу подпирал потолок портрет какого-то украинского поэта - его так и не сняли, просто заляпали краской. Свет давали три керосиновые лампы, расставленные по столам, и от их дрожащего пламени по комнате метались причудливые тени.
  
  За главным столом, накрытым клеёнкой, сидели штабные офицеры. Подполковник Эльянов восседал во главе - прямой, поджарый, с бледным лицом и неизменной тонкой линией сжатых губ. Перед ним стояла тарелка с остатками гречневой каши и кружка чая, к которой он почти не притрагивался. Справа от него расположился майор Самсонов, краснощёкий и суетливый, слева - майор Пименов, пожилой, грузный, с седыми усами и спокойным, немного насмешливым взглядом. Дальше сидели несколько младших офицеров, включая Князева, который занял место с краю, поближе к выходу. Мостового не было - он ужинал со своими ополченцами в школе.
  
  Разговор, до того вялый и разрозненный, постепенно сошёлся на одном человеке - на Эльянове. Подполковник был в ударе. Он только что вернулся из штаба группировки, где, видимо, получил какой-то неприятный разговор с начальством, и теперь выпускал пар. Голос его, тихий, но отчётливый, разносился по всей столовой.
  
  - Два года, - произнёс он, и все невольно притихли. - Два года мы воюем. Два года, товарищи офицеры, я смотрю на эту войну и вижу одно и то же: блестящие операции на бумаге и полный провал на местах. Я имею в виду не солдат, - он поднял палец, - а командование. Вышестоящее командование. Которое в две тысячи двадцать втором году сначала бросило нас под Киев без подготовки, а потом - под Херсон, где мы отступили, оставив город без единого выстрела.
  
  Офицеры молчали. Кто-то опустил глаза в тарелку, кто-то сосредоточенно жевал хлеб. Самсонов нервно заёрзал на скамейке - ему явно не нравилось, что подполковник говорит такие вещи вслух, но перебивать он не решался.
  
  - Вы можете сказать: это политические решения, - продолжал Эльянов, отпивая чай. - Но я вам отвечу: мы военные. Мы отвечаем за то, чтобы эти решения выполнялись грамотно. А грамотности я не вижу. Я вижу плохую разведку, плохое снабжение и очень плохую координацию. Особенно - разведку.
  
  Он бросил взгляд на Князева. Взгляд этот был долгим и неприятным, как будто подполковник только что нашёл виноватого во всех своих бедах.
  
  - Я не люблю разведчиков, - сказал Эльянов громко, ни к кому конкретно не обращаясь, но глядя прямо на Князева. - Ни своих, ни чужих. Своих - потому что они всегда знают меньше, чем должны. Чужих - потому что они всегда знают больше, чем хотелось бы. А ГРУ - это отдельная песня. Где была ваша хвалёная разведка, когда украинцы наступали под Харьковом? Где она сейчас, когда мы штурмуем Волчанск и не можем понять, сколько у противника сил в городе?
  
  За столом повисла тяжёлая тишина. Пименов перестал жевать и поднял густые брови. Самсонов, казалось, хотел провалиться сквозь землю. Князев сидел спокойно, положив руки на стол. Его лицо не выражало ни гнева, ни обиды - только вежливое внимание.
  
  Когда Эльянов замолчал, ожидая реакции, Князев заговорил. Голос его был ровным, почти будничным.
  
  - Товарищ подполковник, разрешите ответить. Я уважаю ваше мнение о разведке в целом, но не могу согласиться с тем, как вы его выражаете. Я служу в ГРУ двенадцать лет. Мой племянник, старший лейтенант Князев, погиб под Бахмутом. Мой старший брат - офицер Черноморского флота. Они не сидели по кабинетам, товарищ подполковник. И я не сижу. Если у вас есть конкретные претензии к моей работе, я готов их выслушать и ответить. Но не надо обобщать.
  
  Лицо Эльянова дрогнуло - едва заметно, в уголке рта. Он явно не ожидал, что капитан ответит, да ещё так прямо.
  
  - Значит, они не сидели по кабинетам, - повторил он с холодной усмешкой. - Это хорошо. Жаль только, что не все в вашем ведомстве такие. Я сужу по результатам, капитан. А результаты оставляют желать лучшего.
  
  Он хотел добавить что-то ещё, но тут вмешался Пименов. Старый майор отодвинул тарелку и сказал добродушно, но с нажимом:
  
  - Будет вам, товарищ подполковник. Капитан Князев здесь гость, он помог нам с операцией, и мы должны быть ему благодарны. Разговор в таком тоне, да ещё за ужином, неуместен. Давайте оставим разбор полётов до штабного совещания.
  
  Эльянов замолчал и несколько секунд смотрел на Пименова. Потом неожиданно кивнул.
  
  - Ладно. Майор прав. Ужин не место для споров. - Он поднял кружку и сделал глоток. Потом, поморщившись, повернулся к Самсонову: - Принесите в мой кабинет бутылку разбавленного спирта. Для дезинфекции. И на сегодня всё. Совещание окончено. Все свободны.
  
  Офицеры начали подниматься. Самсонов засуетился, разыскивая денщика. Пименов тяжело вздохнул и первым вышел из-за стола. Князев встал, кивнул всем и направился к выходу. Проходя мимо Эльянова, он на мгновение задержался, но ничего не сказал - только коротко взглянул на подполковника и вышел в коридор.
  
  В коридоре его ждал Мостовой. Командир "Сумрака" стоял у стены, скрестив руки на груди, и, судя по выражению лица, слышал весь разговор.
  
  - Ну, как тебе Эльянов? - спросил он, когда Князев поравнялся с ним.
  
  - Дурак, - коротко ответил Князев.
  
  - Не так плох, - Мостовой пожал плечами и двинулся рядом. - Просто старый пьяница. И обижен на весь мир. Командование ему не дали, вот он и злится. А так он толковый, когда трезвый.
  
  - И как ты его терпишь? - Князев остановился, глядя на Мостового. - Ты, с твоим-то опытом, с твоими бойцами - и под началом такого типа?
  
  Мостовой усмехнулся и достал папиросу.
  
  - Терплю, потому что выбора нет. Я не кадровый, капитан. Я ополченец. Мой батальон - это мужики с деревень, которые взяли оружие, чтобы защищать свои дома. Мы подчиняемся армии, и командир у нас - тот, кого назначили. Если я начну с ним спорить при всех, это подорвёт дисциплину. А мне это не нужно. Лучше я с ним выпью вечером и спокойно всё объясню. Понял?
  
  - Понял, - сухо ответил Князев.
  
  - Пошли, перекурим в саду, - предложил Мостовой. - Луна уже взошла. Посмотришь, красиво. Успокоишь нервы.
  
  - Я сейчас не хочу, - ответил Князев.
  
  - А я хочу, - Мостовой кивнул на дверь во двор. - Дождь перестал. Самое время. Свежий воздух мозги прочищает.
  
  - Иди. Я у себя.
  
  Мостовой посмотрел на него долгим взглядом, но спорить не стал. Он накинул бушлат, прихватил автомат и вышел во двор, оставив за собой дверь, сквозь которую в коридор потянуло сыростью и ночной прохладой. Князев остался один.
  
  Он пошёл к себе в комнату, но не вошёл сразу. Он стоял в коридоре, привалившись плечом к стене, и пытался унять бешенство, которое клокотало в груди. Эльянов задел его - задел профессионально, точно, в самую больную точку. ГРУ действительно критиковали за недостаточную эффективность, и Князев сам знал, что в этой критике была доля правды. Но слышать это от человека, который сидит в тылу и командует, не вылезая из кабинета, было невыносимо.
  
  Он вошёл в комнату и захлопнул дверь. Штора всё так же была задёрнута, лампочка тускло горела под потолком. На столе валялись пустая кружка из-под кофе и планшет. Князев скинул разгрузку, бросил автомат на кровать и остановился посреди комнаты, не зная, куда деть руки.
  
  В углу, у окна, стояла старая гиря. Чугунная, шестнадцать килограммов, с облупившейся краской и выбитой на боку надписью "2 пуд". Она осталась от прежних хозяев дома - возможно, местный житель держал её для разминки, а может, просто использовал как противовес. Князев заметил её ещё в первый день, но не прикасался.
  
  Сейчас он подошёл к гире, взялся за рукоятку и рывком поднял её. Чугун приятно оттягивал руку. Он сделал несколько подъёмов - медленно, ритмично, чувствуя, как напрягаются мышцы плеча и спины. Потом перехватил другой рукой. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать.
  
  Он продолжал поднимать гирю, с каждым разом всё быстрее, словно хотел выбить из себя бешенство физической нагрузкой. Пот градом катился по лбу, рубашка прилипла к спине. Но ярость не уходила. Она сидела внутри, как заноза, и ни одно упражнение не могло её вытащить. Он думал об Эльянове, о его презрительном взгляде. О Мостовом, который предпочёл отшутиться. О племяннике, который погиб под Бахмутом, так и не дождавшись подкрепления. О брате, который сейчас где-то в Севастополе и не знает, вернётся ли завтра его корабль в порт.
  
  Гиря пошла вверх особенно резко, и он вдруг, сам не ожидая от себя, швырнул её на пол. Тяжёлый чугунный снаряд глухо ударился о доски - звук получился такой, будто упало что-то очень большое и очень уставшее. Гиря прокатилась по полу и замерла у ножки кровати.
  
  Князев стоял, тяжело дыша, и смотрел на неё. Бешенство никуда не делось. Оно просто перешло в другую фазу - из горячей в холодную, из крика в молчание. Он вытер ладонью лоб и уже собирался сесть на кровать, когда за окном раздался звук.
  
  Одиночный выстрел.
  
  Глава 10
  
  Барченко сидел в темноте и слушал тишину.
  
  После ухода Рыжова прошло не меньше часа. За это время он успел выкурить две сигареты из пачки, подаренной солдатом, и теперь третья догорала у него в пальцах, бросая дрожащий оранжевый отсвет на стены кладовой. Дождь за окном стих, и в наступившей тишине стал слышен каждый звук в доме: шаги на втором этаже, приглушённые голоса, скрип дверей. Потом всё затихло. Дом погрузился в сон.
  
  Барченко думал. Мысли его были невесёлыми. За то время, что он провёл в этой кладовой, он успел прокрутить в голове десятки сценариев - один хуже другого. Главный вывод, к которому он пришёл, был простым и пугающим: Зоя в подвале находится в смертельной опасности. Не от ополченцев, не от Эльянова - от волка. Если тварь, убившая Сёмина и Вольского, действительно оборотень - а после всего увиденного и услышанного Барченко в этом почти не сомневался, - то она может вернуться в любую минуту. Луна вовсю стоит над посёлком. И подвал, где держат Зою, не спасёт её так же, как не спас тех двоих в лесу. Стены комендатуры - слабая защита, когда пули не берут.
  
  Нужно было бежать. Немедленно. Вдвоём. Найти какой-нибудь транспорт в посёлке - грузовик, уазик, что угодно - и попытаться пересечь границу. Шебекино - ближайший российский населённый пункт, всего шестнадцать километров от Волчанска. Расстояние небольшое, даже с раненой Зоей на плече они могли бы добраться за пару часов. А там - гражданская жизнь, полиция, ФСБ, кто угодно. Хуже, чем здесь, в любом случае не будет.
  
  С этой мыслью Барченко затушил окурок и аккуратно положил его к остальным. Потом встал, разминая затёкшие ноги, и подошёл к двери. Замок был старым, врезным, с большой металлической скважиной, в которую снаружи был вставлен ключ. Сквозь щель между дверью и полом - добрых полсантиметра, дом был старый, с рассохшимися досками - пробивался слабый свет из коридора.
  
  Он присел на корточки и осмотрел замок. Идея пришла ему в голову ещё час назад, пока он курил и разглядывал дверь. Если удастся вытолкнуть ключ с той стороны, он упадёт на газету, подсунутую под дверь, и тогда его можно будет затянуть внутрь. Старый трюк, который он видел в каком-то фильме, а потом, из любопытства, опробовал в гостиничном номере в Алеппо. Тогда сработало.
  
  Он достал из кармана столовый нож и вилку, которые остались у него после ужина. Нож был тупым, с закруглённым концом, вилка - гнутой, но для его целей это не имело значения. Он опустился на колени перед дверью, взял в руки нож и осторожно просунул лезвие в замочную скважину - не в сам механизм, а в щель между ключом и металлической накладкой. Ключ держался неплотно - старый замок, разболтанный временем.
  
  Он надавил. Ключ не поддался. Надавил сильнее, чувствуя, как лезвие скользит по металлу. Ещё немного - и ключ с тихим скрежетом сдвинулся на миллиметр.
  
  Барченко вытер пот со лба. Его большие залысины блестели в тусклом свете, просачивающемся из коридора. Он перехватил нож поудобнее и надавил снова - теперь уже вилкой, используя её как рычаг. Ключ качнулся, провернулся в скважине и с глухим стуком упал с той стороны.
  
  Барченко замер. Прислушался. Тишина.
  
  Он быстро расстелил на полу под дверью газету - одну из тех, что принёс Рыжов, старый номер "Известий" за прошлый год с заголовком про повышение цен на бензин. Просунул в щель нож и осторожно, миллиметр за миллиметром, подтянул ключ к себе. Через минуту тот уже лежал на газете, у самых его ног - тяжёлый, бороздчатый, с облупившейся никелировкой.
  
  Он поднял ключ, вставил в скважину с внутренней стороны и повернул. Замок послушно щёлкнул. Дверь приоткрылась.
  
  Коридор был пуст. В дальнем его конце, на втором этаже, горела тусклая лампочка, освещая лестницу. Оттуда доносился чей-то храп - мерный, с присвистом. Барченко оставил ключ в замке и бесшумно, прижимаясь к стене, двинулся в сторону подвала.
  
  Лестница в подвал находилась в конце коридора, за поворотом. Спуск был тёмным, пахло сыростью, плесенью и стиральным порошком. Барченко ступал осторожно, стараясь не скрипеть половицами. На нижней ступеньке он остановился и выглянул из-за угла.
  
  В подвале, у тусклой керосиновой лампы, сидели двое часовых. Они играли в карты на перевёрнутом ящике. Один - молодой, безусый, с нашивками войск связи, второй - постарше, с татуировкой танковых войск на предплечье. Между ними стояла кружка с чаем и лежала раскрытая банка тушёнки. Автоматы были прислонены к стене, в паре метров от них.
  
  Барченко отступил обратно в тень и осмотрелся. Справа от лестницы находилась дверь в прачечную - он узнал её по упоминанию Рыжовым. Массивная, металлическая, с тяжёлой ручкой. Он подошёл к ней вплотную и потрогал петли. Сухие, чуть ржавые, но не скрипели - видимо, их недавно смазывали.
  
  Он извлёк из кармана маленькую пластиковую бутылочку с маслом - он нашёл её в кладовой, пока ждал наступления тишины: кто-то из прежних хозяев держал там смазку для швейной машинки. Выдавив несколько капель на пальцы, он быстро смазал обе петли, потом осторожно, нажав на ручку, приоткрыл дверь. Она подалась без единого звука.
  
  Прачечная была просторным помещением с бетонными стенами и низким потолком. Вдоль стен стояли старые стиральные машины советского образца, большие цилиндрические баки и массивный отжимной станок - чугунный, с ручным приводом, врытый ножками в пол. В углу, на старой армейской койке, спала Зоя.
  
  Барченко подошёл ближе и присел рядом. Женщина лежала на спине, прикованная наручником к чугунной ножке станка. Левая рука была вытянута вверх и слегка вывернута - поза неудобная, но она, кажется, так устала, что уснула даже в таком положении. Повязка на бедре была свежей, аккуратно наложенной - чистая марля, почти без следов крови. Ранение действительно оказалось лёгким.
  
  Он тронул её за плечо. Зоя вздрогнула и мгновенно открыла глаза - в них не было и тени сна, только настороженность. Увидев Барченко, она чуть расслабилась.
  
  - Ты? - прошептала она, приподнимаясь на локте. - Как ты сюда попал?
  
  - Неважно, - так же шёпотом ответил он. - Слушай меня. Ты здесь в большой опасности.
  
  - Я знаю, что в плену, - начала было она, но Барченко перебил:
  
  - Нет. Не из-за плена. Из-за волка. Если это действительно оборотень - а я в этом почти уверен, - он может вернуться в любую минуту. Луна снова стоит высоко. Подвал не спасёт тебя так же, как не спас тех двоих в лесу. Нам нужно бежать. Немедленно.
  
  - Бежать куда? - Зоя приподнялась выше и теперь сидела, глядя на него с сомнением и надеждой одновременно.
  
  - Я думал об этом, пока сидел взаперти. Найдём транспорт в посёлке - грузовик, уазик, что угодно. Попытаемся пересечь границу. Шебекино - всего шестнадцать километров от Волчанска. Это ближайший российский населённый пункт. Там гражданская жизнь, люди, полиция. Хуже, чем здесь, в любом случае не будет. Главное - убраться подальше от этого леса до того, как оборотень снова начнёт охоту. Ты можешь идти?
  
  - Могу, - Зоя кивнула. - Нога почти не болит. Только наручник.
  
  Барченко оглядел станок, оценивая вес. Чугун был старым и массивным, но конструкция имела слабое место - ножка, к которой крепился наручник, была привинчена к основанию. Если её приподнять хотя бы на несколько сантиметров, можно было бы вытащить цепочку наручников из-под неё.
  
  - Слушай, - сказал он. - Я приподниму станок, а ты вытащишь руку. Готова?
  
  Зоя кивнула. Барченко упёрся обеими руками в чугунную раму, набрал воздуха и с усилием приподнял её. Мышцы заныли, позвоночник хрустнул - станок весил под сотню килограммов. Но зазор появился: два сантиметра, достаточные, чтобы протащить цепочку. Зоя быстро выдернула руку, и Барченко с облегчением опустил станок на место.
  
  - Идём, - сказал он, помогая ей встать.
  
  Она поднялась, чуть поморщившись, но устояла на ногах. Барченко, выглянув в коридор, убедился, что часовые всё ещё заняты картами, и кивнул ей. Они бесшумно поднялись по лестнице - сперва он, потом она, прихрамывая, но двигаясь быстро. В коридоре первого этажа было по-прежнему пусто.
  
  - Через двор? - прошептала Зоя.
  
  - Через сад. Там стена пониже.
  
  Они выскользнули через чёрный ход, ведущий на задний двор. Дождь кончился, и над посёлком стояла глубокая, влажная ночь. Луна, уже пошедшая на убыль, но всё ещё почти полная, висела над садом, заливая всё вокруг серебристым, неестественно ярким светом. От мокрой травы поднимался лёгкий туман. Пахло мокрой землёй и прелыми яблоками - прошлогодними, так и не убранными.
  
  Сад был небольшим, окружённым кирпичной стеной метра в два высотой. Вдоль стены росли яблони, и одна из веток нависала прямо над кладкой. Барченко подсадил Зою, она ухватилась за ветку и уже начала перекидывать ногу через стену, когда из темноты раздался окрик:
  
  - Стоять!
  
  Часовой у ворот - это был Глушко - уже бежал к ним, срывая автомат с плеча. За ним, чуть поодаль, спешил второй. Лунный свет делал их фигуры резкими, почти театральными.
  
  - Стоять, стрелять буду! - крикнул Глушко снова.
  
  Зоя уже была наверху, на стене. Барченко подпрыгнул, ухватился за ветку и начал подтягиваться. И тут грохнул выстрел - одиночный, резкий.
  
  Зоя вскрикнула и соскользнула со стены обратно в сад, приземлившись на мокрую траву. Барченко спрыгнул следом и склонился над ней.
  
  - Куда?
  
  - В ногу, - процедила она сквозь зубы. - Снова. Но не страшно. Икру задело.
  
  На штанине, чуть ниже колена, расплывалось тёмное пятно. Второе ранение за два дня - и снова лёгкое, по касательной, но достаточно болезненное, чтобы лишить её подвижности.
  
  Со всех сторон уже бежали люди. Хлопали двери, гремели сапоги, слышались выкрики. Барченко выпрямился и поднял руки, понимая, что игра окончена. Четверо ополченцев окружили их, направив автоматы. Рыжов стоял чуть поодаль, и на его лице читалось смятение - он явно не ожидал, что арестант, которому он приносил ужин, через час будет пытаться бежать.
  
  - На землю! Обоих! - скомандовал подоспевший сержант.
  
  Барченко опустился на колени рядом с Зоей. Она сидела на траве, зажимая рану ладонью, и молча смотрела на стволы автоматов. Лицо её было белым, но спокойным.
  
  Через минуту их уже вели обратно в дом.
  
  ---
  
  В кабинете Эльянова было накурено и жарко. Подполковник сидел за столом, прямой, как штык, но лицо его, обычно бледное, сейчас пылало багровыми пятнами. Перед ним стояли Князев, Самсонов и Мостовой. Князев был в расстёгнутой рубашке, без разгрузки - он выскочил на шум выстрела, даже не успев застегнуться как следует.
  
  Эльянов говорил. Вернее, не говорил - рычал. Голос его, и без того резкий, сейчас звенел от едва сдерживаемой ярости:
  
  - ...позор! Полный позор! Двое арестованных, один из которых - журналист, гражданский, сумел вскрыть замок, спуститься в подвал, освободить сообщницу и почти перелезть через стену! И кто виноват? Вы, капитан! Вы, который убедил меня оставить их здесь, под охраной ваших людей!
  
  Князев стоял молча, вытянувшись по стойке смирно несколько секунд, пока подполковник переводил дух. Потом заговорил - ровно, стараясь удержать самообладание:
  
  - Товарищ подполковник, я ничего не знал о побеге. Барченко - мой знакомый ещё по Сирии, но мы не виделись годами. С тех пор, как я вытащил его из-под обстрела под Латакией, - наши пути не пересекались. Я понятия не имел, что он способен вскрыть замок вилкой.
  
  - Не знали? - Эльянов усмехнулся. - А кто поручился за него совсем недавно?
  
  - Я поручился за его честность, а не за его благоразумие. И я настаиваю: он освободил девушку не для того, чтобы сбежать к украинцам. Он сделал это из-за волка. Потому что боится, что никто, кроме неё, не подтвердит его версию. Потому что считает, что она - единственный свидетель, который может спасти его от каких-либо ложных обвинений.
  
  Эльянов побагровел и грохнул кулаком по столу так, что кружка подпрыгнула и едва не опрокинулась.
  
  - Волки! Мутанты! Оборотни! - проорал он, и голос его разнёсся по всему кабинету. - Я не желаю больше слышать эту чушь! Хватит! Мне плевать, что там видел ваш журналист и его подружка! Плевать на волков, плевать на мутантов, плевать на оборотней! Здесь зона боевых действий, а не цирк с фриками!
  
  Он опёрся руками о стол и перевёл дыхание. Потом, уже тише, но не менее зло, продолжил:
  
  - Я принял решение. Завтра утром Барченко и Пинчук будут переданы в распоряжение ФСБ и вывезены в Российскую Федерацию. В Белгород, а оттуда - дальше, куда прикажут. С меня хватит. А с вас, капитан, хватит самодеятельности.
  
  Эльянов выпрямился, поправил воротник кителя и произнёс, чеканя каждое слово:
  
  - С этой минуты вы, капитан Князев, идёте в свою комнату и остаётесь там до утра. Если вы попытаетесь вмешаться в транспортировку задержанных, я прикажу вас арестовать. Прямо здесь, в зоне боевых действий, согласно моим полномочиям. Я ясно выражаюсь?
  
  Князев молчал. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают наручные часы Мостового. Потом он произнёс, чётко и холодно:
  
  - Так точно.
  
  Он повернулся, шагнул к двери, но на пороге обернулся. Лицо его было каменным, но в глазах горел упрямый, холодный огонь.
  
  - И всё же Барченко действовал из-за волка, - сказал он, глядя Эльянову прямо в глаза. - Что бы вы ни думали.
  
  И вышел, прежде чем подполковник успел ответить.
  
  В коридоре его догнал Мостовой. Командир "Сумрака" придержал его за локоть и быстро, вполголоса заговорил:
  
  - Лёша, послушай меня. Не ломай дров. Иди к себе. Я попытаюсь что-нибудь сделать. Поговорю с Пименовым, может, с Самсоновым - он хоть и тряпка, но не дурак. Утро вечера мудренее. Ты меня слышишь?
  
  Князев стряхнул его руку, но остановился.
  
  - Слышу. Только утра у нас может и не быть.
  
  Мостовой нахмурился, но ничего не сказал. Князев, не оборачиваясь, пошёл по коридору к своей комнате.
  
  Он закрыл дверь, не зажигая света, подошёл к окну и отдёрнул штору. Луна висела над деревьями - уже не такая полная, как прошлой ночью, но всё ещё огромная, яркая, заливающая двор мертвенным серебристым светом. От деревьев на траве тянулись длинные чёрные тени. Где-то на северной окраине посёлка, в саду, куда ушёл Мостовой, было тихо.
  
  Князев стоял у окна, глядя на луну, и чувствовал, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый ком. Не страх. Уверенность. Та самая, которую давал ему бабкин дар.
  
  Они столкнулись с оборотнем.
  
  Не мутант из Чернобыля. Не бешеный зверь. Оборотень. Верфольф. Волколак. Существо из тех самых легенд, над которыми полчаса назад смеялся Эльянов. Существо, которое приходит в полнолуние. Которое не берут пули. Которое убивает не ради пищи, а ради самого убийства. Он знал это так же твёрдо, как знал своё имя. Бабкин нюх, старый тёмный дар, не ошибался никогда. Ни в Сирии, ни в Чечне, ни в мирной жизни.
  
  Князев перевёл взгляд на часы. До рассвета оставалось ещё несколько часов. Если тварь и придёт, то именно сейчас, пока луна стоит высоко. А завтра - если верить Эльянову - Барченко и Зою увезут. И вместе с ними увезут единственных живых свидетелей. Единственных, кто знает в лицо врага.
  
  Он опустил штору и остался стоять в темноте. Времени, возможно, осталось совсем мало. А он заперт в этой комнате, связанный приказом человека, который не верит ни во что, кроме устава.
  
  Но бабкин дар нашёптывал ему: эта ночь ещё не кончилась. И луна ещё не зашла.
  
  Глава 11
  
  Их снова заперли в прачечной.
  
  После неудавшегося побега Барченко ожидал, что охрану усилят, а условия ужесточат. Так и вышло. Их с Зоей сковали вместе одним наручником - его левую руку и её правую, - а свободные концы пристегнули к чугунной ножке того самого отжимного станка, который он приподнимал меньше часа назад. Теперь о том, чтобы снова сдвинуть его с места, не могло быть и речи - во-первых, цепочка наручников между ними не давала развернуться, во-вторых, часовые за дверью на этот раз бодрствовали и играли в карты всего в паре метров, а в-третьих, в коридоре теперь дежурили ещё двое, которых майор Самсонов лично поставил у входа в подвал.
  
  Прачечная тонула в полутьме. Одинокая керосиновая лампа, стоявшая на заржавевшей стиральной машине, давала дрожащий, зыбкий свет, который не столько освещал помещение, сколько плодил по углам густые, шевелящиеся тени. Пахло плесенью, сырым бетоном и чем-то кисловатым, словно уксусом, разлитым повсеместно. Стены покрывала многолетняя копоть, а на потолке, прямо над их головами, тянулись ржавые трубы горячего водоснабжения, которые при каждом порыве ветра издавали тихий, жалобный стон.
  
  Барченко сидел на холодном полу, привалившись спиной к ножке станка, и сосредоточенно ковырялся в замке наручников. Ему удалось раздобыть кусок проволоки - он нашёл её в щели между бетонными плитами пола, видимо, обрывок от старой электропроводки. Проволока была тонкой, ржавой и гнулась при малейшем усилии. Время от времени Барченко матерился сквозь зубы - негромко, чтобы не привлекать внимания часовых, но с чувством.
  
  - Получается? - тихо спросила Зоя. Она сидела рядом, привалившись к тому же станку с другой стороны, и держала скованную руку на весу, чтобы не мешать ему. Её лицо в дрожащем свете лампы казалось ещё бледнее обычного, но голос был ровным.
  
  - Нет, - буркнул Барченко. - Проволока слишком мягкая. Гнётся, собака. Язычок замка не поддевает.
  
  - Может, попробовать вместе? Я могу попытаться держать её под другим углом.
  
  - Дело не в угле. Дело в том, что это китайские наручники с защитой от взлома. Язычок сидит глубоко, и чтобы его подцепить, нужна жёсткая проволока или настоящая отмычка. А у меня тут... - он с отвращением посмотрел на скрученный кусок ржавчины, - ...дерьмо, а не инструмент.
  
  Он отбросил проволоку и растёр запястье. Наручник натирал кожу, оставляя красные полосы, но боли он почти не замечал. В голове крутились совсем другие мысли.
  
  - Я думал, у нас получится, - произнёс он, глядя в стену. - Если бы мы перелезли через стену, то добрались бы до гаража. Там стоит "Урал" - я видел его, когда нас везли с лесопилки. Шестнадцать километров до Шебекино. Это сорок минут езды по разбитой дороге. Час - если осторожно. Мы были бы уже на месте.
  
  - На месте - это где? - Зоя повернула голову и посмотрела ему в лицо. В её тёмных глазах не было ни упрёка, ни насмешки. Только усталость.
  
  - В безопасности, - ответил Барченко. - В Шебекино. Это ближайший российский город. Там гражданская администрация, полиция, люди. Никаких волков, никаких оборотней. Мы бы заявили о себе, потребовали консула, адвоката - что угодно. Но главное - мы были бы живы.
  
  - Ты правда думаешь, что российская полиция поверила бы в оборотня?
  
  - Не важно, во что бы они поверили. Важно, что там нет леса, нет луны над оврагом и нет этой твари. А здесь она может прийти в любую минуту.
  
  Зоя хотела что-то ответить, но осеклась. Её пальцы, скованные с его рукой, чуть дрогнули.
  
  - Ты слышишь? - прошептала она.
  
  Барченко замер. Снаружи, за толстыми бетонными стенами подвала, что-то происходило. Сперва ему показалось, что это ветер - порыв, завывающий в щелях. Но звук нарастал, углублялся, превращался в нечто более протяжное и горловое. И вдруг он узнал его.
  
  Вой.
  
  Тот самый вой, который он слышал прошлой ночью в лесу. Низкий, горловой, вибрирующий на частоте, от которой сводило зубы и холодело в животе. Звук шёл откуда-то сверху - не из сада, не с улицы, а словно с самого неба. Луна, невидимая из подвала, передавала ему свой голос, и этот голос проникал сквозь камень, бетон и сталь.
  
  У Барченко кровь застыла в жилах. Он почувствовал, как волосы на предплечьях встали дыбом, а сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Он уже слышал этот вой - вчерашней ночью, когда погибли Сёмин и Вольский. И сейчас, в подвале, он прозвучал ещё ближе.
  
  - Это он, - прошептал Барченко. - Тот самый.
  
  Зоя посмотрела на него. Её лицо, и без того бледное, теперь стало совершенно белым, но она держалась.
  
  - Я знаю, - сказала она одними губами. - Я запомнила его ещё тогда, в селе.
  
  Вой повторился - теперь ближе, громче, напористее. Он шёл откуда-то снаружи, из сада или со двора, и в нём звучал не призыв и не тоска, а торжество. Так воет хищник, который уже видит добычу.
  
  А потом началась стрельба.
  
  Она грохнула внезапно - очередь из автоматического оружия, короткая, захлёбывающаяся. Ей ответила вторая, с другой стороны. Послышались крики - сперва далёкие, неразборчивые, потом ближе и громче. Кто-то кричал команды, кто-то звал на помощь, кто-то просто орал от ужаса. Грохот выстрелов нарастал, смешиваясь с топотом ног по лестницам и хлопаньем дверей.
  
  - Сад, - сказал Барченко, вслушиваясь. - Началось в саду.
  
  Сверху донёсся новый звук - высокий, пронзительный крик, который невозможно было принять за что-то другое. Крик человека, который увидел свою смерть. Он длился несколько секунд, перекрывая даже грохот выстрелов, а потом резко оборвался - как будто кто-то выключил радио.
  
  Барченко и Зоя переглянулись. Никто из них не произнёс ни слова, но в этом взгляде было всё: ужас, узнавание, отчаянная решимость.
  
  Сверху доносились новые звуки. Топот десятков ног - солдаты бежали по коридорам, скатывались по лестницам, занимали позиции. Кто-то выкрикивал приказы, кто-то звал медика. Где-то грохнула граната - скорее всего, бросили из окна в сад, - и на мгновение всё смолкло, а потом шум возобновился с новой силой.
  
  Часовые за дверью прачечной тоже услышали происходящее. До Барченко донёсся их разговор - быстрый, взволнованный:
  
  - ...в саду прорыв!
  
  - Что за херня там? Украинцы?
  
  - Не знаю! Там Глушко орал! Говорят, зверь!
  
  - Какой, к чёрту, зверь?!
  
  - Тот самый! Пошли, надо помочь!
  
  Послышался лязг отодвигаемого стула, грохот упавшего ящика с картами, топот ног. Часовые бросили свой пост и побежали наверх, оставив дверь прачечной без охраны.
  
  Барченко не стал терять ни секунды. Он рванулся, насколько позволяла цепочка наручников, и осмотрелся. В углу, у дальней стены, стоял старый деревянный верстак, заваленный каким-то хламом - пустыми банками, кусками мыла, ветошью. Но под верстаком он заметил нечто более ценное: ящик с инструментами. Металлический, советского образца, с откидной крышкой.
  
  - Зоя, - бросил он, - нам нужно добраться до того угла.
  
  - Отвёртка, - сказала она, проследив за его взглядом. - Или стамеска. Давай.
  
  Они действовали быстро и слаженно. Зоя, превозмогая боль в раненой ноге, привстала и помогла ему подтянуться. Вдвоём, помогая друг другу, они переместились вдоль станка к верстаку. Барченко рывком откинул крышку ящика и начал рыться в его содержимом. Гаечные ключи, молоток, напильник, гвозди... Наконец его пальцы сомкнулись на чём-то длинном и прохладном.
  
  Отвёртка. Крестовая, с массивной пластиковой рукояткой и длинным, иззубренным жалом. Не идеальное оружие, но лучше, чем ничего.
  
  Он сжал её в кулаке и сел, привалившись спиной к станку. Зоя, тяжело дыша, опустилась рядом. Стрельба наверху продолжалась, но теперь она звучала глуше и дальше - похоже, бой перемещался из сада в основное здание комендатуры. Слышались автоматные очереди, одиночные выстрелы, крики и какой-то странный, скрежещущий звук, который Барченко не мог идентифицировать.
  
  - Почему они не бегут? - прошептала Зоя. - Почему не уходят из дома?
  
  - Потому что думают, что справятся, - ответил Барченко, не сводя глаз с двери. - Они не знают, с чем имеют дело.
  
  - Но они же слышали выстрелы. Должны понять, что пули не берут.
  
  - Чтобы понять, нужно выжить.
  
  Он хотел добавить что-то ещё, но внезапно все звуки наверху стихли. Не постепенно, не затихая - резко, как будто кто-то выключил звук. Тишина, наступившая после грохота боя, показалась оглушительной. В ней слышалось только их дыхание - его и Зои, - и тихое, монотонное капанье воды из прохудившейся трубы.
  
  Тишина длилась несколько секунд. Может, десять. Может, двадцать. Барченко уже начал надеяться, что всё кончилось - может, волка отогнали, может, он ушёл, - но тут за дверью раздался новый звук.
  
  Тяжёлое, хриплое дыхание.
  
  Не человеческое. Слишком глубокое, слишком сиплое, с каким-то влажным присвистом, будто воздух проходил через гортань, для этого не предназначенную. Оно приближалось - медленно, неторопливо. А потом раздался грохот. Кто-то - или что-то - наткнулось на ящики, стоявшие у входа в подвал, и опрокинуло их. Дерево треснуло, металлические банки покатились по бетонному полу. Звук был настолько близким, что Барченко почувствовал его всем телом.
  
  Дыхание приблизилось к двери. Теперь Барченко слышал его отчётливо - оно было тяжёлым, прерывистым, и в нём звучало нечто почти разумное. Оно не просто дышало. Оно принюхивалось.
  
