Дед Емельян проснулся рано и на зорьке зашел в хоздвор. Посмотрел на инвентарь, почему-то потрогал косу: острая ли, а она весной ни к чему. Стал осматривать лопаты, грабли и вышел уже почти на оттаявший от снега приусадебный участок. В этом степном селе, где жил Емельян с семьёй и несколько других зажиточных крестьян, еще при Екатерине II давалось земли приусадебной по 30 и более соток, в зависимости от количества членов семьи, "ртов" хозяина. Улицы в степных селах между рядами домов были очень широкими, дабы от пожаров или от других бедствий не могли страдать, гибнуть соседи. Дом от дома на широкой улице стояли далеко друг от друга, в этих же целях. Каждый хозяин своего приусадебного участка имел право содержать скот: коров, лошадей, свиней и сколько угодно птицы. Одно было регламентирующее условие, чтобы не было голодных животных или бродячих собак.

На этих же условиях в поиске лучшей доли в конце XIX века, в 70-х - 80-х годах, в приазовские степи переселялись бывшие крепостные Полтавской, Харьковской и Курской губерний. Образовался волостной центр - Вторая Покровка, где числилось около 600 дворов, и в селе проживало 3600 человек. Возглавляли местную власть зажиточные селяне. Их насчитывалось в те годы более 130 хозяйств, которые владели не только надельными (своими) землями, но и многими гектарами, купленными у государства. Зажиточные хозяйства имели много рабочих лошадей, домашнего скота и тогдашней сельхозтехники: плугов, косилок, молотилок и других подспорий для уборки злаковых и сена.

Время неумолимо шло быстро, год за годом. Семья Коноваленко так и не заметила, как наступил ХХ век.

Емельян посмотрел на свой громадный по тем временам участок чернозёмной земли и принял решение перепахать его при первом солнце. Однажды ранним утром он запряг в однолемешный плуг кобылу Зорьку и пошёл на первую борозду по меже рядом с соседом. Земля после зимней спячки поддавалась легко, и лошадь не особенно напрягалась. Вспахав несколько метров края участка, Емельян к 8 утра по весеннему времени поставил лошадь в стойло, дал ей овса и рядом поставил ведро с водой. На кухне его уже ждал завтрак. Так было заведено издревле, что жена знала, что и когда ей делать. Степанида подставила деду корытце с водой помыть руки и, сняв с плеча полотенце, вытерла их. Завтракал, как обычно, Емельян сытно: вначале выпивал половину глиняного кувшина парного молока, затем ел разваренную пшеничную кашу, а после отрезал кусочек нежного, как масло, сала со шкурочкой, паленной соломой, и запивал всю еду домашним узваром из своих яблок, груш и других ягод. Село уже всё проснулось, а невестка всё ещё дрыхнет. "Степа, пойди и скажи ей, - повелел Емельян, - что негоже спать до сей поры". "Да так она меня и послушается. Сам сына отправил в город, вот она и мается". Внуки - дочь Маша старшая и Сергей младшенький - уже бегали по двору, а мама ещё не появлялась. Вдруг она не вышла, а выскочила из комнаты и деду и бабе заявила: "Я еду в город к мужу, детей оставляю на вас". Никто не мог предвидеть, как она быстро собралась в дорогу с уже собранным квадратным вещевиком и пошла к известной стоянке извозчиков. До города было 25 километров. Невестка, не попрощавшись с родными, приказала извозчику ехать рысью. В доме Емели и Степаниды наступило обоюдное молчание. Каждый занимался своим делом и думал о поступке невестки по-своему. Но, несмотря на далекие расстояния домов одного от другого, уже к вечеру все бабушки, сидя на скамейках возле палисадников, рассказывали одна другой, что же произошло в доме Коноваленковых.

