Она была прекрасна, как может быть прекрасно что-либо в этом неясном мире, и я не уверен, что и за его пределами когда-либо воплотится светлейшее совершенство.
Жарким сполохом удивительных глаз своих плеснула она на меня, чистым блеском улыбки своей окропила она мое сердце, нежным плескомбархатного голоса своего обняла она мою душу.
Сад: цветение его раскидистых пышных акаций, беззаботная весна: дыхание ее поспевающих южных запахов, дивные сиреневые вечера: затененные очертания их боготворимо пробуждаемых вожделений были лишь жалким фоном наших полных любви встреч и объяснений.
Тихая кроткость и отчужденная преданность ее вызывали во мне бурные приливы возвышенной нежности и будили необъяснимые неотчетливые страхи за ее радость.
Она любила меня, как может любить лишь бесчисленный сонм райских творений, минутные расставания отражались на ее лице острыми осколками страдания, и вуаль покорной печали тенью окутывала ее милые черты.
Свадьба, случившаяся вскоре, явилась лишь формальной данью двух сердец бессмысленной зависти церкви и общества.
Видит Господь - и все ангелы небесные - хвала им - могут свидетельствовать - я обожал ее безмерно, и я свято хранил наше зыбкое существование, ни одному пятнышку не позволил бы я нарушить благодатное течение освященного самими богами союза - да это так! - если бы вездесущему року не предначертано было вмешаться в совершенство нашей любви.
Люди, знавшие нас, не могли не радоваться вместе с нами, жизнь казалась бесконечно и бессмысленно прекрасной, свадебное путешествие довершило оформление алмаза наших чувств в идеальный бриллиант трепетного семейного счастья.
Прошло не более двух месяцев, мы пребывали словно в раю.
Реальность восхитительных снов и воплощение красивейших мечтаний стало зачарованной повседневностью.
Мы жили и чувствовали, но меня не покидало убеждение, что это кончится и исчезнет без следа.
И хотел бы я знать кто - кто может сказать, что виной тому - я.
Нет. Темные силы восстали против нас, разум мой помутился, чувства мои пошатнулись, и погибла душа моя.
Жизнь прекратила свой полет и поползла змеей в преисподнюю.
И не я был причиной того!
Будь проклято все, что стало тем безумным набором обстоятельств, сделавших мою встречу с другой неизбежной!
Но не ее вина.
Я впервые увидел ее яростным поздним июлем.
Я страшился посмотреть в ее сторону. Яркой вспышкой восстало из глубин сознания и оформилось то ужасающее предчувствие.
Она грациозно повернула ко мне всю себя.
Мои глаза приковались к плавному взлету ее руки.
В тот же миг я понял, что нам не суждено более расстаться.
Она взволнованно откинула прядь золотистых волос со лба и - ...
Вседержитель! - роковой росчерк уже сделал свой выбор - нам не быть разлученными. Тяжелое благоухание разбухших от неистовства лета пестрых цветов на прогулках возвещало о гибельной всесокрушающей страсти.
Бормотание восточных ветров навевало сладострастные шептания ничего не значащих ласкающих слов.
Игра причудливых полнолунных полутеней приближала ее алые губы к моим.
Жгучим сладким клеймом были жаркие прикосновения ее мягких пальцев.
Мои руки крепко охватывали ее идеальный волнующий стан.
Она полюбила меня всем своим существом.
Я будто взорвался любовью к ней.
И неужели это могло быть лишь иллюзией, наваждением, порожденным минутным безумием?
