Аннотация: Данная статья посвящена поездке знаменитого французского писателя Александра Дюма на Кавказ и его книге "Путешествие по Кавказу".
Описание реалий кавказской жизни середины XIX в.
в книге "Путешествие по Кавказу" Александра Дюма
Захватывающие книги знаменитого французского писателя Александра Дюма всегда были очень популярны в России, особенно в середине XIX в., когда большинство образованных людей свободно говорили и читали на французском языке и могли, поэтому, прочитать их в оригинале. Дюма приходило много писем от русских читателей с благодарностями за его интересные романы. Столь явный читательский интерес был, несомненно, приятен маститому автору, который решил посетить эту таинственную для большинства европейцев страну. Подобное желание возникало у писателя давно, но ему не разрешали въезд в Россию. Император Николай I не доверял иностранцам, особенно французам, а лично Дюма вообще считал достаточно опасным вольнодумцем. После вступления на престол его сына Александра II ситуация немного изменилась. Благодаря ходатайству дружившего с литератором графа Г. А. Кулешова-Безбородко, который хотел видеть его гостем на свадьбе сестры своей жены со знаменитым в то время шотландским "спиритом" (предсказателем) Д. Юмом, Дюма разрешили приехать в Россию, правда, установив за ним тайный полицейский надзор. Вместе с семьей графа писатель летом 1858 г. отправился в Петербург. Его сопровождал парижский художник Жан-Пьер Муане.
Время для визита было выбрано удачно. Два года как завершилась Крымская война, показавшая несостоятельность консервативного режима императора Николая I. Правительство нового русского царя Александра II начало проводить подготовку к масштабным реформам в общественной жизни. Все это было очень интересно французам, которые хотели получить достоверную информацию "из первых рук". Зная это, писатель вел обширные путевые заметки, изданные позже в семи томах: однотомные "Письма из Санкт-Петербурга", трехтомные "Из Парижа в Астрахань" и "Путешествие по Кавказу". Кроме того, желая познакомить своих соотечественников с текстами русских авторов, Дюма перевел большое число произведений Пушкина, Лермонтова, Бестужева-Марлинского и Некрасова. Некоторые переводы писатель позже поместил в своем журнале "Мушкетер".
Первоначально, 22 июня 1858 г., Дюма, как уже отмечалось выше, прибыл в Санкт-Петербург. Из российской столицы он направился в Шлиссельбург, а потом на остров Валаам. На северном берегу Ладожского озера 24 июля писатель отметил свое 56-летие. Следующим пунктом поездки именитого француза по России стала Москва и ее окрестности. Дюма побывал на Бородинском поле, посетил Троице-Сергиеву Лавру, немногим более недели прожил в расположенном между Переславлем-Залесским и Угличем селе Елпатьево, которое было имением его парижского друга князя Д. П. Нарышкина. В Москве к писателю присоединился еще один спутник - студент Московского университета, которого Дюма в своих записках называл только по фамилии - Калино. Он должен был выполнять функции переводчика и секретаря. Все трое отправились из Калязина по Волге в Астрахань, оттуда пересекли прикаспийские степи, прибыли в Кизляр, побывали во многих дагестанских селениях, затем был Дербент, откуда путь лежал уже в Закавказье, где его вехами были Баку, Тифлис (Тбилиси), Поти, из которого Дюма и Муане отбыли в Константинополь.
Именно путешествие по Кавказу доставило писателю наибольшие впечатления. Собственно говоря, этот регион был одной из главных целей поездки литератора в Россию. Для французов Кавказ представлялся в те времена совершеннейшей экзотикой, чем-то вроде далекой Индии. Незадолго до Крымской войны в Париже прошла с большим успехом пьеса "Шамиль", у которой, впрочем, был поистине сказочный сюжет, не имевший никакого отношения к действительности. Возможность рассказать своим французским читателям об этой загадочной стране была для литератора очень ценной. Из 8 месяцев пребывания в России Александр Дюма пробыл на Кавказе 3 месяца. К сожалению, он не смог посетить такие важные административные и культурные центры этого региона, как Владикавказ, Екатеринодар и Ростов-на-Дону. Можно предположить, что сокращенный вариант маршрута по южным территориям Российской империи объясняется стремлением писателя как можно быстрее сдать книгу "Путешествие по Кавказу" издателям.
