Annotation

     Перед войной мне несколько раз снился один странный сон в разных вариациях.

     Впереди, выстроившись в ряд, босые бородатые мужики косят рожь. На них домотканные рубахи из некрашенного сукна без пуговиц, подвязанные верёвками портки из того же материала. Загорелые докрасна лица и шеи, мокрые от пота.

     Бабы в одних рубахах вяжут снопы из спелых колосьев. Нудная грязная работа, от которой грубеют руки и болит спина, но не такая тяжёлая, как махать тяжёлой косой с быстро тупеющим лезвием из плохого железа. Закончив свой сноп, я с трудом разгибаюсь, утирая с лица пот. Короткое северное лето беспощадно к крестьянам. Пашешь как лошадь от зари до зари, а в лучшем случае заготовишь едва достаточно хлеба, чтобы не околеть зимой от голода.

     Солнце ещё высоко, и совсем не спешит опускаться. Исколотые руки гудят от усталости. Нужно переходить к следующей полосе скошенной ржи, но во сне можно не торопиться. Товарка слева от меня косится на меня и недовольно бубнит что-то.

     Я в давно ушедшем времени, в теле своей праматери семижды седьмого и потом ещё какого-то колена. К её усталости и раздражению от бесконечных трудов добавляются мои собственные тревога и предвкушение.

     Я оглядываюсь, приставив ладонь к глазам. Немногочисленные участки полей не так давно выгрызены людьми среди вечного леса. Я оборачиваюсь в сторону деревни, до которой меньше версты.

     Из-за домов показываются несколько всадников, сначала движутся вдоль оврага, но затем поворачивают в нашу сторону. Они идут рысью, не спеша.

     Я догадываюсь, кто это, но молчу. Праматерь вглядывается в далёкие ещё фигурки. Когда они приближаются достаточно, чтобы заметить яркий блеск начищенных доспехов, она поднимает тревогу. С первого взгляда на всадников люди всё бросают и бегут к ближайшему краю леса, надеясь затеряться в чаще. Только один из нас, молодой рослый парень хмурится и поудобнее перехватывает свою косу крепкими руками, намереваясь дать пришельцам бой. Кто-то из бегущих зовёт его. Паря оглядывается вокруг и поняв, что остаётся сам, припускает за всеми.

     Праматерь бежит со всеми, как и другие бабы, постепенно отставая. Я слышу звон сбруи, азартные крики и лошадиный храп. В последний миг направляемый твёрдой рукой конь уходит в сторону, боком толкая меня. Я кубарем качусь по мягкому ковру спелой ржи и какое-то время пытаюсь прийти в себя. Всадники скачут дальше, преследуя других. Затем возвращаются, собирают тех, кого им удалось поймать, и бегло осмотрев, отпускают всех, кроме меня и ещё трёх молодых баб. Их тоже четверо - их вид ничего не говорит перепуганной праматери, я же с высоты своей начитанности могу предположить, что это двое рыцарей с оруженосцами, ищущие только приключений, а не рабов.

     Они расстеливают на земле белые плащи с чёрными крестами, выкладывают из сумок съестное и садятся обедать, со смехом переговариваясь на незнакомом языке. Разливают вино по кубкам и поворачиваются к нам. Один из них жестом подзывает нас к себе и показывает на остатки трапезы, но пленницы испуганно стоят, смотря в землю перед собой. Праматерь бросает косой взгляд на еду. Она замечает кусок сыра, который пробовала только однажды на свадьбе сына мельника в соседней деревне, и невольно сглатывает слюну.

     Мужчины смакуют вино и негромко переговариваются, разглядывая нас. Рыжая Божена несмело тянется к еде. Праматерь резко выхватывает сыр из под её руки и отходит на пару шагов в сторону под смех чужаков. К Божене присоединяются остальные двое, и через несколько минут на плащах уже ничего не остаётся.

     Один из мужчин, светлобородый и высокий рыцарь, подзывает праматерь к себе и предлагает допить из его кубка. Я чувствую терпкий сладко-кислый вкус, когда она подносит кубок к устам, а потом прикосновения сильных рук, стягивающих с неё рубаху. Остальные быстро разбирают пленниц, и мы одна за другой оказываемся в крепких мужских объятиях. Праматери понравились сыр и вино, и она рада, что выпал неожиданный перерыв в работе.