К вечеру вернулись с пастбища коровы, и жизнь по-прежнему вошла в своё русло. Емеле надо коров и лошадей поставить на своё место, накормить, напоить, помогал ему в этом наёмный работник вместо сбежавшего сына. Хозяин платил работнику исправно, по тем временам хорошо. Работник по имени Тимофей, хромавший на одну ногу, лет к пятидесяти, а на вид и больше, каждодневно сообщал ему новости о делах в городе. Однажды он рассказал о том, что его сын работает на моторном заводе слесарем и является секретарём партячейки коммунистов. "Вам надо, - посоветовал работник Тимофей, - отказаться от многочисленных угодий зерновых: пшеницы, ячменя, овса и других культур". "Ты что, с ума сошёл? - резко ответил Емельян. - Или ты тоже коммунист?" "Да нет, я пока не коммунист, но думаю об этом". "Ладно, - ответил дед, - время покажет, давай будем работать".

Да, время показало: царь Николай II отрёкся, ушёл в отставку. Коммунисты пришли к власти, а дед Емельян всё сомневался в правоте властей до тех пор, пока пролётная банда Махно не конфисковала у него трёх лошадей и двух коров. Загребли махновцы всё зерно, которое хранилось на чердаке, продуваемом ветром. Остались свиньи, кормить нечем. Всех свиней безжалостно уничтожал Емельян, а сало и смалец прятал глубоко в глиняный погреб. Больно было сердцу и душе.

Но жизнь для конкретного человека такова, как она есть, и ничего в ней изменить нельзя. Жизнь людей меняется политиками, обществом, и для каждого она индивидуальна: у кого как сложится.

Недолго пришлось работать Емельяну с наёмным работником Тимофеем. "Свиней мы "убаюкали", - а мне пора в город". Степанида и Емельян остались одни с внуками, одной лошадью и коровой. Собака просила есть, но ей давали только кости от кур и остаток борща. Другой весной посеял дед на части ещё ничейной земли и на своём приусадебном участке полосы пшеницы и ячменя и другие растения для жизни. Цвели яблони, созревал виноград на участке. Степанида посадила цветы у калитки. Из города вестей не было. Однажды, правда, какой-то заезжий остановился перед воротами двора Коноваленковых и спросил: "Нет ли у вас водицы попить?" "Да как же, есть", - предложил хозяин. Заезжий, сидевший верхом на лошади, вновь спросил: "А Степан Коноваленко - это не ваш сын?" "Да, Степан - наш, - ответила Степанида. - Где он, скажите?" "Да всё нормально, - ответил заезжий, - он комиссар городского Ревкома, а жена его работает медсестрой в армейском госпитале. Они очень просили беречь детей, так как скоро отбывают на службу в Красную Армию". У Емельяна из рук выпало ведро, а Степанида, держась руками за ствол яблони, медленно опустилась наземь. "Что передать Степану?" - спросил заезжий, но ему никто не ответил.

Прошло несколько недель после визита заезжего гонца, как во двор Емельяна заскочил в кожаной кепке и зелёном галифе "комиссар" с просьбой накормить небольшой отряд из семи солдат, сидящих на изможденных лошадях. Степанида достала из погреба из старых запасов шматок сала, дала буханку хлеба. Отряд поблагодарил и на ходу уже питался раздобытым. Было ясно: революционеры отступают. К середине лета 1918 года власть в селе менялась из месяца в месяц. Вдруг село захватили австрийско-немецкие войска, затем деникинцы, потом врангелевцы. И так продолжалось до 1920 года. При всех перипетиях этих двух лет селом управляло земство, которое регулировало спокойствие людей при всех сменах власти. Крестьяне занимались своим делом: растили зерновые и воспроизводили поголовье скота и птицы.