  Зоя вцепилась свободной рукой в его плечо. Пальцы у неё были холодными как лёд, но хватка - железной.
  
  Барченко перехватил отвёртку поудобнее. Сердце колотилось где-то в горле. Он не питал иллюзий - против твари, которую не берут пули, отвёртка была так же бесполезна, как зубочистка. Но это всё, что у него было. И он собирался встретить зверя стоя.
  
  Дверь распахнулась.
  
  Глава 12
  
  Князев всё ещё стоял у окна, когда в ночи грохнула первая очередь. Он вздрогнул, отдёрнул штору и увидел, как в саду, среди мокрых яблонь, пляшут вспышки выстрелов - короткие, судорожные, словно кто-то отбивался вслепую. Автоматные, потом ещё одна, и вдруг - пронзительный, нечеловеческий крик, который прошёл сквозь стены дома, как нож сквозь масло. Крик оборвался на самой высокой ноте, и в наступившей паузе кто-то истошно заорал: "Зверь! Зверь в саду!"
  
  Князев больше не размышлял. Он схватил разгрузку, накинул на плечи, защёлкнул карабины; подхватил автомат, проверил магазин - полный, тридцать патронов, плюс ещё два в подсумке. Одиночный выстрел, который он слышал меньше получаса назад, теперь казался детской хлопушкой по сравнению с тем грохотом, что доносился из сада. Он рванул дверь и выбежал в коридор.
  
  На первом этаже царил хаос. Лампы мигали, тени метались по стенам, как вспуганные птицы. Из глубины коридора, со стороны гостиной, тянуло пороховой гарью и ещё чем-то - сладковато-железистым, что он узнал безошибочно. Кровь.
  
  Князев двинулся на звук, держа автомат наизготовку. В гостиной, служившей штабным залом, он наткнулся на тело майора Пименова.
  
  Старый майор лежал навзничь, раскинув руки. Его туловище было рассечено почти пополам - от левого плеча до правого бедра тянулась чудовищная рваная рана, словно кто-то ударил его невиданных размеров когтями и рванул в сторону. Внутренности вывалились на ковёр, тускло блестя в свете мигающей лампы, и вокруг уже натекла тёмная, густая лужа. Лицо Пименова застыло в выражении удивления - он, похоже, так и не понял, что случилось.
  
  Князев отступил на шаг, перебарывая рвотный позыв, и заставил себя отвернуться. Времени на паузу не было. Из коридора слева доносились крики, и капитан уже собирался бежать туда, когда дорогу ему преградило нечто.
  
  Солдат - совсем молодой, безусый, в распахнутом бушлате - вылетел из-за угла, едва не врезавшись в Князева. Лицо парня было искажено животным ужасом, рот открыт в беззвучном крике, глаза выпучены. Он пробежал мимо, задев Князева плечом, и исчез в конце коридора, так и не проронив ни звука.
  
  А за ним, из того же проёма, показалось огромное, тёмно-серое тело.
  
  Оборотень.
  
  Князев увидел его воочию: массивная грудь, широкая, как у медведя, клочковатая шерсть, лоснящаяся в мерцающем свете, и длинные, непропорционально длинные лапы с когтями, которые скрежетали по бетонному полу. Зверь протискивался сквозь коридор, задевая дверные косяки плечами и оставляя на дереве глубокие борозды. От него пахло псиной, гнилью и свежей кровью.
  
  Князев вскинул автомат и дал короткую очередь - прямо в морду. Пули ударили в цель, взъерошили шерсть, но зверь даже не замедлился. Зелёные глаза, светящиеся собственным, изумрудным огнём, повернулись к капитану, и в них плескался холодный, оценивающий разум.
  
  Недолго думая, Князев нырнул в ближайший дверной проём - боковой кабинет, заваленный обломками мебели. У стены, на куче тряпья, лежал ещё один солдат. Он был ранен: грудная клетка разворочена, из раны толчками вытекала тёмная, почти чёрная кровь. Парень ещё дышал, но глаза уже остекленели.
  
  - Держись, - бросил Князев, хотя понимал, что раненому осталось недолго. - Медика вызову. Скоро.
  
  Солдат попытался что-то сказать, но лишь захрипел, пуская кровавые пузыри.
  
  Князев прижался к стене у двери, переводя дух. Сердце колотилось где-то в горле, но мозг работал с холодной, почти металлической чёткостью. Он знал, что пули не берут эту тварь, но и сидеть на месте было нельзя. Оборотень, судя по звукам, ушёл дальше по коридору, в сторону столовой. Надо было пробиваться туда, к людям. К Эльянову. К оружию.
  
  Он выскользнул из кабинета и короткими перебежками двинулся через столовую.
  
  В столовой царил разгром. Длинные деревянные столы были перевёрнуты, скамейки разломаны в щепу. На полу валялись раздавленные кружки, разорванные бумаги, чей-то брошенный автомат. Но в дальнем конце, у западного крыла, Князев заметил подполковника Эльянова. Тот стоял у раскрытой двери оружейной - небольшой кладовой, где хранился резервный арсенал, - и раздавал солдатам тяжёлое вооружение.
  
  Эльянов преобразился. От его обычной бледной сухости не осталось и следа: китель расстёгнут, рукава закатаны, на лбу блестит пот. Он командовал резко и чётко, как на плацу.
  
  - Бери "Печенег"! - крикнул он, сунув в руки рослому сержанту ручной пулемёт. - Ты, второй расчёт, - короб с лентой! Остальные - гранаты! Осколочные, не дымовые! И рассредоточиться по коридору, не кучковаться!
  
  Сам подполковник уже держал в руках РПК, и его длинные, аристократические пальцы привычно оглаживали цевьё. Заметив Князева, он метнул на него короткий взгляд, но ничего не сказал - не до пререканий.
  
  Князев, не останавливаясь, проскочил столовую и направился в восточное крыло. Он помнил, что комната Барченко была именно там, но на полпути вдруг осёкся. Барченко ведь после побега держат в подвале. В прачечной. Вместе с Зоей. Надо вниз.
  
  Он развернулся и тут же, на противоположном конце коридора, увидел волка. Тот стоял в полный рост - метра полтора в холке, громоздкий, как оживший танк, - и смотрел прямо на него. Шерсть на загривке стояла дыбом, из пасти капала слюна, смешанная с кровью. Глаза, зелёные и разумные, словно прицеливались.
  
  А потом зверь сорвался с места и побежал.
  
  Князев не стал ждать. Он рванул обратно через столовую, слыша за спиной нарастающий топот и скрежет когтей по полу. Впереди, у оружейной, солдаты уже открыли огонь. Пулемётный грохот в замкнутом пространстве ударил по ушам, как молот по наковальне; гильзы веером посыпались на пол. Князев нырнул за перевёрнутый стол, чувствуя, как его накрывает волна звукового давления.
  
  Оборотень на мгновение замешкался - длинная пулемётная очередь заставила его припасть к полу, но не остановила. Пули рвали шерсть, оставляли на серой шкуре тёмные отметины, которые, впрочем, тут же затягивались. Зверь метнулся в боковой проход, уходя из сектора обстрела.
  
  Князев воспользовался паузой, чтобы добежать до кухонной двери. Когда-то здесь кипела жизнь, но сейчас кухня была пуста. Лишь из-под раковины доносилось чьё-то частое, испуганное дыхание. Нагнувшись, он увидел повара - пожилого контрактника в замызганном фартуке. Тот сидел на корточках, зажмурившись, и беззвучно шевелил губами, то ли молился, то ли разговаривал сам с собой.
  
  - Эй, отец, - окликнул его Князев, тронув за плечо. - Ты ранен?
  
  Повар вздрогнул, открыл глаза и уставился на капитана с выражением щенячьей благодарности.
  
  - Нет... нет, я цел. Только слышал, как оно там... Боже мой, что же это?
  
  - Сиди тихо, не высовывайся. Скоро всё кончится, - бросил Князев, хотя сам в это не верил. - Где здесь спуск в подвал?
  
  - Дальше, в конце коридора. Там лестница. Но туда сейчас эти... эти твари, может, пошли.
  
  - Ничего, прорвусь. Сиди, я сказал.
  
  Князев покинул кухню и через несколько метров достиг лестницы, ведущей в подвал. Ступеньки были заляпаны свежей кровью, но трупов не было - видимо, раненые пытались уйти наверх. Перила покосились, стены в подтёках. Пахло плесенью, машинным маслом и всё тем же сладковатым запахом.
  
  Внизу царил полумрак, освещаемый лишь одинокой керосиновой лампой на столе. Стол был перевёрнут, карты разбросаны по бетонному полу - дама пик, бубновый валет, семёрка треф. Два стула опрокинуты. Часовых нет. Только ключи - связка из трёх ключей - лежали прямо посреди стола, рядом с открытой банкой тушёнки.
  
  Князев схватил ключи и быстро осмотрел их: один от наручников, второй от оружейной, третий - от кабинета Эльянова. Ключа от двери прачечной нет. Он отбросил связку и направился к массивной металлической двери.
  
  Замок был врезной, старый, с большой замочной скважиной. Князев не стал тратить время на возню. Он передёрнул затвор, приставил ствол к скважине и выпустил короткую очередь. Пули вырвали замок с мясом, во все стороны полетели куски металла и дерева. Ногой выбив дверь, он шагнул внутрь.
  
  В прачечной, под дрожащим светом керосинки, он увидел Барченко и Зою. Они были скованы одним наручником - его левая рука и её правая, - а свободные концы пристёгнуты к чугунному отжимному станку. Барченко, сжимая в руке какую-то ржавую отвёртку, напряжённо всматривался в дверной проём, явно готовый к последней схватке. Зоя, бледная, с перевязанной ногой, стояла рядом, опираясь на станок, и тоже смотрела на вошедшего.
  
  - Князев! - выдохнул Барченко, и в его голосе прозвучало такое облегчение, что на мгновение он сам себе удивился. - Я думал, оно...
  
  - Оно здесь, - перебил его капитан, подходя и на ходу доставая из кармана ключи. - Дом атакован. Пименов мёртв, много раненых. Нужно уходить. Немедленно.
  
  Он вставил ключ в наручник, щёлкнул замком, и Зоя, охнув, повалилась вперёд. Барченко подхватил её, не дав упасть. Князев быстро освободил и его запястье.
  
  - Можете идти? - спросил капитан у Зои.
  
  - Могу. Нога почти не болит.
  
  - Хорошо. Держитесь за мной. Наверх, через кухню, в западное крыло - там Эльянов с пулемётом. Может, отобьёмся.
  
  - Отобьёмся ли? - проворчал Барченко, поднимая Зою на руки. - Вчера ночью в него целый рожок всадили - ноль внимания.
  
  - У нас есть пулемёт. И гранаты. Главное - выиграть время до рассвета. Луна ещё стоит, но уже на убыль. Если продержимся до утра, есть шанс.
  
  - Шанс на что? - спросила Зоя, обвив рукой его шею.
  
  Князев не ответил. Он уже смотрел в дверной проём, где в темноте мелькали отблески выстрелов. Барченко взвалил Зою на спину, поправил отвёртку за поясом - кинжала всё равно не было, - и последовал за капитаном.
  
  В прачечной остались только опрокинутая лампа и разбросанные карты.
  
  Глава 13
  
  Они поднимались из подвала быстро, но осторожно. Князев шёл первым, держа автомат наизготовку. За ним, пригнувшись, шагал Барченко, который тащил на себе Зою - она обхватила его за шею, а он поддерживал её за бёдра, стараясь не задевать раненую икру. Лестница была скользкой от пролитой крови, ступени кое-где выщерблены пулями. Пахло порохом, гарью и тем самым сладковатым запахом, который Князев уже научился ненавидеть.
  
  В кухне всё было по-прежнему: перевёрнутые кастрюли, рассыпанная крупа, лужа рассола из разбитой банки с огурцами. Под раковиной, в позе эмбриона, всё ещё сидел повар. Теперь он раскачивался вперёд-назад и тонким, срывающимся голосом твердил молитву - не то "Отче наш", не то "Богородицу", Князев не разобрал. Увидев троих выходящих из подвала, повар на мгновение замер, вытаращив глаза.
  
  - Вы ещё живы? - прошептал он.
  
  - Как видишь, отец, - бросил Князев. - А ты почему здесь? Я же сказал - не высовывайся.
  
  - А куда мне? Там такое... такое...
  
  - Знаю. Сиди и молись. Может, поможет.
  
  Они миновали кухню и вышли в коридор первого этажа. Здесь царил настоящий ад. Князев ожидал увидеть следы боя, но реальность превзошла все ожидания. Коридор был залит кровью - она темнела лужами на ковровой дорожке, брызгами покрывала стены, даже потолок был забрызган алыми каплями. Вдоль стен лежали тела: трое, четверо, пятеро. Кого-то разорвали на части, кого-то просто отшвырнули к стене с такой силой, что штукатурка пошла трещинами. Оружие, брошенное в панике, валялось под ногами.
  
  Барченко, выглянув из-за плеча Князева, тихо присвистнул.
  
  - Господи... Они же все мертвы.
  
  - Не все, - коротко ответил Князев, кивком указав вперёд. - В западном крыле ещё держатся.
  
  Но западное крыло, судя по всему, уже не держалось. Из коридора, ведущего к оружейной, тянуло едким дымом. Там, у перевёрнутого стола, лежал пулемётный расчёт - двое солдат, оба мертвы. "Печенег" перегрелся до такой степени, что раскалённый ствол поджёг одежду на теле убитого стрелка - куртка дымилась, и по коридору поплыл запах палёной ткани. Рядом, в разорванной коробке, тускло блестели патронные ленты.
  
  Князев понял опасность мгновенно.
  
  - Быстро! - скомандовал он, ускоряя шаг. - Если ленты сдетонируют, нас похоронит под обломками.
  
  - Куда? - выдохнул Барченко, перехватывая Зою поудобнее. Та уже не стонала, но дышала часто, стиснув зубы.
  
  - К главному входу. Там машина. Попробуем прорваться.
  
  Они побежали, насколько позволяли ранения и усталость. Князев пересекал коридоры короткими перебежками, выглядывая из-за углов. В доме стояла странная, почти неестественная тишина. Выстрелы стихли, крики прекратились. Только где-то наверху что-то глухо ухало - то ли мебель падала, то ли зверь крушил помещения.
  
  Они добрались до центрального холла. Это было просторное помещение с высоким потолком и парадной лестницей, покрытой старой, но ещё роскошной красной ковровой дорожкой. Когда-то здесь, видимо, проходили приёмы и совещания. Теперь это была бойня. На ступенях лежали два тела - одно свесилось головой вниз, второе распласталось на площадке. Кровь пропитала ковёр, превратив его в тёмно-бурое месиво.
  
  И именно по этой лестнице, не торопясь, спускался волк.
  
  Он был огромен. Барченко, который видел его прошлой ночью, теперь мог сравнить - и сравнение было не в пользу первого раза. Там, в лесу, зверь казался порождением тьмы и тумана. Здесь, в ярком свете уцелевших ламп, он предстал во всей своей кошмарной материальности. Шерсть - тёмно-серая, с серебристым отливом на загривке, блестела от крови, покрывавшей его морду, грудь и передние лапы. Когти, длиной в человеческий палец, цокали по деревянным ступеням. Глаза, изумрудно-зелёные, смотрели прямо на троих людей, застывших в дверном проёме холла.
  
  - Твою мать, - тихо произнёс Барченко. Зоя промолчала, но её пальцы вцепились в плечо журналиста с такой силой, что он поморщился.
  
  Волк сделал ещё шаг. Потом ещё. Он не спешил, как хищник, знающий, что добыче некуда деваться.
  
  И тут сбоку, из какого-то бокового прохода, выскочил подполковник Эльянов.
  
  Вид у него был дикий. Китель наполовину сорван, рубашка порвана, на лбу глубокая ссадина, из которой текла кровь, заливая левый глаз. Но в руках он сжимал ручной пулемёт Калашникова, а глаза горели той самой холодной, стальной яростью, которую Князев видел лишь у отчаявшихся людей.
  
  - Русские не сдаются! - проорал Эльянов во всю глотку и нажал на спуск.
  
  Пулемёт загрохотал, выплёвывая очередь за очередью. Пули калибра 7,62 ударили в оборотня, и на этот раз зверь дрогнул. Одна из пуль попала в плечо, разворотив шерсть и мясо, другая - в бок. Оборотень пошатнулся и, взревев от боли, повернулся к новому противнику.
  
  - Бегите! - крикнул Эльянов, перекрикивая грохот. - Князев, уводи их! Живо!
  
  Князев не колебался. Он толкнул Барченко и Зою в сторону главных дверей, а сам прикрыл отход, давая короткую очередь по лестнице. Барченко, напрягая все силы, добежал до массивных дубовых створок, плечом вышиб их наружу и вывалился на подъездную дорожку. Зоя, вскрикнув, упала на гравий, но тут же попыталась встать.
  
  Свежий ночной воздух обжёг лёгкие. Луна всё ещё висела высоко, но уже начинала крениться к западу. Перед комендатурой, у самого крыльца, стоял бронеавтомобиль "Тигр" - тот самый, на котором они утром ездили на лесопилку. К нему был прицеплен лёгкий прицеп-платформа, гружёный каким-то армейским имуществом, накрытым брезентом.
  
  - В машину! - скомандовал Князев, перепрыгивая через капот. Дверца с лязгом распахнулась, он нырнул на водительское сиденье и вырвал провода из замка зажигания. - Барченко, заводи!
  
  - Я не умею так! - рявкнул тот, запихивая Зою на заднее сиденье.
  
  - Тогда держи её!
  
  Князев соединил провода напрямую. Двигатель чихнул, закашлял и взревел. В ту же секунду входная дверь комендатуры с грохотом сорвалась с петель и отлетела в сторону. Из проёма вылетел - в буквальном смысле вылетел - подполковник Эльянов. Он пролетел метров пять, ударился спиной о бетонный блок и затих. Из его рук выпал разряженный пулемёт.
  
  А на крыльце уже стоял волк. Он тяжело дышал, из ран на плече и боку сочилась тёмная, почти чёрная кровь. Но он был жив, и его зелёные глаза пылали яростью.
  
  Князев дал газ. "Тигр", взревев дизелем, рванул с места, разбрызгивая гравий. Барченко, обернувшись, увидел, как зверь сорвался с крыльца и огромными скачками понёсся за ними. Он двигался быстрее, чем должно было любое живое существо: смазанная тень, которая с каждым мгновением приближалась.
  
  - Он догоняет! - крикнула Зоя.
  
  - Держитесь!
  
  Князев крутанул руль, уходя на просёлочную дорогу, ведущую прочь из посёлка. "Тигр" подпрыгивал на ухабах, скрежетал подвеской, но скорости не сбавлял. Сзади послышался глухой удар - это оборотень прыгнул и приземлился на прицеп. Металл прогнулся под его весом, брезент сорвало ветром, и теперь Барченко видел сквозь заднее стекло, как чудовище, припав на все четыре лапы, карабкается по платформе, пытаясь дотянуться до кузова.
  
  - Там есть что-нибудь? - крикнул Князев, не оборачиваясь. - В машине! Оружие!
  
  Барченко огляделся. На полу, под задним сиденьем, лежал армейский вещмешок. Он рванул его на себя, вытряхнул содержимое. Гранаты. Дымовые шашки. И - нечто продолговатое, массивное, в зелёном пластиковом корпусе: одноразовый реактивный пехотный огнемёт "Шмель".
  
  - Огнемёт! - крикнул он, хватая трубу обеими руками. - Лёша, огнемёт!
  
  - Так чего ты ждёшь?!
  
  Барченко разбил локтем заднее стекло. Осколки посыпались на дорогу. В проём тут же ворвался ветер, запах гари и псины. Волк уже почти дотянулся - его когтистая лапа легла на край кузова, раздирая металл.
  
  - Зоя, пригнись! - Барченко вскинул трубу на плечо, как учили когда-то в учебке, прицелился в приближающуюся тушу и нажал на спуск.
  
  Оглушительный грохот. Реактивный снаряд вырвался из трубы и ушёл точно в цель - в грудь оборотню. Огненный шар расцвёл на платформе, разбрасывая горящие ошмётки. Взрывная волна ударила в кузов, "Тигр" качнуло. Князев изо всех сил вцепился в руль, удерживая машину на дороге и не давая ей улететь в кювет.
  
  Сзади раздался вой - полный боли, ярости и чего-то ещё, почти человеческого. Оборотень, объятый пламенем, сорвался с прицепа и покатился по дороге, оставляя за собой огненный след. Его тело извивалось, лапы скребли асфальт, но "Тигр" уже уносился прочь, оставляя позади и горящего зверя, и разгромленную комендатуру.
  
  Барченко отбросил пустую трубу "Шмеля" и рухнул на сиденье. Он тяжело дышал, лицо было в саже, руки дрожали. Рядом с ним, привалившись к дверце, сидела Зоя. Её глаза были закрыты, но грудь часто вздымалась - она была жива.
  
  - Цел? - спросил Князев, не оборачиваясь.
  
  - Цел, - выдохнул Барченко. - Она тоже. А ты?
  
  - Тоже.
  
  Князев сбавил скорость. "Тигр" катил по разбитой просёлочной дороге, и фары выхватывали из темноты покосившиеся столбы, остовы домов, заброшенные поля. В зеркале заднего вида догорал прицеп - его, видимо, сорвало взрывом или ударом, - и на дороге, метрах в трёхстах позади, ещё клубился дым.
  
  - Он мёртв? - спросила Зоя, открывая глаза.
  
  - Не знаю, - ответил Князев. - Но на какое-то время мы его задержали. Этого хватит, чтобы убраться подальше.
  
  - Куда мы едем? - Барченко тёр лицо ладонью, размазывая сажу.
  
  - Туда, куда ты хотел, - усмехнулся Князев. - В Шебекино. Шестнадцать километров, и мы на российской территории. Там доложим обо всём. Если успеем до того, как эта тварь очухается и догонит нас снова.
  
  - Думаешь, догонит?
  
  - Думаю, что недооценивать его нельзя. - Князев оглянулся через плечо. - Поэтому будем ехать без остановок. Зоя, как нога?
  
  - Болит, - честно ответила она. - Но терпимо. Спасибо, что вытащили.
  
  - Благодари Барченко и подполковника, - сухо сказал Князев. - Если бы не Эльянов, мы бы не выбрались.
  
  Барченко промолчал. Он смотрел в тёмное небо за окном, где луна медленно, но верно клонилась к горизонту. До рассвета оставался час, может, полтора. И он знал, что эта ночь ещё не закончилась.
  
  Машина неслась сквозь ночь, увозя троих выживших прочь от комендатуры, прочь от леса, прочь от зверя. Но где-то далеко позади, в клубах дыма и пламени, оборотень уже поднимался.
  
  Глава 14
  
  "Тигр" катил по разбитой просёлочной дороге уже минут двадцать. Двигатель работал ровно, но кузов то и дело вздрагивал на выбоинах, а из разбитого заднего стекла тянуло холодным ночным ветром. Прицеп где-то потерялся - то ли его сорвало, когда оборотень прыгнул на платформу, то ли оторвало при использовании "Шмеля". Теперь за кормой болтался лишь покорёженный кусок сцепки, который при каждом толчке скрежетал по асфальту.
  
  На заднем сиденье, привалившись друг к другу, сидели Барченко и Зоя. Журналист всё ещё тяжело дышал, его большие залысины блестели от пота, а на щеке темнел свежий ожог - видимо, искра от взрыва попала. Зоя сидела рядом, закинув раненую ногу на край сиденья. Повязка на икре пропиталась кровью, но она держалась, стиснув зубы, и лишь изредка тихо шипела от боли.
  
  Князев сидел за рулём, не отрывая взгляда от дороги. Фары выхватывали из темноты остовы брошенных домов, покосившиеся столбы, ржавый остов комбайна, застрявший в кювете. Навигатора не было, но он примерно представлял маршрут: до Шебекино оставалось километров десять, не больше. Ещё немного - и они пересекут границу. А там - российская территория, связь, подкрепление, безопасность.
  
  Впереди, за поворотом, мелькнул огонёк. Затем ещё один. А потом Князев увидел их отчётливо: два ярких прожектора, установленных на бетонных столбах по обе стороны дороги. За ними угадывались бетонные блоки, полосатый шлагбаум и небольшое кирпичное строение с плоской крышей - типовой контрольно-пропускной пункт.
  
  - Чёрт, - тихо выдохнул он и сбросил газ. "Тигр" замедлился.
  
  - Что там? - спросил Барченко, подавшись вперёд.
  
  - КПП. Российский. Видимо, прикрывают подступы к Шебекино. Тормозить поздно - нас уже засекли.
  
  Действительно, на КПП заметили свет фар. У шлагбаума засуетились фигуры: кто-то надевал каску, кто-то вскидывал автомат. Князев быстро оценил обстановку. Дорога здесь была открытой, справа и слева - поля, заросшие сорной травой и редким кустарником. Уходить в объезд некуда: "Тигр" не пройдёт по бездорожью, не застряв. Значит, придётся играть по-своему.
  
  - Слушай меня, Аркадий Аркадьевич, - быстро заговорил он, не оборачиваясь. - Сейчас ты молчишь. Говорю я. Мы - конвой, перевозим украинского пленного в Шебекино. Зоя - раненая дезертирша, которую мы взяли под Волчанском. Ты - мой водитель. Документов, ты сказал, у тебя нет, так что я буду прикрывать. Если спросят - скажешь, что утеряны при нападении на комендатуру.
  
  - А если не поверят?
  
  - Тогда импровизируем. Готовься ко всему.
  
  Он подкатил к шлагбауму и остановился ровно в луче прожектора. Слепящий белый свет ударил в лицо, заставив его прищуриться. Из будки вышли двое военных. Первый - молодой, лет двадцати двух, с рядовыми погонами и автоматом на груди. Второй - постарше, лет сорока пяти, сержант, с обветренным лицом и усталым, настороженным взглядом. У сержанта на поясе висела застёгнутая кобура. Оба были в полевой форме российского образца, с шевронами внутренних войск.
  
  - Заглушить двигатель! - скомандовал сержант. - Выходите по одному. Руки чтобы я видел.
  
  Князев заглушил мотор, но из машины не вышел. Вместо этого он опустил стекло и, прищурившись от света, спокойно произнёс:
  
  - Спокойно, сержант. Свои. Капитан Князев, Главное разведывательное управление. - Он достал из нагрудного кармана удостоверение и протянул в окно. - Везу раненого украинского дезертира в Шебекино. Приказано доставить немедленно.
  
  Сержант взял удостоверение, поднёс к глазам. Смотрел долго, сличал фотографию с лицом Князева, потом перевёл взгляд на Барченко, потом на Зою, скрючившуюся на заднем сиденье.
  
  - А это кто? - спросил он, кивнув на Барченко.
  
  - Военный корреспондент. Журналист, прикомандирован к нашей группе.
  
  - Журналист? - сержант нахмурился. - А документы у него есть? И аккредитация где?
  
  - Документы утеряны при отступлении, - стал рассказывать Князев заготовленную версию. - Комендатуру в Тихом атаковали, всё сгорело. Если не верите, свяжитесь с подполковником Эльяновым. Хотя, боюсь, он сейчас не ответит.
  
  - Нет документов - нет проезда, - сержант покачал головой. - Сами знаете, капитан. Прифронтовая зона. Без документов нельзя. Пусть ваш журналист выйдет, я должен его досмотреть.
  
  - Ты меня слышал, сержант? - голос Князева стал жёстче. - Я капитан ГРУ. У меня приказ. Пропусти машину.
  
  - А я сержант комендантской службы, - упрямо ответил тот. - И у меня свой приказ. Без документов не пропускать никого, будь он хоть генерал. Пусть журналист выйдет.
  
  Сержант, пока говорил, медленно, почти незаметно расстегнул клапан кобуры. Его пальцы легли на рукоятку пистолета. То ли он не поверил Князеву и ждал подвоха, то ли просто перестраховывался - но жест был красноречивым.
  
  - Лёша, - тихо сказал Барченко, не поворачивая головы. - У меня реально нет документов. Если он начнёт проверять по базе, мы застрянем надолго.
  
  - Вижу, - одними губами ответил Князев. - Жди.
  
  Но Барченко ждать не стал. Он вдруг резко распахнул дверцу, ударив ею сержанта в плечо. Тот пошатнулся, попытался выхватить пистолет, но Барченко уже вывалился из машины и всем телом налетел на него, сбивая с ног. Оба рухнули на гравий, сцепившись в яростной борьбе. Пистолет сержанта отлетел в сторону.
  
  Князев среагировал мгновенно. Он выскочил с водительского сиденья и бросился к будке, откуда уже выбегал молодой солдат. Тот попытался вскинуть автомат, но Князев перехватил его запястье, резко вывернул и вырвал оружие. Автомат с глухим стуком упал на землю. Солдат попытался ударить, но Князев, не раздумывая, ударил коленом ему в пах. Парень охнул, сложился пополам и осел на дорогу.
  
  - Ты что, совсем спятил?! - рявкнул Князев, обернувшись к Барченко. Тот уже поднялся, тяжело дыша, и держал в руках пистолет сержанта. Сам сержант лежал на земле, придавленный его коленом, и матерился сквозь зубы.
  
  - А что мне оставалось? - огрызнулся Барченко. - Он уже кобуру отстегнул! И потом, без документов нас бы всё равно не пропустили. Он бы начал проверку, вызвал подкрепление, и мы бы застряли здесь до утра. А утра, как ты сам сказал, у нас может и не быть!
  
  Князев хотел ответить, но тут из будки раздался громкий, властный окрик. Третий военный - крупный, плечистый, в звании прапорщика, с седыми висками и тяжёлой челюстью - появился на пороге, держа в руках автомат. Его глаза быстро оценили картину: двое сослуживцев на земле, незнакомцы в штатском, машина с разбитым стеклом.
  
  - Стоять! - проорал он, вскидывая автомат. - Ко мне лицом! Руки за голову! Стрелять буду!
  
  Князев, понимая, что переговоры кончены, бросился к "Тигру". Он нырнул за машину, пригибаясь, и рванул заднюю дверцу. Зоя уже и сама поняла, что происходит: она отползла к противоположной дверце, готовая вывалиться наружу, и смотрела на Князева расширенными глазами.
  
  - Давай! - крикнул капитан, подхватывая её под руки. - Вылезай!
  
  Прапорщик увидел движение за машиной. Не раздумывая, он открыл огонь. Короткая очередь ударила в кузов "Тигра" - пули пропороли брезент, разнесли остатки заднего стекла, зазвенели по металлической раме. Князев, прикрывая Зою, рухнул с ней на землю за колесом, чувствуя, как горячие осколки сыплются сверху.
  
  Но одна из пуль попала не в кузов. Она пробила вещмешок, который всё ещё валялся на заднем сиденье, и ударила в одну из оставшихся там гранат Ф-1. Раздался оглушительный взрыв.
  
  "Тигр" подпрыгнул на месте, из кузова вырвался огненный шар, осветивший всё КПП ярким, режущим глаза светом. В воздух полетели обломки, куски резины, ошмётки тлеющего брезента. Машина загорелась, заваливаясь набок. Ударная волна швырнула прапорщика на землю, выбив у него автомат. Сержант и молодой, лежавшие на земле, пригнулись, прикрывая головы руками. Барченко, оглушённый, на четвереньках отполз за бетонный блок.
  
  Князев, контуженный, но не потерявший сознания, тряхнул головой, разгоняя звон в ушах. В глазах плыли разноцветные круги, но он видел достаточно, чтобы оценить ситуацию. Прапорщик, оглушённый, но живой, лежал метрах в пяти от горящей машины и пытался подняться. Его автомат валялся в стороне.
  
  Князев, не теряя времени, пополз к нему. Он двигался по мокрой траве, прижимаясь к земле, и добрался до прапорщика прежде, чем тот успел встать. Рванувшись, он схватил военного за ноги и дёрнул на себя. Прапорщик рухнул на спину. Князев, не давая ему опомниться, перекатился на него, захватил руку в болевой приём и прижал лицом к земле.
  
  - Тихо, тихо, - прохрипел он, заламывая ему запястье. - Я не хочу тебя убивать. Слышишь? Не хочу. Но если дёрнешься - сломаю руку.
  
  Прапорщик застонал и перестал сопротивляться. Через минуту подоспел Барченко, который уже успел связать сержанта и молодого их же ремнями. Он бросил Князеву ещё один ремень, и капитан быстро стянул запястья прапорщика за спиной.
  
  - Зоя! - крикнул Князев, поднимаясь. - Ты цела?
  
  Из-за горящей машины донесся её голос - слабый, но твёрдый:
  
  - Цела. Я успела вылезти до взрыва. Сижу за бетонным блоком. Нога только... опять кровь.
  
  - Сейчас займёмся. Аркадий, осмотри её. Я пока соберу всё, что нужно.
  
  Он подошёл к связанным военным. Те лежали на земле - сержант, молодой и прапорщик, примотанные друг к другу спинами. Сержант всё ещё матерился, но уже тихо, без огонька. Молодой молчал и таращился на горящую машину. Прапорщик тяжело дышал, но не пытался освободиться.
  
  - Слушайте меня, - Князев присел перед ними на корточки и заговорил тихо, но жёстко. - Я действительно капитан ГРУ Князев. Всё, что произошло, - досадная ошибка. Но вынужденная. Через пару часов сюда прибудет подкрепление. Вас развяжут. А пока - сидите тихо.
  
  Он обыскал их карманы, забрал рации и мобильный телефон, найденный у прапорщика. Сложил оружие в кучу у будки. Потом, вспомнив про Зою, нашёл в подсобке будки армейскую аптечку и передал её Барченко.
  
  Переодевались быстро. С военных сняли верхнюю форму - бушлаты, камуфлированные куртки, штаны. Всё было великовато, особенно для Зои, но выбирать не приходилось. Князев натянул форму прапорщика - она сидела почти впору. Барченко взял форму сержанта: та была шире в плечах и короче в рукавах, но тоже годилась. Зое досталась форма молодого солдата, которую Барченко помог ей надеть, стараясь не задевать раненую ногу. Свою окровавленную одежду они свернули и сунули в кусты.
  
  - Ну, как я выгляжу? - спросила Зоя, усмехнувшись. Лицо у неё было бледным, но улыбка получилась почти настоящей.
  
  - Как молодой боец, которому не мешало бы поспать, - ответил Барченко. - Но сойдёт.
  
  - Тогда пошли, - скомандовал Князев. - Луна скоро зайдёт. Нам нужно уйти как можно дальше до рассвета.
  
  Он огляделся, прикидывая направление. Восток был там, где над горизонтом уже начинала светлеть узкая полоска неба. Луна, огромная и почти полная, висела справа от неё, заливая поля бледным, призрачным светом. Ориентироваться по звёздам Князев умел, да и местность он помнил по оперативным картам: Шебекино находилось к востоку от Волчанска. Если идти прямо через поля и лесополосы, к утру можно выйти к окраинам.
  
  Они покинули блокпост. За спиной догорал "Тигр", освещая округу дрожащим пламенем. Трое связанных военных остались у бетонных блоков - живые, обезоруженные, но невредимые. Рации Князев кинул в огонь, мобильный оставил себе.
  
  Они шли молча. Князев впереди, с автоматом наизготовку. Барченко - следом, таща на себе Зою, потому что идти сама она не могла. Журналист пыхтел, с каждым шагом тяжелее, но не жаловался. Зоя обнимала его за шею и время от времени тихо говорила: "Спасибо". На что Барченко всякий раз отвечал: "Не за что".
  
  Вокруг расстилалось ночное поле - ровное, мокрое от недавнего дождя, с редкими островками кустарника. Где-то далеко на востоке уже начинала светлеть полоска неба. Луна опускалась всё ниже, и тени от троих людей становились длиннее и прозрачнее.
  
  - Лёша, - окликнул Барченко, когда они уже порядком отошли от блокпоста. - Я должен извиниться. За то, что начал без команды. Это было глупо.
  
  - Глупо, - согласился Князев. - Но эффективно. Если бы он начал проверку документов, мы бы сейчас не разговаривали. Так что - проехали. Но в следующий раз предупреждай.
  