     От первого, как всегда внезапного, крика петуха я открыла глаза. Слабые отблески ранней летней зари едва заглядывали в окно. Деревня - люди, коровы, собаки - ещё спала. Я решила, что у меня есть ещё как минимум полчаса времени, и нащупав пальцами намокшую щёлку, вернулась досматривать сон.

     - Ну вот как это у него так получается, - думала я, скользя на животе по гладкому лакированному столу, - это гипноз какой-то, или со мной что-то не так?

     Ещё утром я была твёрдо уверена, что между нами всё кончено. Тихон Матвеич, наш сельский председатель, женатый мужчина, скажем прямо, в самом расцвете сил, достаточно времени морочил мне голову обещаниями продвижения по партийной линии и жалобами на постоянно недовольную всем жену. Я как-то неосторожно поделилась с ним, что деревенская жизнь мне опостылела хуже горькой редьки, и он через какое-то время предложил мне должность секретаря в сельсовете. Поначалу он ограничивался рассуждениями о буржуазных предрассудках, от которых должна отказаться современная женщина, чтобы идти в ногу со временем. Я смутно догадывалась, к чему он ведёт, но избегала перечить.

     Мы к тому же были соседями, и я была в курсе, что беременность его жены протекала тяжело. По этой или другой какой-то причине у неё было обычно плохое настроение, и она часто повышала на него голос, что было слышно и по соседству.

     Видно, терпение его в какой-то момент переполнилось, и он, выбрав меня в качестве цели, перешёл к активным действиям. Как-то в конце рабочего дня, закрыв дверь и зашторив окна, он предложил отметить моё первое достижение - он отправил наверх на рассмотрение мою кандидатуру в депутаты райсовета. Показал мне составленную им характеристику, которая сгущёнными красками описывала мою преданность душой и телом партии и правительству. Когда от бутылки вина осталось меньше половины, он привлёк меня к себе и безапелляционно заявил, что ему по семейным обстоятельствам очень нужна поддержка боевого товарища женского пола, и что он рассчитывает на моё полное понимание. Если бы это была нормальная дискуссия, я бы придумала, что ему возразить, но от горячих поцелуев и объятий мои мысли перепутались. Какую-то роль сыграло и выпитое, да и на приятные комплименты, к которым я не привыкла, он не скупился.

     Эта приманка, кандидатура в депутаты, висела передо мной и держала в полностью подвешенном состоянии, которым он на рабочем месте пользовался часто и охотно, при том, к моему стыду, не предпринимая особенных усилий, чтобы скрывать нашу интрижку от окружающих. Разве что ко мне домой он не осмеливался наведываться. Мне оставалось только успокаивать себя, что мнение односельчан мне станет не важным, если получится прорваться в райсовет. С другой стороны, эта ситуация делала меня ещё более зависимой от прихоти председателя и его связей в районе.

     Достаточно долгое время про мою кандидатуру ничего не было слышно. На мои расспросы Тихон Матвеич отделывался общими словами и неопределёнными планами. Я сделала вывод, что он очень удобно устроился, и другую такую дурочку ему ещё придётся поискать.

     Когда я забеременела, у нас наконец состоялся откровенный неприятный разговор. Он напрочь отказался разводиться, мол, на чужом несчастье своё счастье не построишь, не хочет менять шило на мыло, и тому подобное. Всё, что я от него добилась, это отправка меня в райцентр на аборт под видом поездки по каким-то официальным делам. Я от души наговорила ему гадостей, и он какое-то время ходил заметно на меня обиженный, как будто это не он так некрасиво со мной поступил.

     С аборта я вернулась, как я думала, уже другим человеком. Я пообещала себе не давать ему никакой слабины. Мы держались с ним подчёркнуто официально, особенно когда он начал пытаться искать мне замену. Впрочем, народ видно что-то прознал, потому что я заметила, что молодые женщины старались держаться от него подальше и в конторе не задерживаться. Но и ко мне с их стороны чувствовалось какое-то предубеждение, словно к двум прокажённым. Тем временем его жена родила, но сварливость её только усилилась. Кажется, он её бесил уже только своим присутствием в доме.

     Сегодня должен был быть очередной жаркий тоскливый день в душной конторе. Но председатель с утра был в отличном настроении, напевая песенки и многозначительно поглядывая на меня. Меня это тревожило, но в то же время вызывало любопытство.

