Бурланков Николай Дмитриевич: другие произведения.

Исповедь отца Александра

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Конкурс фантастических романов "Утро. ХХII век"
Конкурсы романов на Author.Today

Летние Истории на ПродаМане
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Предыстория "Дороги по краю леса" - о юности отца Александра.


Исповедь отца Александра

  -- Пролог. В Москве.
  
   Господь, одно имя Которого способно творить чудеса, в великой милости Своей наделил нас способностью излагать мысли свои на письме. Как и многие иные его дары, этот может быть использован и на благо, и во зло. Не ведаю, к чему послужит этот мой труд, но надеюсь и верю, что благими будут плоды его.
   Посредством его стремился я показать, рассказывая о случившемся со мною в далекой молодости, что все, сущее в нашем мире, может служить ко благу. Нет, я не собираюсь утверждать, как делают иные из латинских богословов, будто все, что творится в нашим мире - к лучшему. В нем много зла, и многое творится отнюдь не по воле Божией, а по нашей, человеческой, коей тоже одарил нас Он.
   Но хочу я показать, и в первую очередь вам, ученики мои, что всякое деяние, которое сейчас - зло, может быть направлено к добру, если с разумом и верою использовать этот дар. Но верно также и то, что без истинной веры и доброго разума самое благое Его творение может послужить и ко злу, и в том тоже довелось мне убедиться. Однако повинны в том мы сами, не понимающие замыслов Его.
   С первой таковой Его милостью, обращающей кажущееся зло во благо, столкнулся я еще в ранней молодости, когда без памяти полюбил дочь соседского боярина, но не сумел добиться ее благосклонности. И - думаю я теперь - по великой милости своей надоумил меня Господь отправиться в монастырь, хотя тогда казалось мне, что предпринял я этот шаг от безысходности. Я был молод и любил жизнь, хоть - могу нынче в том признаться - и у меня возникала мысль о сведении счетов с жизнью; но, по счастью, Господь удержал меня от этого.
   О годах обучения в монастыре я рассказывать не буду, только напомню, что по окончании срока послушничества у послушника есть выбор: стать ли монахом, целиком посвятив себя служению церкви, или же остаться в белом духовенстве, священником в миру, идти служить людям. Во втором случае, правда, была закрыта дорога к высшим ступеням церковной иерархии, но мне всегда казалось опасным затворяться в одних стенах отрезанным от мира - не видя жизни вокруг, теряешь понятие, что же важно на самом деле.
   Потому я выбрал второй путь. Правда, священник должен, во избежание плотского греха, жениться; сейчас, после недавних соборов, вообще холостым и вдовым священникам запрещают служить в церкви, - но в ту пору за соблюдением правил следили не очень строго; мне же было нелегко думать о том, чтобы связать свою жизнь с незнакомой женщиной, ибо память о первой моей любви была все еще жива, несмотря на минувшие годы послушания. Я выпущен был на служение холостым, ибо твердо считал, что жениться надлежит лишь на той, кого любишь. Любовь есть дар Бога, только через любовь можно постигнуть душу другого человека. "Возлюби ближнего своего" . Не всех, - а хотя бы одного. Одну.
   Нынче мне трудно в полной мере восстановить юношеские свои ощущения - наверное, в них было много плотского; но нынче осталась только светлая тоска воспоминаний, и я могу спокойнее судить о том. Не потому раньше не так строго следили за соблюдением правил, что не понимали важности их; наоборот как раз - понимали, что и зачем вводилось, и применяли правило с разумом. Ну, а плоть можно смирять и другими способами. Ночные богослужения, молитвы и колка дров на морозе тоже хорошо отбивают похоть. Да и не в похоти дело - если ты отдаешься служению целиком, у тебя ни времени, ни сил не остается ни на что остальное.
  
   Незадолго до посвящения - как раз в половодье, когда окрестные реки заливали пойменные луга грязными потоками, - я бродил по окрестным лесам и оказался возле моста через Яузу. Берег здесь был повыше, и на холмистой поляне, не затопленной водой, собралась артель зодчих, деловито что-то обсуждающих.
   Руководил ими - скорее всего, купеческий сын. У боярских детей проглядывает обычно в походке, в движениях нечто родовитое, какое-то глубинное достоинство; вот у тех, кто выбился в люди исключительно благодаря отцовским или даже своим деньгам, почему-то появляется в отношении с недавно равными им хамское, возможно, от желания отгородиться от своего прошлого как можно сильнее.
   Держался он в стороне, как бы с равнодушием оглядывая жаркий спор, который вели его подчиненные. А спор там действительно разгорался нешуточный. Молодой артельщик размахивал руками, указывая на реку и на мост, а прочие то и дело начинали возражать гулом голосов.
   Я подошел поближе. Еще в монастыре мне попалась греческая книга о зодчестве. Я с увлечением ее прочел - если память мне не изменяет, это был трактат некоего Архимедоса "О поднятии тяжестей". С тех пор подобные вещи были мне небезразличны, и я, считая себя знатоком, решил даже, буде представится возможность, поучаствовать в споре.
   Мое приближение не произвело никакого воздействия на спорщиков. Несколько человек мельком глянули в мою сторону, - и снова принялись слушать говорившего.
   - Не потянет, - покачал головой пожилой бородатый артельщик. - Ежели еще сукновалку, да мельницу навесить - не потянет!
   - Да, мах у него должен быть здоровый, - согласно закивали другие. Говоривший умолк на миг, смущенный.
   - Тогда плотину подымем, - высказал, наконец.
   - До каких же пор ты ее подымать собираешься? - с усмешкой вдруг подал голос стоявший в стороне хозяин артели. - Ты уже и так всю долину перегородил.
   Как я сумел уяснить, не расспрашивая, смысл спора, он заключался в следующем. Хозяин артели решил завести себе водяное колесо и заставить его крутить мукомолку и сукновальню. Но, видно, оборот купца был неплохой, и размах обоих сооружений тоже должен был быть весьма значительным. Чтобы все это работало, и колесо должно быть большим, и выходило, что силы самой реки не хватит, чтобы его вращать. Надо было строить плотину, чтобы вода сперва нагнеталась наверх, в заводь - а потом падала сверху. Но и плотина выходила огромной, так, что поперек поймы ее пришлось бы тянуть на версту, а уж сколько земли бы она затопила выше по течению - это никому неведомо.
   Наставник мой в монастыре показывал мне одну плотину в соседской деревне, где селяне соорудили водяную мельницу. И я предложил это решение артельщикам.
  -- А вы плотину не поперек долины тяните, а вдоль.
   Зодчие повернулись ко мне в недоумении.
   - И далеко ты предлагаешь ее вдоль тянуть? - усмехнулся один.
   - Так нет, - возразил я, - вы перегородите только саму реку, а вдоль берега сделаете обваловку - думаю, на полверсты вверх довольно будет, - вот у вас и запруда. Вам ведь пруда большого не надо? А коли разольется река - избыток в обход пойдет, вашей сукновальни не затронет.
   Зодчие задумались.
   - А он дело говорит, - высказал тот же, кто первым выразил и недоверие. Судя по всему, он в артели считался наиболее знающим.
   Купеческий сын оглядел меня с ног до головы, точно собирался купить.
   - Так ты, значит, понимаешь в этом кое-что? Я-то думал, попы только в церкви петь умеют. Ступай заместо этого ротозея в мою артель!
   Молодой артельщик испуганно захлопал глазами, переводя взгляд с меня на хозяина.
   - А я? - наконец, выдавил он. - Моргун, я-то как же?
   - А ты можешь гулять обратно в свой Новгород.
   На поляне появился осанистый купец. Моргун в развалку направился к нему:
   - Слышь, батяня! Я надумал этого строителя выгнать, а вот того, - он указал на меня, - на его место взять.
   - Делай как знаешь, - отвечал купец. - Как наберешь артель, да построите колесо - я договорился, вас на башню Кремника возьмут. Справишься с башней - князь обещал примерно тебя наградить. Может быть, даже в княжеские дворяне пожалует.
   - Дворян у него и так пруд пруди; мог бы и боярином сделать, - хмыкнул Моргун.
   - Раздобудешь себе вотчину - сделает и боярином, - отвечал купец спокойно.
   Я внимательно смотрел на них - не столько потому, что речь шла и обо мне, сколько потому, что поражен был разницей меж ними. Купец явно добился в этой жизни всего сам; и видно было, что добился он многого. Сыну же его богатство и богатые возможности, с ним связанные, свалились даром - и он не мыслил жизни без них. Однако отметил я не без ехидства, что наличие бояр, перед которыми должен был он снимать шапку, сильно Моргуна задевало.
   - Нет, какой из меня зодчий, - произнес я. - Я и впрямь больше петь в церкви приучен. Строить должен тот, кто камень чувствует.
   - С этим чувством не рождаются, - принялся убеждать меня старший купец - тогда как Моргун, кажется, сразу ко мне охладел. - Научишься. А дальше ведь вы не колеса строить будете - крепость в стольном граде! И почет, и награда - дело верное.
   - Награды да почет меня мало заботят, - улыбнулся я.
   - Но ты подумай, прежде чем отказываться, - посоветовал купец.
   - Я подумаю, - пообещал я.
   И до вечера я бродил в тех окрестностях, размышляя - а что, если и вправду согласиться? Никто еще не обязал меня посвятить свою жизнь Церкви, обетов я пока не давал, срок послушничества заканчивался. Разве плохое дело - быть зодчим? Хорошее, но вот начальник мой будущий мне совсем не нравился. У него были большие возможности - прежде всего, из-за богатств его отца, - и он знал об этом, и, как видно, не привык к отказам.
   Большие возможности развращают прежде всего потому, что человек не знает, куда их применить. Натешившись вволю, он понимает, что ему дано много - значит, с него и спрос больший; но случается это не скоро, и до того он успевает много наворотить.
   О ком я не думал - это о молодом зодчем, которого Моргун выгнал из артели.
   С такими мыслями вышел я к реке - и успел заметить на мосту человека. Намерения его сомнений не оставляли. Солнце уже село, но взошел месяц, почти полный - и в его свете я ясно увидел привязанный на шее человека камень.
   - Постой! - не помню, как я оказался на мосту раньше, чем тяжесть камня увлекла человека через поручни моста на дно реки, и успел схватить его за ворот и за волосы. Но камень, навешенный им, тянул, и он бы, хоть и не утонул, но задохнулся; однако я сумел как-то перехватить одной рукой вместо волос несчастного веревку - и втащить его с камнем на мост.
   Тут я узнал в человеке того молодого зодчего, которого утром сегодня из-за меня выставили из артели.
   - Это опять ты! - прохрипел парень, с ненавистью сбрасывая веревку. - Даже умереть спокойно не дашь!
   - Что же тебя так торопит умереть? - удивился я.
   - А что мне еще делать! - вскричал парень со слезами. - Куда теперь податься? Домой мне хода нет; а тут я хотел к князю поступить - так меня отправили: "сперва покажи, что можешь". Вот, одна эта артель взять готова была - так ты появился!
   - Я, как появился, так и обратно уйду, - отвечал я. - Ну, а ты, ежели утопишься, так на службу к князю точно не попадешь.
   Парень поглядел на меня с недобрым чувством - но взгляд его понемногу смягчался.
   - Уйдешь?
   - Уйду. Пойдем, сейчас прямо я о том и скажу вашему купцу, и попрошу, чтобы тебя обратно взяли.
   Парень доверчиво пошел со мной. О многом я успел передумать по дороге; в общем-то, не мог я решать за купца, возьмет тот зодчего обратно или нет. С младшим - Моргуном - говорить я вовсе не хотел, а вот убедить старшего надежда была.
   По дороге я узнал, что зовут зодчего Иваном, он из Новгорода, там в пору московского нахождения он примкнул к сторонникам москвичей, за что все родные и близкие теперь - когда войско князя ушло - его и на порог не пускают. А купца, нанявшего их, зовут Егором Ермолиным, а сына его - Киршей, по прозванию Моргун.
   Ермолин был известным купцом, даже я про него слышал в стенах монастыря. Не гнушался любой работой, и любое дело доводил до конца. Оттого, видимо, и в делах был удачлив.
   Коротко говоря, побеседовал я с купцом, и тот взял Ивана обратно. А мне предстояло подумать о собственном будущем. Теперь уж путь мой был мне ясен - я буду сельским священником в каком-нибудь дальнем селе, где еще слаб дух христианства, и где предстоит его укреплять и нести дальше, в глухие лесные села. И я решил отправиться на север.
   Окрестные князья - тверской, рязанский, - ходили под рукой Москвы, и даже казанский хан стал ей покорен; Иван, князь московский, - а давно ли сам был одним из множества таких же князьков? - теперь спорил с огромным литовским королевством, чью власть признавала и древняя Польша; со Швецией, которая вскоре сделает Варяжское море своим внутренним озером, и уже носились идеи Третьего Рима, приплывшие к нам после падения Царьграда вместе с беглецами - греками. Последняя земля, мнившая себя вольной - Новгород - покорилась Ивану, и Великий князь многих своих бояр и слуг направил на новые земли - обживать или приводить к покорности, смотря по тому, было ли там кому противиться.