  - Постараюсь.
  
  Они дошли до неглубокого оврага и спустились вниз, туда, где под прикрытием деревьев можно было передохнуть. Князев остановился, достал фляжку с водой и передал Зое. Та сделала несколько глотков и вернула.
  
  - Ещё немного, - сказал Князев, глядя вперёд, в темноту. - Часа через два рассветёт. А там - Шебекино. И, надеюсь, конец всему этому.
  
  - Конец? - тихо переспросила Зоя. - Ты думаешь, оборотень не найдёт нас там?
  
  Князев не ответил. Он смотрел на восток, где над горизонтом уже разгоралась тонкая полоска зари. Потом повернулся и молча зашагал дальше.
  
  И трое людей, одетых в снятую с чужих плеч форму, растворились в предрассветном тумане.
  
  Глава 15
  
  Шли уже больше часа. Темнота понемногу начала отступать - небо на востоке из чёрного стало тёмно-синим, а потом налилось той особенной серостью, которая предшествует рассвету. Но пока ещё над полями висела ночь, и луна, склонившаяся к самому горизонту, бросала последние, самые длинные тени.
  
  Князев остановился на небольшом пригорке и огляделся. Впереди, насколько хватало глаз, простиралось поле - ровное, без единого ориентира. Ни столбов, ни деревьев, ни остовов техники. Только трава по пояс, мокрая от росы, да низкий кустарник, который в предрассветных сумерках казался чёрным.
  
  Он выругался сквозь зубы.
  
  - Что такое? - Барченко, запыхавшийся, подошёл ближе и опустил Зою на землю. Она села на корточки, морщась от боли, и принялась растирать затёкшую ногу. Журналист выпрямился и уставился на Князева. - Что, Лёша? Ты чего встал?
  
  - Заблудились, - коротко ответил Князев. Голос его был глухим и злым - не на Барченко, а на самого себя.
  
  - В смысле - заблудились? - Барченко недоверчиво уставился на него. - Ты же капитан ГРУ! Ты же карты наизусть помнишь! Как можно было заблудиться в чистом поле?
  
  - Поле и подвело, - Князев сплюнул. - Ориентиров нет. Темнота. Я думал, что мы идём строго на восток, но, похоже, отклонились к югу. И теперь я не знаю точно, где мы.
  
  - Прекрасно! - Барченко всплеснул руками и нервно заходил взад-вперёд, обходя Зою, сидевшую на земле. - Просто прекрасно! Ушли от блокпоста, ушли от волка, выжили в комендатуре, а теперь застрянем в чистом поле, потому что капитан ГРУ не умеет ходить по прямой!
  
  - Я умею ходить по прямой, - Князев говорил ровно, но в голосе уже закипало раздражение. - Но я не волшебник. Мы без карты, без компаса, без навигации. Луна заходит. Звёзд почти не видно из-за облаков. В таких условиях любой заблудится.
  
  - Любой, да не любой! - Барченко продолжал кипятиться. - Ты, между прочим, обещал, что выведешь нас к Шебекино!
  
  - Я не обещал. Я сказал: попробуем.
  
  - Ну так попробовали! И что теперь?
  
  Зоя, до того молчавшая, подняла голову и тихо, но твёрдо произнесла:
  
  - Хватит. Оба. От того, что вы будете орать друг на друга, мы не найдём дорогу быстрее.
  
  Барченко осекся. Князев бросил на Зою короткий взгляд и неожиданно кивнул. Журналист тяжело вздохнул и опустился на корточки рядом с ней.
  
  - Ладно, - сказал он уже спокойнее. - Что предлагаешь, капитан?
  
  - Идти вперёд, - Князев пожал плечами. - Другого выхода нет. Рано или поздно мы наткнёмся на какой-нибудь ориентир - дорогу, реку, линию электропередачи. Тогда поймём, где мы.
  
  - Или наткнёмся на патруль, - мрачно добавил Барченко. - Или на волка.
  
  - Волк сейчас где-то под Волчанском зализывает раны, - возразил Князев без особой уверенности. - Он получил из "Шмеля" прямо в грудь. Даже если он бессмертный, ему нужно время, чтобы восстановиться.
  
  - Ты хочешь сказать, что мы в безопасности?
  
  - Я хочу сказать, что у нас есть фора. И надо использовать её с умом.
  
  Барченко хотел ответить, но осёкся. Он прислушался. Где-то впереди, за полем, раздавался новый звук - негромкий, но отчётливый: монотонный, ритмичный шум, похожий на коллективное дыхание какого-то огромного зверя.
  
  - Вы слышите? - спросил он, понизив голос.
  
  Князев уже и сам насторожился. Он вслушался, и через мгновение его брови поползли вверх.
  
  - Вода, - сказал он. - Река. Идём.
  
  Они двинулись на звук. Поле постепенно пошло под уклон, трава стала выше, а под ногами захлюпало - земля здесь была более влажной. Ещё метров через двести они вышли к невысокому обрыву и остановились.
  
  Перед ними текла река.
  
  В предрассветных сумерках она казалась огромной и бездонной. Метров тридцать в ширину, не меньше. Тёмная, почти чёрная вода медленно катилась по руслу, отражая последние отсветы луны, которая уже наполовину скрылась за горизонтом. На поверхности кое-где поблёскивали маслянистые разводы, и от воды поднимался лёгкий туман, стелившийся над берегом. Противоположный берег был чуть выше этого и густо порос ивняком и осокой. А за ним, насколько можно было разглядеть в сумерках, начинались поля - и ни одного огонька, ни одного строения.
  
  - Северский Донец, - тихо произнёс Князев. - Теперь я понимаю, где мы.
  
  - Это что же, - медленно проговорил Барченко, вглядываясь в тёмную воду, - получается, граница?
  
  - Да. Река - естественный рубеж. На том берегу - Россия. Белгородская область. На этом - пока ещё украинская территория, которую мы контролируем. Нам нужно туда. - Он кивнул на противоположный берег.
  
  Барченко долго смотрел на реку. Вода текла неспешно, но было видно, что течение здесь сильное: кое-где на поверхности закручивались маленькие воронки, а у дальнего берега образовалась длинная полоса ряби, выдававшая подводный поток.
  
  - Мы не планировали реку, - сказал он наконец. - Ты же говорил - по дороге, через поля, прямо до Шебекино.
  
  - Я ошибся, - Князев произнёс это без всякого удовольствия. - Не рассчитал направление. Мы отклонились южнее, чем нужно. Вместо того чтобы выйти к окраинам города, мы вышли к реке. Бывает.
  
  - "Бывает"? - Барченко горько усмехнулся. - Знаешь, Лёша, я много раз попадал в передряги в своих командировках, но обычно я хотя бы знал, где нахожусь. А сейчас я даже приблизительно не представляю, куда нам двигаться дальше.
  
  - Я тоже, - честно признался Князев.
  
  Барченко посмотрел на него с удивлением.
  
  - Так что же ты предлагаешь?
  
  Князев помолчал. Потом, что было совершенно на него не похоже, сказал:
  
  - Я спрашиваю твоего совета.
  
  - Моего? - Барченко даже переспросил.
  
  - Твоего, - повторил Князев. - Ты, Аркадий Аркадьевич, человек с большим опытом военных командировок. Чечня, Сирия, Донбасс. Ты бывал в переплётах похуже нашего. И ты всегда как-то выбирался. Вот и скажи: переходим здесь или ищем другое место?
  
  Барченко несколько секунд смотрел на него, словно не веря своим ушам. Этот сухой, жёсткий капитан ГРУ, который ещё час назад кричал на него за самодеятельность, теперь спрашивал его мнения. Не в шутку. Всерьёз.
  
  - Ладно, - сказал он, принимая вызов. - Дай осмотреться.
  
  Он подошёл к самому краю обрыва и долго всматривался в реку. Потом спустился ниже, к воде, и потрогал её ладонью. Потом вернулся.
  
  - Здесь неглубоко, - сказал он, вытирая руку о штанину. - Метра полтора, может, чуть больше. Но есть подводные течения - видишь, как вода закручивается у того берега? Сильное. Если попадём в струю, нас может снести. И вода холодная - май, но река ещё не прогрелась как следует. Плюс Зоя ранена, плыть ей будет трудно.
  
  - И что ты решаешь? - спросил Князев.
  
  Барченко оглянулся на Зою. Та сидела на корточках у края обрыва и спокойно смотрела на воду. Потом перевёл взгляд обратно на Князева.
  
  - Я решаю: да. Переходим здесь. Во-первых, идти обратно нельзя - можем напороться на патруль или на того, кто нас преследует. Во-вторых, выше или ниже по течению может быть то же самое, только хуже. А здесь хотя бы видно, что течение и глубина нам по силам. И в-третьих, - он кивнул на восток, - рассвет скоро. Если мы перейдём сейчас, то встретим утро уже на той стороне. На российской территории. А там, глядишь, и найдём кого-нибудь, кто поможет.
  
  Князев выслушал и коротко кивнул.
  
  - Разумно. Тогда готовимся.
  
  Он подошёл к Зое и опустился перед ней на корточки.
  
  - Как нога?
  
  - Болит, - честно сказала она. - Но плыть смогу. Я хорошо плаваю. Только... рана. Вода холодная, мышцы может свести.
  
  - Я помогу тебе, - Князев сказал это просто, без пафоса, как нечто само собой разумеющееся. - Когда войдём в воду, держись за меня. Аркадий будет прикрывать с другой стороны.
  
  Зоя посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула:
  
  - Хорошо.
  
  - Тогда снимаем обувь, - скомандовал Князев. - И носки. Связываем шнурками и вешаем на шею. Обувь нам ещё понадобится на том берегу.
  
  Они принялись разуваться. Князев стащил тяжёлые берцы, пропахшие порохом и кровью, связал их шнурками и повесил на шею, как бусы. Барченко последовал его примеру, скинув рваные ботинки, пережившие и лес, и прачечную, и взрыв "Тигра". Зоя медленно, морщась, сняла сапоги - те самые, что достались ей от молодого солдата, - и, поёжившись, повесила их на шею.
  
  - Замёрзнем же, - пробормотала она.
  
  - Ненадолго, - пообещал Князев. - Тридцать метров - это быстро. Главное - не останавливаться.
  
  Он первым спустился к воде. Берег здесь был илистым, ноги сразу ушли по щиколотку в холодную, липкую грязь. Князев поморщился, но шагнул дальше. Вода обожгла кожу ледяным холодом, заставив мышцы непроизвольно сократиться. Май, конечно, но река ещё помнила зимние холода.
  
  - Ну и температура, - выдохнул он. - Как в проруби.
  
  - Я предупреждал, - отозвался Барченко, входя следом. - Готовы, Зоя?
  
  - Готова, - голос у неё дрогнул, но она решительно шагнула в воду.
  
  Первые несколько метров они прошли пешком. Вода доходила до пояса, потом до груди, и Князев уже было решил, что так и перейдут - вброд, без плавания. Но когда до середины реки оставалось всего ничего, дно вдруг резко ушло вниз. Он не ожидал этого и с головой ушёл под воду.
  
  Ледяная чернота сомкнулась над ним. В ушах зашумело, в нос и рот хлынула вода - холодная до одури, пахнущая тиной и чем-то металлическим. Князев инстинктивно заработал ногами и через пару секунд вынырнул, отплёвываясь и откашливаясь.
  
  - Твою мать! - выругался он, хватая воздух. - Здесь яма какая-то! Плыть придётся!
  
  - Я же говорил - подводные течения! - крикнул Барченко, который тоже уже плыл рядом, мощно загребая одной рукой, потому что второй держался за плечо Зои. - Русло размытое! Давай, Лёша, быстрее!
  
  Зоя плыла между ними, но ей было хуже всех. Раненая нога не слушалась, и каждый гребок давался ей с трудом. Лицо её побелело, губы посинели, но она не жаловалась - только часто и прерывисто дышала. Князев, откашлявшись, подхватил её под левую руку, и они поплыли вместе, трое людей в камуфляже, отчаянно борющихся с течением и холодом.
  
  Вода здесь действительно была быстрой. Какая-то подводная струя подхватила их и потащила вниз по течению, прочь от того места, где они вошли в реку. Барченко, понимая опасность, рычал сквозь зубы: "Греби, греби, греби, не останавливайся!" - и сам грёб так, что мышцы на плечах вздувались узлами. Князев, экономя дыхание, молча работал ногами и свободной рукой, чувствуя, как тело Зои становится всё тяжелее.
  
  - Я не могу... - прошептала она, но он перебил:
  
  - Можешь. Ещё немного. Видишь берег? Уже близко.
  
  Берег действительно приближался. С каждой секундой он становился всё ближе, и уже можно было разглядеть корни ив, торчащие из обрыва, и песчаную отмель, на которую накатывали мелкие волны. Ещё двадцать метров. Пятнадцать. Десять.
  
  Барченко первым почувствовал под ногами дно. Он встал, шатаясь, и рванулся вперёд, увлекая за собой Зою. Князев, отпустив её руку, сделал последний, отчаянный рывок и тоже нащупал песок. Втроём они выбрались на отмель и рухнули на холодный, мокрый песок, хватая воздух ртами и дрожа всем телом.
  
  Несколько секунд они просто лежали, не в силах пошевелиться. Одежда промокла насквозь и прилипла к телу, обувь, висевшая на шее, колотила по груди при каждом вздохе. Волосы у Зои облепили лицо тёмными прядями, а губы посинели так, что стали почти фиолетовыми, но она была жива и даже, кажется, улыбалась уголками губ.
  
  - Спасибо, - выдохнула она. - Обоим.
  
  - Не за что, - ответил Барченко, переворачиваясь на спину и глядя в небо. - Это было даже... бодряще.
  
  - Бодряще? - переспросил Князев, всё ещё тяжело дыша. - С тобой точно всё в порядке, Аркадий? Ты в ледяной воде искупался, чуть не утонул и говоришь "бодряще"?
  
  - А что мне, плакать? - Барченко усмехнулся, но усмешка получилась усталой. - Я жив, вы живы, и мы на российской территории. По-моему, это отличный повод для хорошего настроения.
  
  Князев ничего не ответил. Он сел на песке и огляделся. Вокруг было тихо и пустынно - только река шумела за спиной да где-то в ивовых зарослях начинали просыпаться первые птицы.
  
  А потом случилось то, ради чего они прошли все эти километры.
  
  Над горизонтом, за полями, за далёкими холмами Белгородской области, показался первый луч солнца. Сперва он был робким, едва заметным - просто более светлая полоска на сером небе. Но она росла, ширилась, наливалась золотом, и вдруг всё вокруг переменилось. Облака окрасились в розовый и оранжевый, туман над рекой стал прозрачнее, а на траве и листьях засверкали капли росы. Солнце вставало над Россией, разгоняя последние остатки ночи.
  
  Зоя, увидев рассвет, приподнялась на локтях и молча смотрела на восток. Барченко, сидя на песке, тоже замер, и на его лице отразилось что-то далёкое - может быть, память о других рассветах, которые он встречал в Чечне, Сирии и Донбассе. Князев просто лежал на спине, позволяя первым лучам скользить по своему лицу, и чувствовал, как холод постепенно отступает.
  
  - Вот мы и в России, - произнёс он тихо.
  
  - В России, - эхом отозвался Барченко.
  
  - А что теперь? - спросила Зоя.
  
  Князев не спешил с ответом. Он сел, стянул с шеи берцы и принялся развязывать шнурки. Руки ещё дрожали после купания, но двигался он уже увереннее. Солнце грело плечи, и с каждой минутой становилось теплее.
  
  - Теперь, - сказал он наконец, - мы найдём какую-нибудь дорогу. Или ферму. Или патруль. Доложим обо всём. Расскажем про комендатуру. Про волка. Про Эльянова и Пименова. Про то, что здесь происходит что-то, чего не может быть. А потом... - он помолчал, - потом будет видно.
  
  - Поверят ли? - тихо спросила Зоя.
  
  - Я капитан ГРУ, - ответил Князев, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то похожее на уверенность. - Меня хотя бы выслушают. А дальше - как пойдёт.
  
  Барченко кивнул и тоже начал развязывать свою обувь. Зоя поёжилась, стягивая с себя мокрую куртку, и вдруг, ни с того ни с сего, тихо рассмеялась. Это был не истерический смех, не смех облегчения - скорее, смех человека, который внезапно осознал, что всё происходящее абсурдно до предела.
  
  - Что такое? - спросил Барченко, озадаченно глядя на неё.
  
  - Да так, - ответила она, всё ещё улыбаясь. - Просто подумала: мы только что убежали от оборотня, подорвали блокпост, переплыли ледяную реку и теперь сидим на российском берегу в чужой форме, мокрые до нитки. А ты говоришь - "бодряще". По-моему, это самое точное определение.
  
  Барченко усмехнулся, Князев не удержался и тоже хмыкнул. Впервые за эту бесконечную ночь они улыбались - пусть устало, пусть вымученно, но улыбались.
  
  Рассвет разгорался. Трое людей поднялись на ноги и не спеша зашагали в сторону восходящего солнца.
  
  Глава 16
  
  Солнце поднялось над горизонтом и теперь висело над полями, как начищенный медный таз. Утренний холод понемногу отступал, и от мокрой одежды троих путников начал подниматься пар. Они шли уже около часа по просёлочной дороге, которая вилась среди бескрайних полей, засеянных озимой пшеницей. Дорога была пустынной: ни машин, ни людей, ни даже собачьего лая. Только жаворонки заливались высоко в небе да где-то вдалеке, у самой линии горизонта, ветер раскачивал одинокий тополь.
  
  Князев шагал первым, задавая темп - не быстрый, но ровный. Его берцы, ещё влажные после купания, слегка поскрипывали при каждом шаге. Барченко брёл следом, то и дело поправляя на плече автомат, который он забрал у сержанта и теперь нёс без особого энтузиазма. Зоя, чьи раны после переправы немного разболелись, шла последней, опираясь на самодельную палку, которую выломала из ивняка ещё на берегу. Она прихрамывала, но упрямо не просила остановиться.
  
  Первым тишину нарушил Барченко. Он догнал Князева и пошёл рядом, пытаясь на ходу раскурить сигарету. Та, намокшая вместе с ним в реке, никак не хотела загораться.
  
  - Слушай, Лёша, - начал он, бросая бесполезную сигарету в придорожную пыль, - я тут подумал. Тот зверь, что напал на комендатуру. Ведь в лесу он тоже напал ночью. И в селе, где Зоя с ребятами пряталась, - тоже ночью. А днём? Днём он нас не преследовал. Даже когда мы от блокпоста уходили, уже светало, и он не появлялся.
  
  - К чему ты клонишь? - спросил Князев, не оборачиваясь.
  
  - К тому, что, может быть, дело действительно в луне, - Барченко покосился на Зою. - Помнишь, ты говорила: все ваши случаи были ночью. А когда солнце вставало, он уходил.
  
  Зоя, чуть прихрамывая, подошла ближе. Она развязала платок, которым обмотала голову после купания, и теперь вытирала им мокрые волосы.
  
  - Это правда, - сказала она, поправляя сползающую с плеча лямку чужой камуфляжной куртки. - Мыкола ещё тогда заметил, в первую ночь в подвале: волк выл и скрёбся до самого рассвета, а как солнце взошло - всё стихло. Он ушёл. И днём мы его не видели ни разу. Все нападения - ночью.
  
  - Ну вот, - Барченко развёл руками, - вот тебе и доказательство. При свете дня он безопасен. Или, по крайней мере, теряет свою силу. Так что...
  
  - Так что сейчас мы в относительной безопасности, - закончил Князев. - Это хорошо. Но это не значит, что можно расслабляться. Сегодня нам надо решить все проблемы.
  
  - Куда, кстати, идем? - спросила Зоя. - Ты говорил про какой-то населённый пункт.
  
  - Шебекино, - напомнил Князев. - Но мы отклонились. Теперь я даже не знаю, где мы. Может, южнее, может, западнее. Нужен ориентир.
  
  Словно в ответ на его слова, за поворотом дороги показался дорожный указатель. Старый, покосившийся, с облупившейся краской, но всё ещё читаемый. На синем фоне белыми буквами было выведено: "Новая Таволжанка - 1 км".
  
  - Новая Таволжанка, - вслух прочитал Барченко. - Слышал такое название. Это же Белгородская область, да? Значит, мы точно на российской территории.
  
  - Это я и без указателя понял, - сухо заметил Князев. - Но теперь хотя бы знаем, куда идти. Деревня маленькая, но там должен быть магазин, может, почта. И связь.
  
  Он полез в карман и достал мобильный телефон - тот самый, что забрал у прапорщика на блокпосту. Телефон был старым, кнопочным, в синем корпусе, но вполне исправным - или, по крайней мере, был таким до купания в Северском Донце. Князев нажал кнопку включения, подождал. Экран остался тёмным. Он нажал ещё раз, потом потряс аппарат, из задней крышки вытекла тонкая струйка воды.
  
  - Не работает, - констатировал он, убирая телефон обратно. - Промок насквозь.
  
  - Может, на солнце просушить? - предложил Барченко.
  
  - Может, - не стал спорить Князев. - Но это займёт время. А время у нас сейчас дорого. Придётся искать другой способ связи.
  
  Он остановился и оглядел своих спутников. Барченко, высокий, почти лысый, в сержантской форме, которая была ему великовата в плечах, но коротка в рукавах. Зоя, бледная, с тёмными кругами под глазами, в форме молодого солдата, на два размера больше нужного. Оба без документов, оба на российской территории нелегально.
  
  - Значит, так, - сказал Князев, принимая решение. - В деревню пойду я один.
  
  Барченко поднял брови:
  
  - Почему один? Мы же вместе дошли.
  
  - Потому что только у меня есть документы, - терпеливо, как ребёнку, объяснил Князев. - Удостоверение капитана ГРУ. Я могу зайти в любой дом, представиться, попросить телефон. Мне поверят. А вы кто? Журналист с просроченной аккредитацией и украинская медсестра в краденой российской форме? Без документов? В приграничной зоне? Да нас повяжут на первом же углу, как только увидят. Я первым должен успеть объяснить ситуацию своему начальству. Так будет лучше и для вас.
  
  - Но мы можем подождать где-нибудь в стороне, пока ты всё уладишь, - возразил Барченко.
  
  - Именно это я и предлагаю, - кивнул Князев. - Вы спрячетесь в лесопосадке вон там, - он указал на полосу деревьев, тянувшуюся вдоль поля метрах в трёхстах от дороги. - Там вас никто не увидит. А я пойду в деревню, найду магазин, куплю припасов - еды, воды, сигарет, если хочешь, - и свяжусь со своим начальством. Объясню ситуацию. А потом вернусь за вами.
  
  - А если не вернёшься? - тихо спросила Зоя.
  
  Князев посмотрел на неё долгим взглядом. Потом достал из кармана удостоверение и показал ей.
  
  - Вернусь. Слово капитана ГРУ.
  
  - Звучит, конечно, внушительно, - хмыкнул Барченко, - но я бы предпочёл гарантии.
  
  - Гарантий нет, - честно ответил Князев. - Но альтернатива вам какая? Я предлагаю наилучший вариант.
  
  Барченко несколько секунд молчал, обдумывая варианты. Потом тяжело вздохнул и полез в карман своей куртки. Оттуда он извлёк пачку денег - российских рублей, мокрых, слипшихся в один комок, но вполне настоящих.
  
  - Держи, - сказал он, протягивая купюры Князеву. - Здесь около пятнадцати тысяч. Этого хватит, думаю, на все. И да, купи мне нормальные сигареты, а не "Приму", умоляю. Если найдёшь "Кэмел" или "Винстон" - бери. Я тебе до конца жизни благодарен буду.
  
  - "Приму" курить дешевле, - усмехнулся Князев, принимая деньги. - Ладно. Посмотрю, что будет.
  
  Он пересчитал купюры, сунул их в нагрудный карман и поправил автомат на плече.
  
  - Значит, так. Вы идёте в лесопосадку, находите место посуше и сидите тихо. Никаких прогулок, никаких костров. Если услышите выстрелы - не высовывайтесь, ждите меня. Я постараюсь управиться за час-полтора.
  
  - А если через два часа тебя не будет? - спросил Барченко.
  
  - Тогда действуйте по обстановке, - Князев помедлил. - Но я вернусь. Даю слово.
  
  Он повернулся, чтобы уходить, но Барченко вдруг окликнул его:
  
  - Лёша!
  
  - Что?
  
  - Будь осторожен.
  
  Князев молча развернулся и зашагал по дороге в сторону деревни. Его высокая, прямая фигура в камуфляже прапорщика быстро удалялась, и вскоре скрылась за холмом.
  
  Барченко и Зоя остались одни.
  
  - Ну что, - сказал он, глядя ей в глаза, - давай искать эту лесопосадку. А то я уже начинаю замерзать, несмотря на солнце.
  
  Зоя кивнула. Она поднялась, опираясь на свою палку, и они вдвоём, не спеша, двинулись к полосе деревьев, которая темнела на краю поля.
  
  Лесопосадка оказалась густой и тенистой. Старые тополя и клёны росли здесь в два ряда, а между ними буйно разросся кустарник - акация и дикая малина. Земля была устлана прошлогодними листьями, уже подсохшими на солнце. Пахло прелью и полевыми цветами. Барченко быстро отыскал удобное место - небольшую прогалину, скрытую со всех сторон ветвями, - и помог Зое устроиться на старом пне.
  
  - Ну, вот, - сказал он, садясь рядом. - Теперь ждём.
  
  - Ждём, - эхом отозвалась Зоя.
  
  Она смотрела в сторону дороги, по которой ушёл Князев, и молчала. Барченко достал из кармана почти пустую пачку сигарет, вытряхнул последнюю - чудом уцелевшую, хоть и мятую, - и закурил.
  
  - Знаешь, - произнёс он, выпуская дым в листву, - я всякое повидал в своих командировках. Но оборотни, погони, холодные реки и переодевания в чужую форму - это что-то новенькое. Даже для меня.
  
  - Для меня тоже, - тихо ответила Зоя. - Я вообще медсестра. Моё дело - бинты, капельницы, иногда - уколы. А тут...
  
  - А тут, - подхватил Барченко, - ты уже дважды ранена, бежала из плена и переплыла Северский Донец в мае. По-моему, ты справляешься лучше многих профессиональных солдат.
  
  Зоя слабо улыбнулась:
  
  - Это комплимент?
  
  - Это факт, - ответил Барченко. - Ты держишься молодцом. Если выберемся, я обязательно напишу о тебе. Сделаю из тебя героиню репортажа.
  
  - Лучше не надо, - покачала головой Зоя. - Я не хочу быть героиней. Я просто хочу, чтобы всё это закончилось.
  
  Барченко ничего не ответил. Он докурил, затушил окурок о подошву ботинка и зарыл его в листву. Потом откинулся на спину, глядя в небо сквозь листву, и приготовился ждать. От него пока больше ничего не зависело.
  
  Глава 17
  
  Сельсовет Новой Таволжанки представлял собой старое двухэтажное здание из серого силикатного кирпича, построенное ещё в начале восьмидесятых. Фасад местами облупился, обнажив тёмные подтёки на стенах, а на крыше, над покосившимся козырьком, висел выцветший российский триколор - тоже не новый, с бахромой по краям. Окна были старыми, деревянными, краска на рамах пошла пузырями и потрескалась. У входа, на бетонном крыльце, стояла пустая урна, доверху набитая окурками.
  
  Внутри пахло сыростью, старой бумагой и казённым мылом. Коридор был узким и тёмным - лампочка под потолком горела вполнакала, едва разгоняя сумрак. Стены до середины были выкрашены тёмно-зелёной масляной краской, выше - побелены, но побелка давно пожелтела и местами осыпалась. У входа, за старым канцелярским столом с облезлым лаком, сидела пожилая вахтёрша в вязаной кофте и с бигуди в волосах. Она подняла голову, поправила очки и оглядела вошедшего Князева.
  
  - Вам чего, товарищ военный? - спросила она скрипучим голосом.
  
  - Телефон. Срочная связь.
  
  - Вторая дверь направо. Там аппарат, линия городская. Только трубку не бросайте - она у нас с характером.
  
  Князев прошёл в указанный кабинет. Здесь у стены стоял массивный стол с зелёным сукном, на нём - старый дисковый телефонный аппарат из жёлтого пластика, потрескавшийся от времени. Рядом лежала потрёпанная книга учёта и огрызок карандаша. Капитан сел, снял трубку и набрал длинный номер, заученный наизусть.
  
  Гудки шли долго - монотонные, размеренные. На пятом гудке на том конце подняли трубку.
  
  - Оперативный дежурный ГРУ, капитан Корнеев.
  
  - Корнеев, это Князев. Алексей. Слышишь меня?
  
  В трубке на мгновение повисла тишина. Потом Корнеев ответил, и в его голосе прозвучало неприкрытое удивление:
  
  - Князев? Ты живой? Нам доложили, что комендатура в Тихом атакована силами ВСУ. Думали, ты погиб. Докладывай обстановку.
  
  Князев нахмурился. Атака ВСУ? Откуда такая версия? Он помедлил, переваривая услышанное, но спорить пока не стал.
  
  - Потери большие, - заговорил он сухо. - Много погибших, в том числе майор Пименов и подполковник Эльянов. Раненых не считал. Со мной двое гражданских - журналист Барченко и украинская медсестра Пинчук. Мы эвакуировались. Нахожусь в Новой Таволжанке, Белгородская область. Нужна эвакуация в Шебекино и медицинская помощь. Но, Корнеев, - он сделал паузу, - комендатура была атакована не ВСУ. Повторяю: не ВСУ. Это был неизвестный противник. Нестандартный.
  
  В трубке снова повисла тишина. Затем Корнеев спросил медленно:
  
  - Украинская ДРГ?
  
  - Нет, - отрезал Князев. - Это не ДРГ. Противник, которого не берут пули. Подробности доложу при личной встрече. Сейчас главное - транспорт и медик.
  
  Корнеев помолчал, затем произнёс:
  
  - Понял тебя, Князев. Высылаю группу из Шебекино. Машина будет у тебя в ближайшее время. Жди на месте.
  
  - Принято. Конец связи.
  
  Князев положил трубку и несколько секунд сидел неподвижно, переваривая услышанное. Атакована ВСУ - значит, кто-то уже сочинил удобную версию, спихнув всё на украинскую сторону. Так проще отчитаться перед начальством. Но правда была иной, и ему предстояло её доказать.
  
  Он вышел из кабинета и спросил у вахтёрши, где магазин. Та махнула рукой: "Мимо церкви, потом направо". Князев кивнул и вышел на улицу.
  
  Церковь - небольшой белокаменный храм с покосившимся крестом - он миновал быстро. Сразу за ней обнаружился бревенчатый дом с вывеской "Продукты". Магазин был тесным, прохладным, с прилавком, уставленным банками с консервами и бутылками с подсолнечным маслом. За прилавком сидела пожилая женщина в цветастом фартуке. Она вязала носок, ловко перебирая спицами, и при виде вошедшего офицера отложила вязание.
  
  - Здравствуйте, товарищ военный. Чем могу помочь?
  
  Князев перечислил: хлеб, консервы, вода, бинты, йод, обезболивающее, сигареты. Баба закивала и принялась собирать заказ, двигаясь неторопливо, но сноровисто. Через несколько минут капитан вышел из магазина с увесистым пакетом в руке и зашагал обратно к лесопосадке.
  
  ---
  
  Тем временем в тени старого дуба Барченко и Зоя сидели и разговаривали. Журналист уже закончил перевязку - сменил повязку, промыл края раны водой из фляжки и затянул бинт потуже. Зоя терпела молча, лишь иногда вздрагивая.
  
  - Ну вот, - сказал он. - Так должно продержаться. Князев скоро придёт, принесёт нормальную аптечку.
  
  - Спасибо, - Зоя выпрямилась и откинулась спиной на ствол дуба. - Ты неплохо справляешься с перевязками.
  
  - Жизнь научила. - Он помолчал. - Слушай, Зоя. Я всё хотел спросить. Ты говорила, что ты медсестра. Мостовой тебе не верил, но я, кажется, начинаю понимать почему. Ты держишься слишком спокойно для просто медсестры.
  
  - Такие как Мостовой вообще мало кому верит, - усмехнулась она. - Но правда в том, что я действительно не просто медсестра. Я местная.
  
  - В каком смысле - местная?
  
  - Родом отсюда. Из Харьковской области. Моя деревня - километрах в десяти от Волчанска. Сейчас её нет, одни воронки. У меня медицинское образование - три курса института, практика в районной больнице. Когда началась война, меня призвали как медсестру. Так что да - я обычный медик, который попал на фронт по мобилизации. Никакой спецподготовки у меня нет.
  
  - То есть ты не комбатант, - задумчиво произнёс Барченко. - Это хорошо.
  
  - Почему?
  
  - Потому что к медикам на войне относятся иначе. Даже российская сторона. Если все подтвердится, что ты медсестра, у тебя есть шанс на обмен или интернирование.
  
  - Ты правда в это веришь?
  
  - Я верю в Князева, - ответил Барченко. - Он обещал помочь, а он свои обещания выполняет. Так что самое сложное у тебя ещё впереди, но я думаю, он всё уладит.
  
  Зоя посмотрела на него долгим взглядом и кивнула. Они снова замолчали. Ветер шевелил листву, солнце пробивалось сквозь крону дерева, и в лесу стояла та спокойная, умиротворённая тишина, какая бывает только в мае.
  
  Вскоре послышались шаги, и из-за деревьев показался Князев с пакетом в руке. Барченко, увидев его, облегчённо выдохнул.
  
  - Ну, наконец-то. А то я думал - опять что-то случилось.
  
  - Всё в порядке, - Князев поставил пакет на траву и опустился рядом. - Связь установил. Из Шебекино высылают группу. С ними медик. Скоро будем на месте.
  
  - А начальство? - спросил Барченко. - Ты доложил?
  
  - Доложил. Подробности - при встрече.
  
  Он разложил на траве содержимое пакета: буханку ржаного хлеба, банки с тушёнкой, кильку в томате, воду в пластиковых бутылках, бинты, йод, обезболивающее и мятую пачку "Явы". Барченко немедленно схватил сигареты и закурил, жмурясь от удовольствия. Зоя взяла бутылку воды и сделала несколько глотков.
  
  Князев разломил хлеб на три части и открыл консервы.
  
  - Ешьте, - сказал он. - Неизвестно, когда в следующий раз поедим спокойно.
  
  Они ели молча. Хлеб был свежим и мягким, тушёнка - жирной, прогретой солнцем. Барченко курил и поглядывал на дорогу. Князев, жуя, размышлял о предстоящем разговоре с командованием. Корнеев упомянул ВСУ - значит, кто-то уже составил рапорт. Что ж, придётся переубеждать.
  
  Покончив с едой, Князев вытер руки о штанину и сказал, обращаясь к Зое:
  
  - Я обещал, что похлопочу за тебя. И я это сделаю. В Шебекино свяжусь со своим начальством, объясню ситуацию. Ты - медик, не комбатант. Думаю, вопрос с твоим статусом решаем.
  
  - Спасибо, - тихо ответила она. - Я не ожидала такого.
  
  - Я офицер ГРУ, - Князев усмехнулся краешком губ. - У нас свои представления о порядочности.
  
  Вскоре послышался рокот двигателя. Князев поднялся и вышел на дорогу. С запада, со стороны Шебекино, приближались две машины: бронеавтомобиль "Тигр" с пулемётом на крыше и БМП-2, идущая следом. Машины остановились у указателя "Новая Таволжанка". Из "Тигра" выбрался подтянутый майор с планшетом, огляделся и, заметив Князева, направился к нему.
  
  - Капитан Князев?
  
  - Так точно.
  
  - Майор Рябцев, военная комендатура Шебекино. Приказано забрать вас и ваших людей. Где остальные?
  
  - В лесопосадке. Журналист Барченко и украинская военнопленная Пинчук, медсестра. У неё ранение.
  
  Майор махнул рукой, и из "Тигра" выскочил коренастый мужчина в камуфляже с санитарной сумкой через плечо - военный медик, лет тридцати пяти, с коротко стриженными тёмными волосами и усталым, но внимательным взглядом. Князев провёл его к лесопосадке.
  