Что же заинтересовало знаменитого романиста в этих местах, и о чем он написал в своем довольно обширном труде?
В начале книги литератор коротко привел исторические сведения о Кавказе, начиная с античных, восточных и библейских легенд. Особое внимание Дюма уделил появлению на Кавказе мюридизма, началу военных действий между русскими войсками и горцами и возвышению Шамиля, описывая события с достаточно высокой точностью, допуская лишь незначительные ошибки. Писатель попытался также дать краткие сведения об этнографии кавказских народностей, хоть и отметил, что эта задача крайне сложна по причине очень большого числа горских племен:
"Если спросите их (жителей Кавказа - А. С.), сколько разных племен расселено от Апшеронского мыса до полуострова Тамани? Они ответят:
- Столько, сколько бывает капель росы на траве наших полей после майской зари, или сколько песчинок вздымается декабрьскими ураганами.
И они правы. Взор туманится, наблюдая за ними; ум теряется, отыскивая различие поколений, подразделяющихся на роды.
Некоторые из этих народов, как например удью, говорят на таком языке, которого не только никто не понимает, но и корень коего не приближается ни к одному из известных языков".
Описание собственно своего прибытия на Кавказ (точнее, в первый на его пути из прикаспийских степей город Кизляр) Дюма начинает с традиционных для европейского путешественника жалоб на плохие дороги в России: "Чем более мы приближались к городу, тем несноснее становилась дорога; во Франции, Германии или Англии ее считали бы непроходимой, а экипаж совсем не мог бы по ней передвигаться.
Но тарантас проходит везде, а мы в тарантасе".
При этом писатель отметил, что все проходящие и проезжающие по дороге путники приобретают "воинственный" вид, так как обязательно имеют при себе оружие и настороженно смотрят вокруг. Литератору с товарищами тоже пришлось держать оружие наготове в течение всего пути по Дагестану. Дюма также упоминал о таком чисто кавказском дорожном явлении того времени, как "оказия":
"Оказия есть соединение большого числа путников, едущих в одно и то же место в сопровождении достаточного конвоя, назначаемого местным военным начальником для такого каравана. Конвой состоит обычно из ста пятидесяти пехотинцев и из двадцати пяти кавалеристов. Среди отправляющихся в путь почти всегда бывает несколько пешеходов, и поэтому оказия движется очень медленно. Самые большие переходы - пять или шесть миль в день".
В Кизляре и других кавказских селениях и городах Дюма столкнулся также с такой специфической особенностью местных путешествий, как отсутствие гостиниц. Проезжающие должны были обращаться к местным представителям власти или начальнику гарнизона по вопросам размещения на ночлег. Рассказывая о пребывании в городе, романист сообщает о полученном сразу же совете ходить с оружием, так как иначе он рисковал бы стать жертвой нападения горцев или, как их называл сам Дюма, татар. Впрочем, последнее наименование местных жителей было типичным и для русского языка середины XIX в.
