Шабля Владимир Петрович
Обречённый (глава из биографического романа "Камень", автор - Владимир Шабля). 1942 год, март. Исправительно-трудовой лагерь "и"/6
(глава из биографического романа "Камень", автор - Владимир Шабля).
1942 год, март. Исправительно-трудовой лагерь "и"/6.
Только пройдя полпути до барака, Пётр осознал, что продвигается в воющей пурге абсолютно без верхней одежды: в приступе ярости он забыл одеть телогрейку и шапку, оставленные в предбаннике у кабинета оперуполномоченного. Сильный мороз, ветер, и снег отрезвили его: вследствие этого гнев, возникший под влиянием импульса, уступил место осмысленному смятению и страху.
На секунду парень остановился, обдумывая решение. Первым порывом было плюнуть на всё и продолжить путь. Но наученный горьким опытом скитаний по заведениям НКВД, он решительно развернулся и зашагал обратно к административному зданию.
"Хуже не будет, - подумал заключённый, - а оставаться без тёплой одежды зимой глупо".
Повторное появление Петра возле кабинета Кидмана вызвало у охранника состояние ступора. На лице служаки в течение нескольких секунд сменились выражения удивления, восхищения и растерянности. При этом страж порядка не проронил ни слова, лишь только проводил взглядом действия заключённого, который, тоже в полном молчании, быстро оделся и вышел восвояси.
В бараке на грохот входной двери и клубы морозного тумана, которые сопровождали вхождение Пети внутрь помещения, никто не обратил внимания; все крепко спали после изнурительного трудового дня. Лёг на нары и Пётр. Несколько минут тревожные мысли ещё держали его в состоянии бодрствования и нервного напряжения, но затем сильнейшая физиологическая необходимость сна вкупе с приятным обволакивающим теплом сделали своё дело.
"Будь что будет", - уже на грани между сном и явью подытожил свои переживания молодой человек и отпустил организм в такой желанный и уютный мир забытья.
...
- Подъём! - утренние крики охраны, как всегда, быстро перевели Петра в состояние бодрствования.
Пара дополнительных часов сна сделала своё дело, и организм каждой клеточкой чувствовал прилив освежённой энергии. С предельной ясностью работал также мозг, хотя ничего утешительного он, увы, не сулил.
"Ночной срыв, безусловно, может иметь для меня самые катастрофические последствия, - размышлял Пётр. - Скорее всего, администрация лагеря уже сегодня сделает оргвыводы, которые, вне всякого сомнения, означают ужесточение и без того драконовского режима. В лучшем случае это будет карцер, а в худшем - отправка в лагпункт "Дальний"".
Это название имело в среде заключённых зловещий символически-саркастический оттенок: лагерный пункт был настолько "дальним", что из него ещё никто и никогда не возвращался.
Апатия и безразличие вдруг нахлынули на Петра. Он понимал безвыходность ситуации, сознавал тщетность каких-либо действий.
"Не пойду на работу", - решил обречённый и остался ещё некоторое время лежать на нарах.
С высоты второй полки он наблюдал за привычной утренней суетой барака, в которой люди были похожи на муравьёв, приводящих в порядок свой муравейник.
- Петя, ты что, заболел? - озабоченно спросил сосед по нарам Виктор, один из тех немногих товарищей по несчастью, кому удалось выжить ещё со времён этапа по выжженной южноукраинской степи.
- Хуже, - ответил Пётр, - ночью на допросе я послал подальше оперуполномоченного и запустил в него стулом.
- Ты что, с ума сошёл?! Это же верная смерть! Теперь они не будут с тобой цацкаться, а просто найдут быстрый способ отправить на тот свет! - перепуганный Виктор не мог поверить своим ушам.
- Я знаю, но что поделаешь?!.. - Петин потухший взгляд безразлично скользнул на входную дверь, которая в очередной раз открылась, выпуская несколько спешащих в столовую заключённых. - Ну, не выдержал я, сорвался! И раз уж так получилось - значит, суждено мне сдохнуть, как собаке, сейчас, а не через месяц.