   Так вышло, что и я попал в эту волну. Игумен нашего монастыря отпустил меня с Богом. Я получил сан священника и мог идти проповедовать средь пермяков или осесть в каком-либо селении, построить церковь и поселиться там.
   Север, благословенный Север! С искристыми ручьями, прозрачными и бездонными глазами озер, с огромными мшистыми соснами, заслоняющими небо. Дух захватывало от встающих перед взором картин лесного бескрайния, тянущегося до великих восточных гор. И вот я оставил шумную суетную Москву, тщившуюся мнить себя Третьим Римом, и отправился по Ярославской дороге в сторону Волги.
  
  -- Часть 1. Заволжские леса.
  -- Глава 1. Деревня в лесу.
  
   У Ярославля двое рыбаков - отец и сын - согласились взять меня с собой при условии, что я буду грести наравне с ними, и вскоре я очутился в Костроме. Эта древняя крепость московских князей была им надежным убежищем в дни смут. Через Кострому шла вся торговля с севером. А север жил только торговлей: охотники добывали пушнину, столь ценимую в других частях света, хлеб же в лесах почти не родился. И потому осень и зима - время отдыха у селян на юге - были временем страды для северных охотников. Зато весна и лето оставались у них свободными.
   В Костроме я пристал к обозу, идущему в Великий Усть-юг; но собирался дойти с ним только до Галича, а оттуда свернуть к истокам Вятки, в глухие Заволжские леса. Оказалось, впрочем, что кроме меня, к Вятке направляется и еще один монах - инок Заволоцкого монастыря Питерим. Разумеется, я не мог не полюбопытствовать, что погнало монаха столь спокойного и далекого монастыря в долгий путь. У меня в голове встало даже ревнивое видение, как именно он, а не я, обращает заблудших язычников к истинной вере; однако долго испытывать мое смирение он не стал, сразу открыв, что послан отцом Иосифом, настоятелем их монастыря, дабы упорядочить церковные дела в столь далекой епархии.
   Соответственно, передо мной был мой будущий начальник. Почему это настоятель одного из дальних монастырей, а отнюдь не митрополит, посылает своих людей наводить порядок в церковных делах, тогда меня не взволновало; ну, а потом я и сам это понял - только, боюсь, слишком поздно.
   В Галиче мы оба стали искать попутчиков в дорогу до Вятки. Начальник мой, будучи старше и потому несколько более искушенным в делах не только церковных, но и мирских, вскоре разузнал, что туда на днях выходит обоз человек из десяти: в основном, охотники за пушниной. Мы отправились с ними.
   Разгоралось лето; здесь, на Севере, только в этот недолгий отрезок года путь по лесу был открыт всем непосвященным; весной и осенью даже опытные охотники не рискнули бы пробираться по разлившимся болотам, а зимой могли передвигаться лишь те, кто владел умением ездить на лыжах. Каюсь - за время, проведенное в монастыре, я этим навыком не овладел; правда, за последующие годы жизни я кое-как научился ими пользоваться.
   Как я уже сказал, вокруг нас были по большей части охотники, двое из них двигались с семьями. Видно, тоже искали лучшей доли на новых землях. Приглядевшись к главам семей, я понял их главную особенность: они предпочитали спорам с людьми - споры с природой. Один вез семейство из жены, деда и троих сыновей на телеге; второй с женой шел пешком. Оба были молчаливы и покорны. Когда менее смиренные их спутники попросили первого, чтобы тот потеснил свое семейство и предоставил им место на телеге, первый безропотно согласился. С шутками двое охотников залезли на телегу.
   Рядом со мной шел высокий круглолицый добытчик пушнины. Он все оглядывался на бредущую позади женщину - жену второго, о ком я уже говорил, - и переводил взгляд на едущих на телеге охотников.
   - А ведь коли ты пешим пойдешь - небось, не переломишься, - не выдержал, наконец, мой спутник, обращаясь к тому, кто был помоложе.
   - Тебе, что ли, место уступить? - вскинулся тот.
   - Не мне. Вон, баба еле бредет.
   - Да что вы, я дойду, - засуетилась та, смутившись, что речь идет о ней.
   - Дойти-то дойдешь, - кивнул мой попутчик, - да вот велика ли от тебя потом помощь мужу будет? Вот и мыслю я - лучше будет, коли ты поедешь, а этот молодец своим ходом пойдет.
   Парень нехотя принялся было слезать с телеги, но его удержал второй, постарше.
   - А ты что, самый умный, что ли, чтобы нам указывать, кому идти, кому ехать?
   - Ну, самый - не самый, а кое-кого поумнее буду, - Лукоян - так моего спутника звали - выразительно поглядел на него.
   - Так че, может, отойдем, поговорим? - продолжал кипятиться охотник на телеге. Я с тревогой глянул на Лукояна - как тот ответит? - а Лукоян внезапно спокойно пожал плечами:
   - Отойдем, поговорим.
   И тот внезапно сник.
   - Так че, ты, что ли, самый умный? Ну, правильно, у тебя тут, небось, дружков полно. А вот ты бы к нам в деревню приехал, там бы мы с тобой поговорили...
   - Ты место уступи, - напомнил Лукоян спокойно и твердо. И те оба молча слезли с телеги.
   - Позволишь? - спросил Лукоян хозяина телеги.
   - Конечно, о чем речь, - ответствовал тот, видно, удивленный, что его попросили, а не просто уселись, чуть не скинув с телеги старого деда, как первые двое.
   Немного испуганно озираясь, муж с женой - оба довольно молодые, но очень измученные на вид - подошли к телеге, и муж помог жене влезть наверх. Двое изгнанных поспешили отстать и всю остальную дорогу брели в хвосте.
   Я смотрел на эту молодую семью и вздыхал про себя. И видно было, как он ее любит и заботится о ней - а не может он ее избавить от страданий. Если бы не вмешательство Лукояна, так бы и брели они рядом, с трудом переставляя ноги. О том, что и я точно так же мог бы попросить пустить их на телегу, мне тогда и в голову не пришло - а ведь все обошлось бы куда более мирно, к словам священнослужителей обычно с большей охотой прислушиваются, чем к словам равных себе. Но тогда во мне сидела очень глубоко эта заповедь, что все мирское - далеко от истинного служителя. И как бы идет он по жизни, ничем ее не возмущая - и оставаясь не задетым ею. Словно бы наблюдая со стороны - и не вмешиваясь ни во что.
   Сам Лукоян отнюдь не ставил собственный поступок себе в заслугу, как я понял, заговорив с ним. Собственно, он и говорить о том не стал - пожал плечами и промолчал, усмехнувшись. Тогда я полюбопытствовал о том, что погнало его в дорогу - к этому человеку я невольно чувствовал большое уважение.
   - Тебе, святой отец, наверное, без надобности мирские наши невзгоды, - предположил он, видно, тоже надеясь уйти от ответа.
   - Как же - без надобности? - удивился я. - О чем молятся служители церкви, как не о прекращении ваших мирских невзгод; но надо же знать, о чем молиться!
   Лукоян рассмеялся.
   - Это верно.
   - Что же ты ищешь в этом северном крае?
   - Живу я тут. Дочь у меня. Не тут, вернее, а еще несколько дней пути. Я зимой ушел, пошел до Костромы, думал, до распутицы вернусь - ан пришлось лета дожидаться. Боюсь, как бы дочка волноваться не начала: мне часто случалось подолгу пропадать, но уж нынче я особенно задержался.
   - Почему же ты ходил так далеко?
   - Да как тебе сказать, отче? Из жадности, наверное; но, вообще-то, не за себя одного старался. К нам ведь раньше, лет еще пять назад, множество купцов наезжало, десятка по два их в городе, бывало, собиралось. Ну, и добытчики смотрели, кто больше за пушнину дает, тому и несли. И один из купцов все время хорошую цену давал, сколько другие ни предложат - он втрое перебьет. Все, ясное дело, к нему шли. Другие купцы пытались тоже набивать цену, да, видно, с ним тягаться не могли, а он мог себе такое позволить. И вот - перестали к нам другие ездить, и весь сбыт теперь через него идет. А он, как увидел, что отвадил всех прочих купцов - так и стал свою цену снижать, а теперь и вовсе чуть не за гроши у нас меха покупает. А что нам делать? Сколько даст - столько и возьмем. И вот, обидно мне это стало, и решил я сходить в другие земли, с купцами там поговорить, пусть они к нам опять ездят, пусть знают, что очень нам этот наш скупщик не люб.
   - Ну и как - поговорил?
   - Поговорил, - вздохнул Лукоян. - Свои-то меха, что с собой захватил, я продал, а вот к нам поехать никого не уговорил. Видно, не хотят связываться. Видно, силу этот купец большую набрал. Может, и ты слыхал - Егором Ермолиным его зовут.
   Я был так поражен, что едва удержался от возгласа. Странное было совпадение: тот человек, из-за которого ушел я из Москвы, оказывается, и здесь, за сотни верст, в краю, куда я направлялся, тоже вел свои дела. Мне в тот миг почудилось в этом какое-то указание, но какое - я не смог понять, сколько ни думал.
   - В общем, не знаем мы, что делать. Большинство смирилось - не бросать же привычный промысел! А и то - его да его приказчиков обойти трудно, я с ними чуть не в каждом городе да остроге по пути встречался. Но, правду сказать, мы пока не голодаем - так что, может, только из жадности я в дорогу и отправился. Ведь, ежели подумать, по собственной глупости мы в такую неприятность попали - нечего было других купцов стороной обходить! А тогда тоже, видно, жадность глаза затмила - нет бы подумать, чего это он такой щедрый, да долго ли так продолжаться будет.
   - Откуда же знать заранее, что иной человек замышляет? - возразил я. - Это даже с хорошей стороны о вас говорит, что вы от своего благодетеля вреда не ждали; ну, а его совсем не красит.
   - Ну, благодетель он нам - не благодетель, - покачал головой Лукоян. - А нам, конечно, урок: с купцами надо держать ухо востро. А тебя, отче, что погнало в эту дорогу?
   Я поделился с ним своими мечтами о несении света Истины в языческие северные племена. Он внимательно выслушал, а потом сказал:
   - Послушай, отец Александр, иди в нашу деревню. Мы, конечно, не язычники, но слово Христово редко слышим. До ближайшего города несколько дней пути, дороги часто вовсе непролазны, и вот хорошо ежели на Рождество или Пасху в церковь выбираемся. А мы тебе дом поставим сразу, а потом и церковь справим - нам, конечно, теперь победнее живется, нежели ранее, но тоже еще не по миру идем. А в нашу деревню и чудь, и пермяки заходят порой - вот и с ними сможешь поговорить, наставить их на путь истинный.
   Он вдруг стал меня убеждать с такой горячностью, что я уже боялся обидеть его отказом. В общем-то, такой путь ничуть мне не претил; кроме того, зацепило меня любопытство, случайно ли вновь пересеклась моя дорога с купцом Ермолиным. И я согласился пойти с Лукояном, только вначале мне пришлось поставить о том в известность отца Питерима.
   Инок Заволоцкого монастыря сам начал расспрашивать меня, когда мы пришли в Галич, о том, куда я собираюсь отправиться дальше. Я поведал о решении своем стать священником в деревне Лукояна. Питерим покачал головой.
   - Негоже священнику быть холостым. Сказано ведь у апостола Павла, что священникам следует иметь одну жену; а холостой может творить блуд.
   Я поморщился, ибо не любил, когда начинали играть святыми словами, забывая о духе, с которым они произносились, и пытались увидеть в сказанном буквальный смысл. Но покорно ответил, что при первой возможности заведу семью.
   Питерима также взволновал вопрос о церковном взносе, который должен был платить новый приход. На сей раз я искренне изумился:
   - Я полагал, что приход живет пожертвованиями прихожан; чем же он будет делиться с церковью?
   Питерим хитро усмехнулся, словно он раскусил во мне опытного в денежных делах человека.
   - Конечно, на первое время новый приход от подати будет освобожден, но через два года надо будет обсудить возможности прихода и установить, сколько должен ты будешь вносить в церковную казну.
   Ничего почти не слышавший о подобных отношениях за годы жизни в монастыре, я начал несколько горячиться и тоже вспоминать Писание:
   - Христос ведь говорил: "никогда не берите денег, но трудящийся достоин пропитания". Разве мы работаем за плату?
   Питерим недовольно скривился, словно я наступил на его больную мозоль:
   - Ты не у Нила Сорского в монастыре был?
   Как оказалось, ему приходилось уже вести подобные споры, и далеко не всегда он выходил из них победителем.
   В то время споры эти только начинались, а чуть позднее они охватили всю православную церковь. Я так и не могу решить для себя, что же произошло. И есть у меня подозрение, что отнюдь не Божественная воля возобладала в Церкви; впрочем, сказано ведь, "что Я воздвиг, никто не одолеет", так что, возможно, и тут есть некий промысел Божий, пока непонятный мне.
   Суть спора сводилась к тому, имеет ли право Церковь вмешиваться в мирские дела. Ибо сказано: "Воздайте кесарево кесарю, а Божье - Богу". Подробнее это выглядит так: может ли Церковь владеть мирским имуществом и могут ли мирские власти силой принуждать инакомыслящих верить по канону. И, соответственно, наказывать упорствующих.