За эти два 1919 и 1920 года Емельян пополнил свои "закрома" зерном и на чердаке, и в хлеву, обзавелся ещё одной лошадью и коровой, ведь внуки росли, их кормить надо. Маша заметно подросла, а Серега никак не тянется, какой-то хиловатый он, но ни на что не жалуется. Почти незаметно село Вторая Покровка и окружные степи покинули последние отряды врангелевцев. Более месяца в селе не было никаких военных отрядов. Но спокойная жизнь селян длилась недолго. Засуха в 1921 году и неразумные действия властей привели к тотальному голоду. В селе выжили 50% от общего населения. Емельян и Степанида не только выжили, но и сохранили жизнь внуков, которые росли здоровыми на степном ветру.

Ранней весной 1922 года явилась невестка Надежда, мать двоих детей. Она вошла во двор незаметно, села на скамью, сняла будёновскую шинель и, сидя, уснула. Степанида первая увидела её, ничего не сказав Емельяну, вновь затопила печь и поставила греть воду в чугунке. Всё получилось, как получилось: мытьё керосином, вычёсывание вшей, сжигание одежды, а затем встреча с детьми. Емельян был всё при деле и ни о чём не спрашивал невестку. "Может быть, она сама расскажет", - думал он. Но проходили дни, а Надежда всё молчала. Однажды Емельян не выдержал и на весь двор: "Где сын, сука?" "Не знаю, - ответила Надежда, - его направили на борьбу с басмачами. Я не видела его уже два месяца и потому приехала в дом рожать сына". Емеля поник, опустил голову и крикнул: "Степанида, иди сюда, ещё один рот появился, чем кормить будем?" Степанида села рядом на лавку, погладила седые волосы Емелии и сказала: "Ты же знаешь, что в нашем доме всегда гостеприимно, тепло и твоя пища поможет, значит, всё у неё будет хорошо. Главное, сейчас надо думать о маленьком, мало ли какие "врангелевцы" снова придут". В эту ночь в доме спали все: мама с детьми, Степанида, только дед Емеля смотрел открытыми глазами на чёрный в ночи потолок, утомлённый, незаметно уснув лишь под утро. Открыл глаза, посмотрел в уже засветившееся окно. Рассвет. Раннее утро, как обычно, заставило Емельяна подняться с постели, выйти во двор, где уже мычала корова - доиться надо, пёс прибежал, ласкаясь, - просит пищи! Вначале Емельян напоил двух лошадей - это главное, дал собаке оставшийся ужин. Из дома вышла Степанида с ведром, пошла к корове, следом за ней из насеста выскочил петух, куры ещё спали. Петух отряхнулся от сна, прыгнул на заглавный перед улицей забор и заявил о себе. Его кукареканье знали все, по тем временам далёкие соседи. Емельян, взяв петуха в охапку, снял с забора, угомонил его и бросил во двор. Стали выпрыгивать с насеста куры одна за другой. Емельян посыпал им зерна и налил в таз воды. Собака виляла хвостом и путалась под ногами хозяина. Вскоре на улице "захлестал" звук кнута пастуха. Проводили корову на пастбище. К полудню, когда управились со всем хозяйством, Емельян решил пойти в центр села на базар купить разной рыбы и бычков, которых очень любил. Деньги уже были советские, но у него их было маловато, благо невестка привезла. Но на всякий случай он взял с собой килограмма два ячменя и ощипанную вчера утку. Базар оказался активным, люди привезли всё, кто что мог. Кроме пищевых продуктов, предлагали различные промтовары, ткани и даже швейную машинку "Зингер". Емельян встретил на базаре старого знакомого по хозяйствам Василия Приходько. "Ты что тут ходишь, - спросил тот, - делом надо заниматься. Объявлен НЭП - новая экономическая политика. Разрешено создавать своё хозяйство и даже производство". "Да ты что мелешь? - возмутился Емельян. "Не мелю, - ответил Приходько. - На вот, почитай" - и передал ему мелитопольскую газету, где был опубликован декрет советской власти за подписью В. Ленина. Емельян купил свежую газету с декретом за свежую утку и вспомнил о рыбе. На удивление на деревянных прилавках базара было рыбы в изобилии, даже куски белой азовской. Емельян купил тогда за советские, прямо сказать, гроши половину ковша из бочки бычков на вес, шесть штук селявы на вяление и хамсы для кошек. Зашёл в магазин, где торговали сапогами, тканью, канцелярскими принадлежностями и водкой. Купил бутылку, вышел из магазина и снова встретил Приходько. "Ну что, друг Василий, - сказал Емельян, - давай встретим НЭП!" Сидели в скверике возле ревисполкома, говорили о прошлом и размышляли о настоящем. "Я думаю, - сказал Василий Приходько, - создать оптовую базу, чтобы вся рыба нашего побережья Азовского моря шла ко мне на базу, а я уже буду её распределять, куда спрос на продажу. Но у меня не хватает денег выкупить вот это здание, что было при Управе под складами. Ты не поможешь?" "Да откуда у меня такие деньги, - ответил Емельян". "Возьми в банке - рискни!" "Да, ты прав, буду рисковать, чем чёрт не шутит..." Уже поздно вечером, сидя во дворе на скамейке рядом со Степанидой, он думал о том, как ему быть в этом "непе". Решение пришло само собой. Он - землероб, и это многое значит. Земля давалась в аренду. Емельян принял решение создать кооператив на добровольных началах. Пригласил к участию некоторых бывших землевладельцев и предложил взять в аренду одну тысячу гектаров земли и засеять её всеми зерновыми семенами, что у кого сохранилось. Собрались, обсудили, согласились, но в основном. Главное было проблемой - рабсила. Мужиков у многих семей нет - одни бабы. Решили нанять наемных работников. Многие в те годы бродили в поисках работы. Арендованные поля засеяли весной, оставили площади под озимые. Всё получилось, но весной следующего года "НЭП" закончил своё существование. Емельян как председатель кооператива всем собратьям разделил поровну зерновые и деньги, вырученные за них. В селе после "НЭПа" всё затихло. Люди редко встречались друг с другом, а иногда и обходили знакомых стороной. Даже базар опустел, продавалось на нём всё домашнее, а рыба, которая при Василии Приходько была в изобилии и разных видов, продавалась только штучно и только бычки. В этой спокойной, но не в душах людей, обстановке многие крепкие душой и телом сельчане пали духом и здоровьем. Захирел и Емельян. Он как-то сразу слёг и попросил рано утром, как всегда, у Степаниды молока, но не смог его выпить, поперхнулся и замер, уснул. Степанида долго его будила, гладя по щекам, но всё было напрасно. Вышла невестка Надежда и приняла решение идти в ревком, где она уже работала секретарём, чтобы организовать похороны. Но не тут-то было. Сработали первые сведения ЧК. Первый секретарь сказал Надежде: "Твой отец всю жизнь был кулаком, зажиточным нэпманом, вот и хорони его сама, по-христиански". "Но мне сын его, мой муж не простит, поймите это". "Насчет твоего мужа, к сожалению, у нас до сих пор нет никаких известий". "Может, ты знаешь, где он?" После этого разговора Надежда приняла решение ехать в областной комитет партии. Похоронили деда по-христиански, с участием всех соседей и знакомых. На третий день Надежда сказала Степаниде: "Я еду в область по делам, берегите Коленьку. Надеюсь, я приеду с хорошими вестями".