  Медик присел перед Зоей, быстро осмотрел её ногу, одобрительно хмыкнул, оценив повязку.
  
  - Рана лёгкая, - констатировал он. - Обработана неплохо, но нужно наложить пару швов и сделать нормальную перевязку. Довезём до медпункта в Шебекино, там зашью. Это всего восемь километров, потерпите.
  
  - Потерплю, - сказала Зоя.
  
  Медик помог ей дойти до санитарного УАЗа, припаркованного за "Тигром". Барченко и Князев направились к головной машине. Майор Рябцев, оглядев их потрёпанный вид - рваная, мокрая форма с чужими погонами, - покачал головой, но комментировать не стал.
  
  - В Шебекино - в комендатуру. Там разберёмся. Мне звонили сверху, велели оказывать полное содействие.
  
  - Это хорошо, - отозвался Князев. - Содействие нам понадобится.
  
  Машины тронулись. "Тигр" шёл первым, за ним - санитарный УАЗ, замыкающей - БМП. За окнами поплыли поля, перелески, одинокие фермы. Солнце стояло высоко, день был ясным и почти мирным.
  
  Князев сидел в кузове "Тигра", глядя на дорогу, убегавшую под колёса. Впереди уже виднелись крыши Шебекино - городка, который теперь, после этой бесконечной ночи, казался едва ли не столицей. Скоро всё должно было решиться.
  
  Глава 18
  
  Шебекино встретило их хмурым небом и запахом гари. Городок, расположенный всего в восьми километрах от границы, жил своей обычной прифронтовой жизнью: на улицах было малолюдно, многие витрины заколочены фанерой, а на перекрёстках стояли бетонные блоки. Военная комендатура располагалась в здании бывшего районного суда - трёхэтажном кирпичном строении с облезлой штукатуркой и спутниковой антенной на крыше. У входа, рядом с российским триколором, стояли двое автоматчиков в полной экипировке.
  
  "Тигр" затормозил у крыльца. Первым из машины выбрался майор Рябцев, за ним - Князев и Барченко. Зою довольно аккуратно вынесли из санитарного УАЗа и под руки повели внутрь - медик уже распорядился подготовить перевязочную. БМП, замыкавшая колонну, остановилась чуть поодаль, перекрыв часть улицы.
  
  Князев огляделся. У входа в комендатуру, рядом с военными, стояли двое мужчин - один лет сорока в сером костюме и более молодой с короткой стрижкой, в тёмной куртке. Оба держались обособленно и смотрели на прибывших с тем особым, цепким вниманием, которое капитан безошибочно распознал. ФСБ.
  
  - Уже здесь, - негромко сказал он Барченко. - Быстро работают.
  
  - А ты сомневался? - хмыкнул журналист. - Украинская военнослужащая на российской территории - это по их части.
  
  - Надеюсь, оборотень сюда не доберётся. По крайней мере, днём.
  
  Барченко ничего не ответил, только поправил воротник чужой формы и зашагал к входу вслед за Князевым.
  
  Внутри здания было суетливо и душно. Пахло хлоркой, табачным дымом и армейским сукном. По коридорам сновали офицеры с папками, где-то надрывался телефон, в дальнем крыле слышались чьи-то громкие голоса. Зою сразу увели в перевязочную, а Барченко и Князева провели в разные кабинеты.
  
  Барченко оказался в небольшой комнате без окон. Стол, два стула, графин с водой, лампа под потолком. На стенах - сейф и портрет президента. Через несколько минут в комнату вошли те самые двое в штатском. Мужчина сел напротив, раскрыл папку и, не представившись, начал допрос. Его более молодой коллега остался стоять у двери, скрестив руки на груди.
  
  - Аркадий Аркадьевич Барченко, журналист, - произнёс мужчина, не спрашивая, а утверждая. - Аккредитация просрочена. Находились в зоне боевых действий без надлежащих документов. Как вы там оказались?
  
  Барченко вздохнул. Этот разговор он вёл мысленно уже не первый час.
  
  - Готовил репортаж о российских военнослужащих, в частности о патрулях, - ответил он ровно. - Майор Самсонов разрешил. Документы находились в сейфе у него, устное разрешение было. Спросите у Самсонова, если он жив.
  
  - Самсонов мёртв, - сухо сказал мужчина. - Как и большинство тех, кто находился в комендатуре. Расскажите, что там произошло.
  
  И Барченко начал рассказывать. О патруле, о следах крови, о волке, который не боялся пуль, о гибели Сёмина и Вольского, о Зое, которую он встретил в лесу. Мужчина слушал, не перебивая, и что-то записывал в папку. Парень у двери стоял неподвижно, как статуя.
  
  - Вы утверждаете, что на комендатуру напал волк? - уточнил мужчина, когда Барченко закончил.
  
  - Я утверждаю, что на комендатуру напало существо, похожее на волка. Огромное, размером с медведя. Пули его не брали. Я не знаю, что это было, но это точно не ДРГ.
  
  Мужчины переглянулись. Молодой едва заметно покачал головой.
  
  - Продолжим, - сказал он.
  
  Тем временем в другом кабинете Князев разговаривал с майором Рябцевым и капитаном ФСБ - невысоким, лысеющим, с усталыми глазами и привычкой постукивать ручкой по столу. Капитан представился Гореловым и сразу перешёл к делу.
  
  - Капитан Князев, - начал он, раскладывая на столе бумаги, - ситуация следующая. Сегодня ночью, около трёх часов, в штаб группировки "Север" поступил звонок. Звонивший сообщил, что комендатура в Тихом подверглась нападению сил ВСУ. Почти все убиты, здание подожжено. Звонившим, - Горелов поднял глаза, - был повар. Некто Дронов, контрактник.
  
  Князев удивлённо поднял брови.
  
  - Повар? Тот самый, что прятался под раковиной?
  
  - Вы его видели?
  
  - Видел. Когда спускался в подвал за Барченко и Пинчук. Он сидел на кухне, молился. Я сказал ему не высовываться.
  
  - Он не только высунулся, но и дозвонился до штаба, - сухо заметил Горелов. - И его версия сильно расходится с вашей. Никакого волка он не видел. Утверждает, что слышал выстрелы снаружи, крики на украинском языке, а потом - взрыв и пожар. По его словам, это была атака ДРГ.
  
  Князев потёр переносицу. Новость о том, что повар выжил и дал показания, была неожиданной.
  
  - Повар сидел под раковиной всю атаку, - сказал он наконец. - Он не видел того, что видел я. Я лично столкнулся с этим... существом. Оборотнем. Оно убило Пименова, разорвало пополам. Эльянов вёл огонь из пулемёта, пока его не отшвырнули к стене. А до этого, ночью, тот же зверь убил патруль - Сёмина и Вольского. У меня есть двое свидетелей: Барченко и Пинчук.
  
  - Пинчук - украинская военнослужащая, - напомнил Горелов. - Её показаниям у нас доверия меньше. Барченко - журналист без аккредитации, который утверждает, что видел оборотня. Сами понимаете, капитан, как это звучит.
  
  - Понимаю. Но факты упрямая вещь.
  
  - Тогда давайте проверим, - Горелов отложил ручку. - Мы сделали запрос в Волчанск, чтобы найти и допросить повара повторно. Ответ пришёл час назад.
  
  - И что?
  
  - А то, что под утро начался мощный артиллерийский обстрел позиций нашей армии в том районе. Военные вместе с ополченцами Мостового были вынуждены отступить. Повара найти не могут. Возможно, он погиб, возможно, эвакуировался. Но сейчас его местонахождение неизвестно.
  
  Князев потрясённо молчал. Это меняло ситуацию. Единственный свидетель из военных, чьи показания могли бы подтвердить или опровергнуть его версию, исчез. Артобстрел, отступление, хаос - идеальные условия для того, чтобы концы спрятались в воду.
  
  - То есть повара теперь нет, - медленно проговорил он.
  
  - Именно, - подтвердил Горелов. - Поэтому мы вынуждены полагаться на другие источники. В том числе на вас.
  
  - Я вам уже всё рассказал. Оборотень. Волк. Верфольф. Называйте как хотите. Это не ВСУ. Я своими глазами видел, как пули не брали эту тварь. У вас есть хоть одно объяснение, как ВСУ могли устроить такое побоище?
  
  - Есть, - Горелов открыл папку. - Например, минометный обстрел. Или тактическая операция малыми силами. Или ракетный удар. Вариантов много, капитан. А вот оборотни в список вероятных угроз не входят.
  
  Князев сжал зубы. Он ожидал сопротивления, но не такого. Его версия казалась безумной, и он сам это понимал. Но правда была именно такой.
  
  - Ладно, - сказал он, беря себя в руки. - Давайте оставим пока оборотня. У меня к вам другой вопрос. Кто сообщил в штаб, что комендатура была атакована силами ВСУ? Повар? Но он сидел под раковиной и не видел нападавших. Откуда у него такая уверенность?
  
  Горелов пожал плечами.
  
  - Со слов повара, он слышал украинскую речь. И решил, что это солдаты ВСУ. Штаб принял информацию как данность.
  
  - Не проверив?
  
  - В условиях боевых действий проверка не всегда возможна, - сухо ответил Горелов. - Но теперь, после ваших показаний, мы обязаны расследовать оба варианта.
  
  - Лучше бы вы нашли автора дезинформации, - резко сказал Князев. - Того, кто первым сообщил о нападении ВСУ. Потому что если это не повар, то кто?
  
  Горелов что-то записал в блокнот, но отвечать не стал.
  
  Повисла пауза. Потом Рябцев, до того молчавший, кашлянул и спросил:
  
  - Капитан, что насчёт инцидента на блокпосту?
  
  Князев внутренне напрягся. Этого вопроса он ждал.
  
  - Инцидент был вынужденным, - ответил он, стараясь говорить ровно. - У Барченко не было документов. Нас не пропускали. А у нас на хвосте был противник. Я принял решение прорываться.
  
  - Вы обезоружили троих военнослужащих, связали их. Спровоцировали стрельбу на блокпосту, - Горелов зачитал по бумаге. - Ваша машина взорвалась. Военнослужащие остались живы, но только по счастливой случайности. Это серьёзное нарушение, капитан. Очень серьёзное.
  
  - Я спасал людей. Если бы мы остались на блокпосту, нас бы догнал оборотень.
  
  - Опять оборотень, - Горелов вздохнул и отложил ручку. - Знаете, капитан, у меня складывается впечатление, что вы просто прикрываете этой версией свои незаконные действия.
  
  - У вас есть другая версия? - холодно спросил Князев. - Может быть, расскажете, как я должен был поступить? Сдать Барченко и Пинчук на блокпосту, а самому бежать в Шебекино?
  
  - Вы должны были доложить по команде и ждать указаний.
  
  - Указаний! - Князев встал. - От кого? Пока бы я ждал указаний, зверь сожрал бы нас всех. Вы хоть понимаете, с чем мы столкнулись? Это не ДРГ, не украинская армия, не люди! Это существо, которое не берут пули! А вы мне тут рассказываете про незаконные действия!
  
  - Сядьте, капитан, - тихо, но твёрдо сказал Рябцев. - Никто вас не обвиняет. Пока. Но ситуация требует прояснения.
  
  Князев сел, тяжело дыша. Горелов терпеливо ждал.
  
  - Хорошо, - сказал он наконец. - Инцидент на блокпосту мы расследуем отдельно. Пока же вопрос следующий: вы утверждаете, что комендатура была атакована не ВСУ, а неизвестным существом. Но по докладу повара, здание загорелось в ходе боя. - Горелов поднял глаза. - Добавлю, что по данным, поступившим к нам, здание комендатуры полностью сгорело.
  
  Князев нахмурился.
  
  - Когда мы покидали комендатуру, возгорание было только на первом этаже. Небольшое. Погибший стрелок перегрел пулемёт, загорелась одежда на нем. Но чтобы всё здание...
  
  - Тем не менее, - перебил его Горелов, - как нам известно, к утру комендатура выгорела дотла. Возможно, пожар усилился после вашего ухода. Возможно, были другие очаги. Мы не знаем. Но факт остаётся фактом: здание уничтожено, тела большинства погибших не подлежат опознанию.
  
  Князев молчал. В голове у него крутилась мысль, которую он не решался произнести вслух. Если здание сгорело, значит, все улики - следы когтей, разорванные тела, пули, которые не пробили шкуру, - всё исчезло. Остались только слова. Его слова. И слова Барченко.
  
  - У меня есть свидетели, - произнёс он наконец. - Барченко и Пинчук. Оба видели то же, что и я. Допросите их.
  
  - Мы уже допрашиваем, - ответил Горелов. - Но вы должны понимать: показания журналиста с сомнительной репутацией и украинской военнопленной - это не то же самое, что показания офицера ГРУ. У них своя мотивация.
  
  - Мотивация? - Князев усмехнулся. - О чём вы? Они оба чудом выжили. Барченко - потому что залез на дерево. Пинчук - потому что он её вытащил. Они оба видели, как эта тварь рвёт людей на части. Какая у них может быть мотивация лгать?
  
  Горелов не ответил. Он что-то писал в блокноте, и скрип ручки был единственным звуком в комнате.
  
  Наконец он отложил ручку и подвёл итог:
  
  - Принимается решение. Капитан Князев, вы остаётесь в Шебекино до полного прояснения обстоятельств инцидента на блокпосту и событий в Тихом. Вам будет предоставлено жильё в гостевом блоке комендатуры. Передвижение - только в пределах города. Связь с внешним миром - через дежурного. Ваши спутники пока останутся здесь же, под надзором.
  
  Князев сжал губы в тонкую линию. Он ожидал, что ему не поверят, но всё равно было неприятно.
  
  - Я не арестован? - спросил он.
  
  - Нет, - Горелов покачал головой. - Вы - боевой офицер, и мы понимаем, что ваши действия скорее всего были продиктованы обстоятельствами. Но пока мы не разберёмся, что именно произошло, - побудьте здесь. Таков приказ.
  
  Рябцев, до того молчавший, добавил:
  
  - Это не наказание, капитан. Это мера предосторожности. Для вашей же безопасности.
  
  Князева проводили в гостевой блок - небольшую комнату с койкой, столом и умывальником. Окно выходило во внутренний двор комендатуры, где под навесом стояли ящики с боеприпасами и пара солдат курила, переговариваясь вполголоса. Напряженный день заканчивался, и длинные тени ползли по асфальту.
  
  Алексей сел на койку и тоже закурил. В голове крутились обрывки разговора. Повар. Звонок в штаб. Пожар. Исчезновение. Артобстрел. Всё это выглядело как попытка замести следы. Но кто за этим стоял? Сам повар? Кто-то ещё?
  
  Он вспомнил повара - пожилого контрактника, который сидел под раковиной и беззвучно шевелил губами. Испуганный, растерянный. Мог ли он сам дозвониться до штаба? Мог ли он сам решить, что нападение совершили украинцы? Или ему кто-то подсказал?
  
  И ещё - пожар. Князев помнил: когда они покидали комендатуру, первый этаж действительно горел, но огонь только разгорался. Если бы кто-то хотел уничтожить улики, он вполне мог плеснуть бензина или просто подождать, пока пламя охватит всё здание. Но кто же это мог быть?
  
  Он закрыл глаза и попытался собраться с мыслями. Оборотень был реален - в этом он не сомневался. Но теперь к загадке зверя добавилась новая - кто-то целенаправленно заметал следы. Кто?
  
  Алексей продолжал сидеть на койке, глядя в окно, за которым начали сгущаться сумерки. Где-то там, на западе, лежал разрушенный Волчанск, где среди руин и воронок прятался зверь. Зверь, породивший новые вопросы.
  
  Глава 19
  
  Ночь прошла без происшествий.
  
  Князев почти не спал. Он лежал на жёсткой казённой койке в гостевом блоке комендатуры, ворочался с боку на бок, вставал, курил у открытого окна, снова ложился и снова вставал. Тишина стояла такая, что каждый звук - скрип половиц, далёкий лай собаки, шум ветра в тополях за окном - казался предвестником беды. Один раз, уже около трёх часов ночи, ему почудился далёкий вой, и он замер с сигаретой в руке, напряжённо вслушиваясь в темноту. Но вой не повторился. Только ветер шумел за окном, да где-то вдалеке, на блокпосту, перекликались часовые.
  
  Около пяти утра он всё-таки забылся коротким, рваным сном - не столько отдохнул, сколько выключился на час-полтора. А когда проснулся, за окном уже занимался серый, пасмурный день. Солнце пряталось за плотной облачностью, моросил мелкий дождь, и лужи во дворе комендатуры покрылись рябью от капель. Часы на стене показывали начало восьмого. Пора было вставать.
  
  Он сел на койке, потёр глаза и потянулся за пачкой "Явы", лежавшей на тумбочке. Курить хотелось нестерпимо - за ночь он высадил почти полпачки. Закурил, глубоко затянулся и посмотрел в окно. Внутренний двор комендатуры был пуст, только часовой у входа переминался с ноги на ногу, кутаясь в бушлат. Дождь усилился, забарабанил по карнизу.
  
  Князев докурил, затушил окурок в жестяной крышке, служившей пепельницей, и принялся одеваться. Форма прапорщика Ларина, которую он носил со вчерашнего дня, была всё ещё влажной после купания в Северском Донце, но выбирать не приходилось. Он натянул её, застегнул разгрузку и вышел в коридор.
  
  В столовой было немноголюдно. За длинным столом сидели несколько офицеров комендатуры, в углу двое солдат чистили оружие. Князев взял кружку чая и пару бутербродов и сел отдельно. Есть не хотелось, но он заставил себя - день предстоял долгий.
  
  Около десяти часов его вызвали в кабинет майора Рябцева. Когда он вошёл, то увидел там уже знакомого капитана ФСБ Горелова, а с ним - незнакомого военного. Тот сидел у стены на стуле с высокой спинкой и при появлении Князева поднялся. Это был прапорщик с блокпоста - крупный, с седыми висками и тяжёлой челюстью, которого Князев обезоружил минувшей ночью. Капитан узнал его сразу и внутренне напрягся. Прапорщик не выглядел враждебным, скорее смущённым, но Князев знал по опыту: такие встречи редко заканчиваются хорошо.
  
  - Капитан Князев, - начал Горелов, кивая на вошедшего. - Это прапорщик Ларин, начальник смены на посту, через который вы проходили. Мы пригласили его для дачи показаний. Ларин, рассказывайте.
  
  Прапорщик откашлялся в кулак и заговорил - глуховатым, но чётким голосом, тщательно подбирая слова:
  
  - Ситуация такая, товарищ капитан. Накануне днём, ещё до вашего появления, от разведки поступила информация, что в нашем районе замечена украинская диверсионно-разведывательная группа. Приказано было усилить бдительность, проверять всех, кто приближается к посту, особое внимание - на документы. Поэтому, когда ваша машина подъехала, мы действовали строго по инструкции. А когда у вашего спутника не оказалось документов... - он замялся, подбирая слова, - мы предположили, что вы можете быть теми самыми диверсантами.
  
  - То есть вы решили, что ДРГ разъезжает на "Тигре" с прицепом и с раненым украинским дезертиром на заднем сиденье? - спросил Князев спокойно, но с лёгким оттенком иронии.
  
  Ларин слегка покраснел.
  
  - Виноват, товарищ капитан. Перестраховались. Но обстановка была напряжённая, сами понимаете. Я признаю: вышло недоразумение. И мои люди, и я - мы не имеем к вам претензий. Все живы, и это главное. Машину, конечно, жалко, но это дело наживное.
  
  Князев помолчал, обдумывая услышанное. Выходит, разведка действительно предупредила о ДРГ. Его собственные действия - нападение на троих военных - теперь выглядели ещё более оправданными.
  
  - Я действовал по обстановке, - произнёс он наконец. - Ваш сержант расстегнул кобуру и готовился применить оружие. У меня не было времени на переговоры. Принял решение сыграть на опережение. Если бы я промедлил, мы могли бы погибнуть.
  
  Ларин кивнул.
  
  - Понимаю. Сержант Дронов - он вообще горячий парень. Я ему потом выговор сделаю за самоуправство. Но, повторяю, претензий к вам не имею. Мои люди живы - остальное приложится.
  
  Горелов, наблюдавший за их разговором, сделал пометку в папке и подвёл итог:
  
  - Я рад, что инцидент на блокпосту исчерпан, по крайней мере со стороны участников. Претензий к вам, капитан, нет. - Он повернулся к Ларину: - Вы свободны, прапорщик. Спасибо за показания.
  
  Ларин поднялся, коротко кивнул Князеву и вышел из кабинета. Дверь за ним мягко закрылась, и в комнате на мгновение воцарилась тишина. Князев остался сидеть на стуле напротив Горелова и Рябцева. На душе было слегка легче, но он понимал: главный разговор впереди.
  
  Горелов выждал паузу, потом открыл другую папку и выложил на стол несколько фотографий.
  
  - А теперь перейдём к основному, - сказал он. - Это снимки, сделанные в комендатуре Тихого и вокруг неё.
  
  Князев взял фотографии и начал рассматривать. Обгоревшие, обугленные тела, разбросанные по коридорам. Покорёженная мебель, залитые кровью стены. Изувеченные трупы - некоторые разорваны почти пополам, другие обожжены до неузнаваемости. Отдельный снимок - крыльцо с выбитой дверью, залитое кровью. Ещё один - то, что осталось от гостиной, где погиб Пименов. Чёрные, обугленные головешки, в которых с трудом угадывались человеческие очертания.
  
  Князев смотрел долго, и в груди у него поднималась холодная, тягучая ярость. Он помнил этих людей живыми.
  
  - Вот здесь, - он ткнул пальцем в один из снимков, где было видно тело с разорванной грудной клеткой, - вот такие раны мог сделать только оборотень. Огромные когти. Видите, грудная клетка разворочена, рёбра сломаны и вывернуты наружу? Это не осколок. Не пуля. Это удар лапы. Я видел это своими глазами.
  
  Горелов взял снимок, поднёс к глазам, потом передал Рябцеву. Тот тоже внимательно посмотрел и вернул на стол.
  
  - Капитан, - осторожно начал Горелов, - наши эксперты, которые видели эти фотографии, склоняются к другой версии. Эти раны очень похожи на ранения от миномётного или артиллерийского огня. Крупные осколки, взрывная волна - всё это может давать похожую картину. Кроме того, все трупы сильно обгорели. Провести более тщательную экспертизу на месте не представляется возможным.
  
  - То есть вы хотите сказать, что комендатуру разбомбили миномёты? - спросил Князев с оттенком горечи.
  
  - Мы не исключаем такой версии, - уклончиво ответил Горелов. - Тем более что, как я уже упоминал ранее, под утро начался артобстрел. Это подтверждённый факт. Возможно, часть повреждений была нанесена снарядами, а не... тем, о ком вы говорите.
  
  Князев отодвинул фотографии. Спорить было бесполезно. Эксперты трактовали снимки так, как им было удобно.
  
  - Что по повару? - спросил он.
  
  - Пропал без вести, - коротко ответил Горелов. - Наши люди пытались найти его в Волчанске, но безуспешно. Вся зона была под обстрелом, многие покинули позиции. Среди эвакуированных повара нет. Среди убитых и раненых - тоже. Скорее всего, погиб.
  
  - Или скрывается, - добавил Князев. - Или его скрыли. Странное совпадение: единственный свидетель, чьи показания расходятся с моими, исчезает именно тогда, когда его нужно допросить самым тщательным образом.
  
  Горелов промолчал. Рябцев постучал пальцами по столу.
  
  Повисла пауза. Князев, воспользовавшись моментом, подался вперёд и спросил - уже не о фотографиях, не о поваре, а о том, что беспокоило его больше всего:
  
  - Что с Пинчук? Мне утром сказали, что её собираются отправить в СИЗО. Это окончательное решение?
  
  Горелов переглянулся с Рябцевым. Майор кивнул, и особист ответил, тщательно подбирая слова:
  
  - Стандартная процедура. Пинчук - украинская военнослужащая, задержанная на территории Российской Федерации без документов. Её статус до конца не определён, но пока она рассматривается как военнопленная. Ближайшее место содержания - СИЗО в Шебекино. Завтра утром должны перевести.
  
  - Я против, - твёрдо произнёс Князев. - Она ранена. Ей нужен покой, а не камера. Кроме того, она медсестра, а не комбатант. За те дни, что я её знаю, она ни разу не пыталась бежать, не проявляла враждебности и дала показания, которые совпадают с моими собственными. Отправлять её в СИЗО сейчас - это бесчеловечно.
  
  Горелов слушал, не перебивая, но лицо его оставалось скептическим.
  
  - Я понимаю ваши мотивы, капитан, но это не в моей компетенции. Содержание военнопленных регулируется...
  
  - Я прошу изменить меру пресечения, - перебил его Князев. - Оставить её здесь, в комендатуре, под домашним арестом. Я беру её под свою личную ответственность.
  
  В комнате повисла тишина. Горелов снова переглянулся с Рябцевым, на этот раз дольше. Майор вздохнул и произнёс:
  
  - Это нестандартно, но в условиях военного времени допустимо. Если капитан Князев даёт письменное поручительство и ручается за поведение задержанной, я не вижу препятствий. Пинчук ранена, опасности не представляет.
  
  Горелов помолчал, постучал пальцами по столу.
  
  - А вы понимаете, на что идёте? - спросил он наконец. - Если она попытается бежать или совершит что-то противоправное, отвечать будете лично вы. Ваша репутация, ваше звание - всё окажется под угрозой.
  
  - Понимаю, - спокойно ответил Князев. - Я ручаюсь за неё.
  
  Горелов ещё несколько секунд раздумывал, потом со вздохом открыл блокнот и сделал пометку.
  
  - Хорошо. Я согласую это с начальством. Вашей подопечной разрешат остаться в казарме под надзором. Но предупреждаю: любое нарушение - и она отправится прямиком в СИЗО, а вы - под трибунал.
  
  - Она не нарушит.
  
  Горелов закрыл папку и подвёл итог:
  
  - На этом пока всё. Можете идти.
  
  Князев уже поднялся, когда Рябцев добавил:
  
  - Да, капитан. Вы свободны в передвижении. Никаких формальных ограничений мы на вас не накладываем. Но я бы посоветовал вам пока не пропадать надолго и быть на связи. В случае необходимости мы должны иметь возможность быстро вас найти.
  
  Князев кивнул и вышел из кабинета. В коридоре он на мгновение привалился спиной к стене и прикрыл глаза. Голова гудела. Но главное было сделано: Зоя оставалась здесь, под его защитой. Инцидент на блокпосту спустили на тормозах. А передвигаться он мог свободно - и это оставляло ему пространство для манёвра.
  
  Весь оставшийся день Князев провёл в тревожном бездействии. Он несколько раз звонил Корнееву, но новостей не было. Повар пока не был найден. Новую, более подробную экспертизу останков из комендатуры можно было сделать только в Белгороде или Ростове и это требовало времени. Начальство явно выжидало. Он сидел у окна, курил одну сигарету за другой и пытался собрать разрозненные факты в единую картину.
  
  Где-то в другом крыле комендатуры находились Барченко и Зоя. Он не видел их с самого утра, но знал, что они в порядке: ему доложили. С Зоей, после его ходатайства, обращались лучше - перевели в отдельную палату, сняли наручники. Барченко, судя по донесениям, выпросил бумагу и ручку и что-то писал. Князев не искал с ними встречи - не хотел лишних разговоров, пока сам не разобрался до конца.
  
  Вечером, когда дождь наконец перестал и небо на западе окрасилось в серо-оранжевые тона, он стоял у окна и смотрел на город. Ночь приближалась, а вместе с ней возвращался страх - не за себя, за тех, кто оказался рядом с ним по воле случая. За Барченко, которого он знал ещё по Сирии. За Зою, которой он обещал помочь. И за тех, кто мог стать жертвой оборотня в ближайшие ночи, если зверь снова выйдет на охоту.
  
  Он докурил, затушил окурок в жестянке и задёрнул штору. Завтра будет новый день, новые попытки докопаться до истины. А пока оставалось только ждать и надеяться, что ночь снова пройдёт спокойно.
  
  Глава 20
  
  Барченко разбудили в половине девятого утра - вежливо, но настойчиво. Молодой сержант с повязкой дежурного на рукаве постучал в дверь и сообщил, что через час господина журналиста ждут для беседы в кабинете номер двенадцать. Не "на допрос", не "для дачи показаний" - именно "для беседы". Барченко, уже наученный горьким опытом общения с людьми в погонах, сразу понял: беседа будет долгой и неприятной.
  
  Он встал, плеснул в лицо холодной водой из умывальника и критически оглядел себя в мутном зеркале над раковиной. Оттуда на него смотрел высокий, почти лысый человек с трёхдневной щетиной, покрасневшими от недосыпа глазами и свежим шрамом на скуле. Форма сержанта на нём сидела мешковато, рукава были коротковаты, а на воротнике, сколько он ни тёр, так и осталось бурое пятно.
  
  - Ну и видок, - пробормотал он, приглаживая остатки волос на макушке. Приглаживать, впрочем, было почти нечего: его залысины распространились далеко к темени, и в зеркале блестела обширная лысина, обрамлённая по бокам жидкими прядями. - Ладно, сойдёт за фронтового корреспондента.
  
  В коридоре пахло хлоркой и казарменным сукном. У двери двенадцатого кабинета уже стоял часовой. Барченко вошёл и оказался в небольшой комнате с единственным окном, выходящим во внутренний двор. За столом сидели двое. Первый - майор лет сорока с узким, каким-то птичьим лицом и бесцветными глазами. Второй - капитан помоложе, с квадратной челюстью и татуировкой на запястье, выглядывавшей из-под рукава. На столе перед ними лежали папки с бумагами, графин с водой и два стакана.
  
  - Аркадий Аркадьевич Барченко, - произнёс майор, не представляясь. Голос у него был сухой и бесцветный, как и лицо. - Присаживайтесь.
  
  Барченко сел на стул напротив и положил руки на колени. Он уже понял, что это не ФСБ. У фээсбэшников другие глаза - более цепкие, более профессиональные. Эти двое были обычными армейскими офицерами.
  
  - Вас уже допрашивали вчера, - продолжал майор, раскрывая одну из папок. - Но у нас возникли дополнительные вопросы. Во-первых, инцидент на блокпосту. Расскажите своими словами.
  
  - Своими словами? - переспросил Барченко. - Хорошо. Мы приближались к посту после того, как покинули зону боевых действий. Нас остановили. У меня не оказалось документов - паспорт мой остался в Тихом, аккредитация же была просрочена, я не успел продлить её в штабе. Сержант на посту начал нервничать и расстегнул кобуру. Я, опасаясь, что он применит оружие, вступил с ним в потасовку. Исключительно для самообороны.
  
  - Самообороны? - переспросил капитан с квадратной челюстью. - Вы напали на военнослужащего при исполнении.
  
  - Я опередил его на долю секунды, - поправил Барченко. - Если бы он выстрелил, меня бы здесь не было. Я действовал рефлекторно. И, заметьте, никто не погиб. Все остались живы.
  
  Майор что-то записал и перевернул страницу.
  
  - Дальше. Третий военнослужащий, прапорщик Ларин, открыл огонь по вашей машине. Вы утверждаете, что он стрелял без предупреждения?
  
  - Я кричал ему, что мы свои. Он не остановился. Открыл огонь без особых на то причин. Пуля попала в гранату, машина загорелась. Мы чудом спаслись. Если бы не взрыв, нас бы просто расстреляли.
  
  Майор и капитан переглянулись. Барченко старался формулировать осторожно, чтобы не навредить Князеву, но и не выставить себя агрессором. Судя по лицам офицеров, получалось у него средне.
  
  - Хорошо, - майор закрыл папку и перешёл ко второму вопросу. - Теперь о вашей аккредитации. Вы - журналист "Новой газеты", издания, которое неоднократно критиковало действия российской армии. Вы также сотрудничаете с радиостанцией "Свободная Европа", признанной в России иностранным агентом. Как вы вообще оказались в прифронтовой зоне?
  
  - Я военный корреспондент, - Барченко постарался, чтобы голос звучал спокойно. - Готовил материал о жизни военных на освобождённых территориях. О взаимодействии регулярной армии и ополченцев - в частности, батальона "Сумрак" под командованием Мостового. Тема важная, сроки сжатые. Аккредитацию я не успел продлить из-за бюрократических проволочек в штабе группировки. Вы же знаете, как это бывает: подал документы, а их перекладывают из отдела в отдел.
  
  Капитан хмыкнул. Майор остался бесстрастен.
  
  - Бюрократия, значит. А вам не кажется, что журналист с вашей репутацией должен быть особенно осторожен с соблюдением формальностей?
  
  - Кажется. Но я журналист, а не бюрократ. Моя работа - добывать информацию, а не заполнять формуляры. Если бы я ждал, пока всё оформят по правилам, я бы до сих пор сидел в Москве.
  
  Майор снова что-то записал. Затем поднял глаза:
  
  - Мы ознакомились с показаниями капитана Князева и прапорщика Ларина. Ларин претензий не имеет. Поэтому мы не будем вас арестовывать. Однако в связи с необходимостью дополнительной проверки вам запрещается покидать Шебекино до её окончания. Вы поняли?
  
  Барченко кивнул. Этого следовало ожидать. Он понимал, что на самом деле арест ему не грозит - слишком много шума, слишком много свидетелей. Но подписка о невыезде была удобным инструментом мести. Мести за его статьи. За его репортажи из Чечни и Сирии, где он писал то, что не совпадало с официальной позицией Генштаба. За его упрямство и нежелание становиться пропагандистом. Военные просто хотели показать, кто здесь главный.
  
  - Я понял, - сказал он вслух. - Но хочу добавить: мы торопились на российскую территорию не просто так. Нас преследовал оборотень.
  
  Капитан фыркнул. Майор устало вздохнул.
  
  - Да-да, мы читали ваши показания. Огромный волк, пули не берут, и так далее. Всё это уже зафиксировано.
  
  - И вы не верите?
  
  - Мы не обязаны верить, - сухо ответил майор. - Мы обязаны проверять.
  
  Он закрыл папку и подвёл итог:
  
  - Итак, Аркадий Аркадьевич, вы свободны в пределах города. Вам будет выдано временное удостоверение личности для передвижения по Шебекино. Если вы самовольно покинете город, вы будете задержаны и признаны подозреваемым в нападении на военнослужащего РФ со всеми вытекающими последствиями. Вам ясно?
  
  - Ясно.
  
  - Тогда можете идти.
  
  Барченко поднялся и вышел из кабинета. В коридоре он перевёл дух. Пронесло. По крайней мере, пока.
  
  Получив в комендатуре временное удостоверение - простой бумажный бланк с печатью и криво приклеенной фотографией, - он отправился в город. Шебекино жило своей жизнью: на улицах попадались прохожие, работали магазины, у рынка шумела толпа. После разгромленной комендатуры и ночного леса всё это казалось почти мирной жизнью.
  
  Первым делом Барченко зашёл в салон связи - небольшой магазинчик с вывеской "МТС". Продавец, молодой парень в очках, помог ему выбрать недорогой смартфон и оформить сим-карту. Через пятнадцать минут у Барченко в руках был работающий телефон.
  
  Он вышел на улицу, отошёл в тень старой липы и набрал московский номер - главного редактора "Новой газеты".
  
  - Алло? Дмитрий? Это Барченко. Да, я жив. Слушай внимательно: я в Шебекино, Белгородская область. Меня тут заперли, но это долгая история. Мне нужно, чтобы ты поднял все связи - пусть адвокаты, пусть Союз журналистов, кто угодно - и добился, чтобы с меня сняли все ограничения. Мне нужна свобода передвижения.
  
  Он помолчал, слушая, что говорят на том конце, потом ответил:
  
  - Нет, это не просто бюрократия. Это личное. Они мстят за мои статьи. Да, те самые. И ещё, Дима: здесь происходит нечто совершенно невероятное. Если я выберусь, у меня будет сенсационный материал. Такой, что все эти солдафоны захлебнутся. Но для этого мне нужно иметь возможность нормально работать. Ты понял? Всё, действуй.
  