   Нил Сорский - человек большой святости - полагал, что владение имуществом гибельно для церкви. Монахи, ранее вынужденные трудиться для добывания себе пропитания, теперь, когда они оказывались хозяевами земельных угодий и даже крестьян, впадали в грех лености. Правда - уверяли они - теперь их зато ничто не отвлекает от молитв за души грешников. И - тоже сильный довод - кто лучше Церкви позаботится, чтобы эти блага попали в руки тех, кто в них нуждается? Они получают пожертвования от богатых мира, и раздают имеющееся тем, кто беден. Если б это было так, то все было бы нормально: мы не владеем имуществом, лишь временно управляемся с ним и при первой возможности от него избавляемся; но увы - оно могло задержаться у монастыря очень надолго, отнюдь не стремясь попасть в руки нуждающихся.
   В свое время, позарившись на богатства монастырей, сам Великий князь Иван Васильевич поддержал Нила Сорского и прочих нестяжателей. Но - воистину, избави Бог от лукавых союзников! Сами ведь нестяжатели говорили, что ни Церкви в мирских делах не место, ни мирянам незачем вмешиваться в церковные раздоры. Однако, почуяв поддержку князя, увлеклись - а князь взял и передумал. И покатились головы нестяжателей с плеч.
   Там был еще один спорный вопрос, кроме имущества: можно ли еретика наказывать силой? Нестяжатели полагали, что вера - это личное дело каждого; церковь может указывать, учить и разъяснять, а уж кто как верит - можно только молиться, чтобы покинули они свои заблуждения. Ну, а противники их - назывались они Иосифлянами, по имени Иосифа Волоцкого, - как раз настоятеля того самого Заволоцкого монастыря, откуда шел Питерим, - тоже старца большого ума и святости, поездившего по Западным странам и многого оттуда набравшегося - полагали, что не только можно, но и нужно, дабы отступники не соблазняли других; и надо наказывать примерно, чтобы прочим неповадно было.
   Как легко заметить, спор не совсем честный. Если побеждают нестяжатели, то иосифляне расстаются со своим имуществом. А ежели побеждают последние - то первые расстаются с жизнью. Как, - скажу, забегая вперед, - увы, и получилось; впрочем, я не собирался говорить об этом споре подробно, лишь постольку, поскольку он касается моего повествования.
   Таким образом, я оказался в числе последователей Нила Сорского, чем сильно раздосадовал своего собеседника.
   - Ты, я так понимаю, вообще ничего не намерен брать со своих прихожан?
   - Только то, что необходимо мне для жизни, - ответил я осторожно, решив не гневить Господа слишком поспешными обетами.
   - А как же будут спасать братьев своих священники в других местах? Как будут жить наши братья среди язычников, которые вряд ли станут их кормить?
   - Своим трудом, отец Питерим, - отвечал я. - Для чего нам мирское добро?
   - Хотя бы для того, чтобы избавить от соблазна им владеть иных мирян. Кто лучше, нежели церковь, может распорядиться, куда направить средства?
   - Не наше это дело, - покачал я головой. - "Воздайте кесарю кесарево".
   Питерим внезапно стих и посмотрел на меня с любопытством.
   - Увы, вам, молодым, полным жизни, трудно даже понять, как может быть в тягость самая простая вещь в жизни. У вас все просто: так - правильно, а так - нет. А вот, хочет человек так жить - а не может... Что же ты, прикажешь бросить его на погибель? Нет, мы должны все силы приложить, чтобы удержать его на правильном пути; а такое служение требует больших сил и очень много времени; где же взять еще силы на добывание хлеба насущного?
   - Может быть, - я был смущен, но не убежден. - Но, по-моему, ежели хочет человек удержаться в лоне Христовом, то уже сам Бог позаботится о нем, чтобы не ослабло в нем это желание; а мы должны идти и пробуждать такое желание в других, кто еще не слышал слова Божьего; или, может быть, слышал, но не обратил внимания. Кто продолжает себя утешать, что живет праведно - хотя погряз во зле; ведь именно их Бог и накажет!
   - Бог никого не наказывает, - строго заметил Питерим. - Сами себя они наказывают. Выбрав мирские блага - в обмен на отказ от спасения души - они уже не могут покаяться, и сами себя загоняют все ниже, и все тяжелее становится их посмертие. Они не смеют взглянуть Господу в глаза, и оправдывают себя, оправдывают свои грехи - и все дальше отходят от Спасителя.
   - Так ведь таких и надо спасать прежде всего! Остальные, кто еще кается - они спасутся, а эти...
   - Попробуй. Думаешь, ты первый, кто кричал об этом? Но еще Христос говорил - мы стучимся в двери, а открыть нам или нет - это воля хозяина.
   Мне казалось, Христос говорил как-то иначе, но тогда у меня под рукой не было Святого писания, и я смирился перед мнением старшего. Не знал я тогда, что вскоре мне и вправду придется выбирать, кого спасать.
   - И вот, - продолжал Питерим, увлекаясь, - мы, чем тратить время на бесполезное увещевание безнадежно больных, лучше приложим силы - и спасем тех, кто готов все отдать ради спасения.
   Я ощутил почти телесную тошноту от услышанного. Более всего напомнили мне эти рассуждения - торговлю спасением. Того, кто может - или хочет - заплатить за Спасение, мы будем спасать, а прочие пусть спасаются, как знают. Только приученное в монастыре смирение перед старшими заставило меня смолчать. Я поклонился и осторожно произнес, что отдаю должное опыту своего собеседника, но все-таки не могу почувствовать своей неправоты.
   Питерим победно усмехнулся.
   - По молодости каждый думает, что сейчас расскажет истину всему миру. Посмотрим, что ты скажешь лет через пять. А сам для себя человек всегда остается прав. Даже когда он бьет себя в грудь и кричит "Моя вина", он как бы разделяется на двух человек, отделяет одного из них от себя, говорит про него: "Вот, это не я виноват, это он, сейчас я его накажу". Даже наказывая себя, он остается правым.
   Тут он говорил верно, как я сейчас понимаю. Когда я нынешний осуждаю себя тогдашнего - действительно, я как бы отрекаюсь сам от себя, и удары моих обличений приходятся как бы и не по мне. Но ведь в том и смысл раскаянья - чтобы отречься от себя - неправедного, отказаться от ложного пути и встать на путь истинный.
   - Наведайся ко мне через годик, расскажи, как дела, - сказал Питерим на прощание, благословляя меня в путь. - Я буду тут.
   С легким сердцем я отправлялся в путь с новым своим знакомцем, Лукояном, все больше углубляясь в бескрайние северные леса. На четвертый день пути через лес, где сухой сосняк перемежался с березняком, а порой и вовсе хлюпало под ногами болото, мы подошли к деревне.
   Деревня стояла на небольшом холме, отгородившись сырой лощиной. В лощине разлилось озеро, на южном конце переходящее в болото, заросшее березняком и ивняком. Хорошо, что меня вел Лукоян - один навряд ли я нашел бы путь через топи.
  -- Глава 2. Великий предок.
  
   Лукоян обитал в доме вдвоем с дочерью Марьей - девушкой на семь лет моложе меня. Мы добрались к нему домой под вечер четвертого дня. Лукоян - пока у меня не будет своего дома - предложил остановиться у него, и, поскольку идти мне было не к кому, я согласился.
   У ворот к хозяину с радостным лаем бросилась рыжая собака, по размерам - с хорошего волка, но с удивительно добродушной мордой и загнутым крючком хвостом. Сперва я основательно испугался огромного зверя - но по приказу Лукояна собака внимательно меня обнюхала и принялась лизать руку. Собаку звали Трушкой, как я выяснил позже - сокращение от Ватрушки.
   Войдя в дом, я с радостным облегчением заметил в красном углу икону Богородицы. Почему-то, пока мы шли, я представлял себе, как живут здесь люди, вовсе позабыв христианскую жизнь.
   Марьи дома, когда мы пришли, еще не было. Лукоян покачал головой, но ничего не сказал. В печи он нашел горшок со щами и усадил меня за стол; меж тем появилась и Марья - высокая стройная девица с русой косой; в окошко было видно, как она прощалась у калитки с подругой.
   Марья принесла из леса туесок с ягодами. Увидев отца, бросилась его приветствовать, но, заметив постороннего, несколько смутилась.
   - Ну, как ты тут без меня жила? - спросил Лукоян, без особого, впрочем, любопытства, довольный, что дочь жива и здорова. - Это вот отец Александр, он будет у нас священником - будет нас причащать, исповедь принимать и проповеди читать, - наскоро перечислил он мои обязанности, заметив, что дочь внимательно разглядывает меня.
   - А у нас же церкви нет? - Марья словно почувствовала неловкость за свою деревню.
   - Построим, - уверенно ответил Лукоян.
   - Ты будешь нам рассказывать о Вечной жизни и о том, какими мы должны быть? - Марья прошла к столу, поставила туесок. Я кивнул, улыбаясь. С Марьей в избу впорхнули летнее счастье и беззаботность.
   - Только какими вы должны быть, я вам говорить не буду. Я даже не знаю, каким должен быть я сам.
   Для ночлега мне отведена была лавка у окна. Марья спала за занавесью, разделяющей дом на две комнаты, а Лукоян улегся на нерастопленной печи.
   Село стояло на высоком пригорке, в окружении сосняка, и, хотя я слышал об обилии комаров в этих лесах, всевозможного гнуса тут было значительно меньше, чем в иных местах под Москвой. Спать было спокойно и уютно, и через прикрытые ставни виделось мне так и не темнеющее небо.
   С утра я был представлен тутошним жителям. Лукоян собрал у себя с десяток мужиков и они, молча переглядываясь, рассматривали меня. Я сидел как на иголках. Мне хотелось вскочить, начать говорить им о Боге, об Истине, о Великих таинствах, о том, что надо любить друг друга - но я промолчал и, как понимаю теперь, правильно сделал. Они и сами все прекрасно знали. Никто, конечно, не возразил против того, чтобы я остался в деревне. Но раз они принимают меня - значит, они должны выстроить мне дом, и не просто дом, где можно жить, но и чтобы в нем можно было служить службу и слушать проповеди. Потому мужики, не высказывая явного ропота, косились-таки на меня с недоброжелательством.
   - Ты, Лукоян, верно придумал, - вдруг подал голос Кузьма, молчаливый приятель Лукояна. - Нам своего священника надо иметь. Грешно церковь забывать; а то вон, что в том году было?
   - Да ладно, более такого не повторится, - возразил другой, - а как семью в город вывезешь на несколько дней? Жить там негде, добираться тяжко. Пусть к нам соседи приходят.
   - Пожалуй, что и так, - согласился с ним Данила, которого Лукоян представил мне как "некто вроде старосты" - самый зажиточный в деревне мужик, чье слово оставалось на сходках решающим. - Думаю, коли все вместе возьмемся, то за месяц управимся, благо, погода сейчас хорошая. Деревья наметить сегодня же можно, пока первые сохнуть будут, мы последние срубим. А пока первые будем вывозить, последние высохнут.
   - За месяц не уложимся, - возразил еще один степенный селянин, Прохор. При этих словах я успокоился окончательно: раз принялись обсуждать, что и когда делать - значит, решили делать.
   Подробно рассказывать о строительстве я на стану, ибо сам больше смотрел и помогал, чем строил - мало я, по правде сказать, в этом деле смыслю. Скажу только, что никогда за всю свою жизнь в монастыре - а там к послушникам относились очень строго - мне не приходилось так работать. Но и есть так, как кормили тут работников, ни в монастырской жизни, ни в придорожных корчмах, мне тоже не доводилось.
   В день заготавливали и вывозили из леса пять-шесть бревен. Не желая прослыть неучем, я тщательно наблюдал за старшими своими сотоварищами и старался все делать, как делают они, хоть некоторые действия их казались мне странными. Место для своего будущего дома - и, соответственно, для церкви - я выбрал сам. Мне пришло в голову, что, поскольку построить высокую маковку мы вряд ли сумеем, надо укрепить крест на высокой сосне, росшей на краю деревни, и весь дом пристроить к ней. Строители качали головами, но не возражали, только Лукоян предупредил:
   - Сосна - это не то дерево, на которое можно опереть свой дом.
   - Я не собираюсь делать из нее опору дому, - возразил я.
   - А я и имею в виду другое, - отозвался Лукоян, но не стал пояснять, что именно он имеет в виду.
   Но к некоторым моим советам они даже прислушались и, как мне показалось, зауважали меня после них. Так, они обычно сначала укладывали бревно, а потом вырубали по его верху паз, в который должно было входить верхнее бревно. Я предложил делать наоборот: вырубать паз по низу того бревна, которое должно быть уложено. Это не так удобно, зато в пазу не будет собираться дождевая вода, проникающая через щели и швы. Мысль эта как раз пришла мне, когда начал накрапывать дождь и я заметил, как в только что прорубленный паз затекают капли. Поразмыслив, прочие строители согласились.
   Вначале все бревна - их было около сотни, решили сделать двадцать пять венцов - собрали на опушке леса и, обработав, сложили сруб начерно, без подгонки и без основы, чтобы посмотреть, правильно ли подобрали бревна. Тут меня к работе почти не подпускали, я мог лишь любоваться, как знатоки своего дела - Пахом, Кузьма, Прохор - ловко вырубали соединения бревен "в лапу", зажимая одно в другом. Потом сруб разобрали и потащили по бревнышку к тому месту, которое я указал. Но, поскольку подошла пятница, начать строительство мужики отказались наотрез.