Любопытно сравнение линейных и донских казаков в книге Дюма. Основываясь на рассказах кавказских старожилов и в какой-то степени на личных наблюдениях, писатель отдавал полное предпочтение первым, которые изначально были сформированы на Кавказе, переняли многое из обычаев, боевых приемов и снаряжения горцев, а потому прекрасно действовали в местных условиях. В отличие от них, донцы, отправляясь по приказу командования служить на Кавказ, попадали в совершенно непривычные и чуждые им условия, имели неподходящее для региона оружие (столь любимую ими длинную пику), да и не горели желанием рисковать своей жизнью в бессмысленных для них стычках с горцами, а потому их боевые навыки и репутация на Кавказе были значительно ниже, чем у линейцев:
"Линейный казак, родившийся в этой местности, постоянно соприкасающийся с неприятелем, с которым он неминуемо должен рано или поздно столкнуться в кровавой схватке, с детства сдружившийся с опасностью, - солдат с двенадцатилетнего возраста живущий только три месяца в году в своей станице, т. е. в своей деревне, а остальное время до пятидесяти лет на поле и под ружьем, - это единственный воин, который сражается как артист и находит удовольствие в опасности. Из этих линейных казаков, сформированных, как было упомянуто, Екатериной и впоследствии слившихся с чеченцами и лезгинами, у которых они похищали женщин, - подобно римлянам, смешавшихся с сабинянами, - выросло племя пылкое, воинственное, веселое, ловкое, всегда смеющееся, поющее, сражающееся. Рассказывают о невероятной храбрости этих людей. <...>
<...> Напротив, донской казак, оторванный от его мирных равнин, перенесенный с берегов величественной и спокойной реки на шумные берега Терека и голые берега Кумы, отнятый от семейства, занимающегося хлебопашеством, привязанный к длинному копью, которое ему служит более помехой, нежели защитой, не умеющий искусно владеть ружьем и управлять конем, - донской казак, который представляет еще довольно хорошего солдата в поле, самый плохой воин в засадах, рвах, кустах и горах".
Далее Дюма приводит интересный факт, наглядно демонстрирующий, насколько различно относились сами горцы к донцам и линейцам, как к противникам:
"Когда горцы выкупают своих товарищей, попавших в руки русских, они дают четырех донских казаков или двух татарских милиционеров за одного чеченца, или черкеса, либо лезгина; но они меняют только линейного казака на одного горца.
Никогда не выкупают горца, раненного пикой: если он ранен пикой, то ergo ранен донским казаком. Зачем выкупать его, если он имел глупость получить рану от такого неприятеля?"
Французский писатель сделал несколько ярких зарисовок быта и нравов казаков. Например, он писал:
"Что касается простых казаков, то у них два любимых животных - петух и козел. Каждый эскадрон имеет своего козла, каждый казачий пост - своего петуха.
Козел приносит двойную пользу: запах его прогоняет в конюшне всех вредных гадин - скорпионов, фаланг, тысяченожек. Это польза положительная, материальная. А вот польза и в поэтическом отношении: он удаляет всех тех домовых, которые ночью входят в конюшни, заплетают гривы у лошадей, вырывают у них волосы из хвоста, ползают по их спине и заставляют их с полуночи до рассвета скакать во сне, хотя они и не двигаются с места.
Козел это гарнизонный начальник - он сознает свое достоинство. Если конь начинает пить или есть прежде его, он бьет дерзкого своими рогами, и лошадь, которая знает свою вину, не пытается даже защищаться.
Говоря о петухе, то он, так же, как и козел, полезен и в материальном и в поэтическом отношениях. Материальное назначение его состоит в том, чтобы возвещать время. Донской или линейный казак редко имеет карманные часы и еще реже настенные".
Гнев дореволюционных издателей "Путешествия по Кавказу" в России вызвало сообщение Дюма о продаже горцами пленных в Кизляре, а такого, как они говорили, в те времена уже абсолютно быть не могло. Однако, хорошо известно, что даже в 1867 г., через 6 лет после отмены крепостного права в России, в Дагестане еще оставалось около 600 рабов, которые не имели никаких прав. Что уж говорить о годах, когда на Кавказе побывал французский писатель. Так что он вполне мог видеть продажу на кизлярском рынке рабов, приняв их за пленников.