  Он закончил разговор и закурил. План был такой: добиться свободы передвижения, найти способ охотиться на оборотня, зафиксировать всё - и выдать материал, от которого вздрогнет не только Москва, но и весь мир. Это будет не просто репортаж. Это будет бомба.
  
  Через час Барченко уже сидел в маленькой забегаловке на центральной улице, пил растворимый кофе и ждал Князева. Капитан появился без опоздания - всё в той же форме прапорщика Ларина, но уже вычищенной и подшитой. Вид у него был усталый, но собранный.
  
  - Ну, как допрос? - спросил Князев, садясь напротив и заказывая чай.
  
  - Нормально. Не арестовали. Но запретили покидать город. Временно. - Барченко усмехнулся. - Хотя на самом деле это месть. За мои статьи.
  
  - Догадываюсь, - Князев кивнул. - Телефон хоть у тебя есть?
  
  - Купил уже трубу. Уже позвонил в Москву. Редактор будет поднимать связи, чтобы с меня сняли ограничения. Но это небыстрый процесс. А у меня, сам понимаешь, другие планы.
  
  - Какие?
  
  - Оборотень, - Барченко понизил голос. - Лёша, мы должны охотиться на него. Это же сенсация мирового масштаба. И потом - я хочу ткнуть носом этих военных в их ошибки. Они не верят нам, а мы докажем, что правы.
  
  Князев молчал, помешивая чай.
  
  - Я думал об этом, - сказал он наконец. - Но сначала нужно разобраться с поваром.
  
  - Верно, - Барченко закивал. - Это самое важное. Ты обязательно должен найти его, Лёша. Почему он дал дезинформацию в штаб? Он ведь сидел под раковиной всю атаку - он не мог видеть нападавших. Откуда он взял, что это ВСУ?
  
  - Я уже запросил своих, - ответил Князев. - Но пока - тишина. Он исчез.
  
  - Исчез - не значит мёртв, - упрямо сказал Барченко. - Ищи его, Лёша. Это ключ.
  
  Они помолчали. За окном забегаловки капал мелкий дождь, прохожие кутались в куртки. Барченко докурил и затушил сигарету в жестяной пепельнице.
  
  - Что с луной? - спросил он. - Ты следишь?
  
  - С этой ночи начнёт убывать, - ответил Князев. - Я проверял. Полнолуние прошло. Если верить легендам, сила оборотня должна ослабнуть.
  
  - "Если верить легендам", - повторил Барченко. - Но мы-то с тобой знаем, что легенды иногда становятся реальностью. Я всё равно хочу быть готовым.
  
  - К чему?
  
  - К охоте, - Барченко подался вперёд. - Лёша, оборотень существует. Мы видели его. Значит, должно существовать и оружие против него. Серебро. Серебряные пули - это не просто сказки, это универсальный миф, который повторяется во всех культурах. Подумай: античные источники, средневековые хроники, славянские поверья - везде одно и то же. Серебро - единственное, что может убить оборотня. Я читал, что это восходит ещё к Жеводанскому зверю, которого в восемнадцатом веке убил охотник Жан Шастель именно серебряной пулей. Вся европейская традиция на этом стоит.
  
  Князев задумался.
  
  - Ты хочешь, чтобы я достал серебряные пули?
  
  - Да. В большом количестве. Не одну, не две - целый боезапас. Мы не знаем, сколько их понадобится. Может, хватит одного попадания. Может, придётся расстрелять целый магазин. Но это единственный шанс.
  
  Князев долго молчал, глядя в окно. Барченко ждал, не нарушая тишины. Внутренне он понимал, что после всех передряг последних дней капитан мог послать его куда подальше. Мог сказать, что не собирается больше рисковать, что с него хватит. Он уже вытащил обоих - и журналиста, и медсестру. Что ещё нужно?
  
  Но Князев думал о другом. О том, что он-то может уехать. Может покинуть Шебекино, вернуться в Москву или в штаб, доложить о происшествии и забыть всё как страшный сон. Но военные и ополченцы, которые останутся здесь, на границе, будут под постоянной угрозой. Волк вернётся. Может, через неделю. Может, через месяц. Может, в следующее полнолуние. Но он вернётся - это Князев знал твёрдо. И тогда погибнут новые люди. Те, кто не видел его в лицо и не знает, с чем столкнулся.
  
  Он поставил кружку на стол и сказал:
  
  - Я постараюсь сделать всё возможное. Серебро, пули - это всё реально. У меня есть связи, я найду. Но ты должен понимать: охота на оборотня - это не репортаж. Это война. И мы можем не вернуться.
  
  - Я понимаю, - серьёзно ответил Барченко. - Но я всё равно в деле.
  
  - Тогда договорились. - Князев вдруг перевёл взгляд на журналиста. - И ещё, Барченко. Пока меня не будет, береги Зою. Она под домашним арестом, но я за неё поручился. Если с ней что-то случится, отвечать буду я.
  
  - Я присмотрю за ней, - кивнул Барченко. - Ты же знаешь.
  
  Князев поднялся. Разговор был окончен.
  
  Оставшись один, Барченко заказал ещё кофе и закурил новую сигарету. Он думал о том, что сказал капитан. "Ты должен понимать: охота на оборотня - это не репортаж. Это война. И мы можем не вернуться". Он понимал. Он, в отличие от многих своих коллег, никогда не прятался за чужими спинами, всегда лез в самое пекло. И сейчас, когда появился шанс зафиксировать то, во что никто не верит, он не собирался отступать.
  
  Он допил кофе, расплатился и вышел на улицу. Дождь кончился, но небо оставалось серым и низким. В Шебекино было тихо и буднично - не то что в Тихом, где каждый шорох предвещал беду. Но Барченко знал: тишина эта обманчива. Где-то там, за полями и перелесками, за рекой Северский Донец, прятался зверь. И луна, пусть и на убыль, всё ещё висела над горизонтом.
  
  Глава 21
  
  Утро выдалось ясным и по-майски прозрачным. Солнце только-только оторвалось от горизонта и теперь висело над Шебекино, заливая светом мокрые после ночного дождя крыши и пустынные улицы. Князев проснулся рано и, приведя себя в порядок, решил прежде всех дел навестить Зою. Он чувствовал ответственность за неё - не только потому, что поручился перед начальством, но и потому, что за последние дни эта женщина стала частью их странной, выкованной в боях и бегстве команды.
  
  Он миновал пост у входа в казарменное крыло, предъявив удостоверение капитана ГРУ, и, пройдя по длинному коридору с выкрашенными тёмно-зелёной краской стенами, приблизился к палате Зои. Дверь оказалась приоткрытой, и Князев уже занёс руку, чтобы постучать, но вдруг замер.
  
  Из палаты, пятясь и одновременно заправляя рубашку в брюки, выходил Барченко. Журналист был без кителя, его обширная лысина блестела в утреннем свете, а на лице застыло выражение, которое Князев безошибочно определил как "меня здесь не было". За его спиной, в глубине палаты, капитан успел заметить Зою - она торопливо натягивала через голову больничную рубашку, и её щёки пылали.
  
  - Доброе утро, Аркадий Аркадьевич, - произнёс Князев ледяным голосом, от которого у Барченко мгновенно вытянулось лицо. - Не помешал?
  
  - Лёша! - Барченко попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. - А мы тут это... я просто проведать зашёл...
  
  Князев не дал ему договорить. Его взгляд скользнул мимо журналиста и упёрся в пол под койкой Зои, где сиротливо стояли две пустые бутылки из-под красного вина. Этикетка на одной гласила "Каберне. Крымское". Капитан перевёл взгляд на Барченко, и в его глазах зажглось что-то такое, от чего журналист невольно сделал шаг назад.
  
  - Ты... - начал Князев тихо, но с каждой секундой его голос набирал силу, - ...соображаешь, что ты натворил?!
  
  Он схватил Барченко за грудки и прижал к стене коридора так, что у того лязгнули зубы.
  
  - Я за неё поручился! - прорычал Князев, приблизив лицо вплотную. - Если бы кто-то из патруля увидел тебя здесь - да ещё в таком виде! - её бы в тот же час отправили в СИЗО, а меня - под трибунал! Ты понимаешь это своей лысой башкой?! Если ты, журналистская морда, ещё раз выкинешь такой фортель, я с тебя шкуру спущу сам, без всякого оборотня!
  
  - Лёша, да погоди ты... - попытался вклиниться Барченко, но капитан не слушал.
  
  В дверях палаты возникла Зоя. Она стояла, опираясь на дверной косяк, и смотрела на Князева с выражением, средним между смущением и вызовом. Больничная рубашка на ней была надета наспех и кое-как застёгнута, но голос звучал твёрдо:
  
  - Алексей, отпусти его. Аркадий залез ко мне в окно ночью - прямо как в романах Дюма. Я сама его впустила. Это была моя идея. Так что если ты хочешь на кого-то кричать, кричи на меня.
  
  Князев перевёл взгляд на неё и несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Потом разжал пальцы, отпуская ворот Барченко, и тяжело выдохнул.
  
  - Дюма, значит, - повторил он. - Лучше бы вам обоим после всего, что случилось, держать ночью закрытыми окна и двери. Оборотень всё ещё где-то там. Если бы он заявился сюда, а вы тут...
  
  Он осёкся и махнул рукой.
  
  - Ладно. Одевайтесь оба. Разговор есть.
  
  Через несколько минут они втроём сидели в палате. Барченко, уже пришедший в себя после экзекуции, торопливо застёгивал пуговицы на кителе. Зоя сидела на койке, подобрав под себя ноги, и молча смотрела на капитана. Князев стоял у окна, скрестив руки на груди.
  
  - Лёша, - Барченко вдруг подался вперёд и заговорил быстро, словно боялся, что его перебьют, - ты только посмотри на неё. - Он кивнул на Зою. - Позавчера у неё были две пулевые раны. Одна на бедре, вторая на икре. Да, лёгкие, касательные, но всё же - раны. А сегодня? - Он повернулся к Зое: - Покажи ему.
  
  Зоя не стала спорить. Она закатала штанину больничных брюк и показала ногу. На месте вчерашней раны остался лишь тонкий розоватый шрам - как будто её ранили не два дня назад, а две недели, а то и месяц. От второй раны не осталось и следа.
  
  - Ты понимаешь, что это значит? - тихо спросил Барченко. Князев ничего не ответил, но на его лице отразилось напряжённое раздумье.
  
  Позднее, когда они остались вдвоём в коридоре, Барченко заговорил снова - на этот раз совсем тихо, чтобы никто из посторонних не услышал:
  
  - Лёша, я тут подумал. Оборотень не случайно охотился за ней. В селе он напал на отряд, когда она была в нем. В лесу он мог сожрать её, но не тронул - оставил, словно приманку. А теперь её раны заживают, как у... - он запнулся, подбирая слово, - ...как у зверя. Между ней и оборотнем есть связь, Лёша. Я не знаю, какая именно, но мы должны в этом разобраться.
  
  Князев выслушал, не перебивая, потом кивнул.
  
  - Я принял к сведению. А теперь слушай меня, Аркадий Аркадьевич. Сегодня поздно вечером я отбываю в Волчанск. Пока меня не будет, ты остаёшься в Шебекино и отвечаешь за Зою. Ты должен беречь её, быть трезвым, бдительным и держать язык за зубами. Если насчёт вас двоих пойдут слухи, ей не поздоровится. Понял?
  
  - Понял, - серьёзно ответил Барченко. - Когда ты вернёшься?
  
  - Не знаю. Как только закончу дела. Если что - звони.
  
  Князев вырвал из блокнота листок, черкнул на нём цифры и протянул журналисту.
  
  - Мой номер. Всё, я пошёл готовиться.
  
  ***
  
  Весь остаток дня Князев провёл в хлопотах. Он задействовал свои связи в ГРУ - позвонил Корнееву и, стараясь формулировать как можно более нейтрально, изложил необычную просьбу. Ему требовалось особенное оружие: пули из серебра, пригодные для пистолета Макарова, и кинжал - тоже серебряный, с особым магическим знаком на лезвии. За последние дни он прочитал в интернете достаточно, чтобы знать: одного серебра мало, нужен ещё и правильный символ. Волчий крест - древний обережный знак, который, если верить источникам, использовали ещё в раннем Средневековье для защиты от вервольфов. Две перекрещённые линии с загнутыми концами, похожие на стилизованную волчью лапу. Князев надеялся, что это сработает.
  
  Корнеев, уже привыкший к странным запросам капитана, пообещал сделать всё возможное и связал его с нужным человеком.
  Ближе к вечеру Князев вышел в город и направился к небольшой аптеке на пересечении Пролетарской и Садовой. Это была старая, ещё советской постройки аптека с высокими потолками, скрипучими деревянными полами и запахом корвалола, спирта и лекарственных трав. За прилавком, уставленным склянками и коробками, сидела пожилая женщина в белом халате и пересчитывала какие-то квитанции. Кроме неё, в помещении находился только один посетитель - мужчина лет сорока, с совершенно неприметной внешностью: среднего роста, в серой легкой куртке, с коротко стриженными русыми волосами и простым, незапоминающимся лицом, какие легко теряются в толпе.
  Увидев Князева, мужчина чуть заметно кивнул и отошёл в дальний угол аптеки, к витрине с бинтами и перевязочными пакетами. Капитан приблизился к нему, делая вид, что изучает ассортимент.
  - Все готово, - тихо произнёс мужчина, не поворачивая головы. - Ваш заказ здесь.
  Он вынул из сумки большую картонную коробку с надписью "Бинты стерильные, 10 шт.", открыл её, демонстрируя содержимое. Под слоем настоящих бинтов, уложенных для маскировки, лежали четыре снаряжённых магазина для ПМ, а рядом с ними - кинжал в ножнах и новый пистолет Макарова, тускло блестящий заводской вороненой сталью.
  - Тридцать две серебряные пули, как вы просили, - продолжал мужчина всё так же тихо. - Плюс новый "ПМ" - старый, вы сказали, был не в лучшем состоянии. Кинжал с тем знаком, что вы запрашивали.
  Князев вынул из коробки кинжал и осторожно извлёк его из ножен. Узкий, обоюдоострый клинок матово блестел в скупом свете аптечных ламп, а на нём, ближе к гарде, темнел выгравированный знак - волчий крест: две пересекающиеся линии, концы которых загибались наподобие крючьев, напоминая стилизованную волчью лапу. Капитан провёл пальцем по гравировке. Сталь была холодной и гладкой.
  - То, что нужно, - произнёс он.
  Мужчина закрыл коробку и протянул её Князеву.
  - Если понадобится что-то ещё, связывайтесь через Корнеева. Удачи, капитан.
  Он вышел из аптеки первым, не оглядываясь, и растворился в вечерних сумерках. Князев задержался на минуту, покупая у фармацевта йод на всякий случай, а затем направился обратно в комендатуру. В коробке под бинтами лежало серебряное оружие - то, что, если верить легендам, могло остановить зверя. Легенды легендами, но после всего, что он видел, капитан ГРУ был готов поверить и не в такое.
  
  Когда совсем стемнело, Князев вышел на улицу и направился к комендатуре. Там, на заднем дворе, уже стоял "Урал" с тентом - один из тех, что курсировали между Шебекино и передовой, доставляя боеприпасы и пополнение. Сегодня он уходил обратно в Волчанск, и Князев намеревался присоединиться к нему.
  
  В кузов уже забирались бойцы - молодые, но обстрелянные ребята, человек восемь, в полной выкладке. Кто-то тащил цинк с патронами, кто-то прилаживал к борту гранатомёт. Командовал погрузкой сержант с татуировкой на предплечье - тот самый, что помогал ему вчера. Увидев Князева, он вытянулся.
  
  - Товарищ капитан, пополнение в Волчанск. С нами едете?
  
  - С вами, - кивнул Князев. - Грушнику лишних вопросов не задают.
  
  - Так точно, - сержант усмехнулся. - Забирайтесь в кузов. Через полчаса будем на месте.
  
  Князев забрался в кузов и сел на деревянную скамью, привалившись спиной к тенту. Автомат лежал на коленях, пистолет с серебряными пулями покоился в кобуре, кинжал - на поясе. Никто из бойцов, сидевших рядом, не спрашивал, зачем капитану ГРУ ехать на передовую. Действительно, разведчикам лишних вопросов не задают.
  
  Двигатель взревел, и "Урал", покачиваясь, выехал за ворота комендатуры. За окнами кабины поплыли тёмные улицы Шебекино, затем - просёлочная дорога, обсаженная тополями, а потом - открытое поле, залитое бледным светом убывающей луны. В кузове было тихо, только ветер хлопал тентом да кто-то из молодых бойцов негромко переговаривался с товарищем.
  
  Князев откинулся спиной на тент и закрыл глаза. В кармане у него лежал мобильник. Он знал, что Барченко сейчас в городе, и надеялся, что журналист выполнит своё обещание - будет трезв, бдителен и сохранит Зою в безопасности. А ещё он думал о том, что сказал Барченко про связь Зои с оборотнем. Если это правда, то девушка была не просто свидетельницей. Она была ключом. И этот ключ нужно было беречь как зеницу ока.
  
  "Урал" набирал скорость. Впереди, на западе, за тёмными полями и редкими перелесками, лежал Волчанск - город, где начался весь этот кошмар. Где-то там, среди руин и воронок, всё ещё прятался оборотень. Но теперь у Князева был не просто автомат. Теперь у него было серебро.
  
  Машина свернула на грунтовую дорогу, подпрыгивая на ухабах, и бойцы в кузове дружно покачнулись. Сержант что-то крикнул водителю, мотор взревел громче, и "Урал" двинулся дальше. Князев поправил кобуру и стал смотреть на дорогу, убегающую под колёса. До Волчанска оставалось совсем немного.
  
  Глава 22
  
  "Урал" въехал в Волчанск около полуночи, когда канонада ненадолго стихла, словно и пушки брали паузу, чтобы перевести дух. Город встретил Князева кромешной тьмой и запахом гари, который, казалось, въелся в каждую щель, в каждый кирпич. Фары грузовика выхватывали из мрака руины: остовы пятиэтажек с выбитыми окнами, похожими на пустые глазницы; груды битого кирпича и бетона, перегородившие улицы; покорёженный остов троллейбуса, вмёрзший в асфальт, словно доисторическое чудовище.
  
  Школа, переделанная под казарму и импровизированный штаб, стояла на восточной окраине города - массивное трёхэтажное здание из красного кирпича, построенное, судя по архитектуре, ещё в пятидесятые. Фасад зиял пробоинами от снарядов, но стены держались крепко, а окна первого этажа были заложены мешками с песком. Над входом, под покосившимся козырьком, висел российский флаг, выцветший от солнца и копоти. У крыльца, на перевёрнутых ящиках из-под боеприпасов, сидели двое часовых с автоматами и лениво переговаривались.
  
  Князев спрыгнул с кузова, размял затёкшие ноги и направился к входу. Часовые, завидев офицера с удостоверением ГРУ, подтянулись и без лишних слов пропустили его внутрь. В вестибюле, где когда-то висело расписание уроков, а теперь стояли ящики с патронами и полевая рация, его встретил замначальника штаба - майор лет сорока пяти, с усталым лицом и красными от недосыпа глазами. Звали его, как выяснилось из короткого представления, Бережной. Он сидел за столом, сколоченным из досок, и что-то писал в журнале при тусклом свете керосиновой лампы. Увидев Князева, он отложил ручку и поднялся.
  
  - Капитан Князев? - уточнил он, пробегая глазами строки удостоверения. - Не ожидали. С чем пожаловали?
  
  - Прибыл для укрепления взаимодействия между войсками и разведкой, - ровно ответил Князев, повторяя заготовленную легенду. - Мне нужна обстановка на текущий момент и место для ночлега.
  
  Бережной кивнул, не выказав ни удивления, ни подозрения. Прифронтовая зона - место, где появление офицера ГРУ никого не удивляет.
  
  - Размещайтесь в бывшем спортзале, там казарма. Койки есть, но предупреждаю: ночью спать не дадут. Вэсэушники с вечера начали артобстрел, сейчас затихли, но это ненадолго. К утру, глядишь, опять накроют. Так что если услышите канонаду - не пугайтесь, это у нас вместо колыбельной.
  
  - Я привык.
  
  Князев уже собирался пройти в казарму, когда вдруг остановился и спросил:
  
  - Что с Мостовым? Командиром "Сумрака". Он жив?
  
  Бережной поднял брови.
  
  - Жив. А вы откуда его знаете?
  
  - Пересекались.
  
  - Жив, - повторил майор довольным голосом. - Но ранения есть. Он получил ожоги при эвакуации. Лицо, руки - обгорело немного, сами понимаете. Из комендатуры людей вытаскивал, когда та уже полыхала. Сам едва не сгорел. Но полежал пару дней в санчасти, на втором этаже, и снова к своим, в отряд.
  
  Князев молча кивнул и прошёл в спортзал. Там, среди баскетбольных щитов с облезшей краской и шведских стенок, стояли рядами железные койки. На них, укрывшись шинелями, спали бойцы - молодые, обстрелянные, в полной выкладке. У дальней стены, под пыльным плакатом "ГТО - путь к здоровью", сидели двое ополченцев с нашивками "Сумрака" и курили, тихо переговариваясь. Один - молодой, безусый, с обветренным лицом - был явно из тех, кого мобилизовали недавно. Второй - постарше, с седыми висками и глубоким шрамом на левой щеке, - возможно, служил ещё с четырнадцатого года.
  
  - Разрешите присоединиться? - спросил Князев, садясь рядом.
  
  - Садись, капитан, - кивнул старший. - Чай будешь? У нас тут заварка, правда уже пятый раз залитая.
  
  - Не откажусь.
  
  Они пили чай из жестяных кружек, и Князев осторожно перевёл разговор на Мостового.
  
  - Говорят, ваш комбат из огня людей вытаскивал, - произнёс он, глядя в кружку.
  
  Молодой ополченец сразу оживился.
  
  - Сам видел! - сказал он с гордостью. - Мы когда отступали, комендатура уже вся горела. Я думал - всё, конец. А Пётр Иванович - он в огонь полез. Прямо в горящий коридор. Двоих вытащил, правда там уже нечего было спасать. Я ему кричал: "Куда, командир?!", а он только отмахнулся. У него потом на спине в ожог был. И лицо немного. Но он всё равно людей спасал, как мог.
  
  - Точно, - подтвердил старший, затягиваясь папиросой. - Я его потом перевязывал. Он ещё шутил: "Ничего, до свадьбы заживёт". Хотя какие уж там свадьбы...
  
  Князев слушал и молчал. Но внутри у него что-то сжалось в тугой, холодный узел. Мостовой - опытный командир, прошедший Чечню и Донбасс, - никогда не отличался безрассудной храбростью. Он всегда просчитывал риски. И то, что он, рискуя жизнью, бросился в горящее здание, казалось Князеву не просто героизмом. В этом было что-то другое. Что-то, чего капитан пока не мог уловить.
  
  Ночью, как и предупреждал Бережной, канонада не умолкала. Где-то на западной окраине города, в районе старого элеватора, глухо ухали миномёты. Им вторили автоматные очереди, далёкие, но отчётливые. А около трёх часов ночи, когда Князев лежал на койке, глядя в тёмный потолок, по крыше школы вдруг забарабанили осколки - где-то совсем близко разорвался снаряд. Бойцы в казарме проснулись, но быстро успокоились: не в первый раз. Через полчаса стрельба снова стихла, и только ветер завывал в пустых оконных проёмах.
  
  Князев лежал с открытыми глазами и переваривал информацию, полученную от бойцов. Двенадцать человек пропали без вести за последние дни. Их списали на артиллерию и дроны - обычное дело на войне. Но он-то знал, что не все жертвы можно объяснить осколками. Он вспомнил фотографии, которые показывал Горелов: разорванные тела, которые эксперты приписали миномётному огню. Но капитан помнил Пименова, разорванного пополам. Он видел следы когтей на стенах комендатуры.
  
  Оборотень охотился здесь. И, судя по всему, никто этого не замечал.
  
  Утром, едва забрезжил рассвет, Князев поднялся и начал собираться. Артобстрел наконец стих, оставив после себя лишь запах гари и свежие воронки на улицах. Он проверил автомат - штатный АК-74, к которому он привык за годы службы. Потом достал из кобуры новый ПМ - тот самый, что передал ему связной в аптеке, - и передёрнул затвор, дослав в патронник серебряную пулю. Кинжал с волчьим крестом на лезвии висел на поясе в ножнах, надёжно закреплённый. Он надеялся, что днём оборотень безопасен, но предпочитал быть готовым ко всему.
  
  Из школы он выскользнул незаметно, через запасной выход. Никто не остановил его - офицеру ГРУ не принято задавать лишних вопросов. Оказавшись на улице, он огляделся. Город, залитый бледным утренним светом, выглядел одновременно и реальным, и ирреальным - как декорация к фильму о конце света. Повсюду громоздились руины. Улицы были пустынны, лишь изредка между развалинами мелькали фигуры военных - патрули, связисты, санитары. Всё напоминало о недавних боях: воронки от снарядов, обгоревшие остовы машин, гильзы под ногами.
  
  Он включил свою интуицию на полную мощность. Это не было то, чему учат в разведшколе, - это был тот самый "нюх", который достался ему от бабки-колдуньи. Он не раз спасал ему жизнь в горячих точках, позволяя "чуять" присутствие нечеловеческого. Сейчас он входил в то изменённое состояние сознания, когда мир становится острее и прозрачнее, когда каждый звук, каждый запах, каждая тень обретали значение.
  
  Он бродил по развалинам, словно охотник, идущий по следу. Осторожно обходил завалы, перелезал через обломки бетонных плит, заглядывал в тёмные провалы подвалов и окон. Что-то вело его, какая-то неясная сила, исходившая откуда-то из глубины города. Он не знал, что ищет, но доверял своему чутью.
  
  Через полчаса блужданий он оказался на окраине жилого квартала, у полуразрушенной многоэтажки. Дом был типовой, панельный, девятиэтажный, с провалившейся крышей и выбитыми окнами. Подъезд зиял чёрным провалом. Вокруг росли сорняки в человеческий рост, а у входа валялась детская игрушка - плюшевый медведь, наполовину засыпанный кирпичной крошкой.
  
  И тут нюх сработал - резко, как удар тока. От подъезда тянуло холодом, но не обычным сквозняком, а чем-то иным - тошнотворным, сладковатым запахом, который он уже научился узнавать за последние дни. Запахом смерти. Запахом твари. Той самой, что убивала в комендатуре. Он замер, прислушиваясь. Тишина. Только ветер гулял по этажам, и где-то наверху хлопала оторванная дверь.
  
  Он двинулся вниз по лестнице, ведущей в подвал. Ступени были засыпаны битым стеклом и обломками штукатурки, которая хрустела под ногами. С каждым шагом воздух становился всё холоднее и тяжелее. Откуда-то снизу, из темноты, тянуло всё тем же сладковатым запахом разложения. Он передёрнул затвор автомата и одновременно вытащил из кобуры ПМ с серебряными пулями, чувствуя, как холодный металл привычно ложится в ладонь.
  
  Подвал оказался просторным - бывшее бомбоубежище, переделанное под склад. Вдоль стен тянулись ржавые трубы, под потолком висели оборванные кабели. В центре стоял старый эмалированный стол, а рядом с ним - перевёрнутый стул. Но главное, что увидел Князев, висело на крюке, ввинченном в потолок.
  
  Человеческое тело.
  
  Он узнал его не сразу. Труп висел вниз головой, раскачиваясь от сквозняка, и был изуродован до неузнаваемости. Одежда - остатки военной формы, в которой Князев узнал поварскую куртку - была разодрана в клочья и пропитана запёкшейся кровью. Плоть была разорвана так, словно её рвали огромные когти. На полу под телом натекла тёмная, уже подсохшая лужа.
  
  Повар.
  
  Тот самый повар, который сидел под раковиной и молился. Который позвонил в штаб и сказал, что комендатура атакована ВСУ. Которого потом не могли найти. Вот он, на крюке.
  
  Князев медленно обошёл труп, стараясь не наступать в лужи крови на бетонном полу. В голове у него крутились десятки вопросов. Кто повесил его здесь? Зачем? И сколько он здесь висит?
  
  Внезапно за его спиной раздался шум - гулкий, как будто кто-то опрокинул металлический ящик. Князев мгновенно развернулся, вскидывая автомат и пистолет одновременно, беря на прицел проём двери. Сердце грохотало в груди, но руки двигались автоматически, без дрожи.
  
  В проёме стоял Мостовой.
  
  Глава 23
  
  Князев не опустил оружие сразу. Он стоял в полумраке подвала, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, и смотрел на Мостового. Командир "Сумрака" выглядел скверно, но не смертельно. Левая сторона лица - от скулы до виска - была покрыта розоватыми, только начавшими затягиваться ожогами. Кожа на лбу пошла пузырями и запеклась тёмной коркой, а правая рука, которую он держал перед собой, была обмотана бинтами, уже успевшими пожелтеть от мази. Левая рука, впрочем, осталась цела. Двигался Мостовой легко, без скованности, и в его глазах - тех самых светло-серых, что Князев запомнил по первой встрече, - не было ни боли, ни страдания. Только знакомое, чуть насмешливое выражение.
  
  Рядом с ним, чуть позади, стояли двое бойцов из "Сумрака" - оба в камуфляже цвета хаки, с нашивками на рукавах: чёрное солнце, наполовину скрытое тучей. Оба с автоматами. Один - тот самый молодой, безусый, с которым Князев пил чай в казарме. Второй - постарше, с седыми висками и глубоким шрамом на левой щеке.
  
  - Князев! - Мостовой шагнул вперёд, и его голос прозвучал почти тепло. - Вот так встреча. А я смотрю - следы к подвалу ведут, думаю, кто тут у нас хозяйничает. Оказывается, капитан ГРУ собственной персоной.
  
  Он не казался удивлённым. Скорее удовлетворённым - будто ожидал наткнуться здесь именно на Князева. Капитан медленно опустил автомат и убрал пистолет в кобуру, но пальцы с рукоятки не снял.
  
  - Пётр Иванович, - произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал буднично. - А я как раз собирался тебя навестить. Мне сказали, ты ранен.
  
  - Ранен, - Мостовой коснулся обожжённой щеки и усмехнулся. - Но не смертельно. До свадьбы заживёт. Мы тут с отрядом проводим зачистку местности - после ночного обстрела надо проверить, не засели ли диверсанты в подвалах. А тут - такая находка. - Он кивнул на труп повара, висевший на крюке. - Ты его знаешь?
  
  - Повар. Из Тихого. Тот самый, что пропал без вести.
  
  - Вот оно что, - Мостовой присвистнул и повернулся к молодому бойцу: - Слышь, Дим, передай по рации в штаб: в подвале дома на Жуковского обнаружен труп военнослужащего. Пусть высылают наряд.
  
  Боец кивнул, вытащил из подсумка рацию и отошёл в угол, чтобы не мешать разговору.
  
  - Пойдём-ка на воздух, - предложил Мостовой, кивая на лестницу. - Тут воняет так, что глаза слезятся. А нам есть о чём поговорить.
  
  Они поднялись из подвала, оставив второго бойца у входа в подъезд. Тот молча прислонился спиной к стене, держа автомат на груди, и принялся наблюдать за улицей. Князев и Мостовой вышли наружу и остановились у ржавого остова детской песочницы, заросшей сорной травой. Утреннее солнце уже поднялось достаточно, чтобы осветить руины, но в тени домов ещё держался холод.
  
  Мостовой достал папиросу - всё ту же дешёвую "Приму", - закурил и выпустил дым в сырой воздух.
  
  - Жаль, что так вышло с комендатурой, - произнёс он, глядя куда-то вдаль. - Я, честно говоря, думал, ты погиб. Когда мы отступили и я вернулся к зданию, оно уже полыхало вовсю. Я с людьми пытался пробиться внутрь, но было поздно. Смог вытащить только тела. Вернее, то, что от них осталось.
  
  - Я слышал, ты людей спасал, - осторожно заметил Князев. - Мне рассказали.
  
  - Рассказали уже? - Мостовой горько усмехнулся. - Ну да, было дело. Только вот спасать было почти некого. Большинство тел обгорели до неузнаваемости. Я опоздал, Лёша. Понимаешь? Опоздал.
  
  - Почему?
  
  - Потому что в момент атаки меня не было в комендатуре. - Мостовой затянулся и выдохнул дым через нос. - Я пошёл проверять караульных на посту у восточной окраины. У меня там стояли молодые, необстрелянные - хотел убедиться, что они не спят. А когда услышал стрельбу и побежал обратно, было уже поздно. Враг уже ушёл, а дом горел.
  
  Князев молча кивнул. Объяснение звучало логично. Слишком логично. Именно так должен был поступить хороший командир - проверить посты, убедиться, что охрана на месте. Именно так объяснял бы свои действия человек, которому нужно алиби.
  
  - Я рад, что ты выжил, - продолжал Мостовой, поворачиваясь к Князеву. - И Барченко, и девушка. Я слышал, их перевезли на российскую территорию. Как они?
  
  Князев ответил не сразу. Его "нюх" работал на полную мощность, и он кожей чувствовал - что-то не так. Мостовой держался слишком спокойно. Слишком ровно. И эти ожоги - они были настоящими, но какими-то... аккуратными. Словно он не из огня вытаскивал людей, а стоял рядом с костром.
  
  - Девушку отправили в фильтрационный лагерь под Белгородом, - соврал Князев, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - А журналист уже в Москве. Улетел сдавать материал. Так что ты не беспокойся, Пётр Иванович, свидетели в безопасности.
  
  Мостовой понимающе кивнул.
  
  - Хорошо. Я рад за них. Особенно за девушку - она ведь, оказывается, медсестра, а не диверсант. Я тогда ошибся на её счёт. Ну, бывает. А ты, значит, здесь по делам?
  
  - Прибыл для укрепления взаимодействия, - повторил Князев официальную легенду. - Оцениваю обстановку.
  
  - Обстановка - дрянь, - Мостовой сплюнул. - Но мы держимся. Скажи, Лёша, а кто-нибудь ещё из наших выжил? Может, ты кого-то видел?
  
  - Я как раз хотел спросить у тебя.
  
  Мостовой затянулся и медленно выпустил дым.
  
  - Из тех, кого я знал, - почти никого. Тела обгорели до неузнаваемости, я уже говорил. Опознать почти невозможно. Но один выживший есть - Илья Шаров. Твой бывший боец, ты наверняка его помнишь. Он тоже получил ожоги лица, но уже в строю. Сейчас в своём подразделении, на передовой.
  
  Князев сделал вид, что принимает это к сведению. Внутри же у него похолодело. Шаров. Илья. Тот самый Шар - коренастый, с вечно удивлёнными бровями, который будил его стуком в дверь и докладывал о прибытии Эльянова. Теперь он тоже обожжён. Как и Мостовой. Совпадение? Или нет?
  
  - Вот как, - произнёс он вслух. - Значит, Шаров жив. Это хорошая новость.
  
  - Единственная за последние дни, - согласился Мостовой. - Ну что, капитан, удачной тебе охоты на шпионов. А я пойду дальше - у меня ещё два квартала не проверены. Остальные-то воюют.
  
  Он усмехнулся, махнул рукой и, не оглядываясь, зашагал по разбитой улице, постепенно исчезая в руинах. Его фигура ещё несколько мгновений маячила среди обломков, потом пропала за грудой битого кирпича. Князев остался стоять у песочницы, провожая его взглядом.
  
  Через полчаса к подъезду подъехал санитарный УАЗ, и двое санитаров, морщась от запаха, вынесли из подвала тело повара. Его погрузили в кузов и увезли в расположение части. Князев наблюдал за этим, стоя в стороне, и мысли его работали с холодной, металлической чёткостью. Кто-то намеренно повесил труп здесь. Он играл с ними со всеми. И этим кем-то был либо Мостовой, либо Шаров. Третьего не дано.
  
  Оборотень скрывался среди своих. И он продолжал убивать.
  
  ***
  
  Оставшись один, Князев направился обратно в школу, переделанную под штаб, и разыскал майора Бережного. Тот сидел в том же кабинете и разбирал какие-то сводки.
  
  - Товарищ майор, - Князев закрыл за собой дверь. - Мне нужна информация о местонахождении старшего сержанта Ильи Шарова. Позывной "Шар". Он служил в моей группе до того, как я покинул город.
  