   Я посмеялся - про себя, конечно, - над таким предубеждением, но спорить не стал. Дух этот - видеть в таких весьма поверхностных указаниях и приметах Божью волю - очень силен в нас, и осуждать его или пытаться изгнать есть занятие почти безнадежное. В конце концов, можно было и подождать.
   Данила назначил торжественную закладку дома на следующий вторник. Подходила Троица, и стояли самые длинные дни в году. Строители отпаривались и отмывались в банях, готовясь к следующему шагу, а я старался пока присмотреться к своим будущим прихожанам.
   Кузьма и Лукоян были давними друзьями. Оба участвовали в новгородском походе пятнадцать лет назад, еще при старом князе, а после похода Лукоян уговорил приятеля податься в его родные места, на Север. И Кузьма вслед за Лукояном с семьей переселился сюда.
   Десять лет назад оба потеряли жен в моровом поветрии, оба в одиночку растили дочерей - одногодок: у Кузьмы - Наталья, у Лукояна - Марья. При том ни обликом, ни повадками оба друга не имели ничего общего: Кузьма - коренастый суровый дружинник, редко когда улыбавшийся, и Лукоян - веселый говорун, сочинитель баек. Обоим было уже лет под сорок, однако зазорным для себя общаться с молодым священником они не считали.
   Лукоян умел рассказывать - порою привирая - и послушать его собирались многие.
   - ...Правильно говорят - не гневите медведя зимой. А что делать, ежели ты у него в гостях, хоть и не по своей воле? А тут, говорят, надо орать как можно громче. Ох, ну я и заорал... Тут еще Трушка моя лает, захлебывается; медведь на нас в изумлении смотрит - кто его знает, что ему там спросонья привиделось? И тоже как заревет!.. Вот тогда я понял, почему говорят - "ревет, как медведь"; но, наверное, никому так реветь не доводилось, как этому моему знакомцу. В общем, сидим мы так в берлоге, ревем друг на друга; наконец, спасибо, Трушка первая сообразила, стрелой оттуда выскочила; я - за ней, а медведь, разумеется, за нами. Ну, у меня волосы дыбом, шапка где-то в яме осталась; я - к ближайшей сосне, оглядываюсь - а медведь во все четыре лопатки от нас чешет; тоже до дерева добежал - и наверх. Ну, я его уговаривать слезть не стал, убаюкивать да колыбельные петь - тоже; ох, наверное, много от него беспокойств потом лесному народу было! Чего смеетесь? Это сейчас смеяться хорошо, когда живым ушел; а тогда ни мне, ни Трушке не до смеху было.
   - А ты запомнил, где его логово было? - отсмеявшись, спросил Кузьма.
   - Ты, никак, на медведя собрался? - рассмеялся Игнат, добытчик мехов, помоложе их, постарше меня.
   - Надо бы, - произнес Кузьма, в упор поглядев на Игната - и вдруг замолк, и замолкли все, кто сидел у Лукояна.
   - А ну-ка, Марьюшка, - окликнул Лукоян дочь, - налей нам кваску.
   Я видел, что Кузьма в тот день ушел задумчивым, и стал опасаться, что он в одиночку решил отправиться на медведя. Опасениями своими я поделился с Лукояном; тот выслушал меня очень рассеянно.
   - Кузьме такое не внове, - ответил он. - Медведей он на своем веку один на один, одной рогатиной, завалил немало. Спать, я думаю, пора.
   В воскресенье я устроил первый крестных ход, обойдя всю деревню по окружности с крестом в руке - тем самым, который собирался потом укрепить на верхушке сосны. Я шел, читая молитвы - и ко мне незаметно стали пристраиваться селяне, так что назад к Лукояну мы вернулись большой толпой, где были почти все жители деревни. Я, наверное, впервые увидел их всех, и стариков, и подростков, и женщин, и детей, и порадовало меня, что они с такой готовностью приняли участие в крестном ходе. Как раз начиналась Троицына неделя.
   Кузьму я в тот день не видел, а мужики, встретив меня в понедельник, как-то странно косились, и я чувствовал, что вокруг меня строится какой-то заговор, но понять, что было его причиной, не мог, как ни старался.
   Во вторник я проснулся довольно рано и, встав, поспешил к месту своего будущего дома. Придя туда, я застал собравшимися нескольких мужиков; Кузьма как раз вылезал из ямы, выкопанной для закладки основания дома, и строители стали спешно забрасывать ее землей.
   Подбежав, я успел заметить блеснувший на дне череп.
   Мне стало нехорошо. Я оглядел окружающих меня людей, точно пытался пересчитать их, и с ужасом понял, что Лукояна среди них нет.
   Едва не вскрикнув, я бросился назад - но, по счастью, Лукоян уже сам спешил ко мне навстречу.
   - Опоздал, - недовольно покачал он головой. - А ты, отец Александр, зря сегодня так рано встал, мог бы и выспаться. День будет трудный.
   - Как это понимать? - я встал перед ним с вызовом. - Кого вы там закопали?
   Все замолчали, и только Кузьма устало произнес:
   - Медведя.
   - Почто?!
   - Так мы и думали, что ты не поймешь, - вздохнул Лукоян. - Я сейчас тебе все объясню.
   - Не надо мне ничего объяснять! - вспыхнул я. - Ясно мне, что все это - бесовские ваши обычаи, от того, что забыли вы дорогу в церковь. Надо же такое удумать - кровавую жертву класть в основание церковного храма! Выкопайте немедленно.
   - Ты все-таки послушай, - Лукоян взял меня за руку и отвел в сторону. - Не только ведь для тебя дом строится. Ты сам в нем - только служитель. Храм - для всей деревни. А деревня - в лесу. Церковь - основание деревни. А бор, - он понизил голос, называя древнее, Истинное имя медведя, - хозяин леса. Церковь должна покоиться на его крови, чтобы стояла крепко.
   - Не может на крови ничего хорошего покоиться! - мне тут же полезли в голову все рассказы, слышанные мною от настоятеля. - Созидатель последнюю жертву в мире принес, чтобы не было более в мире кровавых жертв, - а вы такое говорите...
   - А ты все-таки выслушай, прежде чем осуждать, - продолжал Лукоян спокойно, словно не замечая моего гнева. - Созидатель, конечно, хочет добра всем, но тут, в этом мире, очень много разных сил, и все они, как и мы, тоже хотят жить. Так что с ними надо уметь договариваться. Думать нам Созидатель не запрещал. Говорю тебе - плохая примета, что дом у сосны стоит. Не было на моем веку, чтобы удача была в таком доме. Но хоть так - надо договориться с духом леса, как охотник тебе говорю - нельзя дело начинать, не заручившись поддержкой хозяев того места, куда идешь.
   - Да кто вам такое сказал?! - продолжал возмущаться я.
   - Не первый год в лесу живем, - произнес Кузьма. - Сами не дети малые.
   - В общем, так, - сказал я как мог тверже. - Доставайте это оттуда. Не будет в основании храма лежать мертвечина.
   Лукоян посмотрел на меня и, встретив на моем лице твердую решительность, нехотя полез в яму.
   - Не позволю! - спрыгнул за ним следом Кузьма. - Не ты его клал!
   Лукоян оттолкнул Кузьму, тот бросился на друга с кулаками. Я тоже спустился в яму, влез между ними:
   - Да вы что, с ума посходили? Прекратите сейчас же! - и летящий тяжелый кулак Кузьмы припечатал мою челюсть к земле.
   Драка тут же стихла. Оба поединщика стояли надо мной, пристыженные, и внимательно разглядывали, цел ли я.
   Я сел.
   - Видите, что бесы ваши делают! - наставительно произнес я, держась за заплывающую скулу. - Немедленно убирайте! Вы же друзья - а чуть не поубивали друг друга из-за бесовских поклонений!
   - Ну, не поубивали бы, - заметил Лукоян. - Чай, не в первый раз.
   Он вытащил череп и хотел отбросить подальше, но Кузьма решительно у него забрал:
   - Отдай! Сам похороню.
   Мы выбрались из ямы. Лукоян все качал головой:
   - Не будет хорошего, если мы с самого начала обычаи нарушим.
   - В лес нельзя ходить, лешего не задобрив, - подал голос Кузьма. Я в удивлении оглянулся на него.
   - Какие лешие, Кузьма? Нет никаких леших!
   - С чего ты решил? - Лукоян, мне показалось, обиделся.
   - Ну, я, во всяком случае, никаких леших не видел.
   - Не больно здравая мысль: объявлять то, чего не видел - будто его вовсе нет, - заметил Лукоян.
   - А ты видел? - спросил я его.
   - Я - нет. А ты князя московского видел? Однако ж не будешь сомневаться, что он есть?
   - Так его дела на каждом шагу в Москве: указы, храмы, крепость, воеводы, холопы...
   - А вот ты по лесу сам сперва походи, приглядись, какие там дела делаются, а потом и решай. Я, положим, лешего не видел, я дела его знаю; а вот ты, поди, с бабкой Прасковьей поговори - она много всякого такого на своем веку повидала.
   - Неужто она походила по лесам больше твоего? - удивился я. Лукоян взглянул мне в глаза:
   - Хочешь знать мое мнение? Я не знаю, как его назвать - черт ли, леший ли, или еще как, - он внезапно понизил голос, - но у леса есть свой хозяин. И у озера есть. И у реки.
   - И что же - вы думаете, что можно хозяина леса убить, закопать под храм, и этим сильно его обрадуете?
   Кузьма безнадежно махнул рукой, Лукоян все еще пытался объяснить.
   - Это не мы придумали. Давно так наши предки строили, издавна так заведено.
   Видя их решительность, я задумался. То есть, конечно, вернуть череп на место не позволил, но захотелось мне хоть что-то выяснить, прежде чем в следующий раз безоглядно запрещать.
   Уставшие от спора и драки, мужики расположились вокруг ямы, а я отошел, чтобы поговорить с кем-нибудь еще. Хоть с той же бабкой Прасковьей.
   Но вместо нее я встретил Марью, несшую слишком рано сбежавшему из дома Лукояну легкий завтрак - крынку молока и краюху хлеба.
   - Маша, - обратился я к ней, - а ты тоже считаешь, что у леса есть хозяин - медведь, или леший?
   - Есть, конечно, - ответила она, подумав. - Ведь должен же кто-то следить, чтобы мы не набезобразничали, не нарубили деревьев больше, чем надо, не нарвали цветов, не настреляли зверей.
   И тогда мне вдруг ясно представилась странная, незнакомая доселе картина древней жизни предков наших. Они не знали Христа - но в их жизни было отнюдь не только бесовское. И я понял великую мудрость, как поддерживалось это равновесие, соразмерность жизни человека и окружающего его мира.
   Было, конечно, всякое безобразие; но, пытаясь быть честным перед собою, Богом и людьми, я должен признать, что и в нашей христианской жизни безобразия не меньше. Порою мне кажется, что слишком опасными были слова о том, что мы - дети Божьи, и потому более всяких прочих тварей. Мы стали думать, что весь мир - для нас, и брать от него непомерно много. Но, все-таки, у нас есть надежда на прощение. У них, у предков наших, этой надежды не было. Все люди делились на хороших и плохих: тот, кто поступал по заветам предков - хороший; нарушивший завет - не может быть прощен. Может быть, это жестоко; но думаю, что прощение - это только Божья милость, только его удел. Человеческих сил порой не хватает, чтобы простить. И, как бы ни было это тяжело, но лучше соблюсти древний закон - чем нарушить его, возомнив себя любимым детищем Божьим.
   Я смотрю на наших правителей - увы. Хоть они строят церкви и усердно бьют поклоны на молитве - в душе они остались язычниками. Как должно священнику, я возношу свои молитвы о снисхождении на них благодати, но молитвы мои остаются бесплодными, видно, слишком много в словах моих от обязанности, и слишком мало души. Язычники - я имею в виду не речи, которые они произносят, а то, что вкладывают они в эти речи. Христа они могут поминать постоянно, но смысла Его жертвы они не понимают. Они верят в закон сильнейшего, они пытаются обхитрить судьбу и самого Созидателя, забывая, что, как бы ни были они хитры, Он все равно предусмотрит на шаг дальше, чем они. И с этой точки зрения, добрые язычники, те, что верят в Хозяина леса, Предка их селения, желающие добра и ему, и своим ближним - будут куда большими христианами.
   Было все-таки в этих обрядах - по святому убеждению моих новых прихожан, данных им предками - что-то странное, не вязавшееся с моим представлением о мире. Не понимал я, как можно умилостивить Хозяина, принеся его в жертву. Или откуда взялись обряды, в которых куклу - пусть куклу, а говорят, раньше живую девицу! - топят в воде, или сжигают на костре, или хоронят... Как-то это было явно не от светлого мира, а от темного. Словно кто-то, владеющий умами и душами людей и ранее учивший их обрядам светлым, теперь, чтобы не упустить эту власть, дал им другой обряд - темный, и этим обрядом привязал их души к себе.