Надежда вернулась, к сожалению, с тяжелой вестью о том, что Степан пропал без вести. Может быть, попал в плен. Долго не было никаких известий о муже. Надежда продолжала работать в райкоме, но многие относились к ней с недоверием. Она это чувствовала. Шло время. Мальчик Николай Коноваленко рос в колыбели. Баба Степанида успевала накормить всех внуков, но особенно её волновала Маша, уже невеста, домой приходит поздно, а матери недосуг, нет времени. Приходит с работы и падает с ног. Однажды утром Степанида обратилась к Наде: "Что же ты, женщина, имеющая троих детей, не думаешь о их судьбе? Ведь Маша уже невеста, вечерами поздно приходит домой, я уже теряю свои прежние силы, и что же будет дальше? Подумай!" Надежда вначале промолчала, а перед уходом сказала: "Да, Вы правы, я подумаю, а пока я Вам очень благодарна". На работе в райкоме проблем было невпроворот, решать их у Надежды уже не хватало сил. Первый секретарь райкома посоветовал ей нанять служанку для детей (тогда это было положено по статусу таких госслужащих). Надежда согласилась и спросила у мамы Степаниды, кто бы из соседских женщин мог бы нам помочь вести хозяйство и заботиться о детях. "Ты что меня уже хоронишь, - ответила Степанида, - я сама ещё управлюсь. Вот когда упаду, тогда и приглашай служанку. С малыми я управлюсь, а вот с Машей думай, кто сможет её удержать от греха?" "Да, - ответила Надежда, - это у нас проблема главная, но я, к сожалению, сама не смогу её преодолеть, нужна ещё одна женщина в доме, которой бы Маша всё доверяла, а мы бы знали всё о её состоянии, мыслях, поступках". "В селе есть только одна такая женщина, которая могла бы нам помочь, - ответила Степанида". "И кто же эта целительница?" - спросила Надежда. "Только Варвара, родная мать Маши, и ты об этом хорошо знаешь".