  Бережной поднял голову и несколько секунд смотрел на него отсутствующим взглядом человека, который не спал уже вторые сутки.
  
  - Шаров? - переспросил он. - А, был тут один. Я видел его пару дней назад, когда он проходил через штаб. Он сейчас... дай-ка вспомнить. Квартал складов у старого элеватора. Там идут самые ожесточённые бои. Украинцы пытаются прорвать оборону, наши держатся. Шаров со своим подразделением как раз там.
  
  Князев помедлил, потом спросил - стараясь, чтобы голос звучал буднично:
  
  - У него не было ожогов лица? Когда вы его видели?
  
  Бережной поднял брови.
  
  - Ожогов? Не обратил внимания. Темно было, да и не до того. Вам бы в санчасть обратиться, капитан, если нужны подробности о раненых. А я тут боевыми сводками занимаюсь.
  
  - Понял, - коротко ответил Князев. - Спасибо, майор.
  
  Он вышел из кабинета и на мгновение остановился в коридоре, собираясь с мыслями. Бережной прав: со сводками работает он, а раненые - это санчасть. Туда и надо идти.
  
  Второй этаж школы встретил его запахом медикаментов - спирта, йода и ещё чего-то кисловатого, характерного для полевых госпиталей. Санчасть располагалась в бывшем кабинете биологии, и Князев, войдя, увидел ряды коек, составленных вдоль стен. На них лежали раненые - кто с перевязанной головой, кто с загипсованной рукой. В дальнем углу тихо стонал боец с забинтованным плечом. У окна стоял стол, за которым сидела женщина в белом халате поверх камуфляжа и заполняла какие-то бланки. Ей было около сорока, коротко стриженные тёмные волосы с проседью, усталое, но спокойное лицо.
  
  - Здравия желаю, - произнёс Князев, подходя к столу. - Капитан Князев. Мне нужна информация об одном из раненых. Старший сержант Шаров, Илья. Он поступал к вам в последние дни?
  
  Женщина отложила ручку и подняла на него глаза.
  
  - Шаров? Да, помню такого. Поступал ночью, трое суток назад. Ожоги лица и рук. Состояние средней тяжести, но не критическое.
  
  - Ожоги лица? - уточнил Князев. - Вы уверены? Это точно был Шаров?
  
  - Я лично его перевязывала, - кивнула врач. - Фамилия - Шаров, звание - старший сержант. Документы проверяли. Ожоги не самые страшные, но заметные. Левая сторона лица, левая рука. Сейчас он уже выписан и вернулся в строй. Если хотите подробности - могу поднять карту.
  
  - Будьте добры.
  
  Врач достала из ящика стопку карточек, быстро пролистала и вытащила одну. Князев заглянул в неё. Дата, время поступления, диагноз - "термические ожоги лица и левой руки первой-второй степени". Схематичный рисунок показывал локализацию ожогов: левая щека, часть лба, тыльная сторона ладони. Ниже стояла подпись врача и пометка "Выписан в расположение части".
  
  Он вернул карточку и задумался. Мостовой тоже обожжён. Шаров тоже обожжён. Оба получили ожоги в одну и ту же ночь. Совпадение? Или один из них заметает следы, а второй - либо сообщник, либо жертва?
  
  - Спасибо, - сказал он врачу. - Это всё, что мне было нужно.
  
  Он вышел из санчасти и зашагал по коридору. В голове складывалась картина - пока ещё разрозненная, но с каждым часом становившаяся всё яснее. Оборотень - кто-то из своих. Кто-то, кто был в комендатуре в ночь нападения, кто мог знать повара, кто мог позвонить в штаб и сообщить о нападении ВСУ, а затем исчезнуть. И теперь этот кто-то продолжал носить маску - в том числе маску героя, спасавшего людей из огня.
  
  Он остановился у окна, выходящего во двор. Солнце стояло в зените, и во дворе было людно: солдаты таскали ящики с боеприпасами, связисты тянули кабель. Где-то далеко, на западе, снова ухнул разрыв.
  
  Теперь у него было два подозреваемых. И единственный способ узнать правду - найти Шарова. А для этого нужно было пробраться на самый горячий участок фронта. Квартал складов у старого элеватора. Туда, где идут бои, где каждый час гибнут люди и где один из его бывших бойцов, возможно, скрывает страшную тайну.
  
  Глава 24
  
  БМП-2, выделенная Князеву для переброски к складам, оказалась старой, битой, с облупившейся краской на броне. Внутри пахло соляркой, порохом и потом. Механик-водитель, молодой парень с обожжённым ухом и вечно прищуренным глазом, гнал машину по разбитым улицам, не снижая скорости. Десантное отделение, где сидел Князев, было тесным и тёмным - свет проникал только через открытый верхний люк, откуда тянуло гарью и сыростью.
  
  - Держитесь, товарищ капитан! - крикнул механик, перекрикивая рёв дизеля. - Тут ещё метров триста до элеватора, но дальше я не пойду! Там снайпера работают, а мне машину беречь велено!
  
  - Понял! - отозвался Князев, придерживая автомат. - Высадишь у развалин автобазы!
  
  БМП резко вильнула вправо, объезжая свежую воронку, и остановилась за остовом сгоревшего грузовика. Князев выскочил из люка, спрыгнул на битый асфальт и сразу же пригнулся, оглядываясь. Район складов выглядел ещё хуже, чем центр Волчанска. Повсюду громоздились руины пакгаузов, разбитые контейнеры, ржавые остовы погрузчиков. Воздух был пропитан едким дымом - где-то рядом горел склад с лакокрасочными материалами, и в нос бил запах горелой химии. Время от времени со стороны украинских позиций доносились короткие автоматные очереди, и пули с визгом рикошетили от кирпичных стен.
  
  Князев двинулся вперёд, перебегая от укрытия к укрытию. По данным Бережного, Шаров со своим отделением держал оборону у старой автобазы - два кирпичных гаража, приспособленных под блиндаж. Заметить их было непросто: гаражи прятались за покосившимся бетонным забором, и только торчащая над ним самодельная антенна выдавала присутствие людей. Князев подобрался поближе и свистнул - условный сигнал, которому он обучил своих бойцов ещё до Волчанска.
  
  Из-за угла гаража показалась чья-то голова в каске, затем фигура в камуфляже.
  
  - Шар? - крикнул Князев, не поднимаясь.
  
  - Товарищ капитан?! - отозвался знакомый голос с нотками изумления. - Вы как здесь? Заходите, только быстро! Они обстреливают нас как бешеные!
  
  Князев перемахнул через забор и, пригнувшись, нырнул в гараж. Внутри было сумрачно и тесно. Два гаража соединялись проломом в стене, и в этом импровизированном блиндаже помещалось человек пять, не больше. Вдоль стен стояли ящики с боеприпасами, на полу валялись матрасы, а в углу чадила керосиновая лампа. Шаров стоял у пролома и смотрел на Князева с тем же вечно удивлённым выражением, какое капитан помнил ещё по мирным временам. Только теперь это выражение было дополнено картиной ожогов. Левая сторона лица Ильи - от виска до подбородка - была покрыта розоватыми, только начавшими затягиваться шрамами. Левая рука, которую он держал на перевязи, тоже была обожжена. Он выглядел усталым, но живым.
  
  - Илья, - Князев подошёл ближе и внимательно посмотрел на него. - Ты как, нормально?
  
  - Нормально, - Шаров усмехнулся. - Только лицо мне подпортило. Это когда комендатура горела. Я там людей вытаскивал, пока мог.
  
  Князев напрягся. Он помнил слова Мостового - тот утверждал, что тоже вытаскивал людей из горящей комендатуры и что именно он спас двоих. Совпадение? Или один из них лжёт?
  
  - Расскажи мне всё по порядку, - попросил он, садясь на ящик из-под патронов. - Что произошло в ту ночь, когда напал оборотень?
  
  Шаров вздохнул, провёл здоровой рукой по обожжённой щеке и начал рассказывать. Голос у него был глуховатый, но твёрдый.
  
  - Когда началась стрельба, я был на втором этаже. Услышал крики, выскочил в коридор и увидел... - он запнулся, - ...это самое. Здоровенное, как медведь, только волчье. Я пытался стрелять, но пули его не брали. Потом начался пожар. Я бросился вытаскивать раненых. Вытащил двоих. А потом уже всё полыхало так, что внутрь было не войти. Я думал, вы погибли, товарищ капитан. Всех, кто остался внутри, завалило или сожгло.
  
  - А Мостовой? - спросил Князев, внимательно глядя на него. - Ты видел его там?
  
  Шаров нахмурился и отрицательно покачал головой.
  
  - Мостового? Нет. Его не было. Я потом слышал, что он тоже людей спасал, но сам я его не видел. Когда я таскал раненых, его там не было. А потом начался артобстрел, и нам приказали отступать. Мы ушли из Тихого. Всё.
  
  Князев молчал, переваривая услышанное. Если Шаров говорит правду, то Мостовой солгал. Он не спасал людей из комендатуры - он был где-то в другом месте. Возможно, именно там, откуда управлял нападением. Или, что ещё хуже, он сам и был нападавшим, а затем вернулся, чтобы инсценировать свою героическую роль и скрыть ожоги, которые могли быть не от огня. В голове капитана всё смешалось. Кому верить - бойцу, которого он знал много лет, или командиру ополченцев, чьё поведение вызывало всё больше вопросов?
  
  - Илья, - Князев заговорил тише и жёстче, - я должен проверить кое-что. Это может показаться странным, но от этого зависит жизнь многих людей. Ты веришь мне?
  
  Шаров опешил, но быстро кивнул.
  
  - Вы же мой командир. Конечно, верю. Что нужно сделать?
  
  - Дай мне правую руку, - сказал Князев, доставая из-за пояса серебряный кинжал с выгравированным волчьим крестом. - Ладонью вверх. Я должен провести по ней лезвием.
  
  - Зачем? - Шаров удивлённо уставился на кинжал, но руку протянул.
  
  - Так надо. Потерпи.
  
  Князев взял его за запястье, быстро и аккуратно провёл лезвием по ладони - неглубоко, но достаточно, чтобы выступила кровь. Шаров охнул и отдёрнул руку, изумлённо глядя на порез. Обычная красная кровь стекала по ладони и капала на земляной пол. Никакого дыма, никакого шипения - обычная человеческая реакция на порез. Серебро не причинило ему никакого вреда, кроме пореза. Князев с облегчением выдохнул.
  
  - Прости, Илья, - сказал он, убирая кинжал в ножны. - Это было необходимо.
  
  Шаров покачал головой, криво усмехнулся.
  
  - Товарищ капитан, у вас точно крыша не поехала? От всего этого? Я понимаю, оборотни, взрывы... Но резать своих бойцов? - Он принялся перевязывать ладонь куском бинта, извлечённым из подсумка. - Ладно, проехали. Вы хоть объясните, что это было?
  
  - Позже объясню, - пообещал Князев. - Когда всё закончится. А пока... - Он вытащил телефон и набрал номер Барченко. Гудки шли долго, но никто не отвечал. Князев чертыхнулся и убрал мобильник. Аркадий должен был быть на связи, но, видимо, что-то случилось. Или просто спал. В любом случае, нужно было предупредить его как можно скорее.
  
  - Я пойду, - сказал Шаров, закончив перевязку. - Мне надо к своим. Вы сидите тут, капитан, тут безопаснее.
  
  - Подожди, - Князев протянул руку, пытаясь остановить его, но Шаров уже отодвинул брезентовую занавеску и шагнул наружу. И в тот же миг раздался резкий, сухой щелчок, и Шаров рухнул на землю, даже не вскрикнув. Пуля снайпера попала ему точно в голову - чуть выше левого уха. Он упал лицом вниз, и лужа крови начала растекаться по битому асфальту.
  
  Князев отпрянул в глубину гаража, прижимаясь к кирпичной стене. "Снайпер!" - пронеслось в голове. Он не успел даже проводить взглядом падение своего бойца. Сердце колотилось где-то в горле. В следующую секунду воздух с оглушительным воем прорезали ракеты. ВСУ начала массированный обстрел. Одна из ракет ударила в стену соседнего гаража, и всё вокруг заволокло кирпичной крошкой и дымом. Земля содрогнулась. Князев почувствовал сильный удар в грудь - это его отбросило взрывной волной на какой-то ящик. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и сознание погасло.
  
  Очнулся он в госпитале. Вернее, в той же санчасти на втором этаже школы, которую он посетил утром. Над ним склонилась уже знакомая женщина-врач, проверяя зрачки фонариком. Рядом стоял санитар - молодой парень с закатанными рукавами.
  
  - Очнулся, - констатировала врач. - Легко отделались, капитан. Контузия, лёгкая. Вы были без сознания около двух часов.
  
  Князев резко приподнялся на локтях. В висках стучало, во рту стоял металлический привкус.
  
  - Который час? - хрипло спросил он.
  
  - Почти четыре пополудни, - ответила врач, удивлённая его резвостью. - Лежите, я вам сейчас...
  
  - Некогда! - Князев рывком сел. - Мне нужен телефон, срочно!
  
  Санитар пожал плечами и подал ему мобильник, который лежал на тумбочке. Князев набрал номер Барченко - на этот раз гудки были, и вскоре послышался заспанный голос Аркадия.
  
  - Лёша? Ты? Что-то случилось?
  
  - Случилось! - Князев говорил быстро, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на головокружение. - Слушай меня очень внимательно. Оборотень - это Мостовой. Повторяю: Пётр Мостовой, командир "Сумрака". Понимаешь? Он, скорее всего, уже в городе, в Шебекино. Он ищет Зою. Связь здесь барахлит. Ты должен её немедленно увезти в безопасное место, куда-нибудь, где много людей. У тебя есть оружие? Нет? Бегите. Я скоро буду, но раньше, чем через час, не успею. Слышишь? Он идёт за ней. Всё, Аркадий, действуй!
  
  На том конце раздался короткий возглас удивления, потом Барченко ответил уже собранно:
  
  - Понял, Лёша. Я всё сделаю. Будь осторожен.
  
  Князев отключился и, превозмогая слабость, встал с койки. Санитар попытался его удержать, но капитан отмахнулся.
  
  - Моё оружие. Где моё оружие?
  
  - В оружейной, товарищ капитан, - ответил санитар. - Вы же с ним поступили, когда вас принесли. Там и автомат, и пистолет, и кинжал.
  
  - Проводите меня.
  
  С помощью санитара Князев добрался до оружейной, где под расписку получил назад свой автомат, ПМ с серебряными пулями и кинжал с волчьим крестом. Он чувствовал, как с каждой минутой состояние улучшается - словно организм, повинуясь какой-то скрытой силе, восстанавливался быстрее обычного. Бабкин дар? Или просто многолетняя привычка мобилизоваться в критической ситуации? Впрочем, ему было всё равно.
  
  Уже через десять минут, несмотря на уговоры врачей, он покинул санчасть. Первым делом Князев направился к особисту - капитану Воронцову, сутулому человеку с усталым лицом, который занимал небольшой кабинет рядом со штабом.
  
  - Товарищ капитан, - он предъявил удостоверение, - у меня разговор чрезвычайной важности. Это касается нападения на комендатуру и может затрагивать не только ГРУ, но и ваше ведомство. Скажите, вы видели сегодня Мостового?
  
  Особист смерил его неприязненным взглядом, но, заметив решимость в глазах, всё же ответил:
  
  - Мостовой? Да, заходил. Примерно час назад. Интересовался, где сейчас украинская пленная - ну, та, что медсестра. Спрашивал, где её содержат, говорил, что ему стала известна новая важная информация относительно нее. Я ответил, что она была этапирована в Шебекино для следственных действий, и потребовал, чтобы он немедленно рассказал мне все, что ему известно. Но Мостовой вдруг побледнел, подскочил и выскочил за дверь. Вместе со своими бойцами сразу же покинул территорию штаба.
  
  У Князева похолодело внутри. Он поблагодарил особиста и стремительно вышел. Через пять минут он уже связывался по рации с контрольно-пропускным пунктом на границе, через который они недавно прошли. Ему ответили, что ни Мостовой, ни люди из батальона "Сумрак" границу легально не пересекали. Никаких отметок в журнале не было.
  
  "Он мог перейти границу в волчьем обличье", - подумал Князев. Времени на раздумья не оставалось. Он бросился к ближайшему скоплению техники и договорился с водителем первого попавшегося "Урала", направлявшегося в Шебекино с грузом медикаментов. Через несколько минут машина уже мчалась на восток. Сидя в кабине, Князев сжимал в руке телефон и молился, чтобы Барченко и Зоя успели спастись.
  
  Глава 25
  
  Звонок Князева застал Барченко врасплох. Он только-только вышел из душа в гостевом блоке комендатуры и натягивал свежую рубашку, когда на тумбочке завибрировал мобильник. Услышав голос капитана - напряжённый, резкий, без обычных шутливых интонаций, - Аркадий мгновенно подобрался. Мостовой. Оборотень - Мостовой. Эта мысль укладывалась в голове с трудом, но времени на сомнения не было. Князев ясно сказал: увести Зою, найти безопасное место, мобилизовать охрану, ждать его.
  
  Он натянул китель - всё ту же форму сержанта, которую носил со вчерашнего дня, и выскочил в коридор. До палаты Зои было метров тридцать. Он преодолел их бегом.
  
  Зоя лежала на койке и читала какую-то потрёпанную книгу, взятую у санитара. Увидев запыхавшегося Барченко, она отложила книгу и села.
  
  - Что случилось? На тебе лица нет.
  
  - Одевайся. Быстро. - Он уже распахивал дверцу шкафчика, доставая её камуфляжную куртку. - Князев звонил. Мостовой - оборотень. Он, возможно, уже в городе. Ищет тебя.
  
  Зоя побледнела, но не стала тратить время на вопросы. Она скинула больничную рубашку и начала натягивать форму - ту самую, что досталась ей от молодого солдата. Двигалась она быстро, несмотря на всё ещё побаливавшую ногу. Шрамы от недавних ран розовели на коже, но уже не причиняли боли.
  
  - Куда мы?
  
  - Пока не знаю. Подальше отсюда. Князев сказал найти безопасное место. - Барченко выглянул в коридор. Там было пусто, только на посту у входа в крыло скучал молодой сержант. - Идём через чёрный ход.
  
  Они выскользнули из палаты и, стараясь не шуметь, пробрались к служебной лестнице. Чёрный ход выходил во внутренний двор комендатуры, где под навесом стояли армейские машины. Барченко, оглядевшись, заметил уазик-буханку с ключами в замке зажигания - видимо, водитель отошёл на пару минут, не ожидая, что в охраняемом дворе кто-то решится на угон.
  
  - Садись, - скомандовал он, распахивая дверцу. - У тебя права есть?
  
  - Нет, - Зоя забралась на пассажирское сиденье. - А у тебя?
  
  - Тоже нет. Но выбора нет.
  
  Барченко повернул ключ, двигатель чихнул и завёлся. Он выжал сцепление, и уазик, взвизгнув колёсами по гравию, рванул к воротам. Часовой у выезда попытался их остановить, но, увидев в окне лицо журналиста, которого знал в лицо, замешкался на секунду, и этой секунды хватило, чтобы машина выскочила на улицу.
  
  - Куда теперь? - спросила Зоя, оглядываясь. Погони пока не было.
  
  - Из города. На восток, через выезд на Старооскольскую трассу. Там лес, в лесу спрячемся. Если Мостовой нас ищет, в городе оставаться нельзя.
  
  Они помчались по пустынным улицам Шебекино. Уазик подпрыгивал на выбоинах, дребезжа всеми деталями. Барченко гнал, не снижая скорости, пока впереди не показался пост ГИБДД - два патрульных автомобиля, полосатый шлагбаум и несколько полицейских. Один из них, с жезлом, уже вышел на середину дороги и властно поднял руку.
  
  - Чёрт, - выдохнул Барченко. - Тормозят. У меня даже прав нет.
  
  Он притормозил, лихорадочно соображая, что делать. Полицейский подошёл к окну и потребовал документы. Барченко полез в карман за временным удостоверением, но второй полицейский тем временем обошёл машину и заглянул в салон. Он уставился на Зою. Её форма без знаков различия, напряжённое лицо и отсутствие каких-либо бумаг явно вызвали подозрения.
  
  - Выйдите из машины, - приказал он. - Оба.
  
  - Послушайте, мы из военной комендатуры...
  
  - Выйдите!
  
  Барченко потянул время, но тут Зоя вдруг резко распахнула дверцу, оттолкнула ближайшего полицейского и бросилась бежать. Она неслась через дорогу к полосе деревьев, за которыми начинался лес.
  
  - Стоять! - закричал инспектор, но она уже исчезла в зелёной чаще.
  
  Барченко попытался рвануть следом, но двое полицейских скрутили его и повалили на асфальт. Наручники защёлкнулись на запястьях. Он лежал щекой на холодном асфальте и видел, как Зоя исчезает в лесу.
  
  Через полчаса Барченко уже сидел в районном отделе полиции - небольшом обшарпанном здании на окраине Шебекино. Его заперли в тесном кабинете, и за столом напротив сидел немолодой майор с усталым лицом и погонами МВД. Военных здесь не было - ГИБДД передало задержанного полиции по территориальности.
  
  - Гражданин Барченко, - майор тяжело вздохнул, - вы понимаете, что натворили? Угон транспортного средства, управление без прав, пособничество в побеге, сопротивление полиции...
  
  - Я всё объясню, - перебил Барченко. - Дайте мне позвонить. Один звонок. Это вопрос жизни и смерти.
  
  Майор переглянулся с коллегой, стоявшим у двери. Тот пожал плечами. После короткого совещания Барченко вернули его мобильник. Он набрал номер Князева.
  
  - Лёша, это я. У нас проблемы. Нас задержали на выезде. Зоя убежала в лес - это к северо-востоку от города, сразу за постом ГИБДД на Старооскольской трассе. Там смешанный лес, овраги, ручей. Я не знаю точно, куда она побежала. Меня задержали, я в отделе. Мостовой ещё не объявлялся, но...
  
  - Понял, - коротко ответил Князев. - Сиди тихо, не рыпайся. Я разберусь.
  
  Князев как раз въезжал в Шебекино на попутном "Урале", но, узнав о случившемся, изменил план. Заезжать в штаб было нельзя - там его немедленно задержали бы для разбирательств в связи с побегом Зои, за которую он поручился. Вместо этого он попросил водителя высадить его у автовокзала, а там поймал частника - пожилого мужика на старой "Ниве", который согласился подбросить офицера до окраины за скромную плату.
  
  - Куда едем-то? - спросил мужик, с любопытством поглядывая на пассажира.
  
  - К лесу, - коротко ответил Князев.
  
  "Нива" тарахтела по просёлочным дорогам, объезжая поля и перелески. Солнце уже начало клониться к западу, и длинные тени от деревьев ползли по траве. Наконец водитель высадил его у старого указателя "Шебекинское лесничество", и Князев, проверив снаряжение, углубился в лес.
  
  Он двигался быстро, но осторожно. Автомат на предохранителе, ПМ с серебряными пулями в кобуре, кинжал на поясе. Под ногами мягко пружинила прошлогодняя листва - дуб, берёза, кое-где сосна. Лес был смешанным, тенистым, с густым подлеском из орешника и молодого клёна. Где-то справа журчал ручей, и капитан держался его русла как ориентира. Птицы замолкали при его приближении, и тишина стояла такая, что каждый хруст ветки казался выстрелом.
  
  Он знал, что Зоя в форме российского военного, и надеялся, что это собьёт преследователей с толку. Но главное, чего он опасался, - это Мостовой. Если Пётр уже здесь, в лесу, он мог выследить девушку раньше.
  
  Лес становился гуще. Князев пересёк овраг, поднялся на невысокий холм и вдруг замер. Впереди, метрах в ста, на большом замшелом валуне, возвышавшемся над поляной, стоял человек в камуфляже. Даже на таком расстоянии капитан узнал эту фигуру - широкоплечую, с коротким седым ёжиком, левую сторону лица пересекали розоватые полосы ожогов. Мостовой. Он стоял и смотрел куда-то в глубину леса, словно ожидал или выслеживал кого-то.
  
  Князев припал на колено и вскинул автомат. Слишком далеко для прицельного выстрела из ПМ, но очередь из АК-74 могла достать. Он прицелился и дал короткую очередь. Пули ушли выше - срезали несколько веток над головой Мостового и застучали по стволам дальше. Промах.
  
  Мостовой среагировал мгновенно - скатился с валуна и открыл ответный огонь. Пули засвистели над головой Князева, заставляя его прижаться к земле за стволом поваленной сосны. Он слышал, как пули врезаются в древесину, откалывая щепу.
  
  - Князев! - донёсся до него голос Мостового, усиленный лесным эхом. - Не ожидал тебя так скоро. Думал, ты ещё в Волчанске. Но раз уж ты здесь - выходи, поговорим. Стрельба нам обоим не поможет. Тут могут быть и другие уши - полиция, военные, твои друзья...
  
  Князев, прижимаясь к земле, перекатился за более толстое дерево и крикнул в ответ:
  
  - Ты, я вижу, всё понял! Этим снайпером в Волчанске был я. - Голос Мостового звучал спокойно, почти буднично. - Хороший был парень, этот Шаров, жалко. Но он слишком много знал, тем более, что он уже успел поговорить с тобой. А снайпер из меня неплохой, согласись. Не хуже, чем украинские.
  
  - Ты не только снайпер, - Князев осторожно выглянул из-за дерева. - Ты ещё и оборотень. Верфольф. Это ты напал на комендатуру. Ты убил Пименова, Эльянова...
  
  - И это тоже я, - в голосе Мостового прозвучала мрачная усмешка. - Это была славная охота. Всё, что ты видел, - моих рук дело.
  
  - Зачем тебе это? Зачем ты вообще всё это устроил?
  
  - Ты всё равно не поймёшь, - Мостовой на мгновение замолк, и Князев услышал, как он перезаряжает автомат. - Но если коротко: мне нужна девушка. Зоя. Отдай её мне, и я уйду. Даю слово - я тебя не трону.
  
  - Ты в своём уме? - крикнул Князев. - Ты убил десятки людей, ты - оборотень, и ты хочешь, чтобы я тебе кого-то отдал? Зачем она тебе?
  
  Мостовой не ответил сразу. В лесу повисла тишина, только где-то далеко застучал дятел.
  
  - Ты не знаешь, с чем связался, Князев, - наконец произнёс он, и его голос звучал уже иначе - глубже, с каким-то подвыванием. - Но я чувствую в тебе что-то... родственное. У тебя ведь есть дар, верно? "Чуйка". Ты чуешь меня, а я - тебя. В тебе тоже есть что-то от зверя.
  
  Князев сжал зубы.
  
  - Может, я где-то и волк, - тихо, но отчётливо произнёс он, - но с тобой я побуду охотником.
  
  Мостовой рассмеялся, и смех этот перешёл в низкий, утробный рык.
  
  - Охотником? Ну попробуй. Но прежде чем ты примешь решение, дай я тебе кое-что объясню. Я не сам по себе. Есть тот, кто стоит еще выше. Протоволк. Тот, кто укусил меня несколько лет назад. Я связан с ним на уровне мыслей. Он видит моими глазами, слышит моими ушами. И это он приказал мне найти девушку. Не спрашивай почему - я только должен привести ему ее. Но если я её не приведу, он накажет меня так, как ты даже представить не можешь.
  
  - Кто такой этот Протоволк? - Князев подался вперёд, ловя каждое слово.
  
  - Ты это никогда не узнаешь. Он отдает мне приказы. Он - древнее начало всей цепочки. И он активизировался, потому что в этих местах появилась Зоя.
  
  Князев хотел задать ещё вопрос, но не успел. Мостовой вдруг выпрямился, отбросил автомат в сторону и спрыгнул с валуна на траву. Но приземлился он уже не человеком.
  
  Его тело изогнулось в воздухе неестественным, звериным движением. Камуфляж с треском лопнул по швам, открывая стремительно темнеющую, покрывающуюся серой шерстью плоть. Челюсть вытянулась вперёд, превращаясь в волчью морду с оскаленными клыками длиной в человеческий палец. Руки и ноги перестроились, с хрустом ломающихся и тут же срастающихся костей, в мощные волчьи лапы. Всё это произошло в считанные секунды - быстрее, чем в ту ночь, когда нападал на комендатуру. Мостовой больше не скрывался и не сдерживал свою силу.
  
  Теперь перед Князевым стоял огромный, размером с медведя, тёмно-серый волк. Его зелёные, светящиеся фосфоресцирующим светом глаза впились в капитана с выражением холодного, расчётливого разума. Шерсть на загривке стояла дыбом, из пасти капала слюна. Он припал на передние лапы и издал низкое, утробное рычание, от которого задрожали листья на деревьях.
  
  Князев выхватил из кобуры ПМ с серебряными пулями и прицелился. Расстояние было метров пятьдесят, не больше. Но он знал, насколько быстр этот зверь. Пятьдесят метров для него - одно мгновение.
  
  Волк прыгнул.
  
  Глава 26
  
  Волк прыгнул, и Князев едва успел среагировать. Огромная туша взмыла в воздух, перемахнув через валун, и понеслась к нему гигантскими скачками. Каждый прыжок покрывал метров по десять, не меньше, и трава взлетала из-под когтистых лап, словно от ударов кувалды. Земля дрожала. Ветки трещали. Птицы с криками взмывали в небо.
  
  Князев отступил на шаг, прицелился из ПМ и нажал на спуск. Раз. Второй. Третий. Серебряные пули уходили в цель - он видел, как вздрагивает шерсть на груди зверя, как дёргается его тело от попаданий. Но волк не замедлялся. То ли Князев не попал в жизненно важные органы, то ли серебро действовало не так быстро, как хотелось бы. Четвёртый выстрел - и зверь снова прыгнул, на этот раз заходя сбоку, отрезая Князева от деревьев и заставляя его пятиться к оврагу.
  
  Капитан выстрелил ещё дважды, уже почти не целясь, и вдруг земля ушла у него из-под ног. Он оступился, покатился по склону и рухнул вниз, в узкую траншею, которая змеилась вдоль русла пересохшего ручья. Траншея была неглубокой, не больше метра в ширину, но достаточно тесной, чтобы крупный зверь не мог в неё протиснуться.
  
  Оборотень, уже готовый схватить жертву, резко затормозил, взрывая когтями дёрн и оставляя в земле глубокие борозды. Он попытался сунуться в траншею мордой, но плечи застряли между стенками. Тогда зверь отпрянул и зарычал - низко и яростно.
  
  Князев, тяжело дыша, вжался спиной в холодную глинистую стенку. Пистолет всё ещё был в руке. Он машинально проверил магазин - оставалось ещё две серебряные пули. Мало. Очень мало.
  
  Сверху послышался хруст - звук трансформации. Князев слышал его уже во второй раз за сегодня, и этот скрежет ломающихся и срастающихся костей, этот треск рвущейся плоти был всё таким же отвратительным. Через несколько секунд над краем траншеи показалась человеческая фигура.
  
  Мостовой стоял наверху и смотрел вниз. Он был босиком, но его торс был прикрыт обрывками камуфляжа. Лицо, изуродованное ожогами, кривилось в усмешке. В правой руке он сжимал автомат - тот самый, что отбросил перед трансформацией. Оказывается, он не оставил его, а взял с собой.
  
  - Загнал ты себя, капитан, - произнёс Мостовой с лёгкой насмешкой в голосе. - Как барсук в нору. Вылезай давай, поговорим.
  
  Князев не ответил. Он осторожно перевёл дух и прижался к стене, стараясь слиться с тенью. Траншея в этом месте чуть расширялась и уходила под корни старой сосны, образуя что-то вроде естественного укрытия. Если Мостовой не видел его точно, у него оставался шанс.
  
  - Молчишь? - Мостовой усмехнулся. - Ну, как знаешь.
  
  Он вскинул автомат и дал короткую очередь в траншею. Пули засвистели над головой Князева, ударяясь о камни и выбивая фонтанчики глины. Капитан пригнулся ещё ниже, чувствуя, как осколки породы секут по спине. Но траншея делала небольшой изгиб, и очередь прошла мимо. Мостовой не видел его. Он стрелял наугад.
  
  Князев ответил - два выстрела из ПМ, почти не целясь, просто чтобы заставить противника отпрянуть. И это сработало: Мостовой отдёрнулся от края, и автоматная очередь оборвалась. Воспользовавшись паузой, капитан пополз глубже в траншею, туда, где стенки смыкались особенно тесно. Там, между двумя замшелыми камнями, была узкая щель - достаточная, чтобы в неё мог протиснуться человек, но слишком тесная для волка. И уж тем более для взрослого мужчины с автоматом.
  
  Он заполз в щель и на мгновение позволил себе перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, но мозг работал с холодной, почти металлической чёткостью. Он знал, что Мостовой силён и опытен, но у него были свои слабости. И главная из них - он не мог трансформироваться в волка мгновенно. Это занимало несколько секунд. Значит, у Князева всё ещё был шанс.
  
  И тут он почувствовал боль в левой икре. Тёплую, пульсирующую. Опустив взгляд, он увидел, что штанина пропиталась кровью. Видимо, одна из пуль всё же задела его. Царапина, не глубокая, но неприятная. Князев быстро перетянул ногу обрывком бинта из подсумка и снова затих. Терпимо.
  
  Мостовой расхаживал наверху, время от времени заглядывая в траншею.
  
  - Ты, я смотрю, решил пересидеть, - произнёс он задумчиво. - Жаль. Я думал, ты смелее. Но ничего, у меня время есть.
  
  Он снова дал очередь, на этот раз длинную, поливая траншею из стороны в сторону. Пули выбивали глину и щебень, и Князев прижался к камням так сильно, что почувствовал, как острые края впиваются в спину. Но щель держалась. Мостовой по-прежнему не видел его.
  
  - Ладно, - донёсся до него голос. - Я вижу, ты не хочешь разговаривать. Тогда я...
  
  Он не договорил. Откуда-то из глубины леса донеслись крики и шум раций, перемежающиеся с громкими командами. Князев узнал их. Это был расширенный военный патруль. Те самые военные, которых направили на поиски сбежавшей пленной. Он слышал, как кто-то кричал: "...прочесать квадрат! Женщина в форме, раненая, может быть в лесу!"
  
  Мостовой выпрямился над траншеей и прислушался. Шум приближался.
  
  - Твои друзья, - произнёс он, - вовремя. Но мы ещё встретимся, капитан.
  
  Он отступил от края траншеи, подхватил с земли какие-то вещи - возможно, запасную одежду или оружие, - и исчез за деревьями. Через несколько секунд Князев услышал удаляющийся треск сучьев, а потом всё стихло.
  
  Капитан ещё несколько минут лежал в укрытии, прислушиваясь к голосам патрульных, которые прочёсывали лес. Только когда солдаты прошли мимо, так и не заметив траншеи, он позволил себе выдохнуть и медленно, превозмогая боль в ноге, выбраться из щели. Штанина намокла от крови, но рана действительно оказалась лёгкой.
  
  ---
  
  Пока Князев сражался с оборотнем, Барченко улаживал свои проблемы в районном отделе полиции. После разговора с Князевым он ещё некоторое время сидел в кабинете, глядя на облупившуюся краску на стенах и мечтая о сигарете. Потом к нему зашёл майор - тот самый, что его задержал, - и, оглянувшись на дверь, присел на край стола.
  
  - Слушайте, Аркадий Аркадьевич, - произнёс он тихо и как-то неофициально, - я понимаю, что у вас непростая ситуация. Но и у меня служба. Вы угнали машину, у вас нет прав, девушка сбежала... В общем, проблемы.
  
  - Я понимаю, - ответил Барченко. - И готов компенсировать причинённые неудобства.
  
  Майор поднял бровь. Барченко вздохнул и полез в карман. За эти дни, проведённые в Шебекино, он успел несколько раз наведаться в банкомат и снять со своей зарплатной карты приличную сумму наличными - благо, карта работала даже здесь, в прифронтовой полосе, а банкомат нашёлся в местном отделении Сбербанка. Он отсчитал несколько купюр и положил на стол. Майор посмотрел на деньги, потом на Барченко, потом снова на деньги. После короткой паузы он взял купюры, пересчитал и убрал в карман.
  