   Со странным этим смешением христианской веры и древних обрядов мне еще не раз пришлось столкнуться. Пока же мы занялись освященным веками действом - сотворением Храма.
  -- Глава 3. Колодец.
  
   Когда лето перевалило за середину, я перебрался, наконец, в свой дом; у селян же появился храм для проведения служб. Я с благоговением достал из дорожной котомки принесенный из монастыря алтарный покров - анамнис, - освященный нашим епископом; его я хранил как раз для этого дня. На вершине сосны торжественно водрузили крест, для чего приделали к дереву длинную лестницу. Лестница так там и осталась прибитой к сосне. Когда я вселился в дом - мне по случаю новоселья подарили кота и настояли, чтобы первым в дом вошел именно кот, - я не спеша начал возводить высокую кровлю над церковью, куда, по моему разумению, надлежало перенести крест в скором будущем. Как возводить кровлю в виде шатра, я разрабатывал по книгам, и, когда выдавалось свободное время и был погожий день - а это не так часто тут бывает - я набивал сверху еще несколько досок, укрывая работу от дождя под слоем коры.
   Совершение таинства в церкви было для меня делом сложным. И сложность состояла не только в том, что для полной службы священнику необходимы помощники. Добровольные помощники очень быстро нашлись - младшие дети, не занятые помощью родителям, с охотою прибегали помогать мне, и вскоре у меня появилось два постоянных служителя и слушателя. Дело было во мне самом. Казалось бы, я неоднократно продумывал все, как и что надо делать, и ясно представлял себе каждый шаг - но, как, наверное, бывает у всех, начинающих впервые новое дело, все оказалось совсем не так, как я себе представлял.
   Так, например, проповеди я, как мне казалось, прекрасно представлял, как читать. Выбирается место из Святого писания, читается прихожанам, а затем разъясняется, какое это имеет отношение к нашей нынешней жизни. Все это легко, но оказалось, что нашу нынешнюю жизнь - вернее, жизнь своих прихожан - я представляю очень плохо.
   На помощь мне неожиданно пришла бабка Прасковья - та самая, которую мне представили как близкую знакомую местного лешего. Она пришла в новую церковь первой, я едва закончил устанавливать алтарь и только что накрыл его анамнисом.
   Бабка мне понравилась. Сейчас она усердно помолилась Богу, а потом пойдет в лес и на всякий случай снесет лепешку "Велесу на бородку" или другому языческому божку. А зачем с ними ссориться? Разумно. Мне кажется, что в этом, в таком понимающем отношении ко всему, что только есть под Солнцем, кроется мудрость, недоступная нам, книжным людям (нет, не буду обобщать, лучше скажу - недоступная мне, зажатому рамками книжных словес).
   - Ты, батюшка, верно, прямо из монастыря к нам? - обратилась она ко мне, старательно перекрестившись на все иконы, которые я выставил вдоль стен, - хоть, конечно, это я ей годился во внуки, а то и в правнуки.
   - Из монастыря, - приветливо кивнул я, присматриваясь к гостье.
   - Не полюбилась жизнь монастырская?
   Может быть, мне следовало бы поведать ей, как люди, ищущие святости, стремятся к ней в монашеском общежитии - но не было в ту пору у меня желания говорить о святости монашеской братии, и я с охотою поведал ей, почему ушел из монастыря.
   - Не настоящая там жизнь, внутри монастырских стен. Душа в невзгодах крепнет; а невзгоды там - вроде бы, как тут, в жизни, но - как бы и не настоящие.
   - Невзгоды - кого закаляют, а кого и сломить могут, - покачала бабка головой. - Не страшно?
   Я улыбнулся уверенно (тогда, не представляя еще, какими бывают невзгоды на воле, я был уверен, что меня никакие невзгоды сломить не смогут).
   - С верою мирские напасти не страшны.
   Не стала она со мной спорить, снова покачала головой - и сказала загадочно:
   - Тогда и слова найдутся, когда душа заболит.
   Перекрестившись еще раз на икону Богородицы, она вышла - а я остался в задумчивости над ее словами.
   Я не думал, что так трудно принимать исповедь. Я выслушивал бесконечный ряд мелких грехов - и потом не имел права ни на волос изменить свое отношение к тем, от кого о них услышал; более того, я даже слушать их права не имел, ибо не судьей был, а всего лишь свидетелем их покаяния.
   Вскоре, однако, я нашел выход, вернее, он пришел сам собой. Я вдруг начал отделять людей от их деяний, от того, что они говорили. Как сказал святой Павел, "надо ненавидеть грех - и любить грешников". Словно бы ко врачу, приходили они ко мне со своей болезнью; и, как больной не знал, в чем корень его болезни, так и люди, рассказывающие о своих грехах, не умели их обуздать. И, рассказывая о них мне, они сами смотрели на себя по-другому.
   Беседы с молодыми моими помощниками - им было чуть больше десяти лет, и любопытно им было все - очень меня увлекали. Один из них, тезка мой, - впрочем, все его звали просто Санькой, - пытливо добирался, как устроен мир, и любил слушать мои рассказы о сотворении мира. Не раз благодарил я своих учителей, что сумели-таки меня научить кой-чему, как греческой, так и латинской премудрости. Так, однажды Санька полюбопытствовал, а что было до того, как Бог сотворил мир.
   По счастью, я сам об этом немало размышлял, и вспомнил, как отвечал на это Августин, один из латинских богословов.
   - Нельзя так спрашивать, - ответил я.
   - Почему нельзя? - удивился Санька.
   - А это все равно что спросить: "где я был, когда меня не было?" Слова-то сказать можно, а смысла в них не будет. Дело в том, что до того, как был сотворен мир, и Времени еще не существовало, ибо и Время Бог сотворил тоже. И, стало быть, вопрос "что было до того, как появилось время?" - смысла не имеет.
   Может быть, ответ мой был не совсем честным, но я видел, что Саню это потрясло. Он два дня ходил задумчивым - пытался понять, как это может быть, чтобы времени не было. И где был он, когда его не было.
   В ответ они мне тоже много рассказывали - что слышали от родителей об этом крае. Второй паренек, Лешка, был сыном Данилы и держался немного высокомерно по отношению к своему приятелю - хотя, наверное, просто от природы был более молчалив; Саня же болтал обо всем. Так, от них я услышал о загадочном Подземелье Волхвов, будто бы выкопанном неподалеку.
   - Там волхвы - это такие колдуны древние, которые обо всем все знали, - пояснил Саня для меня, - спрятали главные сокровища этого мира, на случай, если наступит Конец Света. И те, кому они откроют тайну этого подземелья, переживут конец Света - и будут помогать богам и волхвам строить новый мир. А потом всех, кто это подземелье строил, зарезали и бросили в нем, и никто теперь не знает ни входа, ни выхода из него.
   - Да, - тихо произнес Леша, - вот ведь какие тогда времена суровые были!
   Я выслушал эту повесть очень внимательно и, хотя не придал ей значения, а запомнил глубоко, и позже она вновь всплыла в моей памяти.
   Поначалу слова Прасковьи я понял в обычном смысле, как говорят их пожившие на свете женщины: заболит, мол, твое сердце от любви к девице, и выскажешь ты все, что на сердце таится. Но в ту пору я отдавался служению Церкви со всей силой, какая только может быть у человека в двадцать четыре года, и совсем не думал ни о чем ином, полагая, что, если Господу угодно, чтобы я вел семейную жизнь, то это от меня никуда не денется, а нет - то и суетиться понапрасну не стоит. Молодых деревенских девиц почти не замечал, хоть они и приходили исправно на все службы, и относился к ним так же, как и к остальным прихожанам. Единственная девушка, на которую я обращал больше внимания, была Марья, дочь Лукояна - с Лукояном у меня завязалась дружба, и я часто просил Марью передать отцу что-нибудь - и, наоборот, порою получал от него (правда, потом я понял, что - от нее) подарки.
   Марья приходила слушать мои проповеди и чтения книг. А потом я стал замечать, что и Лукоян на меня как-то оценивающе смотрит.
   И - странное дело душа человеческая. Стоило мне заподозрить особое ко мне отношение, как все суетное и мирское быстро всплыло в моей душе. Мне вдруг захотелось хорошо выглядеть перед нею, и хоть я и уговаривал себя, что наверняка среди деревенских парней есть ее давний друг, куда более меня подходящий в качестве мужа для молодой девицы - а мысли путались, и сердце, как справедливо сказала Прасковья, заболело.
   Даже сейчас я с завистью к самому себе вспоминаю свои тогдашние проповеди. Именно в ту пору пришли ко мне слова, что сказал я в начале своей повести - о том, как через любовь к одному человеку постигается любовь ко всем ближним. Я действительно ожил, и жизнь моя обрела еще один смысл, кроме служения Господу. И вскоре я заметил, что ко мне не просто стали приходить на исповедь - стали спрашивать совета селяне, наверняка повидавшие в жизни больше, чем я.
   Однажды пришла Варвара - вдова, растившая сына - и стала жаловаться на него.
   - Олег мой рвется в город. Нечего, говорит, ему тут делать, уйдет, разбогатеет, а уж потом вернется. А у него свадьба скоро быть должна. Ты бы поговорил с ним, - почти умоляюще попросила Варвара. - Я уж не знаю, что и сказать ему.
   Я не стал спорить с ней (хотя и хотел), доказывая, что, раз сына ее тянет в город, значит, что-то не так для него здесь - нельзя переубедить мать, уверенную, что хочет для сына добра, - и взялся поговорить с Олегом. Тем более что я в душе был с ней согласен.
   Меня удивляет и огорчает, что люди из деревень тянутся в города. Конечно, города необходимы - чтобы люди могли встречаться, чтобы селянин мог продать свой хлеб, а охотники - свою добычу, и, конечно, в городе больше простора для деятельности, больше возможности приложить свои умения и больше развлечений - но взамен там больше грязи, заразы, шума и греха. Город обезличивает. В селе человек - хотя, конечно, в одиночку тоже не проживет, но значительно больше сам отвечает за свою судьбу. В городе же он все больше зависит от других, и сам на свою жизнь почти не влияет, утрачивает возможность устраивать ее самостоятельно. Разделение обязанностей облегчает жизнь, дает возможность сделать больше - но оно еще и обездушивает. Раньше, скажем, книги переписывали для себя, делали это от души, и переписчик сам отчасти был создателем произведения. А теперь над этим трудятся целые артели писцов, а то и вовсе - печатают на станке. И тот, кто трудится над книгой - вроде бы, доброе дело делает, дает возможность многим людям ее прочесть, - а при том ошибки его поправить уже некому, ибо самому ему уже глубоко наплевать, что в книге написано. Или хотя бы портной. Когда жена шьет рубашку мужу своему и детям - разве не стремится она, чтобы ладно рубаха сидела, чтобы хорошо выглядела, да чтобы не тесно было, и работать удобно? А когда ткут рубахи, лишь бы продать, и не ведая, кто носить ее будет - хотят лишь побольше соткать, и ходит полгорода в одних нарядах, точно иноземные наемники, да и кому жмет, у кого вообще по швам расползается - ан опять же, кто виноват? Никто, вроде бы, не виноват, этот хотел побольше заработать - а те подешевле купить; вроде, всем хорошо - а на душе-то и не хорошо.
   Однако перед разговором с Олегом я решил посоветоваться с бабкой Прасковьей и рассказал ей, в чем дело.
   - Всем кажется, будто, стоит только уехать из дому - как богатство на тебя само свалится.
   Бабка хитро прищурилась.
   - Говорят, за морем золото прямо по земле разбросано, только собирай.
   - Вот только боюсь я, что не убедят его слова о суетности богатства, - покачал я головой.
   - Знаю я, в чем у него тоска, - кивнула она. - Стыдно ему перед девицей его, нечем ни блеснуть, ни прихвастнуть. А она вроде и не смотрит на него с прежней радостью. Вот и задумал он в ином краю поискать, чем ее удивить.
   Мне потом думалось, что Варваре следовало с самого начала обратиться за советом не ко мне, а к ней. Но сейчас я понимаю, что важно не только, какие слова говорить - но и кто, и когда их скажет. Бабку Олег бы просто не послушал, ее он знал с детства и знал, что она может посоветовать. Ко мне - прислушался.
   Хотя обычно проповеди говорят перед большим скоплением народа, этот разговор следует, пожалуй, тоже отнести к проповеди, хоть и произнесенной перед одним человеком. Мне запали два места из Евангелия от Матфея: про человека, просившего своих сыновей помочь ему в поле - и один сказал: "не хочу", а потом раскаялся и пошел, а второй сказал: "Иду", и не пошел, - а второе - про возвращение блудного сына. И как-то надоумил меня Господь, как эти два места перекладываются к нынешней моей заботе. Я сперва предупредил Варвару, чтобы она ни в коем случае не попрекала Олега, что бы он ни делал, жила бы, как жила, словно и не было ни у нас с ней, ни у нее с сыном разговора. А потом встретил самого Олега.
   - Вот что, Олег... Матери твоей совестно самой тебя попросить - она видит, как ты рвешься отсюда, и задерживать она тебя не будет. Только сказала она, что неудобно ей в лес на родник за водой ходить, и вот если бы ты колодец поближе к ее дому выкопал - ей бы оставаться одной легче было.