Большое впечатление на литератора и его спутников произвела поездка в знаменитую станицу гребенских казаков Червленную, где женщины славились своей красотой и готовностью к любовным интригам. Дюма пишет об этом очень поэтично. Надо сказать, что одной из целей посещения путниками Червленной должна была быть встреча с известной Евдокией (Авдотьей) Догадихой, о красоте которой ходили едва ли не легенды, дошедшие даже до Парижа. Дюма хотел, чтобы его спутник Муане нарисовал ее акварельный портрет. Увы, красавица умерла за пять лет до приезда французских путешественников. Правда, им удалось встретиться с ее отцом Иваном Ивановичем Догадицким и младшей сестрой Грушей, которая, как говорят, не уступала прелестью Евдокии. Впрочем, поездка запомнилась литератору совсем не этим, а трагическими событиями, произошедшими во время нее. По пути в Червленную на путников и их конвой напали горцы. Один из абреков вызвал желающих казаков на поединок. Один из линейцев погиб в схватке с ним, но его товарищ смог убить горца, за что получил от Дюма 30 рублей и еще столько же за добытые трофеи, в том числе и орден от самого Шамиля. Правда, С. Н. Дурылин, один из ранних исследователей творчества Дюма, полагал, что это был розыгрыш, приводя в доказательство слова об этом одного из адъютантов князя А. М. Дондукова-Корсакова, сказанные тем спустя четверть века после путешествия. Однако многие приведенные писателем подробности этого события заставляют усомниться в том, что это была шутка. Собственно приезд в станицу также не стал причиной хорошего настроения у путешественников, так как именно в это время готовилась казнь (расстрел) казака, который сбежал к горцам (как пишет Дюма, от любви к чеченке, заступничество которой за два года до этого значительно облегчило его плен) и стал вместе с ними совершать набеги, но был пойман. История, к сожалению, нередкая в те времена. Писатель подробно рассказывает о трогательной картине отпущения грехов, когда те жители деревни, которые пострадали тем или иным образом от рук пойманного перебежчика, по очереди подходили к нему, прощали его преступления и желали спокойной смерти.
Рассказывая о служивших на Кавказе русских офицерах, Дюма с сожалением писал:
"Кавказ имеет такое же влияние на русских офицеров, как Атлас (горный хребет в Африке - А. С.) на наших африканских офицеров: уединение способствует праздности, праздность скуке, а скука пьянству.
Что остается делать несчастному офицеру без общества, без женщин, без книг, на посту с двадцатью пятью казаками? Пьянствовать".
Однако французский писатель рассказывал и о героических подвигах кавказцев. Огромное впечатление на него произвел случай, когда 82 казака Гребенского полка во главе с подполковником Сусловым (сам писатель говорит о 94 человеках) около укрепления Амир-Аджи-Юрт два часа отбивались от 1500 чеченцев, пока не подошло подкрепление. В записках Дюма это сражение описано очень подробно. Позже литератор, уже в Тифлисе, встретился с самим Александром Алексеевичем Сусловым, к этому времени ставшего генералом, и получил от него в подарок шашку, с которой тот был в упомянутом бою. Столь же ярко писатель рассказывал о штурме "столицы" Шамиля аула Ахульго отрядом генерала Граббе. С горечью романист писал о тяжелом положении русских солдат, о злоупотреблениях офицеров и интендантов, хотя и отмечал, что на Кавказе положение нижних чинов было значительно лучше, чем в остальной части России:
"Именно здесь (в Нижегородском драгунском полку - А. С.) я заметил разницу между русским солдатом в России и тем же солдатом на Кавказе. Солдат в России имеет печальный вид: звание это его тяготит, расстояние, отделяющее от начальников, унижает его. Русский солдат на Кавказе - веселый, живой, шутник, даже проказник и имеет много сходства с нашим солдатом; мундир для него предмет гордости; у него есть шансы к повышению, отличию. Опасность облагораживает, сближает его с начальниками, образуя некоторую фамильярность между ним и офицерами; наконец, опасность веселит его, заставляя чувствовать цену жизни.