     Наконец, он подозвал меня к себе и показал тонкую папку. Внутри, вместе с моей характеристикой и рекомендацией председателя, находилась резолюция районного начальства, которое одобряло меня при условии предварительной подачи заявления на вступление в партию. У меня в душе всё запело - я уже и надеяться запретила себе на удачное завершение того дела. Он подсунул мне уже напечатанную форму, которую я сразу подписала.

     - Ну вот, Маша, - сказал председатель, - всё таки вывел я тебя в люди, а ты на меня волком смотришь. Давай мириться!

     На радостях я согласно улыбнулась. Почувствовав на себе его руки, нахмурилась и сказала строго:

     - Позвольте, товарищ! А как же вино?

     Но в этот раз вместо вина была налита чарка водки, а вместо страстных объятий на мягком диване - резкое хватание за волосы и быстрое окончание. Когда он невпопад задёргался, я потребовала от него вытащить, но было уже поздно. Его галантности хватило только, чтобы натянуть мне трусы обратно.

     - Возвращаю в том же состоянии, - усмехнулся он и, шлёпнув меня по выставленной заднице, направился к телефону, который молчал с самого утра. Поднял трубку, но линия молчала. - Странно, обычно за пару часов чинят обрывы. Случилось у них там что-то?

     Радиоточка на улице перед конторой также молчала. Зато откуда-то издалека, несмотря на совершенно чистое небо, раздался гром.

     - Неужто началось? - заулыбался он. - Давно было пора показать этим собакам кузькину мать! Так, Машка, смотаюсь я по-быстрому в район. Пришло время вершить великие дела.

     Быстро покидав бумаги в сейф, он вышел. Через окно я видела, как он поскакал на своей лошади по улице. Осанка горделивая, к райкому не с такой он будет подъезжать.

     Я села за стол, чтобы продолжать бумажную работу, от которой меня перед этим оторвал председатель, но от водки без закуски и жары меня стало клонить в сон. Я пересела на диван и прикрыла глаза, буквально на минуту. Когда меня разбудил шум мотоциклов, лучи солнца уже светили из другого окна.

     В коридоре застучали сапоги, я подскочила, чтобы придать себе рабочий вид, но обомлела услышав резкую чужую речь. В комнату резко заскочил вражеский солдат, огляделся и доложил кому-то в коридор. За ним вошло двое - офицер и тип в гражданском, переводчик, который громко и зло потребовал от меня кадровые бумаги.

     Я указала на сейф и отошла от них подальше. Через окно я увидела, как немцы сгоняют жителей села на задний двор конторы. Среди них был и Тихон Матвеич, на вид не избитый, но совершенно ошарашенный.

     Переводчик бегло просматривал личные дела и, кратко комментируя, передавал их офицеру, который равнодушно сбросил несколько папок под стол. Потом одну из них дал мне и махнул рукой в сторону. Переводчик прикрикнул:

     - Эту отнеси во двор и передай господину лейтенанту. Быстро!

     Я сделала, как приказали, легко различив младшего офицера по форме. Тот глянул на фотокарточку в папке, нашёл глазами этого человека из стоявших во дворе и указал на него солдатам. Те погнали его в сторону, к стене. Когда я поднималась по лестнице наверх, снаружи донеслись крики, а потом выстрел.

     Несколько раз мне приказывали относить папки с делами, и каждый раз выходя я видела у стены ещё одно тело, а заходя обратно - слышала ещё один выстрел. Тела на земле выглядели как-то совсем одинаково. Я чётко отличила папку Тихона от других, а вот его самого в ряду убитых - не могла.

     Я стояла у окна и смотрела в пол перед собой. Меня трясло.

     На столе осталась последняя папка, с моим делом. Офицер перевёл взгляд с фотокарточки на меня и закурил. Переводчик что-то спросил его, и тот пожал плечами, вызвал из коридора солдата и протянул ему моё дело. Указал на меня и потом в сторону окна во двор.

     Заливаясь слезами я рухнула на колени и, не помню уже какими словами, стала умолять о пощаде. У меня не было никаких мыслей в голове в этот момент, меня захлестнул ужас смерти и страстное желание жить. Нет! Только не это! Я не хочу, не готова, не могу так просто сгореть, как полено в топке! Но солдат подошёл ко мне, схватил за плечо и грубо потащил в коридор.

     Я расслабилась. От меня уже ничего не зависело.

     Офицер что-то сказал, и солдат остановился в шаге от двери.