   - И она меня отпустит?
   - Отпустит и благословит, - сказал я твердо.
   Первые два дня он молча и упорно копал землю в одиночестве - видно, хотел побыстрее закончить и уйти. Как я говорил, деревня стоит на небольшом холме, и, чтобы добраться до воды, нужно вырыть яму глубиной в несколько человеческих ростов, причем копать надо на скос, чтобы внизу еще стоять было можно - тогда вверху приходилось ее расширять. Кроме того, чтобы не осыпался колодец, надо сделать сруб.
   На третий день к Олегу стали приходить приятели - молодые парни; сперва советы давали, а потом и сами взялись помогать. Я старался появляться рядом как можно реже, чтобы не напоминать парню, кто его на это дело подбил, но иногда приходилось проходить мимо - и всякий раз я видел, как он с остервенением вгрызается в землю. Но через неделю он копался уже не один.
   Своих помощников, с любопытством вертящихся возле ямы, я отгонял, дабы они, не всегда воздержанные на язык, не ляпнули бы чего обидного. Но вместо них стали собираться приятели самого Олега, молодые парни, с готовностью помочь. И взрослые селяне с одобрением смотрели на их занятие.
   Я слышал, проходя мимо, как Олег беседовал со Всеволодом, своим приятелем, высоким круглолицым парнем.
   - Давай вместе в город махнем!
   Всеволод бросил копать, выпрямился, задумчиво глядя поверх ямы.
   - Нет. Там и без нас народу много.
   От этих слов Олег словно остолбенел. Видно, раньше ему такая мысль в голову не приходила.
   К концу недели Олег вгрызся в воду и стал готовить сруб, а через две недели колодец - и не простой, с "журавлем" или противовесом, а настоящий с воротом и крышею - был готов.
   - Ну, такое дело надо обмыть, - произнес Данила, хлопая Олега по плечу.
   - Отдохнуть надо сперва, - отозвался Олег, и по нему видно было, как он доволен.
   Я не спрашивал, чем дело закончилось, но слышал, что Олег сам начал откладывать свой уход - надо же было ему последить, как новый колодец работать будет! Не размоет ли стенки, не оборвется ли веревка, не прохудится ли ведро. Потом и разговоры об уходе сошли на нет, и жизнь потекла привычным путем. Хотя - опять же, не знаю сейчас, глядя назад, к добру ли было отговаривать его?
   Поставив, как мне казалось, точку в деле с Олегом, я решился расспросить бабку Прасковью о загадочном подземелье, о котором слышал я от своих помощников.
   - Эх, батюшка, - произнесла она привычно. - Давно я живу на свете, а начала этой земли не упомню; и нет того, кто бы знал его и ведал до сей поры. Но кое-что говорили старики в дни моей юности, что в дни их юности им деды рассказывали...
   И она повторила мне все, что рассказывал Саня, но добавила еще, что вело то подземелье на холм, где стояло древнее капище, где приносили в жертву зверей - а, случалось, и людей. И будто бы первыми жертвами в нем и оказались строители подземелья.
   - Только давно это было, и храм разрушен, и волхвов больше нет, - завершила она рассказ.
   - А подземелье? - спросил я невольно.
   - Кто же его сейчас сыщет? - ответила она.
   Многие язычники, с которыми я сталкивался, часто упрекали нас, христиан, что, якобы, мы запрещаем языческие обряды - а сами, точно так же как язычники, устраиваем "трапезы с поеданием собственного Бога". Должен, однако, отметить, что есть большая разница между святой Евхаристией и языческим обычаем поедать зверя, считающегося прародителем племени.
   Подумаем, откуда вообще взялся обычай кровавых жертв?
   Жизнь любого сообщества людского не может существовать без запретов, без законов и ограничений. Многие из установлений предков наших, из древних обрядов перешли и к нам. Это говорит не столько о нашей снисходительности или лени, из-за которых не разглядели мы "бесовских" обрядов, сколько о мудрости наших предков, - и служат Истине и Красоте.
   Но подчас закон, обряд, имевший когда-то смысл, оказывается теперь искаженным, или ненужным, но продолжает существовать. И он живет и выполняется, утратив смысл.
   Почему так - не знаю. Правильным ответом, наверное, будет: "Так получилось". Мы имели право выбирать: можно жить нетревожимо, без страха ошибиться - но и без возможности стремиться к совершенству. Мы выбрали право на ошибку. Что же, за свой выбор приходится расплачиваться, иногда - очень дорогой ценой.
   Приношения на жертвенный алтарь - это как искупление. Предки наши, как и мы, порою грешили, только для них покаяния не было, Спаситель еще не пришел на землю и не принес последнюю жертву, искупившую все прошлые грехи (к Его жертве и приобщаемся мы в Евхаристии); и они старались загладить свою вину, жертвуя высшим силам - хозяевам Земли - чем-то особенно для себя дорогим. Любопытное явление: если я сделал кому-то неприятность, меня это будет мучить, пока я такую же неприятность не сделаю себе. Я не знаю, как сознание того, что мне так же плохо, как ему, облегчает жизнь нам обоим - но ведь облегчает же!
   Другое дело, что такие добровольные поначалу жертвы, вызванные искренним раскаяньем от нарушения закона, когда люди порою приносили сами себя в жертву во искупления греха, - понемногу превратились в обязательное действо, когда уже желания жертвы не спрашивали. До наших дней дожило это в виде наказания смертной казнью. Дабы спастись от гнева "высших сил", могущих обрушить свою кару на всех членов сообщества, один из которых нарушил закон, мы откупаемся от этих сил, принося нарушителя в жертву. Вот когда начинается страх - когда свою вину мы искупаем чужой жертвой.
   Если душа и тело живут в согласии, то, как правило, и плоти нет повода для бунта. Очищаясь, живя по истине, мы сами ощущаем дуновение новой жизни. Но когда одно подменяется другим, пусть и похожим - со временем расхождения могут стать очень большими, так что прообраз изменится до неузнаваемости. Кто в нынешних бесовских игрищах угадает минувшую радость от приобщения к первозданной природе? Кто в этих тайных черных мессах узнает высокое самопожертвование предков наших? (Кстати, следует различать "плотское" и "телесное". Это различие придумал не я, мне на него - несколько позже - указал преподобный Нил Сорский. В теле нашем ничего греховного нет, оно само по себе лишено желаний и намерений и всего лишь сообщает нашему разуму, что с ним происходит, болеет ли оно, или ему жарко, или холодно. А плоть - это скорее темная часть нашей души). Плохо, когда что-то начинает забываться и угнетаться. Когда появляются в душе закоулки, куда боится заглянуть собственный духовный взор. Загнанная в угол, плоть начинает бунтовать, и может устроить такой мятеж, что все прочие неприятности покажутся легким дуновением ветерка.
   Тогда и возникают целые общины и движения, подрывающие основы общества. Я еще застал осколки Румейской империи - вы-то родились позже, - и вот, я уверен, что не в последнюю очередь ее погубило богумильство, то, что обычно именуют ересью, но что есть гораздо хуже - это некое обожествленное (вернее, "одьяволенное") движение бунтующей темной души, говорящее про черное "это белое". И катары у франков, и исмаилиты у мусульман - всему причина одна: мир слишком долго старался не замечать болезни - а она росла и набухала, как нарыв, и прорвалась. Думается мне, что, наверное, община слишком много требует сразу от членов своих, ведь слаб человек перед теми силами, что сражаются в его душе. И осудить какое-то деяние - еще не значит его изгнать совершенно. Часто оно возвращается с куда большей силой.
  -- Глава 4. Спор с волхвом.
  
   К тому веду я порою свои длинные речи, чтобы и самому для себя объяснить - как же могут те вещи и деяния, что кажутся нам уродливыми и ужасными, служить все-таки ко благу, как можно, пользуясь разумом, обратить их к добру. Слишком о многом, о чем я собираюсь поведать - я могу лишь верить, что обо всем этом есть Великий замысел, неведомый мне, как обратить во благо, но сам я, сколько ни размышляю, не могу увидеть его. Потому позволю я себе еще раз обратиться к своим отношениям с язычествам - во-первых, поскольку это важно для дальнейшего повествования, а во-вторых, потому что это сильно повлияло на мое положение в деревне.
   Потянулись звездные ночи августа, и поутру все яснее чувствовалось приближение осени. Холодным туманом подергивались деревья, лес густел от созревающих грибов и ягод, и торопливо летала мошкара, радуясь недолгому теплу.
   Я старался вставать пораньше, до света, готовил нехитрый завтрак и выходил на крышу, занимаясь шатром церкви. Порою я надолго застывал в холодной предутренней неподвижности, вглядываясь в наступающий рассвет.
   Неожиданно рано ко мне прибежал Алексей - сын Данилы, один из моих юных помощников - и торопливо попросил придти к ним.
   - Младшему нашему совсем плохо, - сказал он. - Уж они, - он имел в виду родителей, - бабку Прасковью позвали, она ему и животик чистила, и травами поила, только все хуже ему.
   - Но я ведь не лекарь, - развел я руками.
   - Мамка говорит - ты попросишь, и так и сбудется, - настаивал парень.
   Вряд ли стоило объяснять, что просьба моя ничем не отличается от просьбы любого другого человека, а с просьбой матери о своем дите ничто не может сравниться - ведь не в том дело, какие слова говорить. Но верил я то ли в собственную избранность, то ли в изначальное милосердие, и я поспешил в дом Данилы, надеясь, что сумею что-то сделать.
   В доме стоял сумрак, и совсем неясно было, сколько собралось народу. Только Василису, жену Данилы, я разглядел перед люлькой, и в люльке слабо похныкивал бессловесный еще младенец.
   Василиса поднялась ко мне с такой надеждою в глазах, что я понял - мне нельзя было не прийти. Пусть даже я ничего не смогу сделать.
   Из полумрака за люлькой возникла бабка Прасковья.
   - С вечера он такой, - хрипло произнесла она. - Горячка у него. Леша сказал - ты рано встаешь, вот за тобой и послали.
   От взгляда ее с головы до ног охватил меня ужас безнадежности. Я подошел к ребенку и, глянув на мать, взял его на руки, надеясь прислушаться к нему и понять, что же с ним произошло, а уж тогда решить, что делать. Мерными шагами принялся я ходить из угла в угол, сквозь пеленки ощущая охвативший его жар. Он продолжал как бы постанывать, или хныкать, не обращая внимания ни на что вокруг. Я слушал, смотрел, осторожно принимался ощупывать его одной рукой, все время глядя, как отзывается он на мои действия - а он их не замечал.
   Осознав напрасность своих попыток, я сел на лавку. Оказалось, тут собралось все семейство Данилы, и его мать, и мать Василисы, и дети - их было пятеро, трое сыновей и две дочери. Только не слышно и не видно никого было в полумраке. В раздумье баюкал я малыша на своих руках - и просил о помощи свыше. А ребенок на руках у меня вдруг замолчал, и я понял со всей ясностью, что - насовсем, и почти завыл в безмолвной мольбе... И был услышан.
   Тогда-то и появился волхв Асколд. В дверь неожиданно вошел невысокий седой старик в долгих одеждах, как мне показалось - с юродивостью в лице.
   - Забыли вы богов своих ? А они вас помнят! Я спасу дитя твое, женщина - если ты сейчас же изгонишь этого человека, - и он указал на меня.
   Не желая подвергать Василису подобному испытанию, ставя ее перед таким выбором, я поспешно встал, передал ей ребенка и вышел. Но уйти совсем не мог. Ясно чувствовал я, что не случайно пришел сюда волхв - может быть, это и был ответ на беззвучную мою просьбу? Я ведь никак не оговорил, в каком виде прошу спасения для ребенка. Может быть, платой за это должен был стать мой уход из деревни.
   Дома в этих краях обязательно имеют небольшое крыльцо, хотя бы в две ступеньки, чтобы приподнять пол над сырою обычно землею. На этом крыльце я уселся и стал ждать.
   Первой вышла мать Василисы, собравшаяся домой. Она-то и сказала мне, кто это пришел, и шепотом прибавила, что волхв сделал растирание и напоил ребенка каким-то снадобьем, отчего тот сперва запищал, а теперь уснул спокойно.
   А вскоре появился сам волхв. Я поднялся ему навстречу.
   - Почему ты не помог Василисе просто так, безо всяких условий? Чем тебе помешал я?
   Волхв усмехнулся юродивой своей улыбкой.
   - Ты уводишь от меня моих людей. Я хочу их вернуть. Для этого мне надо избавиться от тебя.
   - Я не увожу их от тебя, - возразил я наивно. - Я всего лишь служу в церкви. Нам обоим хватит места на этой земле, как и всем людям.
   - Всем людям места всегда не хватает, - он шагнул с крыльца, внезапно оказавшись ниже меня почти на целую голову. - Нам двоим здесь тесно.
   - Но я пришел первым, - ответил я обиженно, вновь опускаясь на ступеньку.
   Волхв живо опустился рядом, ехидно заглядывая мне в глаза.
   - Ты полагаешь? Что ты знаешь о том, что было тут до тебя?
   - Я многого не знаю, - признал я. - Но и ты, при всей своей мудрости, не умеешь отличить правду от лжи, ибо служишь тем силам, которых не существует.