Если бы наши французские читатели знали подробности горской войны, они удивились бы тем лишениям, которые может переносить русский солдат. Он ест черный и сырой хлеб, спит на снегу, переходит с артиллерией, багажом и пушками по дорогам, где никогда не ступала нога человека, куда не доходил ни один охотник и где только орел парит над снежными и гранитными утесами.
И все это для какой войны? Для войны беспощадной, войны, не признающей плена, где каждый раненый считается уже мертвым, где самый жестокий из врагов отрубает голову, а самый кроткий довольствуется рукой.
У нас в Африке на протяжении двух-трех лет тоже было нечто похожее, кроме, естественно, природных условий, но наши солдаты получали достойную пищу и одежду. Помимо этого у них была практически неограниченная возможность продвижения по службе, хотя для некоторых это оставалось пустым звуком. Повторяю, что у нас такое положение отмечалось два-три года - у русских же оно продолжается сорок лет.
У нас тоже невозможно обокрасть солдата - так он беден. Но в России солдата рассматривают как самое несчастное существо.
Военное ведомство отпускает каждый месяц на одного человека всего тридцать два фунта муки и семь фунтов крупы. Начальник (обычно капитан) получает эти продукты как с воинского склада, так и добывает их у местных крестьян. Потом эти продукты или деньги за них возвращаются этим крестьянам.
Каждый месяц в момент расчета с деревенскими жителями, капитан приглашает к себе так называемый мир, т. е. наиболее уважаемых представителей общины, их, что ли, высший совет. Гостям приносят кувшины знаменитой русской водки, так горячо любимой крестьянами.
Пьют.
Капитан предпочитает не пить (особенно если он непьющий), а подливать. Когда народ уже охмелел, капитан берет с них расписку, нужную ему. Таким образом крупа и мука превращены в несколько кувшинов скверной водки. Вот и вся выгода для крестьянина.
На следующий день капитан несет эту расписку своему командиру. На деле солдат дьявольски скудно питался за счет купленного у крестьянина, крестьянин же уверен, что никто и никогда не возместит убытки. Зато командир, увидав расписку, видит в ней доказательство, что солдат купается как сыр в масле.
Если солдат участвует в походе, ему ежедневно обязаны давать щи и кусок мяса в полтора фунта. Эти щи варятся на много дней и похожи на наши консервы.
Одному дельцу пришла мысль заменить мясо коровы или быка мясом вороны, дескать, не все ли равно солдату, хотя мясо коровы или быка составляет самую питательную часть солдатских щей.
Надо сказать, что ворон в России видимо-невидимо, они летают тысячами, миллионами, миллиардами. Вороны со временем превратились чуть ли не в домашних птиц, как, например, голуби, мясо которых почему-то не едят. Вороны толкутся на улицах, накидываются на детишек, вырывая из их рук хлеб. Кое-где в Малороссии ворон сажают на куриные яйца - подкладывают в их гнезда вместо их яиц.
В противоположность голубю, считаемому священной птицей, ворона рассматривается русским народом как поганая тварь. Однако любой охотник знает, что из вороньего мяса можно приготовить превосходный суп: я так думаю, что щи из вороны могли бы быть получше, чем из коровы или быка. Вот об этом-то и пронюхали какие-то интенданты и стали готовить щи из вороньего мяса, к которому испытывают такое предубеждение русские люди. Солдаты узнали, что за мясо они едят, и стали выливать вороньи щи.
А вот как обстоят дела с теми полутора фунтами мяса, которые ежедневно должен получать солдат в походный период. Об этом мне поведал молодой офицер, дравшийся в Крымской войне.
Одним быком можно накормить 400-500 человек. В Калужской губернии капитан купил быка, которого погнал к месту военных действий.
Увидев быка, командир спросил:
- Это что еще такое?
- Это бык для сегодняшнего меню, - отвечал капитан.