Между тем, Виктору хватило нескольких секунд, чтобы оправиться от шокирующей информации. Он быстро оценил положение и понял, что другу ныне крайне необходима моральная поддержка.
- Бросай себя жалеть! - с нажимом произнёс Виктор. - Ты всегда был для меня примером стойкости. Не смей расклеиваться и сейчас! Соберись, подготовься к худшему, но не сдавайся! Вспомни, через что мы прошли за эти полгода?! Неужели всё для того, чтобы теперь сложить лапки и ждать смерти?!
- Думаю, на этот раз мне не выжить, - возразил Пётр, но боевой настрой друга посеял в его душе хрупкую надежду. Простые эмоциональные слова товарища были в то же время и абсолютно логичными. А логика являлась для Пети фетишем, способным порой полностью перевернуть всё его сознание.
Виктор почувствовал, что смог достучаться до здравого рассудка друга.
- Пожалуй, на работу тебе идти не стоит. С нарядчиком я договорюсь, да и ребята в столярке подстрахуют, - уже спокойнее сказал Виктор, - а вот в столовую и на развод сходи обязательно. И непременно потом займись приготовлениями к дороге. Я думаю, тебя отправят в лагерь на Выселках.
Говоря последнюю фразу, Виктор покривил душой. Он понимал, что за такой проступок последует более серьёзное наказание, чем Выселки, куда отправляли в основном мелких нарушителей дисциплины. Но друг знал также и то, что Пётр склонен верить людям, прислушиваться к их мнению. А значит, хотя бы на некоторое время обнадёживающие слова подстегнут беднягу к действию.
- Вставай и - в столовую! Удачи тебе! - уже направляясь к двери, крикнул Виктор.
Ещё пару минут Пётр лежал, переваривая аргументы, высказанные другом. А затем решительно подытожил свои чувства и мысли:
"В одном он прав: нельзя лежать и ждать смерти, нужно бороться до конца!"
Откинув прохудившееся одеяло, молодой человек в ускоренном темпе слез с нар на пол, оделся, прибрался и направился к выходу. В связи с нахлынувшей было на него утренней хандрой, сегодняшний привычный график действий оказался сильно скомканным, а значит, очередь их барака в столовой, скорее всего, уже прошла. И всё же Пётр решил попытаться хоть как-то позавтракать.
Выйдя на улицу, он сразу же на ходу зачерпнул пригоршню свежевыпавшего сверкающего снега и, фыркая, быстро умыл им лицо. Осмотревшись вокруг, парень с удивлением обнаружил, что к утру вьюга прекратилась, а восходящее ранневесеннее солнце вовсю пытается пронзить пушистое снежное покрывало своими косыми лучами. Полный штиль завершал идиллическую картину висящего в воздухе прозрачного пространства, насыщенного светлой, хлещущей через край, животворной энергией. Петя вдохнул полной грудью, взглянул вдаль: мрачным диссонансом торчала посреди синего неба тёмная смотровая вышка, отороченная понизу щупальцами колючей проволоки.
Путь к столовой сопровождался лёгким поскрипыванием снежка под ногами и тяжёлыми мыслями. Слава Богу, хоть с завтраком Петру повезло: из-за какой-то заминки на кухне очередь задержалась, а потому удалось примоститься в хвосте группы заключённых своего барака перед Виктором, который предусмотрительно стал последним и предупредил окружающих о задерживающемся друге.
- Ну, как баланда? - заинтересованно спросил Виктор коллегу, проходящего мимо с наполненной миской.
- Густая! - удовлетворённо констатировал тот.
Это была лучшая похвала еде. В среде хронически голодающих, доведенных до крайнего истощения, существ ни о каких вкусовых, а тем более эстетических качествах пищи не могло быть и речи. Значимым было лишь количество питательных веществ, оцениваемое заключёнными по единственному доступному признаку - густоте баланды.
В сопровождении глуховатого цокающе-звенящего звука миска с похлёбкой проехала по прилавку. Пётр подхватил её и направился к своему месту за столом. Странно, но баланда действительно была гуще обычного, да и её количество в миске казалось бóльшим. В придачу ко всему, парню досталась ещё и хлебная горбушка, что также считалось удачей, ведь зажаренная корка, по убеждению зеков, была питательнее мякиша.