А моя первая любовь, что же она? Я оставлял ее, я забывал о ней, ну-у, то есть я хочу сказать, не совсем конечно, нет, не мог же я не возвращаться домой, верно? Да, я приходил туда, клянусь - как в тюрьму - и она была там. Она всегда была как шкаф там, как будто нарочно это. Мысли мои были далеко за стенами дома. Она-а... Я ловлю себя на том, что не знаю... Впрочем, знаю, вернее - догадываюсь, но просто не могу вспомнить, что она делала, о чем говорила, чем встречала меня. Несколько недель длилось это испытание, просто пытка какая-то изощренная. И для меня те дни тянулись бесконечно. Ну, не совсем бесконечно, но довольно долго, это уж точно. Думаю, она уже тогда заметила изменения. Просто я не видел того, что она думала. А и кто может вообще замечать, что там у другого в голове, правда? Я сторонился ее, эта речь ее и эти ее ласки сделались мне в тягость. Меня раздражал ее голос. Я как бильярдный шар от борта отскакивал от ее прикосновений. Скажем так, в одном пространстве с ней, сколь бы то ни было велико, мне ощущалось как-то тесновато. Мне было все равно, как там ей, что она - я, когда только мог, убегал к другой.
Церковь - эта проклятая служанка своих приспешников, мешала разводу. Да, тогда, сразу, я пошел бы на него, не задумываясь, я желал его, но это было невозможно.
Я уже не думал о ней как о любимой, она в лучшем случае существовала в углу моего сознания как жена. В душе моей угла для нее не было. Она стала для меня причиной несчастья. Степень ее привязанности была для меня мерой страдания. Да и думал ли я о ней вообще? Или только зрел ее как причину невзгод? Я винил ее в том, что любил другую, я винил ее в том, что мы не вместе, я винил ее в кознях всех церквей, я во всем ее винил. Это было несправедливо, но чем более я ощущал свою неправоту, тем больше вины и страданий уготавливал ей. Она стала помехой. Однажды я осознал, что она понимает все. Бледная, похудевшая - она кротко смотрела на меня, в меня и сквозь меня, и этого мне хватило. Мне надоело. Я оттолкнул ее. Ту, держать в объятиях которую я еще совсем недавно... Впрочем, к чему это?..
Она любила меня.
Однажды она тихо сказала, что не хотела бы мешать моему счастью, но не в ее силах побороть то, что этому противостоит. В ту же секунду я возненавидел ее. Я крикнул, чтобы она убиралась. Она убежала и вернулась лишь на другой день, совершенно изможденная. Горе ее было мне отвратительно. Я не хотел его видеть, оно лишь возжигало во мне злобу. Не знаю, как я сдержал себя и не ударил ее.
Да, да! - злобу! Но что мне в том. Злоба истекала из меня как лава. Она лилась свободно, она извергалась, она покрыла стылой шершавой коростой мое сердце. Мы можем расстаться, кротко прошептала она в другой раз. Ага! Расстаться! Но я же видел, что она не хотела этого! Я закричал, что не позволю ей уйти.
Да! Лучше бы я выгнал ее тогда! Но уже другие чувства влились в меня из преисподней. Мне приходилось страдать, так пусть же она страдает больше! Я стал получать удовольствие от ее боли. Я упивался ею. Я злорадствовал.
Но ведь как я мог выгнать ее? Разве это было бы гуманно - заставить ее покинуть меня, никогда не видеть меня, не говорить со мной? Нет-нет, я поступил правильно, я знаю это. Конечно, это было единственно верным. Никто не может бросить мне упрека в том, что я сделал чего-то не так. Любой на моем месте поступил бы так же. Или обязан был бы так поступить. Ну, разве что тон, которым это было сказано?.. Да ну что - тон! Мало ли - у кого какой тон. Если она не могла принять моего тона, это ее вина. Я-то тут причем? И оставим это. Это не тема для покаяний.
Она продолжала меня любить.
Я постоянно виделся с другой. Самые лучшие минуты мы провели вместе. Часы пролетали одним мигом. Мы не хотели и не должны были разлучаться. Но та, первая, как будто нарочно мешала нашему счастью. Она нарочно!