   - Ты говоришь о том, о чем не имеешь понятия, - покачал он головой то ли с сочувствием, то ли с угрозой. - Эти силы невидимы для тебя, но ты сталкиваешься с ними каждый день - однако ты слеп, чтобы разглядеть их!
   - Тогда ты выбрал не тех хозяев - ибо, боюсь, они тоже не замечают своих слуг, - ответил я.
   - Я не служу им, ибо они не нуждаются в служении, - ухмыльнулся он. - Я - всего лишь посредник между ними и людьми. Если есть голова, не ты им - они тебе служить будут. А в том, что они существуют, ты можешь убедиться сам. Если бы они были мне не подвластны - как бы исцелил я дите Василисы?
   - Он правда выздоровеет? Если это так, я готов признать тебя святым и удалиться, оставив деревню в твоих руках, - я поднялся, готовый идти немедленно. Я не знал еще, куда я пойду теперь, и где-то таилась у меня надежда, что я не имею права вот так взять и уйти от людей, позвавших меня, выстроивших мне дом - но уйти я был готов. Асколд мог торжествовать победу - но он захотел укрепить ее.
   - В моей власти и жизни, и смерти других людей. Я могу напустить хворь - могу избавить от нее. Могу призвать на землю засуху или изобилие, войну или мир.
   - Ты приписываешь себе власть Бога... или дьявола, - я остановился.
   - Ваши святые тоже творят чудеса, - заметил он.
   - Да, но - силой Святого Духа!
   - Не вижу разницы.
   - Она огромна! Святые испрашивают разрешение на чудо у Творца, ты же решил творить, что пожелаешь.
   - То есть, ваши святые прячутся за спиной Высших сил, сваливая ответственность на них; я же не боюсь отвечать за свои дела сам.
   Я понял, что вот теперь не уйду. Какое-то странное подозрение начало проникать в мою душу - в ответ ли на мою молитву пришел Асколд? И мне стало вдруг страшно оставлять селян в его власти.
   - И ты уверен, что знаешь все о них, чтобы полагать себя вправе ими распоряжаться? - спросил я с подозрением.
   - Всего не знаю, - отвечал волхв торжествующе, - но знаю достаточно, чтобы обуздать излишнее и наполнить недостающее.
   - Прежде чем обуздывать или дополнять, я сто раз подумаю: а стоит ли? Быть может, в существовании этой неполноты - или избытка - таится замысел более совершенный, чем мой?
   - Это говорит лишь о твоей нерешительности. Настоящий мужчина не стал бы ставить себе это в заслугу.
   Я усмехнулся, прикрывая улыбкой смущение. Потом я корил себя за ребячество, и снова ловился на подобные подковырки, и снова корил себя. Тогда, должен признать, меня зацепили его слова.
   - Ты же готов поставить себе в заслугу то, что присвоил себе право распоряжаться не принадлежащим тебе? Ты стал решать, во что верить этим людям - и кого сторониться.
   - Каждый живет, как умеет. Жить всем хотца, - он вновь юродиво хмыкнул.
   - И кто сумеет утопить других - тот имеет больше права на жизнь?
   - О каком ты говоришь праве? Люди топят друг друга локтями и руками, лишь бы выжить самим, кто послабее - ищет другого, более слабого, кого бы тоже мог столкнуть. Кто победил - тот и прав; не перебивай! Я не о том говорю праве. Просто тот, кто победил, потом и докажет свою правоту; а проигравшим этого уже не дано.
   - Где-то я слышал об этом праве сильного, - кивнул я понимающе. Волхв вдруг вспылил, вскакивая на ноги:
   - Ничего ты не понял! И не поймешь, ибо не хочешь видеть ничего, что тебе не подходит.
   - Наверное, я никогда не пойму, как ради того, чтобы вернуть утраченное влияние, можно отравить ребенка - пусть даже потом и вылечить его!
   Волхв глянул на меня, как мне показалось, с уважением - и с промелькнувшим страхом.
   - О чем ты говоришь?
   - Лишь о том, что твои знания и навыки можно было бы направить и на более достойное деяние.
   Кажется, Асколд уловил мою слабость - и поспешно стал уводить разговор в сторону.
   - Значит, ты полагаешь, что любое деяние может служить всеобщему благу - я, правда, не знаю, что такое благо всеобщее, ибо до сих пор встречался только с благом личным, у каждого оно свое.
   - Да, - я с охотою стал высказывать свои мысли, к которым пришел за годы жизни в монастыре. - Зла, как такового, нет. Всякое действие, творимое в этом мире, может быть направлено на благо. Для того и даны нам разум и вера, дабы мы могли догадаться, как направить творимое в мире - ко благу. А злом мы называем добро, направленное не туда.
   - Убийство, стало быть, по-твоему, тоже может служить ко благу?
   - Порою смерть бывает единственным выходом, чтобы остановить большее несчастье, - отвечал я. - Но то, что мы смертны и можем быть убиты, проще всего оказалось извратить. В половине убийств, творимых на Земле, повинны мы сами, наши князья и судьи, присвоившие себе право Созидателя карать и миловать. Как будто мы знаем, кто достоин жить, а кто - нет. Вот только, в отличие от Него, мы знаем далеко не все, а судим с нашей житейской мудрости, беремся решать судьбы других людей, и вот - убийца часто становится убийцей, только чтобы скрыть следы своего деяния, убрать свидетеля; ведь если никто не знает, то и наказания страшиться как бы нечего. Так убивают жертву грабежа - дабы не рассказала она никому, кто ее ограбил.
   - А что ты скажешь о болезни?
   - Болезни преследуют нас, когда мы слишком угождаем своей плоти. Они - следствие наших грехов, неправедной жизни.
   - Видел я праведников, мучимых всеми болезнями. Видел и негодяев, доживших до глубокой старости в полном здравии.
   - Не такие уж первые и праведники, должно быть. Ежели ты праведник от любви к людям - это одно, а ежели только чтобы прослыть праведником - так в такой праведности праведного мало. Ну, а что до здоровых негодяев... Если душа здорова - то тело здорово непременно. Но вот наоборот - необязательно. Можно иметь отменное здоровье, если со своим телом правильно обращаться, но при этом забыть о душе. Так что если бы не было у них здоровья - не смогли бы они дотянуть до старости и хоть там подумать, правильно ли они живут.
   - Ну, а смерть, старость?
   - Те, кто вел праведную жизнь, встречают смерть радостно. Для них это - всего лишь переход в лучшую жизнь. Что же до старости... - я улыбнулся, - то ведь рождаются дети. Как они войдут в эту жизнь, если не будет мудрых стариков, у которых уже не хватает сил, чтобы жить самим - но у которых довольно знаний, чтобы помочь в этом своим внукам?
   - Но что ты скажешь о внезапной смерти? Когда она настигает того, кто только начинает жить? Неужели и это может быть благом?
   Я замолчал, ибо что ответишь на это? И смерть, и болезнь существуют, и в них тоже есть своя - может быть, не такая легкая - мудрость.
   -Я согласен с тобой, - произнес, наконец, я, - Я лишь говорил, что и они - главные наши беды - могут нести обязанности исправляющего или указующего, но отнюдь не злого деяния. А внезапные смерти - в них повинны не те, кто умер. Не всегда страдает тот, кто этого заслуживает. И более того - в том и есть зло нашего мира, что как правило добро направляют совсем не туда. И наказывают совсем не тех, кто этого заслужил. Ибо наказываем мы, люди. А мы, как я сказал, знаем далеко не все.
   - Что же ты скажешь о засухе, или наводнении, или пожаре - как они могут служить ко благу?
   Я помолчал, собираясь с мыслями.
   - Когда кто-то скачет на лошади, он всегда рискует сломать себе шею. Но люди ездят верхом, хотя и знают, как это опасно. И плывя по морю, они знают, что могут попасть в ураган - однако плавают. Мы сами выбираем свою судьбу - нам дано такое право. Змея никогда не нападет первая - только если на нее наступишь. И волки или медведи не будут нападать на человека, если он знает, как себя вести. Но всегда есть риск, и мы рискуем, идя в лес на охоту, или за ягодами, или по дрова - ибо хотим жить так, как выбрали сами. Что стоит - убежать от пожара, уйти от наводнения или откочевать от засухи со своими стадами? Кто-то так и делает. А кто-то до последнего спасает свой дом, свой урожай - хотя знал, когда строил, на что идет. Так что мы можем выбрать: жить в своем доме - но опасаться пожара, или жить без дома вовсе.
   Волхв ехидно на меня посмотрел:
   - Но ты не ответил - как эти деяния существуют, служа ко благу? Неужели только чтобы проверить нашу решимость?
   - Это ты знаешь лучше меня. В мире существует много всего и помимо нас. У них своя жизнь, и наше благо - не всегда их благо. Я слышал о страшных извержениях, сносивших целые города - но в итоге из земли поднималась новая гора, Земля продолжала жить. Наши упреки силам стихии сродни упреку военачальника своим воинам: почему они не смогли пройти по болоту, хотя я приказал? Не смогли. Не надо было приказывать. Не будь огня, не было бы пожаров - не будь огня, не было бы тепла. Ты можешь еще спросить, почему бывает зима, и почему у нас зимой холодно. Не нравится - можно жить на юге, где тепло. Но зато... - да ты и сам знаешь, в чем прелесть зимы. А наводнения - разве не они наполняют водой землю? Всякое зло может служить ко благу; вот только не всегда мы знаем, как.
   Спор наш шел весьма безобидно. Я и не заметил, как к дому Данилы стали собираться люди - благо, совсем уже рассвело - и слушать наш спор.
   - Может быть, отойдем? - предложил я. - Тут спит ребенок; не будем мешать.
   - Ты боишься разбудить ребенка - или не хочешь, чтобы твои рассуждения слушали эти люди? - спросил он, ухмыльнувшись.
   - Я всем готов их рассказать, - я вышел на небольшую площадь посреди деревни, как раз напротив дома Данилы. - Если не играть словами и не придерживаться своих убеждений из одного упрямства, до истины можно докопаться, и она оказывается совсем не такой суровой, как кажется поначалу.
   - Это все слова, - отмахнулся Асколд пренебрежительно. - Словами сыт не будешь. Попробуй рассказать этим людям то, что говорил мне - накормят ли они тебя?
   - Много ли человеку надо для жизни? - отвечал я. - Я никогда в своей жизни не знал голода, хотя мне приходилось довольствоваться очень малым.
   - Я бы не стал кормить соловья за его песни, - ухмыльнулся Асколд. - Надо еще уметь управляться с этим вот миром, чтобы жить в нем. Ты полагаешь, твой Бог подумает об этом за тебя? Что может он сделать по твоей просьбе?
   - Кто я такой, чтобы указывать Богу, что ему делать? - возразил я. - Это мне надо угадать волю Его - и делать то, чего он от меня хочет; а мне о чем-либо его просить несколько самонадеянно.
   - Тогда зачем он нужен, твой Бог? - спросил он презрительно.
   - Странный вопрос. Если лично тебе он не нужен - значит, он не должен существовать?
   - Значит, его не нужно придумывать. Что ты твердишь мне о Великом замысле? Может быть, и можно направить то, что есть - ко благу; но каждый будет направлять его к благу своему. Может ли смерть ее ребенка, - он кивнул в сторону Василисы, - служить ко всеобщему благу?
   - Не знаю, - отвечал я, чувствуя, что начинаю кипятиться, - но уже начинаю сомневаться, что его выздоровление, принятое из твоих рук - благо для него!
   - Вы слышали! - вскричал он, обращаясь к слушателям. - Он хотел его смерти!
   Он был умен, надо признать; но он уже забрался в скорлупу своей правоты. Я задохнулся от подобного - нелепого, на мой взгляд, - обвинения и выкрикнул в ответ:
   - Да ты же сам отравил его! Сам напустил хворь - сам и избавил от нее, в точности, как говорил!
   Волхв глянул на меня так, словно хотел уничтожить одним взглядом.
   - А вот мы проверим, кто прав. Если веришь в свою правоту и в своего Бога - выходи на огненное Испытание. Кто останется в живых - тому и достанется эта деревня.
   Я чувствовал, что меня ловят, как малое дитя, и попытался сохранить твердость:
   - По-моему, не мы, а сами селяне должны решать, во что им верить.
   - Значит, ты отказываешься? Значит, ты боишься, что твой Бог тебе не поможет?
   Я почувствовал словно бы осуждение, исходящее от слушателей нашего спора - и отнюдь не по вере, но по гордости воскликнул:
   - Я пойду за тобой! Мне нечего бояться.
   - Тогда слушай. Завтра, на рассвете, я разведу на этом месте большой костер. Мы встанем в него; и тот, кто дольше выдержит, останется в деревне, а второй - уйдет, если останется жив. Ты увидишь, что может тот, кто распоряжается силами этого мира, кто не боится отвечать за себя сам.
   День прошел в напряженном ожидании ночи. Люди сторонились меня; как я понимаю, они знали Асколда - или слышали о нем - и знали, чего можно от него ждать. Я был уже для них как бы не живой. Только Лукоян осмелился забежать, но разговор у нас не пошел, и он оставил меня в одиночестве; и потом, выглянув в окно, я заметил Марью, смотрящую в мою сторону.