  - Ладно, - сказал он. - Угон оформлять не будем - машина всё равно уже на штрафстоянке, хозяин из комендатуры её заберёт. Права - ну, нет прав, бывает. За это штраф. Девушку вашу ищут, но это уже не моя забота.
  
  Он вышел, и через несколько минут в кабинет заглянул уже другой полицейский - старший смены, усатый сержант с добродушным лицом. Он вернул Барченко его временное удостоверение и развёл руками.
  
  - Всё улажено, Аркадий Аркадьевич. Можете идти. Только в будущем будьте осторожнее. А то в следующий раз и деньги могут не помочь.
  
  Барченко кивнул, подхватил свою куртку и быстро вышел из райотдела. Вечерний воздух показался ему удивительно свежим после спёртой атмосферы казённого здания. Солнце уже садилось, и длинные тени от домов тянулись по асфальту.
  
  Он достал мобильник и вызвал такси - благо, в Шебекино работали несколько частных служб. Через десять минут у крыльца райотдела остановилась потрёпанная "Лада-Веста" с шашечками на крыше. Водитель, молодой парень с наушником в ухе, вопросительно поднял брови.
  
  - Куда?
  
  - За город. К Старооскольской трассе. Там, где пост ГИБДД.
  
  - К посту? - удивился таксист. - А что там?
  
  - Лес, - коротко ответил Барченко.
  
  Машина тронулась и покатила по вечерним улицам. Шебекино постепенно оставалось позади, и вскоре за окнами замелькали поля и перелески.
  
  - Здесь, - сказал журналист, когда впереди показалась та самая полоса деревьев, в которой несколько часов назад исчезла Зоя. - Высадите меня здесь.
  
  Таксист пожал плечами, взял деньги и уехал, оставив Барченко одного на пустынной дороге. Вокруг шумел лес - тёмный, влажный, полный теней и звуков. Солнце уже немного садилось, и небо на западе стало окрашиваться в густой оранжевый цвет.
  
  Барченко постоял несколько минут, вслушиваясь в лесную тишину. Где-то в глубине чащи ухнула сова. Он вздохнул, поправил воротник куртки и шагнул под сень деревьев. Где-то здесь была Зоя. Где-то здесь скрывался Мостовой. И теперь и ему, Аркадию, предстояло вступить в бой.
  
  Глава 27
  
  Князев выбрался из траншеи, когда шум патруля окончательно растворился в лесной чаще. Он постоял с минуту, прислушиваясь: тишина, только ветер шелестел кронами старых сосен. Солнце уже наполовину скрылось за деревьями, и небо на западе налилось густым оранжевым цветом, который постепенно переходил в сиреневый. В лесу стремительно темнело. Тени от стволов сделались длинными, почти чёрными, а воздух стал влажным и прохладным, напитанным запахами мха, хвои и прелой листвы.
  
  Капитан быстро осмотрел свою левую икру. Царапина от пули оказалась действительно ерундовой - кожу лишь задело, крови вытекло немного, и она уже начала сворачиваться. Он достал индивидуальный перевязочный пакет, сорвал зубами обёртку и наложил тугую повязку прямо поверх разорванной штанины. Боль утихла. Он притопнул ногой, проверяя, насколько мешает хромота. Почти не мешала.
  
  Теперь главное - найти Зою. Она была в огромной опасности.
  
  Князев включил свой внутренний "нюх" на полную мощность. Это не было похоже на обычное обострение чувств, скорее на погружение в изменённое состояние сознания, когда весь мир становится прозрачнее, громче, отчётливее. Он слышал, как стучит дятел за полкилометра, как мышь шуршит в валежнике, как капли росы падают с листьев. Но главное - он чуял присутствие живых людей, чуял их страх, их движение. И среди этих разрозненных сигнатур, которые оставили в лесу бойцы патруля, он различил одну - слабую, женскую, наполненную тревогой. Она уходила на северо-восток, в сторону старого дачного посёлка.
  
  Он двинулся по следу. Дорога была нелёгкой: лес становился всё гуще, под ногами путались корни, а овраги сменялись зарослями орешника. Но Князев шёл быстро, почти бежал, перепрыгивая через поваленные стволы и уклоняясь от низких веток. Его состояние с каждой минутой улучшалось - словно организм, повинуясь какой-то скрытой силе, восстанавливался быстрее обычного. Бабкин дар? Возможно. А может, просто многолетняя привычка собираться в критический момент.
  
  Через полчаса блужданий по лесу он наткнулся на старую дачу.
  
  Она стояла на небольшой поляне, заросшей диким виноградом и крапивой, и выглядела так, будто её бросили ещё до войны. Деревянный сруб, почерневший от времени и дождей, с проржавевшей крышей, на которой кое-где ещё держались остатки черепицы. Окна первого этажа были заколочены досками, но одно - выходящее на задний двор - оказалось распахнутым, и в нём, защищённый от ветра, дрожал слабый, неровный огонёк керосиновой лампы. Калитка валялась на земле, сорванная с петель, а крыльцо заросло мхом. На покосившемся заборе висела старая жестянка с надписью "Осторожно, злая собака", но собаки здесь давно не было.
  
  Князев, прячась за берёзами, несколько минут наблюдал за домом. Никакого движения, кроме трепетного лампового пламени, не было. Тогда он, стараясь не шуметь, подошёл к чёрному ходу - неприметной двери с облупившейся краской - и осторожно потянул ручку. Дверь подалась с тихим скрипом.
  
  Внутри пахло пылью, старым деревом, сухими травами. На кухне, куда он попал, стоял покосившийся стол, заваленный остатками чьих-то вещей: пустыми консервными банками, сломанным примусом, горой пожелтевших газет. Свеча стояла на подоконнике в соседней комнате, и её свет был единственным источником в этом заброшенном жилище. У стола, прижавшись спиной к холодной печи, сидела Зоя. Увидев его, она вздрогнула, и на мгновение в её глазах мелькнул страх, но тут же сменился облегчением.
  
  - Алексей... Слава богу. Я думала, ты не придёшь.
  
  - Пришёл, - он опустился рядом и положил автомат на пол. - Цела?
  
  - Да. Бежала через лес, сама не знаю как. Потом нашла эту дачу. Хозяева, видно, уехали давно, ещё после первых обстрелов. Здесь тихо, никто не ходит. - Она помолчала, потом спросила: - Где Аркадий?
  
  - В полиции. Но с ним всё в порядке, он выкрутится. У него талант выкручиваться, - Князев позволил себе короткую, невесёлую усмешку. - А вот у нас ситуация хуже. Мостовой где-то рядом. Он шёл за тобой. И он - оборотень. Я видел трансформацию. Это он убил повара и напал на комендатуру.
  
  Зоя ничего не ответила. Только лицо её в скромном свете лампы стало совсем белым, а она сама еще больше вжалась в стену.
  
  В наступившей тишине откуда-то издалека, из глубины леса, донеслись звуки - истошные, полные ужаса крики, сменившиеся яростным грохотом выстрелов. Кричал не один человек - двое или трое. Автоматная очередь, ещё одна, потом короткие пистолетные хлопки. И всё стихло, так же внезапно, как началось.
  
  Князев и Зоя переглянулись.
  
  - Что это? - произнесла Зоя одними губами.
  
  - Он напал на патруль. - Князев оглядел окрестности. - Мостовой.
  
  Капитан вытащил телефон и, поймав слабый сигнал, открыл карту. Экран засветился бледным голубоватым светом, осветив его заострившиеся черты.
  
  - Здесь неподалёку село Ржевка, - сообщил он, водя пальцем по карте. - Километра три к юго-востоку. Если доберёмся, можно попросить помощи. Там должны быть люди, возможно, ополчение.
  
  Зоя покачала головой. Свет свечи отразился в её глазах, придавая им какой-то лихорадочный блеск.
  
  - Солнце садится, Алексей. Ты сам говорил - с каждым часом ночи он становится сильнее. Мы не успеем дойти до Ржевки до темноты. А в лесу, ночью, мы для него лёгкая добыча.
  
  - И что ты предлагаешь?
  
  - Переждать ночь здесь. Дача старая, но стены из толстых брёвен. Второй этаж почти цел. Если забаррикадироваться в дальней комнате и не шуметь, может, пересидим до рассвета. А утром, когда рассветёт и он ослабеет, пойдём в село.
  
  Князев задумался. Предложение было рискованным - пассивное ожидание в окружении, когда враг знает, где ты, никогда не было его стилем. Но Мостовой уже здесь. Он где-то рядом. И бежать через тёмный лес против оборотня было бы чистым самоубийством.
  
  - Ладно, - сказал он наконец. - Проверим комнаты, забаррикадируем входы. У меня серебряные пули, но их немного. Придётся экономить.
  
  Он не успел договорить. За окном, среди деревьев, что-то мелькнуло - не тень даже, а сгусток тьмы, который отделился от ствола старой сосны и сформировался в человеческую фигуру. Зоя тихо ахнула и попятилась к стене. Князев прижал палец к губам и жестом приказал ей спрятаться в ванной - единственной комнате без окон. Она бесшумно скользнула туда и притворила за собой дверь.
  
  Князев осторожно отдёрнул край занавески и выглянул. В сгущающихся сумерках, метрах в тридцати от дачи, за стволом сосны стоял Мостовой. Он был в человеческом обличье, одетый в камуфляж, похоже, снятый с убитого солдата - на груди темнело бурое пятно запёкшейся крови, принадлежавшей явно не ему, а рукава были коротковаты. На ногах - грубые армейские ботинки, испачканные чем-то бурым. В зубах дымилась сигарета, а на плече висел ручной пулемёт Калашникова с обмотанным синей изолентой прикладом. Он стоял, прислонившись спиной к дереву, и курил, выпуская дым в темнеющее небо, и в этой позе было что-то до жути будничное, почти мирное.
  
  - Князев! - окликнул он, и голос его прозвучал почти по-приятельски, совсем как тогда, на лесопилке, когда они только познакомились. - Я знаю, что ты здесь. И девушка с тобой. Не прячьтесь. Давай поговорим, как взрослые люди.
  
  Князев молчал, прижимаясь спиной к бревенчатой стене. Его правая рука лежала на рукоятке ПМ, левая - на цевье автомата.
  
  - Я ждал этого момента, - продолжал Мостовой, делая глубокую затяжку. - Хотел объясниться, прежде чем всё закончится. Ты ведь хочешь знать правду? Я расскажу. Зачем мне врать?
  
  Князев не отвечал, и Мостовой воспринял его молчание как согласие слушать.
  
  - Я ведь не всегда был таким, - заговорил он, глядя куда-то вдаль, на темнеющие верхушки сосен. - Когда-то я был обычным человеком. Служил, воевал, защищал родину. Но всё изменилось в одну ночь. Меня укусил тот, кого я называю Протоволком. Древний, как само зло. Я стал одним из его детей. С тех пор превращение для меня - как дышать. Сначала боялся, потом ненавидел себя, а потом... смирился. Это как наркотик, Князев. Один раз попробуешь - и всё. Ты тоже мог бы понять меня. Я слышал о таких, как ты, по деревням. Бабки-шептухи, колдуны, люди "со способностями". Ты - один из нас. Только не развиваешь свою "природу". А зря.
  
  - Я не такой, как ты, - глухо ответил Князев из-за стены.
  
  - Пока не такой, - усмехнулся Мостовой, и в его голосе прозвучала тень сожаления. - Но это поправимо. Впрочем, я отвлёкся. Ты спрашивал про повара. Ладно, изволь: я заставил его - под угрозой оружия - позвонить в штаб и сказать то, что я велел. Что на комендатуру напали ВСУ. Он сделал это, рыдая и моля о пощаде. А потом, когда все поверили и внимание отвлеклось, я увёл его. Сказал, что эвакуирую в безопасное место. А на самом деле просто задрал в развалинах, когда он перестал быть нужен. - Мостовой затянулся и выпустил дым с явным удовольствием. - Это было легко. Повар был слабым, трусливым. Плакал, цеплялся за мои ноги. Но я не мог оставить его в живых. Слишком много знал.
  
  - Ты убивал не только ради дела, - сказал Князев. - Ты убивал ради удовольствия.
  
  - Верно, - не стал спорить Мостовой. - Охота - это азарт. Особенно когда жертва сопротивляется, когда у неё есть оружие, когда она думает, что может спастись. Но это ещё не всё. Убивая, я не просто удовлетворяю свою волчью потребность. Понимаешь, жизненная энергия, которая выделяется из умирающего человека, - боль, страх, агония, - она вся переходит к Протоволку. Он питается ею. Так он продлевает свою жизнь. Своего рода дистанционный вампиризм. А я - его инструмент, его рука, его клыки. Я - охотник. Я загоняю и разрываю дичь, а он высасывает её энергию досуха.
  
  Князев переваривал услышанное, и каждая деталь этой жуткой картины укладывалась в его сознании с тошнотворной ясностью. Теперь он понимал, зачем Мостовому нужны были все эти убийства. Симбиоз хозяина и его слуг. Это была не просто жестокость - это был промысел. Древний, но в условиях современной войны.
  
  - Я чую запах девушки, - продолжал Мостовой, и его голос стал ниже, в нём зазвучали утробные, почти звериные ноты. - Он сладкий, как мёд, и с каждой минутой становится сильнее. Ты думаешь, что спрятал её, но я знаю - она здесь. Я слышу её дыхание. Я чувствую её страх. Отдай её мне, Князев. И я уйду. Даю слово - никто больше не пострадает.
  
  - В доме никого нет, - ровно ответил Князев.
  
  Мостовой вздохнул, отбросил окурок в мокрую траву и снял с плеча пулемёт.
  
  - Ну, как знаешь. Я предлагал по-хорошему.
  
  Он нажал на спуск.
  
  Ручной пулемёт загрохотал, выплёвывая длинные, яростные очереди. Пули калибра 7,62 ударили в стены дачи, разрывая старые доски и выбивая щепу. Окна брызнули осколками стекла, занавески вспыхнули и тут же погасли. Князев бросился на пол, прикрывая голову руками. Всё вокруг звенело, трещало и ходило ходуном. Пыль, поднятая пулями, смешалась с дымом, и в комнате стало трудно дышать. Зоя в ванной вжалась спиной в чугунную ванну, зажимая уши ладонями; она слышала, как пули впиваются в деревянные стены, как что-то падает и разбивается на кухне.
  
  Пулемёт смолк так же внезапно, как и заговорил - кончилась лента. Князев услышал, как Мостовой, матерясь, отбрасывает пустой короб и перезаряжается. Теперь он открыл огонь из автомата - очереди стали короче, но били прицельнее, методично прошивая дом насквозь. Одна из пуль пробила стену и, зазвенев, ударилась в старую кастрюлю на кухне, отчего та подпрыгнула.
  
  Князев, пригибаясь, подполз к окну, из которого выбило стекло, и дал ответную очередь из своего АК-74. Он не видел Мостового - только вспышки выстрелов мелькали за деревьями, среди сгустившихся сумерек. Пули срезали ветки, застучали по стволам, но Мостовой, казалось, не обращал на них внимания. Он продолжал стрелять, перемещаясь от дерева к дереву, зажимая Князева с фланга.
  
  Капитан выругался про себя и переключился на ПМ. Патронов с серебряными пулями оставалось немного, и он берёг их для решающего момента. Но когда тень Мостового мелькнула между двух сосен, пытаясь приблизиться к дому, он выстрелил дважды. Оборотень отпрянул обратно за укрытие, и на мгновение огонь прекратился. Тишина показалась оглушительной после грохота боя.
  
  - Упрямый ты, капитан, - донёсся из-за деревьев голос Мостового. - Я ценю это. Но дом тебя не спасёт. Я слишком долго ждал этой возможности.
  
  Зоя по-прежнему сидела в ванной, обхватив голову руками. Стены защищали её от прямых попаданий, но грохот стоял такой, что, казалось, дом вот-вот рухнет. Она слышала, как наверху, на втором этаже, что-то треснуло и покатилось - видимо, отвалилась часть потолочной балки.
  
  И вдруг всё стихло.
  
  Князев осторожно выглянул из-за косяка. Мостовой стоял за соснами, но больше не стрелял. Он наклонился, подобрал что-то с земли. В следующую секунду в разбитое окно влетела бутылка с горящей тряпкой в горлышке. Она разбилась о стену, и по комнате мгновенно разлилось пламя, осветив всё вокруг оранжевым, дьявольским светом. Огонь жадно вгрызался в старые деревянные половицы, в сухие обои, в занавески. За первой бутылкой последовала вторая, потом третья - они влетали в окна одна за другой, разбивались о стены и мебель, и каждая несла с собой новую волну пламени.
  
  - Я хотел по-хорошему! - крикнул Мостовой сквозь треск разгорающегося огня. - Но вы сами выбрали!
  
  Дача занялась быстро. Сухое дерево горело как порох, и вскоре весь первый этаж был охвачен огнём. Едкий, удушливый дым заполнил комнаты, мешая дышать и видеть. Пламя лизало стены, потолок, пожирало остатки мебели. Треск стоял такой, словно дом кричал от боли.
  
  Князев, кашляя и прикрывая лицо пропитанным потом рукавом, пополз к ванной. Зоя уже выбралась оттуда и теперь стояла, заслоняя лицо ладонью. Её глаза слезились от дыма, но она держалась.
  
  - Чёрный ход! - крикнул Князев, перекрывая грохот пламени. - Ищи чёрный ход!
  
  Они пробрались, прикрывая рот и нос ладонями, через кухню, где огонь уже жадно лизал старый буфет и рассыпанные по полу газеты. Черный ход оказался дверью в небольшом коридорчике сбоку от кухни. Князев плечом вышиб хлипкую дверь, и они вывалились наружу, на небольшой двор, заросший крапивой и дикой малиной. Свежий воздух обжёг лёгкие, но дышать стало легче. Позади, в доме, что-то рухнуло - видимо, потолочная балка, не выдержав жара, рухнула вниз, взметнув фонтан искр.
  
  Они отползли к старому колодцу у забора и несколько секунд просто лежали на мокрой траве, хватая воздух ртами. Дача пылала за их спинами, как огромный похоронный костёр, разгоняя сумерки и окрашивая небо в багровый цвет. Искры взлетали высоко вверх, к самым вершинам сосен, и гасли в темноте.
  
  Где-то за деревьями, в сгущающихся сумерках, стоял Мостовой. Он смотрел на дело своих рук и ждал. Ждал, когда добыча выйдет на открытое место.
  
  Глава 28
  
  Пламя пожирало дачу, и отблески огня плясали на мокрой от росы траве, окрашивая двор в оранжевые и багровые тона. Князев и Зоя лежали у старого колодца, хватая ртами свежий воздух. В доме что-то ещё рушилось, трещало, и каждый такой звук отдавался в груди глухим эхом. Но времени на передышку не было: с той стороны, где за деревьями прятался Мостовой, снова захлопали выстрелы.
  
  - За мной! - выдохнул Князев, хватая Зою за руку и рывком поднимая на ноги. Они побежали, пригибаясь, к покосившемуся дощатому сараю, стоявшему метрах в десяти от горящего дома. Сарай был старым, с провалившейся крышей и щелями в стенах, но это было хоть какое-то укрытие. Пули свистели над головами, впиваясь в землю и выбивая фонтанчики грязи.
  
  Они ввалились внутрь, и Князев сразу же занял позицию у дверного проёма, прижавшись спиной к трухлявой доске. Зоя, тяжело дыша, опустилась на корточки у дальней стены, среди ржавых вёдер и сломанных граблей. В сарае пахло прелой соломой, мышиным помётом и старым машинным маслом. Сквозь щели в стенах пробивался оранжевый свет пожара.
  
  - Держись здесь, - бросил Князев, быстро меняя магазин в автомате. Серебряные пули в ПМ он берёг, как последний козырь. - Как только я дам знак - беги в лес. Выходи к Ржевке.
  
  - А ты?
  
  - Я задержу его. Времени нет, Зоя. Просто делай, что я говорю.
  
  Она хотела возразить, но автоматная очередь, ударившая в стену сарая, заставила её пригнуться. Князев ответил короткой очередью, целясь туда, где между деревьев мелькала тень Мостового. Тот перемещался быстро, перебегая от укрытия к укрытию, и уже подобрался совсем близко. В свете горящей дачи Князев видел его лицо - искажённое, мокрое от пота, но полное холодной, расчётливой ярости.
  
  - Ты зря тратишь патроны, капитан! - крикнул Мостовой, и его голос эхом разнёсся по поляне. - Я всё равно возьму девушку. А тебя убью. Медленно и с удовольствием.
  
  Князев не ответил. Он вытащил из кобуры ПМ и тщательно прицелился. Выстрел. Серебряная пуля попала Мостовому в правое плечо. Тот дёрнулся, выронил автомат и, зарычав от боли, схватился за рану. Из-под пальцев потекла тёмная, почти чёрная в свете пожара кровь. Оборотень на мгновение замер, а потом с утробным рычанием рванулся в сторону, скрывшись за толстым стволом сосны.
  
  - Попал, - выдохнул Князев и тут же получил ответную очередь. Пули прошили доски сарая насквозь, и одна из них, срикошетив от ржавого ведра, задела его левое предплечье. Острая боль обожгла руку. Он выругался, прижал рану ладонью. Кровь текла, но кость была цела - касательное ранение, терпимо. Он быстро перетянул предплечье бинтом, сорванным с подсумка, и снова припал к прицелу.
  
  Мостовой, превозмогая боль от серебряной раны, снова открыл огонь. Его движения стали дёргаными, менее точными - серебро делало своё дело, не давая регенерации сработать в полную силу. Но и Князев был на пределе. Магазин в автомате опустел, он отбросил его в сторону и переключился на ПМ. У него оставалось примерно полторы обоймы серебряных пуль - около двенадцати-тринадцати патронов. Плюс кинжал. Против оборотня, который мог трансформироваться в любой момент.
  
  - Зоя, беги! - крикнул он, не оборачиваясь. - Сейчас! Пока он перезаряжается!
  
  Она замешкалась лишь на секунду, а потом, пригнувшись, выскользнула через заднюю щель в стене сарая и бросилась в лес. Её камуфляж растворился в темноте среди сосен. Князев проводил её взглядом и, убедившись, что она ушла, снова повернулся к противнику.
  
  Мостовой тоже заметил, что девушка скрылась. Он зарычал - низко, утробно, - и на мгновение высунулся из-за дерева. Князев выстрелил ещё раз, целя в грудь, но пуля ушла выше, сбрив ветку над головой оборотня. Тот снова скрылся, и на поляне воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только треском горящей дачи.
  
  Князев ждал. Он знал, что Мостовой не отступит. Так и вышло. Через несколько секунд он услышал, как за деревьями хрустнули ветки, а затем - жуткий, ни с чем не сравнимый треск трансформации. Мостовой превращался в волка, чтобы быстрее залечить рану от серебряной пули. Князев понимал: сейчас оборотень не сможет преследовать Зою в полную силу. Ему нужно время, чтобы восстановиться. У неё есть фора.
  
  Воспользовавшись передышкой, он отполз в дальний угол сарая. Там, среди хлама, стоял старый колодец. Не тот, что во дворе, а другой - маленький, почти незаметный, прикрытый полусгнившей деревянной крышкой. Князев сдвинул её и заглянул внутрь. Колодец был сухим, неглубоким - метра три до дна, где виднелась сухая земля и какой-то мусор. Ведро на ржавой цепи болталось над пустотой. Это было не лучшее убежище, но ничего другого не оставалось.
  
  Он ухватился за цепь и осторожно спустился вниз, стараясь не шуметь. Ноги коснулись твёрдого дна. Здесь пахло сыростью, плесенью и чем-то кисловатым. Вокруг валялись старые доски, битое стекло и какие-то тряпки. Князев привалился спиной к холодной каменной кладке и достал мобильник. Сигнал был слабым, почти на нуле - толстые стены колодца глушили связь. Он всё же набрал номер экстренного вызова, но гудки оборвались, не успев соединиться. Ещё попытка - тот же результат. Связи не было. Тогда он набрал номер Барченко. Тишина. Ни гудков, ни ответа.
  
  Он выругался и убрал телефон. Оставалось только ждать. Рана на предплечье пульсировала, но не сильно - он быстро перетянул её остатками бинта. Хуже было то, что патронов почти не осталось. Серебряных пуль - двенадцать штук. Всего лишь. Ситуация тяжелая. Кинжал с волчьим крестом по-прежнему висел на поясе.
  
  Наверху трещало пламя, и сквозь щели в крышке колодца пробивался оранжевый свет. Где-то далеко, в лесу, бежала Зоя. Князев надеялся, что она успеет. А он пока будет ждать. Хоть бы оборотень переключился на него, а не на нее.
  
  ---
  
  Зоя бежала сквозь лес, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но она не останавливалась. Лес вокруг был тёмным и чужим, наполненным шорохами и тенями, которые двигались сами по себе. Где-то позади, в стороне горящей дачи, ещё слышались выстрелы, а потом всё стихло. В этой тишине шаги казались оглушительно громкими.
  
  Она бежала, пока ноги не начали заплетаться, а дыхание не стало рваным и хриплым. Тогда она перешла на шаг и прислушалась. В лесу было тихо, только где-то вдалеке ухала сова. Вечер начинал понемногу отдавать свои права ночи.
  
  Зоя присела на поваленный ствол и попыталась отдышаться. Она вспомнила, что нашла на даче старый складной нож - он валялся в ящике кухонного стола среди прочего хлама. Она сунула его в карман куртки на всякий случай и теперь, нащупав рукоятку, немного успокоилась. Хоть какое-то оружие.
  
  Внезапно лес впереди словно ожил. Послышался хруст веток, тяжёлое дыхание, и из-за деревьев вышел человек. Зоя вскинулась, готовая бежать, но тут же узнала его. Мостовой.
  
  Он стоял метрах в десяти, преграждая ей путь. Одетый в тот же камуфляж с бурым пятном на груди, он тяжело дышал, но выглядел почти невредимым. Плечо, куда попала серебряная пуля, всё ещё кровоточило, но рана уже не дымилась и не причиняла ему такой боли, как прежде - видимо, частичная трансформация помогла залечить повреждения. Его глаза в лунном свете отливали зеленоватым блеском.
  
  - Вот ты и попалась, - произнёс он, и в его голосе звучала искренняя, почти тёплая усмешка. - Я горжусь тобой, Зоя. Это была лучшая охота за многие годы.
  
  - Ты чудовище, - выдохнула она, пятясь.
  
  - Возможно, - согласился он, шагнув вперёд. - Но я не просто чудовище. Я - охотник. А ты - моя добыча. Ты бежала, пряталась, сражалась. Я давно не встречал такой сильной жертвы.
  
  Зоя не стала ждать. Она выхватила из кармана складной нож и, преодолев страх, бросилась на Мостового. Лезвие, тускло блеснув в лунном свете, вонзилось ему в живот - но не вошло глубоко. Металл упёрся во что-то твёрдое. Бронежилет. Мостовой даже не поморщился. Он перехватил её руку, резко вывернул, и нож с тихим звоном упал в траву. В следующее мгновение сильный удар в плечо отбросил её на землю. В глазах помутилось.
  
  - Бронежилет, - спокойно пояснил Мостовой, наклоняясь и подбирая нож. Он повертел его в пальцах, усмехнулся и отшвырнул далеко в кусты. - Хорошая попытка. Но бесполезная.
  
  Он наклонился и легко, словно пушинку, поднял Зою с земли. Она попыталась сопротивляться, но силы были неравны. Мостовой забросил её себе на плечо и двинулся вперёд, раздвигая ветки свободной рукой.
  
  - Я должен доставить тебя Хозяину, - говорил он на ходу, и его голос звучал ровно, почти буднично. - Я слышу его приказ в голове. Он ждёт. Он голоден. Хозяин съест твоё тело, Зоя, и продлит свою жизнь на двести лет. Ты не простая добыча Зоя, а избранная.
  
  Зоя, превозмогая боль и головокружение, попыталась закричать, но голос сорвался. Лес молчал.
  
  Мостовой нёс её к трассе. Ему оставалось всего ничего - выбраться из лесополосы, пересечь пустынную дорогу и уйти в поля, где его ждал транспорт или укрытие. Он уже предвкушал, как доложит Хозяину об успехе. Но внезапно тишину разорвала автоматная очередь.
  
  Пули ударили Мостового в спину и бок. Он, в человеческом обличье, уязвимый для обычного оружия, зарычал от боли и, потеряв равновесие, рухнул на землю, выронив Зою. Она упала рядом, больно ударившись о корень, и, ещё не понимая, что происходит, попыталась отползти в сторону. Мостовой, истекая кровью, завыл - низко и яростно - и, прижимая раны ладонями, рванулся в кусты. Ветки сомкнулись за ним, и его фигура растворилась в темноте.
  
  Из-за деревьев, тяжело дыша, выбежал Барченко. В руках у него был автомат - видавший виды АК-74 с исцарапанным прикладом. Лицо журналиста было мокрым от пота, его лысина как будто блестела даже в темноте, а глаза горели решимостью.
  
  - Зоя! - он бросился к ней, помог подняться. - Ты цела?
  
  - Да... кажется, да. - Она опёрлась на его плечо и с трудом встала на ноги. - Где ты?.. Как ты нас нашёл?
  
  - Потом! - Барченко быстро огляделся, рванулся в ту сторону, куда скрылся Мостовой, чтобы добить раненого врага. Но там уже никого не было. Только сломанные ветки и капли крови, темневшие на широких листьях кустарника. - Ушёл, гад. Нам надо поторапливаться. Не знаю, сколько у нас времени.
  
  Он подхватил Зою под руку и повёл прочь, вглубь леса, подальше от места схватки. Только отойдя на несколько сотен метров, они остановились перевести дух. Зоя, превозмогая дрожь, спросила:
  
  - Откуда у тебя автомат?
  
  Барченко оглянулся, проверяя, нет ли погони, и ответил вполголоса:
  
  - Я долго блуждал по лесу, после того как таксист меня высадил. Сначала искал тебя, потом услышал крики - помнишь, те, что доносились издалека? Пошёл на звук и наткнулся на поляну, где лежали тела. Военный патруль. Все растерзаны. - Он поморщился. - Я взял автомат у одного из убитых. Пару запасных рожков к нему. И пошёл дальше. Снова заплутал, стемнело, но я не прекращал ваши поиски. Наконец услышал шум - такой, знаешь, треск, будто кости ломаются. Это он превращался, да? Ну вот. Я пошёл на звук и выследил вас.
  
  - Ты вовремя, - Зоя слабо улыбнулась. - Он говорил про какого-то Хозяина... Я не поняла.
  
  - Я тоже не знаю, - мрачно ответил Барченко. - Но сейчас не до этого. Скажи, где Князев?
  
  - Он ранен, - Зоя сжала губы. - Остался на даче. Он приказал мне бежать, а сам спрятался где-то. Но он ранен, надеюсь, ничего серьезного.
  
  Барченко выругался сквозь зубы.
  
  - Ладно. Князев - опытный офицер, он продержится. Потом, когда выберемся, вызовем помощь к нему.
  
  - Верно, - она схватила его за руку. - Сейчас главное - выйти из леса, добраться до людей и вызвать подмогу. Мы вдвоём не сможем ему помочь, только погибнем. А если позже мы вызовем подкрепление, они успеют спасти Алексея.
  
  - Идем, - осмотрелся по сторонам Барченко. - Где эта Ржевка?
  
  - Где-то к юго-востоку. Я примерно помню по карте, которую Алексей показывал.
  
  - Тогда в путь. Нам лучше поспешить.
  
  И они зашагали сквозь ночной лес, держа курс на восток, туда, где за тёмными соснами и оврагами должно было находиться село. Где-то позади, в чаще, Мостовой зализывал раны, превращаясь в волка и обратно, исцеляя свою плоть и готовясь к новой погоне. И никто не знал, сколько у них времени в запасе.
  
  Глава 29
  
  Холод отрезвил Князева быстрее, чем любая пощёчина. Он сидел на дне пересохшего колодца, привалившись спиной к замшелым кирпичам, и чувствовал, как ночная сырость пробирается под одежду, смешиваясь с кровью из ран. Левое плечо горело огнём - пуля прошла навылет через мягкие ткани, не задев кость, но оставив рваную, кровоточащую рану. Левая нога ниже колена онемела от удара - ещё одна пуля, на этот раз по касательной, рассекла икроножную мышцу. К счастью, кость не задета: он осторожно ощупал голень и, убедившись, что конечность сгибается и двигается, позволил себе короткий, скупой выдох облегчения.
  
  В кармане у него ещё оставался индивидуальный перевязочный пакет. Он сорвал упаковку зубами, морщась от боли в плече, и принялся обрабатывать раны. Сначала ногу: тугая повязка прямо поверх разорванной штанины, виток за витком, чтобы остановить кровь. Потом плечо - здесь пришлось повозиться, потому что правая рука ещё слушалась, а вот левая двигалась с трудом. Он затянул бинт зубами и здоровой рукой, чувствуя, как ткань пропитывается тёплой влагой. Терпимо. Он не раз бывал ранен и знал: главное - не останавливаться.
  
  В колодце было темно, только сверху, сквозь щели в полусгнившей крышке, пробивался оранжевый свет умирающего пожара. Дача ещё горела, но уже не так яростно - видимо, пламя пожирало последние несущие балки. Где-то вдалеке треснуло и рухнуло что-то тяжёлое. Запах гари проникал даже сюда, смешиваясь с сыростью подземелья.
  
  Князев достал мобильник и снова попытался набрать номер. Сначала Барченко - без ответа. Потом экстренную связь - гудки оборвались, не успев соединиться. Сигнал здесь, на дне каменного мешка, практически отсутствовал, и толстые стены глушили даже то слабое излучение, что долетало от далёкой вышки. Он чертыхнулся и убрал телефон. Нужно выбираться.
  
  Цепь старого колодезного ворота ещё держалась. Он ухватился за неё здоровой рукой, попробовал на прочность - ржавое железо скрипнуло, но выдержало. Тогда он, превозмогая боль в плече, начал карабкаться наверх, упираясь ногами в кирпичную кладку. Каждое движение отдавалось пульсацией в раненой икре, но он не останавливался. Через минуту, мокрый от пота, он выбрался наружу и рухнул на траву у края колодца, хватая ртом свежий ночной воздух.
  
  Дача догорала. От некогда крепкого деревянного сруба остался лишь обугленный остов с торчащими к небу стропилами. Вокруг валялись обгоревшие доски, битое стекло, какие-то тряпки. Сарай, где он прятался, тоже пострадал - одна стена обрушилась, и внутри ещё тлели угли. Мостового нигде не было видно. То ли он ушёл преследовать Зою, то ли затаился где-то рядом, зализывая раны.
  
  Князев поднялся на ноги и, прихрамывая, двинулся прочь от пожарища. Он знал: Мостовой в любой момент может вернуться. Медлить нельзя. Сверившись с картой на телефоне - благо, GPS ещё работал, - он определил направление. Трасса должна быть к северо-востоку, километрах в двух, не больше. Если повезёт, он выйдет к дороге, поймает попутку и доберётся до Ржевки.
  
  Лес встретил его тишиной. Той самой неестественной тишиной, которая наступает после боя: ни птиц, ни шороха листьев, только ветер гуляет в кронах сосен. Князев шёл, припадая на раненую ногу, и держал ПМ наизготовку. Патронов с серебряными пулями осталось около десяти - он уже сбился со счёта. Кинжал с вольчим крестом по-прежнему висел на поясе. Автомат он оставил в сарае - рожок был пуст.
  
  Луна еще не взошла, но отдельные звезды стояли высоко, заливая лес слабым, призрачным светом. Тени от деревьев тянулись через тропинку, и каждая казалась затаившимся хищником. "Чуйка" работала на пределе, но пока молчала - Мостового поблизости не было. Или он был слишком далеко.
  
  Через полчаса ходьбы, когда боль в ноге стала почти невыносимой, Князев вышел на просеку. Впереди, за редкими деревьями, блеснул асфальт. Трасса. Он ускорил шаг и, наконец, выбрался на обочину - пустынную, тёмную, без единого фонаря. Вдалеке, на западе, ещё горели какие-то огни - возможно, Шебекино. А может, и Ржевка.
  