     Я оглянулась.

     - Юдэ? - тихо спросил он, глядя на меня.

     Я, конечно, не сразу сообразила, о чём он.

     Поняв, только покачала головой. Слова он бы всё равно не понял, а переводчик тут ни к чему.

     Выпустив струю дыма, он забрал моё дело себе, и мы все вместе вышли на улицу, где немцы решали, кто будет в селе старостой. Потом на мотоциклах и паре грузовиков отправились в райцентр, прихватив меня с собой. Через час я уже сидела в коридоре бывшего райкома, который теперь стал районным комиссариатом, под охраной пары угрюмых часовых. Офицер зашёл с моим делом в какой-то кабинет и через несколько минут вышел и позвал меня с собой. В этом здании было одно обычно закрытое крыло, куда, по слухам, имели доступ очень немногие.

     До революции это была резиденция какого-то помещика, и когда меня провели в одну из комнат, я подумала, что с тех времён тут ничего не изменилось. Это было что-то вроде спальни, большой и богато, даже роскошно обставленной. Офицер указал мне на ещё одну скрытую дверь и жестами что-то показал, как будто чтобы я переоделась. Вышел и закрыл дверь в коридор на ключ.

     За указанной дверкой была маленькая, но тоже роскошная комната, бывшая когда-то будуаром хозяйки. Но полки шкафа были забиты женским бельём самых разных фасонов и размеров, как если бы разбойники вместо золота и драгоценностей зачем-то тащили в своё логово одежду. Ящики комода были забиты неплохой, хотя и недорогой на вид бижутерией, а также косметикой - в состоянии явно б/у. На расчёске были чьи-то чёрные волосы. Мне понравился аромат одного флакона духов, почему-то всё ещё полного. Подумав, я спрятала его в карман.

     В целом представляя себе смысл моего привода сюда, я перебрала содержимое шкафа, остановившись на кружевной комбинации из тонкого, красиво переливающегося шёлка. Сняла всю свою одежду, и примерила её на себе. Немного тесная и коротковатая, но это было в плюс. На ноги кружевные чулки.

     В будуаре быстро темнело. Я зажгла керосинку и уселась с ней у большого зеркала на комоде. Перебрала косметику, подкрасила глаза и губы. Успела привести волосы в порядок, когда услышала приближающиеся шаги и звук отпирания замка. С керосинкой в руке вышла в большую комнату.

     В руке он держал всю ту же злополучную папку. Я с трудом перевела взгляд с неё на его лицо. Ему явно понравилось то, что он видел перед собой. Он подошёл к пустому по случаю лета очагу, и обернувшись ко мне, достал зажигалку и кивком показал подойти, а потом стать на колени. Я стянула с него запыленные военные бриджи и, выдавив улыбку, взяла в рот.

     Горящая папка полетела в очаг.

     Густой мужской запах смешался с запахом горящей бумаги, к счастью окна были открыты.

     Потом мы перебрались на большую, сильно пружинящую кровать. Он оказался очень выносливым и намного более искушённым в постели, чем я могла представить. Мне было совсем нетяжело изображать восторг и наслаждение, особенно ближе к концу.

     Жаль, что среди наших мужиков мне такой ни разу в жизни не попался.

     Впрочем, этот тоже не догадался вынуть.

     Рано утром он быстро собрался и молча ушёл. В окно можно было увидеть, как его солдаты залезали в грузовики, которые скоро, один за другим выезжали на улицу и поворачивали в сторону ещё только показавшегося солнца.

     На меня никто не обратил внимания, когда я проходила по коридорам комендатуры. Выйдя на улицу, я пешком пошла обратно в свою деревню.

     Меня ждала некормленная скотина.

     На подходе к дому меня встретила соседка Надька, жена убитого немцами председателя. Оглядываясь по сторонам, она зашла за мной во двор.

     - Тут у тебя это... - она замешкалась, - гость короче.

     - Что? Какой гость?

     - Ночью ко мне постучался один. Но я его не пустила к себе, у меня маленький ребёнок и вообще. Ты мужиков чужих привечаешь, так что я к тебе перенаправила.

     Она уверенно, как у себя дома, повела меня к хлеву. Мы зашли внутрь и она позвала кого-то:

     - Слышь, как там тебя, вылазь.