Бык добирался из Калужской губернии до Херсонской два с половиной месяца. Вы, наверное, подумаете, что он все же дошел до солдатских желудков? Ничего подобного: капитан его продал, а поскольку бык в отличие от солдат по пути хорошо питался, то капитан сорвал хороший куш.
Впереди каждой маршевой роты примерно на два-три перегона идет офицер, которому выдаются деньги на покупку дров, муки, выпечки хлеба. Этого офицера иногда именуют хлебопеком. Моему молодому офицеру поручили однажды - только на один день - сделаться хлебопеком. Приобретение такой должности, приносящей немалый барыш, которое, как утверждают в России, есть одолжение без греха, т. е. не связано с грубым нарушением законов, принесло моему знакомому в этот день сто рублей (четыреста франков).
Интендантство закупает в Сибири сливочного масла изрядно. Предназначенное Кавказской армии, оно стоит шестьдесят франков за сорок фунтов. В руках торговца оно имеет замечательные свойства. Поставщик же в Таганроге продает его по большой цене и заменяет маслом самого низкого качества. До солдата, естественно, полноценное масло и не доходит.
Вот так поживает русский солдат. <...>"
Подобно героям своих романов, Дюма и сам любил приключения. Находясь на Кавказе, он отнюдь не избегал опасностей, а часто сознательно искал их. Например, при посещении Кабардинского полка знаменитый французский гость убедил его охотников взять себя и своих спутников в секрет (ночной дозор). Следует отметить, что в те времена большинство кавказских полков имели команды так называемых охотников, где были лучшие бойцы, которые устраивали засады, чтобы предотвратить набеги горцев, или действовали в глубине территории последних с целью разведки. Участники этих команд подчас практически полностью перенимали обычаи и навыки горцев, что позволяло им превосходно выполнять указанные задачи. Дюма приводит очень выразительное описание одного из таких охотников:
"Игнатьев был одним из самых забавных и в то же время страшных типов, каких я когда-либо видел. Толстый, короткий, коренастый, геркулесовского сложения, с такой же широкой папахой, как и его плечи, закрывавшей своею шерстью ему лицо почти до самого носа, и с рыжей бородой до пояса".
Не менее интересно описание подготовки к отправлению в дозор:
"В полночь послышался какой-то шум на дворе, а потом и в коридоре: это были приятели наших охотников. Они были в походных костюмах, т. е. вместо парадных черкесок, в которых они совсем недавно нас принимали, на них были оборванные черкески. Они составляют боевой наряд, пострадавший от колючек и кустарников во время их отважных похождений. Не было ни одной черкески, на которой бы не было следов пуль, или кинжала, или пятен крови. Если бы черкески могли говорить, то рассказали бы о смертельных боях, рукопашных схватках, криках раненых, о последних воплях умирающих. Боевая история черкесок, эти кровавые легенды ночи, могла бы стать символом этих людей.
У каждого охотника был двухствольный карабин и длинный кинжал за поясом; нет ни одного среди этих кабардинцев, пули которого не убили кого-то; нет ни одного кинжала, острие которого не отделило бы от туловища не одну, а десятки голов.
Другого оружия нет.
Приятели Баженюка, Михайлюка и Игнатьева принесли и им походные черкески и карабины. Что же касается кинжалов, то они никогда с ними не расстаются, а патронташи их всегда наполнены порохом и пулями".
Ночной дозор закончился тем, что Баженюк, которого сопровождал Дюма, спас женщину с ребенком, убив пленившего их горца. Писатель получил от увиденного и пережитого огромное впечатление, но в душе у него остался неприятный осадок:
"Спустя два часа мы с триумфом воротились в Хасав-Юрт с ребенком и матерью, совершенно уже пришедших в себя...
А я все еще спрашиваю, какое имеют право люди охотиться за человеком, подобно тому, как охотятся за оленем или кабаном?"
Говоря так, писатель, несомненно, имел в виду и горцев, совершавших набеги, и солдат с казаками, устраивавших на них засады.
