Трупы раздели догола. Никогда не видевшая солнца кожа казалась молочно-белой и странно нежной, будто гладкие лепестки каллы. На этой белизне жутко выделялись раны цвета раздавленных ягод тутовника.
Вокруг места побоища собралась огромная толпа воинов - некоторые уже натянули на себя снятую с трупов одежду. Все еще тяжело дышали после заключительной безумной атаки и последующей резни.
Из плотных рядов вышел старый, поседевший ветеран, держа копье за древко снизу, точно мясницкий нож, и склонился над обнаженным телом Клинтона Кодрингтона. Пришло время выпустить души белых на свободу, позволить им покинуть тела и улететь, чтобы они не тревожили живых - настал миг ритуального потрошения. Старый воин приставил кончик ассегая к животу Клинтона, прямо над жалким комочком съежившихся гениталий, и приготовился распороть кожу до самых ребер.
- Стой! - послышался звонкий голос.
Воин отступил назад и почтительно отсалютовал Гандангу, перед которым расступались ряды воинов.
Индуна остановился в центре жуткого побоища и посмотрел на обнаженные тела врагов. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах стояла ужасная скорбь, будто он оплакивал всю землю.
- Пусть лежат, - тихо сказал он. - Это были настоящие мужчины, рожденные от настоящих мужчин.
Повернувшись, он ушел туда, откуда появился. Его воины построились и затрусили вслед за ним на север.