     Из стога сена показался солдатик, назвавшийся Федькой. Из его рассказа следовало, что его полк, стоявший на самой границе, не провоевал и одного дня, как их разбили и почти всех взяли в плен. Командиров и комиссаров расстреляли на месте, а рядовых погнали куда-то на вражескую территорию. Конвоиров выделили недостаточно на такое количество пленных, они лютовали, избивая и расстреливая раненных, которые не могли выдерживать высокий темп. В какой-то момент времени началась суматоха и масса пленных побежала кто куда. Федька побежал, как и многие другие, в сторону близкого леса. Конвоиры прицельно стреляли им в спину. Большая часть пленных остались лежать на том поле, но он оказался в числе немногих счастливчиков. Другие не стали останавливаться и собираться в группы, а быстро затерялись в чаще. До темноты Федька брёл, стараясь придерживаться направления на восток. Ночью не смог заснуть из-за холода и жажды и решил двигаться дальше при свете луны, но через несколько часов понял, что заблудился. Наконец добрался до нашего села и постучался к Надьке в окно, надеясь на кусок хлеба или хотя бы кружку воды.

     Она же в свою очередь, привела его ко мне. Стараясь не показывать злость на соседку, которая мне так удружила, я её выпроводила, вернулась к беглецу и попыталась объяснить, что не собираюсь испытывать судьбу, занимаясь укрывательством солдат во время войны. Мы договорились, что я соберу ему в дорогу харчей и попрошу у соседки чистую одежду, и он пойдёт дальше искать выход к нашим ещё перед рассветом следующей же ночью, при условии что он всё оставшееся время не будет высовывать нос из кучи соломы в хлеву.

     На рассвете я проснулась от звуков ружейной стрельбы, а когда утром зашла в хлев, то Федька по прежнему был там. Он сказал, что попробовал в утренних сумерках добраться до леса. Заметил двух других беглецов, вышедших из какого-то дома с другой стороны села, и хотел догнать их, но те сразу попали в засаду немцев, а он повернул обратно. Федька клялся, что его не заметили и что он точно уйдёт следующей ночью. Мне ничего другого не оставалось, как согласиться и снова попросить не высовываться днём.

     Но в тот же день в село из райцентра прибыл взвод немцев и устроил облаву, разогнав всех по домам. Незнакомый мне офицер с несколькими солдатами охраны расположился в здании сельсовета, четыре пары солдат отправил в обе стороны по единственной улице обыскивать дворы, остальных расставили на наблюдательных постах, чтобы никто не мог незаметно улизнуть.

     Стараясь сохранять невозмутимый вид, я как-бы по делу зашла в хлев и предупредила Федьку об облаве.

     - Живой не дамся, - хмуро протянул он, - принеси нож, которым свиней режете. Хоть одного с собой заберу, когда близко подойдёт.

     От его злой решимости я только сильнее испугалась. Принесла ему нож из дома, и, пока было время, постаралась зарыть его в сено поглубже, в слабой надежде на авось. Потом вернулась в дом и села у окна, но ждать сложа руки было невыносимо. Я увидела, что овдовевшая соседка Надька стоит у забора, поглядывая то на свою дверь, то в мою сторону. Я опять вышла и подошла к ней, как раз когда солдаты заканчивали там обыск.

     Их было двое. Один совсем молоденький рядовой, видно мобилизованный сразу после школы. Другой - наоборот, бывалый на вид дядька с пышными усами, кажется унтер.

     Когда они переходили по улице в наш двор, Надька вопросительно показала взглядом в сторону хлева. Я кивнула, и она грустно покачала головой.

     Не зная, что делать, я пошла за солдатами следом в дом. Обыскивал молоденький, иногда оглядываясь на бывалого, который коротко кивал, лишь изредка парой слов наставляя неопытного рядового. Самого его интересовало только съестное, которое они могли здесь найти.

     Обыск был тщательный и продуманный, но по выражениям их лиц и интонациям голосов, неспешности действий, я сделала вывод, что никакого желания найти беглецов они не имеют, а лишь привычку к порядку и приказ начальства. Не найдя в доме деликатесов, старший сел на лавку и уставился в окно, поглаживая усы. Обыск дома продлился недолго, но за это время я успела несколько раз уловить брошенные молоденьким на меня оценивающие взгляды.

     Обменявшись парой слов, они направились в хлев, а за ними, с замирающим сердцем, и я. Унтер стал в удобном месте, держа руки на винтовке с сомкнутым штыком. Молодой взял в руки вилы и медленно, лениво шёл вдоль стены, тыкая ими в сено.