  Он стоял на обочине, тяжело дыша, и всматривался в темноту. Ни одной машины. Тишина. Только ветер шелестел травой. Он снова достал телефон - сигнал здесь был лучше, но звонок Барченко опять не прошёл. То ли у Аркадия сел аккумулятор, то ли он был вне зоны доступа. Князев выругался и пошёл вдоль трассы, надеясь, что рано или поздно появится попутка.
  
  ---
  
  Тем временем Барченко и Зоя, измученные и продрогшие, вошли в село Ржевка около десяти часов вечера.
  
  Ржевка оказалась маленькой - улиц пять, обсаженных старыми тополями, несколько десятков домов, в основном деревянных, с покосившимися заборами. На въезде стоял покосившийся указатель с надписью "с. Ржевка", а рядом - бетонный блок с российским флагом. Улицы были пустынны, но в некоторых окнах горел свет - село ещё не спало.
  
  Барченко и Зоя, оба в камуфляже, шли по главной улице, пока не наткнулись на сельсовет - небольшое кирпичное здание с выцветшим флагом над крыльцом. В окнах горел свет. Они поднялись на крыльцо и постучали.
  
  Дверь открыл пожилой мужчина в телогрейке, с трёхдневной щетиной и настороженным взглядом. Увидев двоих военных - один высокий, лысый, с приятным лицом, вторая - молодая женщина с усталым видом, - он чуть расслабился.
  
  - Вы кто? - спросил он негромко.
  
  - Мы из Шебекино, - ответил Барченко, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. - Попали под обстрел. Украинская ДРГ прорвалась в район. Нам нужно связаться со штабом. И место для ночлега.
  
  Старик нахмурился, но, видимо, в военное время к таким новостям привыкли. Он кивнул и пропустил их внутрь.
  
  В сельсовете было тепло и сухо. За столом сидела женщина лет пятидесяти - видимо, местный фельдшер или дежурная. Барченко повторил свою версию: ДРГ, обстрел, они чудом спаслись. Женщина всплеснула руками и тут же начала звонить по старому дисковому телефону. Барченко, воспользовавшись моментом, отошёл в угол и набрал номер, который помнил наизусть - отдел аккредитации в Белгороде.
  
  - Алло? Это Барченко, военный корреспондент. Вы мне еще аккредитацию оформляли. Слушайте внимательно: в районе Ржевки замечена украинская диверсионная группа. Они напали на военный патруль, есть убитые. Требуется немедленная помощь. Да, я нахожусь в селе. Свяжитесь с военной комендатурой Шебекино, пусть высылают усиленное подкрепление. Всё.
  
  Он закончил разговор и повернулся к местным. Те уже всполошились: старик побежал куда-то звонить, женщина собирала аптечку. Их с Зоей отвели в соседний дом - небольшую избу, где жила пожилая пара. Хозяева, увидев "российских военнослужащих", всплеснули руками и тут же усадили их за стол. Гречневая каша, солёные огурцы, горячий чай. Зоя, которая не ела почти сутки, набросилась на еду. Барченко, хоть и был голоден не меньше, первым делом достал мобильник и снова набрал номер Князева.
  
  На этот раз гудки прошли. Через несколько секунд послышался голос - усталый, но живой.
  
  - Барченко? Ты где?
  
  - В Ржевке. Мы с Зоей оба целы. Нас приютили местные. Я позвонил в Белгород, сказал, что на нас напала ДРГ. Скоро должны выслать подмогу. А ты? Ты где?
  
  - На трассе. Ранен, но двигаюсь. Мостового видел?
  
  - Видел. Мы с ним столкнулись. Я по нему из автомата дал очередь, в человеческом обличье. Думаю, ранил. Он ушёл в кусты и пропал. Где он сейчас - не знаю.
  
  - Он может быть где угодно, - голос Князева звучал напряжённо. - И в человеческом, и в волчьем обличье. Ты смотри там, Аркадий. И Зою береги. Я скоро буду.
  
  - Ждём. Ты давай, Лёша, держись.
  
  Барченко убрал телефон и повернулся к Зое. Та сидела на лавке и грела руки о кружку с чаем. Её лицо всё ещё было бледным, но в глазах появился какой-то спокойный, умиротворённый свет.
  
  - Он жив, - сказала она тихо. - Это главное.
  
  - Жив, - подтвердил Барченко. - Но ранен. И Мостовой всё ещё на свободе. Так что расслабляться рано.
  
  ---
  
  Князев поймал попутку около одиннадцати. По трассе, освещая фарами асфальт, катил военный УАЗ "Хантер" - армейский внедорожник с брезентовым тентом, каких много на фронте. За рулём сидел молодой сержант с усталым лицом, который, увидев на обочине фигуру в военной форме, притормозил и, высунувшись, спросил:
  
  - Товарищ капитан? Что с вами?
  
  - Ранен, - коротко ответил Князев, забираясь в кабину. УАЗ был тесным, пах бензином и оружейным маслом. - В Ржевку. Срочно.
  
  Сержант кивнул и дал газ. УАЗ рванул вперёд, подпрыгивая на выбоинах асфальта.
  
  По дороге Князев связался по рации - он знал частоту штаба в Шебекино наизусть. Дежурный ответил почти сразу, но разговор вышел тяжёлым.
  
  - Капитан Князев? Мы в курсе о нападении на патруль. Считаем это вылазкой украинской ДРГ.
  
  - Это не ДРГ! - Князев говорил громко, перекрикивая шум двигателя. - Патруль уничтожил командир батальона "Сумрак" Мостовой. Он - оборотень. Верфольф. Я видел его трансформацию. Это он напал на комендатуру. Это он убил Пименова и Эльянова. Примите меры к его задержанию - если он в человеческом обличье - или к уничтожению, если он в обличье волка!
  
  В трубке повисла долгая, напряжённая тишина. Потом дежурный ответил - сухо, официально:
  
  - Капитан, ваша версия уже была рассмотрена и признана несостоятельной. Более того, завтра в Москву будет подан рапорт о том, что вы способствовали побегу украинской военнопленной, за которую лично поручились. Со всеми вытекающими последствиями.
  
  - Мне плевать на последствия! - рявкнул Князев. - Вы должны задержать Мостового! Он убийца! Он убил десятки людей и убьёт ещё столько же, если вы не...
  
  - Капитан, - перебил его дежурный, и в его голосе прозвучала усталость, - я понимаю, что вы пережили тяжёлый бой. Возможно, вам нужен отдых. Медицинская помощь. Но оборотни, верфольфы и прочая мистика - это не то, чем занимается Генштаб. Рекомендую вам в ближайшее время прибыть в штаб и дать показания в установленном порядке. Конец связи.
  
  В трубке раздались короткие гудки. Князев сжал её так, что пластик хрустнул. Потом медленно опустил руку и уставился в темноту за окном. Ему не верили. Никто не верил. Единственный человек, который мог подтвердить его слова, - Мостовой - был где-то в лесу, раненый, но живой. И он снова нападёт. Может, не сегодня. Может, через неделю. Но он вернётся.
  
  Сержант за рулём искоса поглядывал на странного пассажира, но вопросов не задавал. В конце концов, на войне всякое бывает.
  
  - Жми, - приказал Князев глухо. - В Ржевку. Это очень важно.
  
  УАЗ "Хантер" летел по ночной трассе, разбрызгивая лужи и поднимая за собой облака пыли. Где-то позади, в лесу, прятался оборотень. А впереди, в небольшом селе Ржевка, ждали те, ради кого капитан Князев был готов идти до конца - даже против приказов, даже против всего мира, отказывавшегося верить в существование древнего зла.
  
  Глава 30
  
  Изба, где разместили Барченко и Зою, оказалась добротной, сложенной из толстых сосновых брёвен, с настоящей русской печью и пучками сушёных трав под потолком. Хозяева - пожилая пара, дед Матвей и баба Клава - уступили гостям горницу, а сами ушли спать на сеновал, благо майская ночь была тёплой. В горнице пахло воском, мёдом и старым деревом. На столе, покрытом вышитой скатертью, ещё стояли остатки ужина - гречневая каша, солёные огурцы, початая бутылка самогона, к которой Барченко то и дело прикладывался "для снятия стресса".
  
  Князев появился перед полуночью. УАЗ "Хантер" подъехал к околице и остановился, уткнувшись фарами в старый покосившийся забор. Капитан выбрался из машины, опираясь на здоровую ногу, и, придерживая раненое плечо, повернулся к водителю. Молодой сержант вопросительно смотрел на него.
  
  - Ты свободен, - сказал Князев, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. - Возвращайся в часть. Дальше я сам. Спасибо за то, что подвёз.
  
  Сержант помялся, явно сомневаясь, стоит ли оставлять раненого капитана одного посреди ночного села, но Князев повторил приказ, и УАЗ, фыркнув выхлопной трубой, развернулся и уехал в темноту. Капитан остался один на пустынной улице, залитой лунным светом. Он постоял несколько секунд, прислушиваясь к тишине села, а затем, прихрамывая, двинулся к дому Матвея.
  
  Барченко открыл дверь после второго стука, держа в руке автомат. Увидев Князева, он облегчённо выдохнул и посторонился, пропуская его внутрь.
  
  - Лёша, ты выглядишь, как будто по тебе стадо проехалось, - заметил он не без тревоги, разглядывая окровавленные бинты на плече и ноге капитана.
  
  - Всего лишь один оборотень, - Князев прошёл к столу и тяжело опустился на лавку. Зоя, сидевшая у печи, вскочила и тут же принялась менять ему повязки, достав из аптечки свежие бинты. Капитан не сопротивлялся - он слишком устал.
  
  - Рассказывай, - потребовал Барченко, садясь напротив и пододвигая к нему кружку с остатками чая. - Что там был за разговор с Мостовым? Кто такой этот Протоволк, про которого мне сказала Зоя?
  
  Князев отхлебнул остывшего чая и, морщась от боли в плече, заговорил. Он рассказал всё, что узнал от Мостового, - и про трансформацию, ставшую для комбата "естественной, как дышать", и про дистанционный вампиризм, о котором тот говорил, и про убитого повара. А главное - про таинственного Хозяина. Протоволка. Древнее существо, которое управляет Мостовым на расстоянии, видит его глазами, слышит его ушами и требует привести к нему Зою.
  
  - Зачем? - спросила Зоя, закончив перевязку и садясь рядом. Её лицо было бледным, но взгляд оставался спокойным. - Зачем я ему?
  
  - Ты же сама слышала: "Хозяин съест твоё тело и продлит свою жизнь на двести лет", - ответил Князев, глядя в кружку. - Видимо, в тебе есть что-то, что ему нужно. Какая-то жизненная сила. Или кровь. Я не знаю точно.
  
  - Это кто-то из местных, - тихо произнесла Зоя, и оба мужчины посмотрели на неё. - Я чувствую. Протоволк - он из этих мест. Из-под Волчанска. Здесь его территория. Мостовой говорил с акцентом? С харьковским?
  
  - Да, - кивнул Князев.
  
  - Вот. Может, они оба отсюда. Может, их что-то связывает. Война просто дала им возможность. - Она помолчала. - Но я не понимаю, как я могу быть с ними связана. Я обычная медсестра. У меня нет никаких способностей.
  
  - У тебя раны заживают как у зверя, - напомнил Барченко. - И он чует твой запах. Так что какая-то связь есть. Но какая - мы пока не знаем.
  
  Некоторое время все молчали. Потом Князев сказал - тихо, но твёрдо:
  
  - Если ты не против, Зоя, я, когда всё закончится, отправлю тебя подальше на российскую территорию. Куда-нибудь, где нет ни фронта, ни волков. В Тюмень, в Новосибирск - куда угодно. Чтобы ты была в безопасности.
  
  - Легко сказать, - хмыкнул Барченко. - А бюрократические препоны? Ты поручился за неё, она сбежала из-под домашнего ареста, ты сам под угрозой трибунала. Как ты собираешься это устроить?
  
  - Разберусь, - коротко ответил Князев. - Сначала - Мостовой и Протоволк. Потом - всё остальное.
  
  Зоя хотела что-то ответить, но не успела. Снаружи, где-то за околицей села, раздался протяжный, низкий вой. Он прокатился над крышами, над тёмными полями, над старыми тополями, и от этого звука у всех троих кровь застыла в жилах. Это был не просто волчий вой. Это был зов. Вызов.
  
  - Он здесь, - произнёс Князев, вставая из-за стола. - Быстрее. Готовимся.
  
  Он вытащил из кобуры ПМ и быстро проверил магазин. Восемь серебряных пуль - полная обойма. В запасном магазине, пристёгнутом к подсумку, оставалось ещё три. Итого одиннадцать. Кинжал с вольчим крестом на лезвии он вынул из ножен и протянул Барченко.
  
  - Умеешь пользоваться?
  
  Барченко взял кинжал, повертел в пальцах. Лезвие тускло блеснуло в свете керосиновой лампы, и древний знак - перекрещённые линии с загнутыми концами - словно ожил, заиграв тенями.
  
  - Шашлык из волчатины ещё не готовил, - усмехнулся он, стараясь скрыть дрожь в голосе. - Но думаю, справлюсь.
  
  - Тогда план такой, - быстро заговорил Князев. - Зоя - в подвал, тот самый, что под задней комнатой. Я остаюсь здесь, встречаю его огнём. А ты, - он повернулся к Аркадию, - прячешься за портьерой в той же комнате, у подпола. Это будет ловушка. Когда он кинется на Зою, ты ударишь. Понял?
  
  - Понял, - кивнул Барченко.
  
  Зоя хотела возразить, но Князев не дал ей сказать ни слова. Они быстро перешли в дальнюю комнату, где под полом находился старый погреб, выложенный кирпичом. Пахло плесенью и картошкой. Князев откинул крышку и помог Зое спуститься вниз.
  
  - Сиди тихо. Если поймешь, что мы проиграли, - не выходи. Жди рассвета. Поняла?
  
  - Поняла, - ответила она, и в её голосе не было страха. Только решимость.
  
  Барченко тем временем занял позицию в углу комнаты, за тяжёлой портьерой из тёмно-красного бархата, которая отделяла угол с иконами от остального помещения. Он сжал кинжал в руке и замер, стараясь дышать ровно. Ловушка была готова.
  
  Вой повторился - теперь ближе, громче, и в нём звучало торжество. Где-то на окраине села залаяли собаки, но тут же умолкли, почуяв неладное. А потом начался хаос.
  
  Вервольф напал на село, целенаправленно бежал к дому, где находились трое беглецов. Его заметили часовые у въезда в Ржевку, и тишину разорвали автоматные очереди. Но пули не причиняли зверю вреда. Он промчался по главной улице, сбив по пути покосившийся забор, и выскочил на открытое пространство перед избой. В лунном свете он казался ожившей статуей - огромный, размером с медведя, с тёмно-серой шерстью, блестевшей от росы, и зелёными, светящимися фосфоресцирующим светом глазами. Ополченцы, попытавшиеся его остановить, разбежались в панике. Кто-то кричал, кто-то стрелял, но всё было бесполезно. Зверь был уже у самого дома.
  
  И тут из-за леса, со стороны Шебекино, послышался нарастающий гул. Через несколько секунд над деревьями показался вертолёт - боевой Ка-52 "Аллигатор", чёрный, угловатый, с хищно вынесенной вперёд кабиной. Он заходил на цель, снижаясь над полем. Лётчик, видимо, уже получил информацию о нападении и теперь вёл машину в атаку. С грохотом, от которого задрожали стёкла в окнах, заработала автоматическая 30-миллиметровая пушка 2А42, и первые снаряды легли в нескольких метрах от оборотня. Фонтаны земли взметнулись в воздух. Волк взвыл от ярости и боли - один из снарядов всё же задел его бок, разворотив шерсть и мясо. Оборотень качнулся, но устоял на лапах и с новой силой ринулся к дому. Он понимал: там, внутри, его цель. И никто - даже вертолёт - не остановит его.
  
  Волк выломал ставни одним ударом лапы и, разбив окно, ворвался в горницу. Осколки стекла и щепки брызнули во все стороны. Князев, стоявший посреди комнаты, вскинул ПМ и открыл огонь. Восемь выстрелов - один за другим - прогремели в замкнутом пространстве, ударяя в грудь зверя. Серебряные пули вошли глубоко, оставляя дымящиеся раны, и на этот раз оборотень заревел от настоящей боли. Но инерция была слишком велика. Чудовищная лапа метнулась вперёд, сбив Князева, как кеглю, и капитан, отлетев к стене, ударился головой о бревно и рухнул на пол, теряя сознание. Его пистолет откатился в угол.
  
  Вервольф, тяжело дыша и истекая кровью, остановился посреди горницы. Он повернул морду в сторону дальней комнаты, откуда доносился запах - сладкий, манящий, тот самый, что вёл его через лес. Он рванулся туда, проламывая дверной проём. Задняя комната была пуста, но волк знал: добыча здесь. И тут из подвала донёсся звонкий, решительный голос, перекрывший и рёв зверя, и грохот выстрелов:
  
  - Иди сюда!
  
  Зоя сидела на дне погреба и смотрела вверх. В её голосе не было страха. Только вызов. Она знала, что делает.
  
  Вервольф взревел, развернулся и бросился на звук. В два прыжка он пересёк комнату и замер у откинутой крышки подпола, вглядываясь в темноту внизу. Там, на дне, сидела девушка, которую он преследовал столько дней. Она смотрела на него в упор, и её глаза - тёмные, глубокие - не отводили взгляда. Зверь, припав на передние лапы, готовился прыгнуть.
  
  И тут из-за старой портьеры, закрывавшей угол с иконами, выскочил Барченко. Он не колебался ни секунды. Кинжал, зажатый в руке, описал короткую дугу и с чудовищной силой вонзился в грудь оборотня - туда, куда попали серебряные пули. Клинок вошёл по самую рукоять, и в тот же миг серебро засветилось, накалилось добела и начало плавиться, словно воск в огне. Капли раскалённого металла потекли по шерсти зверя, прожигая плоть до костей. Барченко отдёрнул руку, чувствуя невыносимый жар, и отпрянул назад. Кинжал растаял полностью, исчез в теле оборотня, оставив после себя лишь дымящуюся рану и запах горелого серебра.
  
  Зверь заревел так, что, казалось, задрожали стёкла в уцелевших окнах. Он рванулся назад, молотя лапами по воздуху, и в этот момент в дом ворвались спецназовцы - четверо бойцов в полной экипировке, с крупнокалиберными снайперскими винтовками АСВК "Корд" и штурмовыми автоматами АШ-12. Они заняли позиции вдоль стен, и первый же залп из трёх стволов обрушился на оборотня. Пули калибра 12,7 мм, выпущенные практически в упор, пробили его шкуру, разрывая внутренности. Волк закричал - на этот раз почти человеческим голосом, - и вдруг по комнате разлилась ослепительная вспышка.
  
  Это была не граната и не ракета. Такого не видел никто из присутствующих. Белый, режущий глаза свет ударил из груди зверя, словно само серебро, войдя в реакцию с его тёмной сущностью, вызвало неконтролируемую цепную реакцию. Свет поглотил всё: и комнату, и фигуру волка, и очертания мебели. А когда он погас, на полу лежал обугленный человеческий труп.
  
  Пётр Мостовой. Командир батальона "Сумрак". Оборотень. Верфольф. Его лицо, изуродованное ожогами, застыло в посмертной гримасе, а на груди, там, где вошёл и растаял кинжал, ещё дымилась глубокая рана.
  
  В комнате повисла тишина - такая плотная, что было слышно, как потрескивают остывающие угли в печи. Спецназовцы опустили оружие, но продолжали стоять в боевых стойках, не в силах отвести взгляд от того, что только что произошло. Один из них снял каску и перекрестился. Другой выругался сквозь зубы. Мистика, оборотни, верфольфы - всё, над чем они смеялись когда-либо, оказалось реальным.
  
  Барченко, шатаясь, подошёл к телу Мостового и уставился на него, всё ещё не веря своим глазам. Потом, словно вспомнив что-то, бросился к Князеву. Капитан лежал у стены, и его лицо было бледным, но, когда Аркадий склонился над ним, он открыл глаза.
  
  - Живой? - выдохнул Барченко, не скрывая облегчения.
  
  - Живой, - прохрипел Князев. - Голова только... трещит. А Мостовой?
  
  - Мёртв. Серебро и спецназ сделали своё дело. Кинжал расплавился прямо в нём.
  
  - Тогда всё. - Князев закрыл глаза, но через мгновение снова открыл их. - Зоя?
  
  - Здесь я, - она уже выбралась из подвала и теперь стояла рядом, заслоняя лицо ладонью от едкого дыма, всё ещё висевшего в воздухе. - Я цела. Ты справился, Алексей. Вы оба справились.
  
  Первым к капитану подбежал командир группы спецназа - коренастый капитан с нашивками внутренних войск. Он быстро оценил состояние Князева, отдал приказ, и через минуту с улицы уже вбежали санитары с носилками. "Аллигатор", сделав круг над селом, ушёл обратно на базу. Его задача была выполнена. Бой закончился.
  
  Раненого Князева эвакуировали на санитарном УАЗе, который осторожно, на малой скорости, повёз его в Шебекино. Зоя и Барченко сели в ту же машину - врач, осмотревший Зою, не нашёл у неё новых ранений, а Барченко и вовсе отделался синяками и царапинами. Только его правая рука, сжимавшая кинжал, ещё немного дрожала - то ли от напряжения, то ли от пережитого ужаса.
  
  А в село уже въезжала ещё одна группа спецназа - подкрепление, вызванное из Белгорода после звонка Барченко. Солдаты рассредоточивались по улицам, прочёсывали лес, осматривали дома. Но опасности больше не было. Оборотень был мёртв. Протоволк, кем бы он ни был, лишился своего лучшего охотника.
  
  Когда санитарный УАЗ выехал на трассу и покатил в сторону Шебекино, луна ярко освещала им дорогу, словно выставляя почетный коридор. Зоя сидела у носилок Князева и держала его за руку - просто держала, без слов. Барченко сидел напротив, запрокинув голову и закрыв глаза. Он думал о том, что материал, который он напишет, будет сенсационным - но сейчас ему было всё равно. Главное, что все живы.
  
  Где-то позади, в лесу, над заброшенной дачей ещё клубился дым. Но война продолжалась, и никто не знал, какие ещё древние ужасы проснутся в этой земле, разбуженной кровью и болью.
  
  Эпилог
  
  Три дня после гибели Мостового Шебекино гудело, как растревоженный улей. Весть о ночном бое в Ржевке разлетелась по городу мгновенно, обрастая самыми невероятными слухами. Одни говорили о прорвавшейся через границу украинской ДРГ, другие - о "невиданном звере", которого завалили спецназовцы при поддержке вертолёта, третьи и вовсе плели что-то про оборотней, крестясь и понижая голос. Но официальные сводки молчали, и потому слухи ширились, как круги по воде.
  
  Барченко и Зою допрашивали без малого трое суток подряд.
  
  Аркадий сидел в душном кабинете военной прокуратуры, куда его вызывали раз за разом, и терпеливо, с методичностью профессионального журналиста, повторял одно и то же. Двое следователей - майор с усталым лицом и капитан с бегающими глазами - задавали вопросы, которые ходили по кругу. Как он оказался в лесу? Почему угнал машину? Откуда у него автомат? Видел ли он трансформацию Мостового? И каждый раз Барченко отвечал ровно и обстоятельно, хотя внутри у него всё кипело. Он понимал: следствие тянет время, пытаясь понять, как преподнести произошедшее начальству, чтобы не выставить армию посмешищем.
  
  Зою допрашивали в другом крыле того же здания, и ей приходилось тяжелее. Она была украинской военнопленной, и каждый её ответ взвешивали с особой придирчивостью. Её историю - о том, как она, медсестра ВСУ, попала в лапы оборотня, как бежала через лес, как пряталась на даче, - проверяли и перепроверяли. Но её показания совпадали с показаниями Князева и Барченко, и в конце концов следователи, скрепя сердце, признали: да, эта женщина говорит правду. По крайней мере, в рамках того, что вообще можно было признать правдой в этом деле.
  
  Сам капитан Князев участия в допросах не принимал. Врачи категорически запретили: сотрясение мозга, ушиб грудной клетки, смещение межпозвоночных дисков - результат столкновения со стеной, в которую его швырнул оборотень. Алексей лежал в отдельной палате шебекинского госпиталя и смотрел в потолок, проклиная свою беспомощность. Рядом с койкой стояла тумбочка, на ней - телефон, который он то и дело хватал, пытаясь дозвониться до начальства. Медики ворчали, отбирали трубку, но он снова находил способ связаться со штабом.
  
  На третий день его навестил Барченко. Журналист выглядел помятым - под глазами залегли тени, на подбородке проступила щетина, а его обширная лысина блестела от пота, хотя в палате было прохладно. Он присел на край койки и молча протянул Князеву пачку "Явы". Тот взял сигарету, закурил, и несколько минут они молча дымили, пуская облака в приоткрытую форточку.
  
  - Её хотят отправить в Белгород, - произнёс наконец Барченко. - В лагерь для военнопленных. Говорят, для некомбатантов. Мол, медсестра, не участвовала в боевых действиях, так что условия будут нормальные. Но всё равно - лагерь есть лагерь.
  
  Князев затянулся и медленно выпустил дым.
  
  - Я этого не допущу, - сказал он глухо. - Я за неё поручился. Я обещал.
  
  - Лёша, ты лежишь с сотрясением и смещёнными дисками. Что ты можешь сделать?
  
  - Телефон подай.
  
  Барченко вздохнул, но подал. И следующие полчаса стали свидетелями того, как капитан ГРУ, превозмогая головную боль и слабость, орал в трубку на всех, кто попадался ему на том конце провода. Он звонил Корнееву, требовал соединить с начальником оперативного отдела, потом с военной прокуратурой, потом с каким-то подполковником из Белгорода. Его голос, хриплый и злой, разносился по всей палате, и Барченко только диву давался, сколько энергии сохранил этот человек после всего пережитого.
  
  - Я лично поручился за эту женщину! - рычал Князев в трубку. - Она спасла жизнь российскому журналисту! Она дала показания, которые помогли разоблачить оборотня! И вы хотите упечь её в лагерь, как какую-то диверсантку? Я этого не позволю! Если понадобится - я дойду до Москвы, до министра обороны, до самого чёрта лысого, но её не тронут! Вы меня поняли?!
  
  На том конце что-то невнятно отвечали, но Князев не слушал. Он швырнул трубку на тумбочку и откинулся на подушку, тяжело дыша. Потом повернулся к Барченко и сказал уже тише:
  
  - Я этого так не оставлю. Пусть только на ноги встану.
  
  Однако куда более острая борьба развернулась вокруг имени Мостового.
  
  Командование группировки "Север" оказалось перед сложной дилеммой. Правда - офицер российской армии оказался оборотнем, годами убивал людей и поклонялся какому-то древнему злу, - была слишком дикой, слишком невероятной, чтобы её можно было обнародовать. В условиях продолжающейся войны такая информация могла подорвать боевой дух, породить панику, дать пищу вражеской пропаганде. Поэтому было принято решение, обычное в подобных ситуациях: правду похоронить, а взамен сочинить легенду.
  
  Легенда получилась героической и лаконичной. Командир батальона "Сумрак" Пётр Иванович Мостовой пал смертью храбрых в бою с украинской диверсионно-разведывательной группой, прикрывая отход товарищей. Он лично уничтожил трёх диверсантов, но был смертельно ранен осколком гранаты. Посмертно представлялся к ордену Мужества. Бумаги уже готовили.
  
  Князев, когда Барченко рассказал ему об этом, долго молчал. Потом сплюнул в сторону и зло произнёс:
  
  - Герой. Прикрывал товарищей. А то, что он этих товарищей сам же и жрал месяцами, - это мы, значит, забудем.
  
  - А ты хотел справедливости? - Барченко пожал плечами. - Справедливость - это не про войну. Война - это про то, чтобы выжить и чтобы твои выжили. И сейчас для начальства важно не правду рассказать, а сохранить лицо. Мостовой для них - свой, русский офицер, командир ополченцев. Если объявить его оборотнем, начнутся вопросы: а как вы его просмотрели? А кто ещё из ваших - зверь? А можно ли вам вообще доверять оружие? Сам понимаешь.
  
  Князев понимал. Но принять это был не в силах.
  
  Четвёртый день после гибели Мостового стал днём прощания.
  
  Небольшой храм на окраине Шебекино - старинная церквушка с облезлой штукатуркой и покосившимся крестом - не мог вместить всех желающих. Бойцы "Сумрака", те самые ополченцы, что ещё неделю назад шли за своим командиром в бой, собрались у входа. Кто-то стоял молча, сжимая в руках шапки, кто-то плакал, не стесняясь слёз. Они не знали правды. Для них Мостовой оставался тем, кем был все эти годы, - храбрым, справедливым, заботливым командиром, который вытаскивал раненых из-под огня и никогда не прятался за чужие спины. Они хотели отдать ему последние почести. Они требовали отпевания.
  
  Однако ни один священник в Шебекино, ни один полковой капеллан не согласился проводить обряд. Весть о том, кем на самом деле был Мостовой, уже просочилась в узкие круги, и служители церкви, шептавшиеся между собой, понимали: отпевать оборотня, убийцу, вервольфа - значит взять на душу страшный грех. Одно дело - прочитать молитву над телом павшего воина, и совсем другое - проводить в последний путь существо, которое сознательно служило тьме. Когда к коменданту подошёл третий священник и, пряча глаза, пробормотал: "Не могу, поймите, не могу", - стало ясно: дело зашло в тупик.
  
  И тогда Зоя, которую как раз привезли на очередной допрос в Шебекино, предложила неожиданное решение.
  
  - Есть один человек, - сказала она тихо, когда Барченко и Князев (который, несмотря на протесты врачей, уже сидел в кресле-каталке) обсуждали проблему. - Мой дальний родственник. Двоюродный дед моей матери. Отец Георгий. Ему восемьдесят с лишним. Он священник, но уже много лет не служит - возраст, здоровье. Живёт здесь, в Шебекино, на окраине. Может, он согласится?
  
  - Согласится на что? - переспросил Барченко. - Отпеть оборотня?
  
  - Я не знаю, - честно ответила Зоя. - Но он старый человек. Он многое видел. Может, он поймёт то, чего не понимают другие.
  
  Отца Георгия нашли в однокомнатной квартире на втором этаже старого двухэтажного дома на окраине Шебекино. Дом был кирпичным, довоенной постройки, с облупившейся штукатуркой и тёмным подъездом, в котором пахло сыростью и кошками. Квартира оказалась крохотной: узкая прихожая, комната, совмещённая с кухней, и маленькая ванная. Обстановка была спартанской - железная кровать, застеленная серым одеялом, деревянный стол с треснувшей столешницей, пара стульев, этажерка с потрёпанными книгами и старыми иконами в углу. Всё дышало бедностью и одиночеством.
  
  Бойцы Мостового - двое ополченцев из "Сумрака", те самые, что ещё неделю назад шли за своим командиром в бой, - привезли старика на старой "Ниве". Один из них, молодой парень с обожжённым ухом, помог отцу Георгию подняться по ступеням и всю дорогу почтительно поддерживал его под локоть. Старик шёл медленно, тяжело опираясь на клюку, но держался прямо.
  
  Он выслушал просьбу, сидя на своём единственном стуле, и долго молчал, глядя куда-то сквозь говорившего. Его лицо, изрезанное морщинами, как кора старого дуба, казалось непроницаемым. Длинная, совершенно белая борода спускалась на грудь, а блёкло-голубые, почти выцветшие глаза смотрели на мир с выражением спокойной, отрешённой мудрости.
  
  Наконец он заговорил. Голос его был тихим, как шелест сухих листьев.
  
  - Я проведу чин. Но с двумя условиями. Первое: на отпевании буду только я. Никто - ни родственники, ни сослуживцы, ни военные - не должны присутствовать. И второе: как только я закончу, тело должно быть немедленно предано земле. Без церемоний, без речей, без выноса. Просто закопайте, и всё.
  
  - Почему? - спросил молодой ополченец.
  
  Отец Георгий поднял на него глаза и спокойно ответил:
  
  - Не мне судить о том, кем он был при жизни. Но я не могу отказать в последней молитве. Даже такому, как он. Ибо сказано: "Не судите, да не судимы будете". А свидетели мне не нужны. То, что я скажу над этим телом, - только между мной, им и Тем, Кто выше.
  
  Церемония прошла на закате.
  
  Маленькую часовню на окраине кладбища, куда доставили закрытый гроб с останками Мостового, освещали лишь несколько свечей, дрожащих на сквозняке. Отец Георгий, облачённый в старую, но бережно хранимую ризу, стоял над гробом один. Его голос, негромкий и глуховатый, произносил древние слова заупокойной молитвы, и звуки эти, казалось, впитывались в стены, не выходя наружу. Никто не знал, что именно он говорил, - да и не стремился узнать. Когда через двадцать минут старик вышел из часовни, его лицо было бледным, а руки слегка дрожали, но он держался прямо.
  
  - Готово, - сказал он коротко. - Предайте земле.
  
  Гроб опустили в яму, засыпали землёй, и бойцы "Сумрака", стоявшие поодаль, молча отдали честь. Они так и не узнали правды. Они хоронили своего командира, героя, павшего в бою с украинской ДРГ, - и пусть эта ложь была горькой, она была милосерднее правды.
  
  Отец Георгий вернулся в свою квартиру уже затемно. Те же бойцы "Сумрака" довезли его до дома на "Ниве" и помогли подняться на второй этаж. Он поблагодарил их, закрыл за собой дверь и остался один. В квартире было тихо, только старые часы на стене мерно тикали, отсчитывая секунды.
  
  Он снял ризу, аккуратно повесил её на спинку стула, прошёл в крошечную ванную комнату, освещённую единственной лампочкой под потолком, и остановился перед старым, помутневшим от времени зеркалом.
  
  Он поднял глаза на своё отражение. И то, что он увидел, заставило его замереть.
  
  Из зеркала на него смотрел не восьмидесятилетний старик. Два огромных глаза, горящие не зелёным, не жёлтым, а угольно-чёрным, вулканическим жаром, взирали на него из Зазеркалья. Под ними угадывалась оскаленная волчья пасть - древняя, невероятно могучая, с клыками, которые, казалось, могли перекусить саму реальность. Это не было отражение - это был кто-то иной, кто-то гораздо более могущественный и древний, кто-то, кто прятался за личиной дряхлого священника долгие, долгие годы.
  
  Отец Георгий не вздрогнул. Он спокойно смотрел в эти пылающие глаза, и на его губах играла едва заметная, понимающая улыбка.
  
  - Потерял хорошего слугу, - прошептал он, и голос его на мгновение стал глубже, в нём прорезались низкие, почти звериные ноты. - Но ничего. Этот был не первым. И не последним.
  
  Он протянул руку к туалетному столику, где лежала старая, затрёпанная Библия в потрескавшемся кожаном переплёте. Рука, покрытая старческими пигментными пятнами, на глазах преображалась: пальцы удлинялись, суставы выгибались под неестественным углом, ногти темнели и заострялись, превращаясь в когти. Когтистая лапа легла на Библию, и древняя книга под ней словно съёжилась, сжалась, потемнела.
  
  А потом, медленно, лапа снова стала человеческой рукой. Морщинистой, старческой, дрожащей.
  
  ***
  
  Где-то далеко на западе, за линией фронта, за рекой Северский Донец, над изрытыми воронками полями взошла луна. Она была на убыли - тонкий, серебристый серп, едва видимый в разрывах облаков. Но даже этого света хватило, чтобы в лесу, за городом, раздался одинокий, протяжный вой. Ему никто не ответил. Но тот, кто выл, знал: его время ещё придёт.
  
  Война продолжалась. И зло, древнее, как сама эта земля, никуда не ушло. Оно просто затаилось. До следующей полной луны. До следующей жертвы. До следующего охотника.
  
  
  
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
О.Болдырева "Крадуш. Чужие души" М.Николаев "Вторжение на Землю"

Как попасть в этoт список

Кожевенное мастерство | Сайт "Художники" | Доска об'явлений "Книги"