Практически все современники романиста и более поздние литературоведы полагали, что сцена секрета полностью выдумана им. Но современный исследователь творчества Александра Дюма М. И. Буянов установил, что в Отдельном Кавказском корпусе действительно служили люди с фамилиями Михайлюк, Боженюк и Игнатьев, причем второй был как раз охотником Кабардинского полка, при этом сохранившиеся рисунки, изображающие двух последних, очень похожи на описания литератора. Само повествование о ночном дозоре очень ярко и выразительно. Если даже писатель лично в нем не был, то описывал события со слов непосредственного участника. Ничего невероятного в приведенной сцене не было. Кроме того, Дюма говорил, что во время засады он выступал лишь в качестве наблюдателя, а для писателя, тем более романтика по складу характера и стилю создаваемых произведений, стремиться, даже с риском для жизни, к новым впечатлениям вполне естественно, так что литератор все же мог отправиться в дозор вместе с охотниками.
Свидетельство о том, что Дюма иногда был готов рисковать своей жизнью, содержится и в отрывке из опубликованных в 1903 г. в журнале "Исторический вестник" записок "Александр Дюма в "Орлином гнезде" А. П. Оленина, командира охотничьей команды Нижегородского драгунского полка, о поведении писателя в стычке с горцами во время одного из переездов:
"Не могу забыть его полудетский восторг, когда он узнал, что далее, на пути в Темир-Хан-Шуру, он проедет совсем близко от... ущелья, что оказия пойдет неприятельской землей, под усиленным конвоем, и что лучше всего - возможно, что будет и перестрелка...
Александр Дюма, сначала севший в тарантас, пожелал перейти на коня. Окруженный многими из нас, отправившимися проводить его, он уверенно ехал на добром иноходце, отдаваясь не покидавшему его восторженному настроению.
Никем не тревожимая оказия спокойно прошла несколько верст; вдруг послышались выстрелы в авангарде. Вихрем понеслись вперед наездники-драгуны и казаки. Справа и слева в некотором отдалении показались конные чеченцы.
Дюма словно преобразился. Во весь опор вынесся он с нами вперед, туда, где завязалась лихая кавказская перестрелка. То наскакивая, то удаляясь горцы перестреливались с нашими. Курились дымки выстрелов. Пули щелкали, долетая до самого обоза.
Во все время схватки Дюма сохранил полное самообладание и с восхищением следил за отчаянной джигитовкой казаков, за смелыми наскоками лихих драгун на неприятеля. Вскоре горцы увидели, что не могут вследствие своей малочисленности затеять серьезное дело, и, обменявшись выстрелами, ускакали восвояси. У нас, к счастью, убитых не оказалось: были только ранены казак и лошадь".
Писателя-романтика не могла не заинтересовать личность легендарного для Кавказа имама Шамиля, который в течение долгого времени успешно возглавлял сопротивление продвижению России в этот регион и даже смог создать вполне функциональное протогосударство. Уже находясь в Азербайджане, Дюма встретился с русским офицером, который провел пять месяцев в плену у горцев и во время этого два раза в неделю видел Шамиля. Со слов этого человека и на основе других свидетельств, писатель привел подробное описание внешности Шамиля, его привычек в повседневной жизни и на войне, рассказал о его женах и детях. Повествуя о своем пребывании в Грузии, литератор поведал о трагической судьбе самого любимого сына Шамиля - Джемал-Эддина. Тот еще в раннем детстве попал к русским в качестве заложника. Император Николай I распорядился относиться к мальчику почтительно и дать ему наилучшее образование. Джемал-Эддин обучался в Пажеском корпусе вместе с сыновьями российской знати, стал свободно говорить по-русски, по-французски и по-немецки, приобщился к европейской культуре, позже сделал блистательную карьеру, очень быстро став полковником и флигель-адъютантом. Можно предположить, что император готовил его к должности