     Мои мысли путались. Сможет ли Федька достать немчика из груды сена? В любом случае, наповал не ударит, в лучшем случае они будут какое-то время бороться. Мне надо напасть на унтера, но сама я с ним точно не справлюсь. Почему-то я была уверена, что не смогу подобраться к нему незаметно, и эта затея закончится для меня фатально.

     Я вспомнила про стоявшую со своей стороны забора Надьку. Может, вдвоём у нас появятся какие-то шансы? Я выскользнула наружу и резко махнула ей рукой, изображая гримасу срочности. Не дожидаясь, пока она появится, я зашла обратно, дрожа от страха.

     Молоденький рядовой добрался уже почти до угла, где я спрятала Федьку, но при моём появлении обернулся, переводя дух. Я снова заметила его заинтересованный взгляд. Унтер также теперь смотрел в мою сторону, но как-то мрачно. Ситуация неуловимо сдвинулась не в нашу пользу. Один не подставлялся под удар ножа, а другой не поворачивался ко мне спиной.

     Другая, отчаянная мысль пришла мне в голову. А что если бы мне удалось их столкнуть друг с другом? Допустим, молоденький захочет со мной позабавиться, а унтер начнёт его ругать? Или наоборот, сам клюнет, а того отправит закончить работу?

     Где-то сзади едва слышно я уловила звук лёгкого шага. Натянув подобие соблазнительной улыбки, я задрала юбку до пояса и прошептала:

     - Надька, выручай!

     Что-то прошуршало с её стороны. Тут до меня дошло, что вряд ли она сразу поняла мой замысел. Чуть повернув голову, я покосилась на неё. Я ожидала чего угодно, только не этого. Она уже стояла в метре от меня, и её подол был также задран, обнажая кустик рыжих волос.

     Тяжёлые шаги солдатских сапог разогнали секундную тишину. Унтер, поглаживая усы, направился к нам, а вернее к Надьке, потащил её за руки к стене и уложил на сено. Уверенными, спокойными движениями расставил ей ноги, расстегнул штаны и устроился на ней. Надька издала тихий всхлип, когда его бёдра опустились в первый раз.

     Ошарашено я переводила взгляд с них на немчика, который стоял на том же месте, но уже с сильно покрасневшим лицом, и обратно. Потом он неуверенно подошёл ко мне и взял за руку, показывая на тех двух. Я пошла за ним, не зная что делать. Он опустил меня на сено рядом с Надькой. Тут до меня дошло, что сейчас будет. Я хотела ему сказать, чтобы мы хотя бы переместились в другой конец хлева, потому что мне стыдно сношаться бок о бок с другой парочкой, но пока я думала, как это объяснить жестами чужаку, он уже опустился передо мной на сено и, искоса поглядывая на своего унтера, медленно и неуверенно расставил мне ноги.

     Тут он почему-то остановился, уставившись на меня, а я также вопросительно смотрела на него. Когда он наконец стянул штаны, я заметила, что его руки дрожат. Сбоку от меня унтер тем временем резко и быстро топтал соседку. Я подумала, что пока унтер не кончил, надо отвлечь второго и дать Федьке шанс напасть на них со спины. Если он сможет быстро убить одного, то со вторым мы втроём должны как-то справиться. Немчик по-прежнему чего-то ждал. Я взяла его член рукой и направила в себя.

     Он опустился на меня и задвигался, поначалу всё также заторможено. Ожидая появления Федьки, я покрепче обхватила его руками и ногами, чтобы он не смог легко освободиться и достать оружие, лежащее в метре от нас. Но Федька почему-то медлил, а немчик внезапно ускорился и через несколько движений напрягся и застонал, а я слабо ощутила, как меня наполняет его семя.

     Федька так и не решился воспользоваться этим коротким окном возможности. Через минуту молоденький солдат уже стоял одетый. Он что-то спросил у унтера, но тот не обратил никакого внимания, полностью сосредоточившись на женщине под собой. Немчик нерешительно взял вилы, и пошёл заканчивать свой обыск.

     Я окликнула его, и показала, что хочу курить. Он достал пачку и протянул мне. Я кивнула в сторону выхода.