Как только первая порция еды оказалась во рту, всё вокруг перестало существовать. В течение процесса поглощения пищи, спешного и напористого, как ураган, мозг почти начисто отключался от всего происходящего. Имели значение только хлеб и баланда, только наслаждение от наполнения желудка, только эйфория от утоления голода.
Лишь когда стенки миски были тщательно отполированы хлебной коркой, а так называемый чай выпит до последней капли, только тогда окружающая действительность стала потихоньку возвращаться к сознанию Петра. Он огляделся: напротив него Виктор, аккуратно смахнув со стола в ладонь несуществующие крошки, бросил их в рот.
- Зайди в барак и почисть свои нычки; сложи всё в вещмешок, - тихо произнёс товарищ.
На этом краю стола они с Петром остались вдвоём, а в столовой царил характерный шум-гам. Поэтому Виктор мог, не опасаясь, общаться с другом. Он поставил локти на стол, переплёл пальцы, прижал их к губам. Красивые чёрные брови чуть приподнялись, а глаза исподлобья в упор взглянули на Петю. Затем, как будто решаясь на что-то, Виктор резко глубоко вздохнул, ущипнул себя большими пальцами за подбородок, сложил, как школьник, руки на столе и подался туловищем вперёд, поближе к другу.
- Над моими нарами слева, второе бревно, - есть выпадной сучёк, - сказал он, а потом, после секундной паузы, продолжил: - извлеки его и возьми из дупла сухарь; тебе он сейчас нужнее. А я пошёл договариваться с нарядчиком. Успехов!
Виктор решительно поднялся и зашагал к выходу.
- Спасибо! - крикнул ему вдогонку Пётр, тоже собрал хлебные крошки, проглотил их и пошёл к бараку.
Достав из общеизвестных и потайных мест свои "пожитки", он аккуратно сложил их в вещмешок. Затем некоторое время шарил руками по бревну над нарами Виктора. Тайник был сделан весьма искусно, поэтому обнаружить его оказалось делом непростым. Наконец это удалось, и чёрный пересохший сухарь тоже перекочевал к вещам.
- Петя, что случилось? - с акцентом спросил уборщик барака, напрочь исхудавший, с обмороженным лицом, узбек, бывший учитель русского языка у себя на Родине.
- Ничего, Умид. Нагрубил оперуполномоченному, кинул по нему стулом; теперь готовлюсь к отправке в лагпункт для нарушителей дисциплины.
- Зачем так сделал?! Плохо будет! - озабоченно запричитал Умид. - В "Дальний" пошлют, совсем кушать не дают.
- Что сделано, то сделано - совершённого назад не вернёшь... Значит судьба такая, - Пётр ещё раз перепроверил в мешке и карманах основные принадлежности заключённого. - Ну, не поминай лихом, Умид! Может, и не свидимся больше.
Слова узбека, сказанные от чистого сердца, тем не менее ухудшили настроение. Ведь Пётр хотел верить и уже почти поверил в суждение Виктора о вероятном его переводе в Выселки; вопреки здравому смыслу, вопреки логике и опыту. Умид же, озвучив то, что было очевидным, рубил под корень последнюю хрупкую надежду на спасение.
По уже протоптанной в снегу дорожке Пётр пошёл к зданию санбарака, где были сосредоточены баня, прачечная, парикмахерская и другие подобные службы.
"Надо привести себя в порядок, ведь в лагпункте для штрафников, скорее всего, ожидает гигиенический ад наподобие вагонных теплушек", - решил он.
Первым делом хотелось окатить тело ушатом горячей воды, смыть накопившиеся мрачные мысли и хоть немного расслабиться, окунувшись в приятное мыльное блаженство. Но сходу сделать этого не удалось. Зайдя в банное отделение, Пётр, к своему огорчению, обнаружил, что стоящий на плите огромный чан ещё не до конца наполнен водой.