Однажды я пришел домой уже поздно ночью, когда она уже спала. Как тать заглянул я к ней в комнату. Там было темно. Бесшумно подкрался я к ее кровати. Она лежала на спине, ее бледные руки покоились поверх одеяла. Лампа стояла на полу, я не мог заметить ни единого движения. Я приподнял ее выше, и резкая тень ее профиля метнулась на стену. Огонек слегка дрожал, я поднес его ближе к ее лицу, и тень в ужасе затрепетала. Неужели она умерла? - подумал я. Это ли не избавление от моих мучений? Это ли не подлинное освобождение? Боже, она же мертва!
Что я ощутил тогда? Радость. И - досаду. Да, такой досады я не чувствовал никогда. Она сделала это мне назло. Она все-таки ушла. И не оставила мне себя. И мне не достать ее оттуда. Я пришел в ярость. Я рванул на пол одеяло. И тут она пошевелилась. В ужасном смятении выскочил я вон из дома.
Через несколько дней я понял, что хочу ее смерти. Теперь я словно бы разрешил ей умереть. На этот раз у меня не было бы досады, потому что это позволил я сам. Я так решил. Я возжелал ее смерти. Я захотел. Я.
А что же моя любимая? Молча взирала она на мои мытарства, но беззаветная любовь ее ко мне застилала ей разум и затмевала подсказки сердца. Ей казалось, что лишь она одна и моя безудержная страсть - истинные причины моих мук. В ней не было и тени зла, ни намека на укор, ибо только воистину любящее сердце способно жертвовать собой ради благополучия другого. Она не видела во мне своей собственности, поэтому никогда не ревновала и не хотела ревновать.
Однажды я заметил, что моя невыносимая жена меняется. Сперва я приписал это лишь своему равнодушию к ней, потом подумал, что эта кратковременная слабость пройдет, но шли дни, потом недели, я уже внимательнее наблюдал за ней, и жуткая мысль пронзила как-то мое сознание: мои мольбы услышаны! Вызванный немедленно доктор (она удивилась такой заботе, давно уж я не делал ничего для нее, и даже щеки у нее ненадолго порозовели) подтвердил мне мои предположения: болезнь. Начинать лечение необходимо было безотлагательно, иначе - ... Он тускло и выразительно посмотрел мне в глаза. Он не мог знать, что вспыхнуло в тот момент в бездне моей распадающейся души - там зародилась дьявольская надежда. И - отчаянная радость. Я ничего не сказал ей о смертельной угрозе. Она не догадывалась ни о чем, приписывая свое недомогание нервам. Смерть стояла за порогом. Я подмигнул ей и приложил палец к губам.
Я тайком покупал книги и ночами штудировал их. Оттуда я узнал, по каким признакам можно следить за болезнью и точно вычислил момент, когда она станет неизлечимой. Нет, я не подстегивал ее, я не опускался до прямого вмешательства в дело Провидения, мне доставляло неизмеримо блаженное наслаждение безучастным союзником следить за ней и тем роком, который просто и безвозвратно - сам - делал свое черное дело.
Я стал больше времени проводить с больной, во всех моих словах был нескрываемый яд, а в пронзительных взглядах, от которых она, вскрикивая, закрывалась ладонью - жестокое злорадство. Клянусь - она совершенно не догадывалась об подлинных причинах. Она думала лишь, что я ее разлюбил.
Когда болезнь стала неизлечимой, я сказал ей об этом. Спокойный холод и тщеславие были в моем голосе. Ей оставалось не более нескольких дней. Она уже почти не вставала с кровати. Она слабо кивнула, когда узнала о скором исходе. Нет, ты не понимаешь, зашипел я, приблизив свое лицо к ее, ты не понимаешь главного: я знал об этом давно, я мог тебя спасти, но я не хочу твоего спасения. Ты исчерпала мое терпение, я ненавижу тебя, так отправляйся же к дьяволу, родная, милая, нежная! А я буду здесь. Без тебя. Я буду счастлив. Она бессильно повернула голову по подушке, и крупная слеза выкатилась на белую ткань.