     Мы вышли во двор и закурили. С непривычки я закашлялась, и он засмеялся. Стояла жаркая летняя погода, двор заливали лучи послеполуденного солнца. Я вопросительно показала в сторону его промежности, показывая один палец.

     Он опять покраснел, отвёл глаза и нехотя кивнул. Теперь я засмеялась, сама не зная чему. Мне почему-то стало легко на душе, как будто самое худшее миновало. Пуская горький табачный дым, мы стояли возле хлева, из которого доносились протяжные женские стоны. Потом они стихли, а к нам вышел унтер. Глянув на свои наручные часы, что-то отрывисто приказал, и они отправились обыскивать следующий дом по улице.

     Потом вышла Надька, мы обменялись взглядами. Не знаю, что она прочитала на моём лице, но сама она выглядела как кошка, объевшаяся сметаны. Мы молча разошлись в разные стороны. Пройдя оставшиеся дома, немцы убрались прочь.

     Вечером мне снова стало неспокойно. Когда стемнело, я принесла Федьке простой ужин. Зажгла свечу, и ждала, пока он жадно поглощал кашу с хлебом. Хотя жизнь свела нас только на пару дней, почему-то мне было не всё равно, что с ним дальше будет. Мы немного посидели, говоря ни о чём, потом повисла неловкая тишина. Я взяла посуду и хотела идти в дом.

     - Маш, подожди. Посиди ещё со мной немножко.

     Я уселась на солому, вопросительно и наверно опасливо смотря на него.

     - Тех двух, застрелили утром у меня на глазах. А что если и я завтра там же погибну? Или не завтра, а через месяц или год. Закопают в яму, и как будто и не было меня на свете. Страшно мне, понимаешь? Не хочу про это думать, а всё равно думаю. Но когда ты пришла, я отвлёкся ненадолго. Меня никогда девушка не обнимала. Можешь меня обнять, хоть на прощание?

     Я лежала на боку, ощущая его тёплое дыхание на затылке. Потом его рука медленно поползла с моего плеча на грудь. Я удивилась, что мне не было противно следить за его пугливыми движениями.

     - Пообещай, что женишься на мне после войны, - сказала я тихо.

     - Клянусь жизнью.

     Пока он стягивал с себя слишком большую на него одежду соседа, я потянулась за свечой и потушила её. Потом не спеша, прислушиваясь к чему-то в себе, разделась сама. Села на него верхом. Спросила:

     - А ты можешь долго?

     В темноте он смутился.

     - Постараюсь.

     Когда небо начало светлеть, я разбудила и вытолкала Федьку из хлева. Сидела под дверью, нервно прислушиваясь, но выстрелов не было.

     Следующей весной Надька родила пацана, а через неделю я - дочку. Нам обоим потом, после победы, задним числом в медкарте поставили переношенность, но мне по делу, а ей натянули, чтобы зачатие пришлось на более раннюю дату. Я не раз слышала, как Надьке говорили про схожесть её обоих сыновей с покойным Тихоном Матвеичем, но помалкивала, что младший намного больше похож на неизвестного унтера. Как-то на празднике она выпила лишнего, и поведала по секрету, что сразу узнала про измену её мужа и хотя и не подавала на развод, чтобы не оставаться одинокой матерью, но и не подпускала его больше к себе несколько последних месяцев его жизни.

     Я спросила, не злится ли она на того солдата. Она сказала, что совсем нет. Ей польстило, что он без колебаний выбрал её, а не меня, красивее, моложе и не рожавшую. И чем-то напомнил мужа в их лучшие времена. И подумав, добавила, что была ещё молода и женская натура взяла своё, соскучившись по мужской ласке и поддавшись его силе и уверенности. А главное, отомстила Тихону, который её предал, с его врагами.

     Моя дочка, как все говорят, моя вылитая копия. Кто был её отцом, наверное, можно будет судить, когда пойдут внуки. Говорят, что они бывают очень похожи на деда.

     Сама я из-за нехватки мужчин после войны так и не вышла замуж, хотя иногда совмещала приятное с полезным и когда нужно давала женатым мужчинам, от которых зависело карьерное продвижение, и дело даже доходило до абортов. К счастью, в поколении моей дочери недостатка женихов уже нет.

     Про Федьку ничего не слышно. Я надеюсь, что он просто забыл про меня или нашёл кого-то лучше. Но один раз в год, перед закатом солнца прихожу на центральную площадь города и оставляю букетик на большой гранитной плите.