Банщик Фёдор, пожилой, седой, как лунь, мужчина с впалыми, заросшими жёсткой щетиной, щеками, как раз занёс очередную пару вёдер воды, аккуратно поставил их у плиты. Не без усилий он по очереди вылил содержимое вёдер в чан и только после этого обратился к Петру, терпеливо ожидавшему в уголке.
- Мыться или стираться? - деловито, с осознанием своей значимости, спросил банщик. И, не дожидаясь ответа, продолжил: - Вода нагреется не раньше, чем через полчаса. Так что погодь, милок.
- Мне бы искупнуться. Готовлюсь в дорогу, - сообщил Пётр, - можно ли будет вклиниться?
- Ладно, если не случится ничего срочного - пущу, помоешься, - Фёдор открыл дверцу печи, подбросил пару поленьев и удовлетворённо, с чувством выполненного долга, присел на чурбаке возле плиты.
- Спасибо; пойду тем временем попытаюсь подстричься, - скромно промолвил Петя и вышел из бани.
Он подошел к двери, расположенной в дальнем конце коридора. На ней красовалась аккуратно прибитая совершенно новая прямоугольная табличка.
"Парикмахерская", -
прочитал Пётр слово, выгравированное крупными ровными буквами. И ниже, литерами помельче:
"Приём посетителей с 8-00 до 20-00".
Здесь работал его товарищ по этапу, бывший зубной врач Лейба, человек лет пятидесяти с золотыми руками и беспокойным мечущимся характером.
- Привет, Лейба! - обратился парень к парикмахеру, - тебя ещё не назначили зубным врачом лагеря?
- Нет, Петя. У меня слишком тяжёлая статья - пятьдесят восьмая, - констатировал парикмахер деловито. - Начальство проявляет бдительность, не допуская меня к лечению зубов. Оно полагает, что я могу заниматься вредительством на таком ответственном посту.
- Да что ты, Лейба! Ты ведь и мухи не обидишь, - произнёс Пётр, улыбаясь.
- А вот "Особое совещание" придерживалось совершенно противоположной точки зрения; поэтому я и нахожусь здесь, а не в Ростове.
Произнося эти слова, Лейба начал озабоченно и пристально присматриваться к Петру:
- Что-то ты слишком уж весел сегодня, - поставил диагноз парикмахер, - да ещё и в рабочее время. Не к добру это. Что случилось, Петя? Выкладывай!
Всю весёлость Петра, как ветром сдуло.
- Ты прав, Лейба, - дело дрянь. Я нагрубил оперуполномоченному и запустил в него стулом. Теперь жду наказания, - подтвердил молодой человек догадки товарища.
В комнатушке воцарилась гробовая тишина. Лейба со смешанным чувством ужаса и восхищения выпучил свои огромные глаза на Петра.
- Да-а... - только и смог в растерянности пробормотать парикмахер; затем сглотнул накопившуюся во рту слюну и, качая головой, подвёл черту своим эмоциям: - Да... Есть вершины, для меня недостижимые...
После этих слов он впал в состояние оцепенения. А Петя тем временем изо всех сил старался взять себя в руки, чтобы не позволить жалости к самому себе снова завладеть чувствами и разумом.
По прошествии некоторого времени Лейба вдруг резко вышел из ступора и начал лихорадочно перебирать возможные варианты развития событий и выхода из создавшейся ситуации:
- Да ведь за это они могут упечь тебя в Дальний... Нужно что-то делать! - запричитал он. - Может, тебе стоит лечь в лазарет? Ну, там, температура, сердечный приступ... Я мог бы поговорить с главврачём, с Михалычем. Я ведь ему лечу зубы.
- Это поможет, как мёртвому припарка, - с грустным сарказмом ответил Пётр. - За такую выходку они достанут меня даже на краю света; да ещё и Михалыч может пострадать.
- А возможно попробовать смыться в командировку? Я слышал, собираются отправлять группу для подготовки к разработке нового участка леса, - предложил Лейба ещё один вариант. - А там пройдёт время, может, всё и уляжется.
- Поздно, группа сформирована, да и людей в неё согласовывает лично начальник лагеря, - возразил Пётр. - А он держит мою вербовку в сексоты под неусыпным контролем.