Что нашло на меня тогда? Дни прошли как в кошмаре. Я позабыл о своей настоящей любви, будто ее не существовало вовсе. Все дни я проводил дома, почти не отходя от ее кровати. Я говорил, говорил бесконечно, говорил столько, сколько не говорил никогда. Все что я сказал ей, была ложь. Я говорил, чтобы усугубить ее страдания, но не мои речи решили исход дела.
Она ничего не отвечала, она впитала все мои слова без остатка, лишь однажды, когда я на секунду замолк, прошептала, что любит меня.
Умирая, она попросила себя поцеловать. Я только расхохотался в ответ.
Умирая, она простила мне все.
Что изменилось в мире в тот миг, когда ее не стало?.. Я знаю - Вселенная перевернулась вверх своим поганым гнилым дном, и моя ненависть выпала из души. Или они ушли вместе.
Я убеждал себя, что это - лишь естественная жалость, и что она - пройдет.
Я женился на другой.
Если меня покинула душа, следовательно, вместо нее должна была остаться пустота. Порождающая покой. Но - судьба не дала мне покоя. Это нелогично. Это беспокоило меня. Ночи напролет проводил я, обосновывая свои чувства. Я проанализировал всю свою жизнь, и нигде не нашел ничего, что могло бы служить ключом к такому странному поведению собственного сознания. Я снова взялся за книги, но то, что говорили мне они, я после размышлений отвергал.
Она мешала мне заниматься. Почему? Я долго думал, ей-то что от меня надо? Почему она все время мешает? Почему она все время делает? Почему она все время присутствует? Почему она? Я нигде не находил ответа. Книги измывались надо мной. Все так странно, зашифровано так... Неужели нельзя проще?
Да, и почему они обе так похожи?
Я бы сошел с ума, если бы не одно неожиданное спасение.
Моя любимая ненависть спасла меня.
Я возненавидел ее. Я стал обвинять ее в смерти первой. О, как это было хорошо, сколько этого всего упало с моих плеч! Когда она с плачем уверяла меня в своей любви, а я продолжал равномерно и логично объяснять ей ее смертную вину. Я рисовал ей картины одну ужаснее другой. Тон мой можно охарактеризовать как спокойный.
Я припоминал ей слезы моей любимой, ее теплые молящиеся ладошки, ее влажные округлившиеся губки, шепчущие признания. Я вспоминал нашу любовь, и это было любовью.
Она любила меня. Она любила меня. До чего они похожи.
Я отчетливо представляю себе, как, оставшись одна, она подошла к окну, отдернула тяжелую штору, повернула ручку замка, открыла правую створку, вернулась за стулом, поставила его к окну, ступила на него, сделала шажок на подоконник, откинула локоны от ветра, сделала шаг в пустоту, пролетела три этажа, упала на плитки сада, наконец, разбилась насмерть. Золото расплескалось в багровом.
Только вот дальше я ничего не могу сообразить. Прошло уже четыре дня, а я никак не могу продвинуться дальше. Что со мной?
Все когда-то проясняется. Я их видел. Всех их. Ночью. Окно было открыто напрямую в тот дивный сад, где мы когда-то встречались, в его коричневый затхлый ветер, трепавший им волосы, и какие-то дикие скопища ангелов копошились и сновали там вокруг них. Как же, разве могу я это допустить? Что они себе позволяют с моими любимыми? Они держат их и не хотят отпускать, а те рвутся ко мне и не могут вырваться из топкой пляски липких теней.
Сегодня я все изменю. Говорят, любовь может творить чудеса. Да тут и недалеко. Всего четыре шага из окна. Туда - и обратно. Уже не одному. Главное не промахнуться. Тогда все и вернется, когда предо мной, погруженные в лед, разверзнутся - всепрощающие врата ада.