кавказского наместника. В итоге молодой человек почувствовал себя скорее русским, чем горцем. Шамиль стремился вернуть себе сына. После нескольких неудачных попыток добиться этого, он похитил грузинских княгинь Орбелиани и Чавчавадзе вместе с маленькими детьми последней и несколькими слугами. За их возвращение он потребовал не только 40.000 рублей серебром, но и собственного сына. Николай I разрешил Джемал-Эддину самому решить, желает ли он вернуться к отцу или нет. Тот с тяжелым сердцем согласился оставить привычную жизнь и нежно любимую невесту, чтобы вернуться в горы, уже ставшие для него чужими. Шамиль окружил вновь приобретенного сына трогательной заботой, но не смог развеять его грусть. Джемал-Эддин уговаривал отца прекратить сопротивление, убеждая, что оно бесполезно, но тот ничего не желал слушать, о чем впоследствии горько сожалел. Чтобы уменьшить печаль сына, имам даже разрешил ему получать, хоть и тайно, русские журналы, но это не помогло. Вскоре от тоски Джемал-Эддин заболел чахоткой. Так как эта болезнь не была знакома местным лекарям, те ничего не могли сделать, и юноше становилось все хуже. Шамиль решился вызвать к себе русского врача под любые гарантии безопасности, но было уже поздно. Впрочем, врач вынес мнение, что пациент сам не желает исцеления. Через некоторое время молодой человек умер. Дюма смог подробно рассказать обо всем этом благодаря знакомству с несколькими источниками информации. О пребывании княгинь в плену написала мемуары французская гувернантка Дрансей, которая была с ними. Литератор использовал много сведений из этой книги, о чем сам сообщил в "Путешествии по Кавказу", а о Джемал-Эддине все еще говорили в высшем свете Тифлиса, так как указанные события произошли лишь за несколько лет до приезда Дюма.
Кроме того, писатель в главе "Тифлис" посвятил немало места ярким и выразительным описаниям личностей и достижений большинства кавказских наместников от генерала Ермолова до князя Барятинского, впрочем, о последнем литератор сознательно почти ничего не написал, чтобы, как он сам сказал, его рассказ о князе не был бы воспринят читателями за хвалебную оду этому человеку в благодарность за чрезвычайно любезный прием. Об императоре Николае I романист отозвался весьма нелицеприятно, как о самоуверенном деспоте и консерваторе.
Наконец, Дюма уделял немало внимания этнографическим сведениям, оставив яркие описания внешности, одежды, музыки, жилища, танцев и обычаев (как мирных, так и связанных с войной) кочевых ногайцев, горских племен, казаков, грузин и азербайджанцев. Писателя можно также назвать первым популяризатором в Европе кавказской кухни. Он, например, сравнивал качества некоторых сортов кавказских вин (кизлярского и кахетинского), хотя и признавался в своем "невежестве" в оценке достоинств хмельных напитков, и рассказывал о понравившихся местных блюдах. Его привел в полный восторг шашлык, рецепт которого он сообщил. В конце книги писатель даже предложил свой вариант "улучшенного" шашлыка.
В целом, книга Александра Дюма "Путешествие по Кавказу" очень интересна. Живость и красочность изложения в ней сочетается с точностью и разнообразием приводимых сведений. Она впервые дала возможность французам получить достоверную информацию об удивительном и таинственном для них регионе - Кавказе. Да и русские читатели, познакомившиеся с переводом этой книги в 1861 г., могли найти ее любопытной для себя, так как в ней содержалось мнение иностранца, который благожелательно, но критично знакомился с местной жизнью. Современным же читателям, несомненно, будут интересны выведенные опытной рукой писателя сцены опасной и суровой, но одновременно романтичной и полной острых ощущений действительности Кавказа того времени.
Библиографический список
Буянов М. И. Дюма в Дагестане. Изд. "Прометей", М., 1992.
Дюма А. Кавказ. Изд. "Советская Кубань", Краснодар. 1992.