Молодой человек с досадой поморщился, резко махнул рукой, как бы отгоняя надоедливую муху, и решительно уселся на стул, предназначенный для клиентов:
- А, ну их! Чему быть - того не миновать, - жёстко сказал он. - Приведёшь меня в порядок? - с нажимом спросил Пётр, показывая на свою щетину и волосы. А затем после короткой паузы, взглянув прямо в глаза парикмахеру, добавил: - В последний раз?..
Лейба встретился взглядом с парнем и увидел в его взоре смесь категоричности и безысходности. Ему стало жаль этого юнца, такого отчаянного и в то же время такого беззащитного. Слёзы навернулись на глаза немолодого мужчины. Он вспомнил своего сына, которого тоже засосала кровавая мясорубка последних лет и о котором в последние два года Лейба ничего не знал. Сердце подталкивало парикмахера хоть как-то помочь Петру, но как это сделать, он не представлял. Поэтому бросился выполнять то, что в его силах.
- Сейчас, Петя, сейчас, - приговаривал Лейба, заправляя за воротник накидку из куска простыни, - я сделаю из тебя красавца.
Потом парикмахер схватил помазок, макнул его в кружку с водой и начал суетливо тереть им по куску хозяйственного мыла в небольшой фарфоровой мисочке.
- Вот так... Твою мягонькую юношескую бородку мы сбреем одним махом, - нараспев вещал Лейба, нанося густую белую пену на лицо бедняги.
Он хотел своими действиями отвлечь и парня, и себя от тяжёлых мыслей, но храбрый, безрассудный поступок товарища не выходил из головы.
- Но как же тебя так угораздило?! Не смог сдержаться? Что они тебе сказали? Что они с тобой сделали? - не в силах сопротивляться эмоциям, парикмахер выдал на гора сразу все вертящиеся в мозгу вопросы.
- Кидман подготовил бумагу, будто бы дополнительным дознанием установлено, что мой отец помогал мне осуществлять шпионскую деятельность. Папу сейчас проверяют в фильтрационном лагере НКВД после плена. И если они отошлют сей лживый пасквиль - его расстреляют.
- А чего они хотят? - изумлённо пробормотал Лейба.
- Хотят сделать меня сексотом, требуют подписать соглашение о секретном сотрудничестве, - ответил Пётр.
Когда он произносил последнюю фразу, дверь отворилась, и на пороге появилась новый начальник лагеря, старший лейтенант госбезопасности Ольга Синицына в сопровождении двух офицеров. Быстрым взглядом Ольга Михайловна оценила обстановку.
- Это парикмахерская; заключённые пользуются услугами в соответствии с разработанным графиком, а также в экстренных случаях, - доложил один из офицеров.
Начальница лагеря сделала останавливающий жест рукой, чуть наклонила голову.
- Это Вы были вчера ночью в кабинете оперуполномоченного Кидмана? - спросила она, обращаясь к Петру.
- Да, я, - ответил тот.
- Через полчаса зайдите в мой кабинет. Я - новый начальник лагеря, - спокойно сказала Ольга Синицына и сразу же перешла к только что прерванному процессу: - Продолжим осмотр, - предложила она сопровождающим.
Руководство лагеря скрылось за дверью, оставив Петра и Лейбу в состоянии остолбенения.
- Ну вот и всё! Это конец! - констатировал Пётр. - Сейчас она отправит меня в Дальний.
Лейба только растерянно мигал, не в силах что-либо вымолвить. На полном автомате он закончил бритьё; затем, не найдя ничего лучшего, сел возле Петра и начал его успокаивать:
- Ничего, не расстраивайся. Люди живут везде - авось обойдётся... Скажи ей, что на тебя нашло затмение, что ты признаёшь свою вину, - быстро тараторил Лейба, пытаясь подать Пете хоть какую-то надежду.
- Нет смысла обманывать себя, - безапелляционно, но с выражением обречённости подвёл черту Пётр, - остаётся просто с достоинством принять неизбежное.
Молодой человек резко встал и зашагал к выходу.
- Прощай, Лейба! Не поминай лихом, - громко сказал он напоследок и прикрыл за собой дверь.