Прошло несколько месяцев, от Степана не было никаких вестей. Степанида слегла, совсем стала немощной и еле управлялась, с трудом поднимаясь с кровати, ухаживать за растущим Николаем. Надежда дала согласие на приглашение в служанки Варвару. Исполком власти определил ей жалование. В первые дни Варвара чувствовала себя в новом доме неуютно, не знала где и что, нередко спрашивала у Степаниды и советовалась с ней. Через неделю-две она освоилась и уже вела уход за детьми и хозяйством уверенно. У Варвары не было своих детей, кроме Маши, но об этом не знала сама Маша и многие односельчане, кроме Степаниды и Надежды. В первые дни между Варварой и Машей складывались довольно доверительные отношения, как между служанкой и воспитанницей. Но шли дни, и материнские чувства Варвары волей-неволей проявлялись в их взаимоотношениях. Когда Варвара, заплетая косы Маши, вдруг погладила ее по волосам головы и поцеловала, Маша вздрогнула и выскочила в сени. Рано утром Маша подошла к лежащей Степаниде и "пожаловалась", рассказала ей о поведении Варвары. "Ну и что же, Маша, ничего страшного в этом нет, ведь она твоя родная мама". Маша зарыдала: "Нет, нет, нет, моя мама Надя". "Ну и хорошо, - сказала Степанида, - значит, у тебя две мамы, будешь богатой, но родная - Варвара". Маша сникла, замолкла, вытерла слезы и спросила у бабушки: "Разве так бывает - две мамы?" "Да, бывает, девонька, и нередко". Маша несколько дней как бы "занемела", не говорила ни с кем и однажды, уже поздно вечером, спросила вдруг у Варвары: "Так ты что, моя мама?" "Да, - ответила Варвара, - я твоя родная мама, так получилось в жизни нашей с твоим папой. Но что теперь жалеть, надо радоваться, жить и думать о том, какая ты есть и что будет дальше, как будем жить? Я надеюсь, что вторая твоя мама, Надежда, нам поможет". В это время Степанида уснула глубокой ночью и так и не проснулась, похоронили её рядом с Емельяном.

Маша заканчивала школу, и предстояло решать, что делать дальше. Принято было теперь уже общее решение направить девушку в Мелитополь на учебу в недавно образовавшийся пединститут. Нашли в городе знакомых, которые согласились поселить Машу на время учебы. Маша сдала все вступительные экзамены и училась исправно.