   Наступила ночь. Спать я не мог, оставалось только возносить молитвы. Но, как я ни гнал эту мысль, образ огня, охватывающего с ног до головы, лез и лез в мое воображение.
   А под утро внезапно совсем иной образ явился мне. Словно бы недавно это было - но я не знал, когда. Словно видение из иного мира, чистого и светлого, неясные тени будущего или прошлого. Я стоял над обрывом реки и смотрел на восход, и теплый летний воздух лизал щеки и обнимал плечи. Звезды гасли одна за другой в светлеющем небе, лишь одна ярко горела над самым окоемом. Над самой рекой вились тонкие хлопья тумана, но даль была ясной и светлой, и каждую травинку видел я, и она была так же дорога мне, как я сам, и столь же ничтожен я был, как она. И вдруг понял я, что не закончится мир со мною - и с этой молитвой проснулся. И наяву в окно заглядывал рассвет.
   Надо было идти на площадь.
   Слегка пошатываясь, кутаясь в предутренней зяби, я вышел из дому. Меня встретили Лукоян и Марья, и сочувственные их взгляды меня ободрили.
   Костер был сложен, оставалось лишь зажечь его. Чувствовалось, волхв постарался - дрова были подобраны сухие, и мелких веток навалено побольше - для ясности пламени.
   С удивлением смотрел я на бледные лица селян, собравшихся на площади. Солнце вставало над лесом, скользило по волосам, по щекам - и они отворачивались от его света. Одни смотрели на меня с осуждением, другие - с сочувствием, третьи - с любопытством.
   Мы ждали долго, а волхва все не было. Никто не знал, откуда он должен придти, и потому мы стояли час, два. Мне казалось - я почти врос в землю. А потом приковыляла бабка Прасковья.
   - Чего вы ждете - то, а? Не придет он, ясно же, не придет.
   - Почему, бабушка? - хрипло спросил я, впервые разлепив губы.
   - Да не с руки ему. Он думал - ты испугаешься, а ты пришел. Так что теперь он не придет.
   Силы мне изменили, я пошатнулся - но Лукоян подхватил меня. Селяне разошлись, наверное, сами не зная, что думать. А для меня осталось ощущение какой-то неясной угрозы, словно спор наш так и не был закончен. Словно мог вернуться он в любой миг - и потребовать продолжения испытания.
  
  -- Глава 5. Наталья и Всеволод.
  
   Наступила полноправная осень, с нескончаемыми дождями и непролазной грязью, когда выходить на улицу из дома казалось насмешкой над здравым смыслом. Я в одиночестве сидел у теплой стены протопленной печи и при свете одиноко потрескивающей лучины вязал себе из веток и коры снегоступы, готовясь к зиме. Мысли же мои бродили отнюдь не в небесных высях - я думал о Марье. Корил себя, что не умею подойти к девице, даже заговорить - и то смущаюсь. Может быть, она ждет... Потом сурово обрывал себя, говоря, что не о таком суетном следует думать - и тут же вспоминал, как, когда она в церкви, какими пламенными получаются у меня речи и как тянет самому расти в своих глазах... Нет, что бы ни говорили иные монахи, а в обычной земной любви сокрыты такие силы и такая мудрость, с которой мало что может сравниться.
   Еще мне думалось почему-то, что отец Марьи, Лукоян, вовсе перестал ко мне подходить после случая с волхвом, словно избегал меня - а раньше каждый день то он ко мне, то я к нему захаживали. Словно бы чувствовал он в чем-то себя предо мной виноватым, а повиниться не смел.
   И вот, в дождливый вечер ко мне постучал Всеволод - молодой парень, живший в одиночестве на краю деревни.
   Всеволод был высоким широкоплечим парнем с неопределившейся еще бородкой, с добродушной улыбкой.
   - Я не на исповедь, отче, - чувствовал он себя явно смущенно. - Мне поговорить хоть с кем-нибудь надо.
   - Проходи, - кивнул я ему.
   Не очень уютно себя чувствуя, Всеволод прошел в дом, осторожно присел на лавку.
   Он сидел и молчал, поглядывая по сторонам. Я терпеливо ждал; расставил чашки, достал кувшин с медовым квасом - бабка Прасковья угостила прошлогодними запасами.
   - Не знаю я, что делать, отче. Люблю я ее. И она меня любит.
   - Ну, так в чем же дело? - улыбнулся я как мог ласковее. - Приходите, и я вас повенчаю.
   - Ее отец... Он не хочет, чтоб мы женились. Он обещал дочь другому отдать.
   - Против воли родителей идти не гоже, - покачал я головой, в уме перебирая прихожан и пытаясь догадаться, о ком идет речь. - Но и родителям детей принуждать не годится.
   - И я так думаю, - Всеволод порывисто поднялся. - Но даже не в этом дело. Они давно помолвлены... И это - мой друг.
   Значит, Всеволод говорил о Наталье и Олеге. Что Олег со Всеволодом - давние друзья, это мне поведал Лукоян, да я и сам их часто видел вместе. Что Кузьма собирался дочку за Олега отдать - о том я сам от Кузьмы слышал.
   - Не знаю я, что делать, - Всеволод поник головой. - И уж она на меня косо смотрит - почему я редко к ней прихожу. А как к ней ходить, коли всегда рядом с ней - он? А мы ведь с ним с детства...
   - Не советчик я в таких делах, - поспешно сказал я. - Да и вообще никто, кроме тебя самого, тут тебе не поможет.
   - Знаю. Но в себе носить свои мучения сил больше нет. А поговорить, довериться некому. С другом - так с ним-то и нельзя. С ней... Нет, не хочу я ее своими заботами обременять. Только к тебе, как к другу, и могу я придти.
   - Давай попробуем рассуждать разумно, - я сел напротив Всеволода, посмотрел ему в лицо. - Какой у тебя выбор? Ты либо лишишься друга, либо любимой.
   Всеволод вскинулся:
   - А нельзя сохранить обоих?
   - Ну, это зависит от них. Сможет ли твой друг простить, если ты у него девицу уведешь? Согласится ли она ждать; согласится ли идти против воли отца? Не знаю; это тебе виднее. И тут я тебе не помощник. Если и дальше ждать - либо удастся тебе сохранить обоих, либо ты обоих потеряешь. А если действовать начнешь - сам суди, кого тебе выбрать. Сердце девичье переменчиво...
   - Ты не знаешь ее! - порывисто возразил Всеволод.
   - Конечно, ее я не знаю, но - она может испугаться нарушить волю родителей; может устать от ожидания - и смириться...
   - Она не любит его!
   - Но ведь и не противен он ей! А поживут вместе - полюбит...Словом, выберешь любовь девицы против друга - можешь тоже лишиться обоих. Выберешь друга - это надежнее. Вот только сам ты сможешь ли простить ему, что взял он женой твою любимую?
   - Не знаю я, отче, - Всеволод охватил голову руками. - Сам я себе все это же говорил. Говорил, и что не годится дочь заставлять против воли отца идти. И себе говорил, что не должен я, что забыть мне ее надо... Да ведь сердцу не прикажешь! Когда б безнадежно любил... А ведь не одну свою - две судьбы загубить могу!
   Если бы знал я, как решаются подобные задачи! Видел я добрых друзей, что из-за девицы глотки друг другу рвать начинали. А знал и таких, что оставались верными друзьями - правда, как правило, девица при том доставалась третьему.
   - Совестно мне, - продолжал Всеволод. - Олег ведь тоже ее любит. Какие он ей подарки дарил! - он вдруг стиснул зубы и замолчал.
   - Думаю, ты должен поговорить и с нею, и с ним. Но не так, как обычно это делают - начинают права качать, отношения выяснять - а просто сообщить, что ты сам думаешь. Ей сказать - что ты готов ради нее сделать. И ему - о том, что любишь ее. Ну, а уж дальше пусть они решают. Более ничего ты тут не сделаешь. Только для того храбрость нужна немалая. И сперва еще самому надо решить - а что ты готов ради нее сделать?
   - Все, - спокойно и просто выговорил он. Наверное, он и сам не мог представить, что такого могло быть в жизни, чего бы не мог он сделать ради нее.
   Всеволод ушел, не получив от меня никакого совета, а я остался с головной болью. Не много хорошего вышло из наших попыток удержать Олега от отъезда. Он по наитию нашел лучший выход, а мы - я, прежде всего - хитрыми измышлениями его удержали.
   О ту пору не был еще написан старцем Сильвестром "Домострой", и не сидели девицы по домам, ожидая судьбы своей. Только зачинались еще споры нестяжателей с иосифлянами, те споры, что вылились в кровавые казни несогласных, когда силой насаждали победители-иосифляне свое видение правды, когда стращали сомневающихся казнями и в этом мире, и в будущем, когда мелькнувший было образ свободы был затоптан и завален, "дабы не было соблазну". Впрочем, я всегда полагал, что нельзя силой ввести человека в Царствие небесное; грех ведь - он не столько в деяниях, сколько в мыслях, как сказано в писании, "если имеешь гнев в сердце своем...", - и, коли сам не решил человек поступать так, как другие сочли правильным - так, может быть, у него своя правда есть. Меня те казни задели лишь краем - я был отстранен от службы в церкви; но до того оставались еще долгие треть века; а пока я и сам был смущаем мирскими заботами, и не находил греха в любви парня к девушке.
   Много позже, размышляя над этим и другими событиями, беседуя с многими священниками, что стали моими друзьями и наставниками, я пришел к выводу, что задача священника - не просто освятить союз двух людей. Он несет ответственность за судьбу такого союза. Он должен испросить разрешение небес на свадьбу - и должен следовать этому разрешению. По-всякому ведь бывает. Бывает, что просто эти двое не подходят друг другу - по самым разным причинам, может, детей у них не родится, или норовом слишком уж не схожи, в грех войдут. А, бывает, что у кого-то из них судьба иная, иной дар. Не дано ему семью создавать, детей растить. Иной талант в его душе хранится, надо лишь суметь разглядеть его. Только ведь в семье его, в роду, того знать не хотят, им надо, чтобы было "как у всех": чем наш сын или дочь хуже, чем другие? Внуков хотим понянчить, старость свою утешить.
   И тогда только священник может взять на себя смелость - и ответственность великую - и объяснить, что не на то мысли пришедшего к алтарю склонились, к чему должны идти... И родным его объяснить, и невесте его - или жениху. Уберечь от неверного шага - ибо многими бедами бывает чреват неверный шаг, особенно в таком деле. И у таких, выбравших не свой путь, жизнь семейная редко бывает счастливой.
   Правда, есть опасность, что, прочитав эти слова, иные начнут свои семейные невзгоды объяснять тем, что "и не надо им было жениться". Должен сказать, что подобное - редкость, один на десятки, а то и сотни тысяч случай бывает, когда не суждено человеку семейной жизни. И если выбрал жену по любви и согласию - должен быть путь к счастью.
   Однако, как было сказано, понял я это много позже. Тогда же я был уверен, что любовь - это дар Божий, который не ошибается, и не мне ему противиться. Это, конечно, верно, любовь - действительно дар Божий, только за любовь мы порою очень много иного принимаем - и гордыню нашу, и привычку, и страсть, и похоть. Всеволод, как я видел, и правда любил - думал о счастье любимой своей. А вот что было меж Олегом и Натальей?
   Следующий день был праздничным - насколько я помню, праздновали Покров Богородицы. Я говорил положенные слова, пел, однако не было в душе моей состояния праздника. Словно бы ждал я чего-то, но не мог найти выхода. Мне жаль было их всех: и Всеволода, разрывающегося меж дружбой и любовью, и Олега, не знающего, что происходит - но чувствующего холод, и даже Наталью, не находящую в себе силы сделать выбор. Мог ли я что-то сделать? Я понимал, что вмешиваюсь в события, не отдавая себе отчета о последствиях. Души людские - это не глина, чтобы мог мастер придать им любой вид.
   Но слишком до боли знакомым казался мне случай, и не мог я смотреть на него беспристрастно. И хотя скорее чувствовал себя на стороне Олега - я помнил муки неразделенной любви и не желал никому их повторения - но не мог не уважать мужества Всеволода, умевшего ценить дружбу. Возможно, те, кто сумеют перенести свои мучения - и сохранят при этом веру в светлое, - добьются гораздо большего, нежели те, кого судьба от них убережет. Но, глядя на них, я чувствовал неодолимое желание хоть как-то помочь, быть может, разобраться вместе с ними. Это не спасет от мучений - но хотя бы поможет увидеть свет.
   Кроме такой, в общем благородной, цели была у меня, как я понял позднее, еще одна. Я любил решать трудные задачи. И разум мой уже ухватился за эту - казалось бы, неразрешимую - заботу. Я стал пристальнее наблюдать за прихожанами.
   Я увидел Наталью, и Олега рядом с ней, и Марью. Пришел Всеволод - и стоял в дальнем от них углу. Я смотрел с грустью, как радуется Олег, стоя рядом с ней, и видел, как она старается его не замечать. И взгляды, что бросал на них Всеволод из своего угла, нельзя было не заметить.
   Но не должны прихожане страдать от того, что у священнослужителя что-то не в порядке с душой, и я продолжал службу. В тот день пришло несколько человек и из соседней деревни - видимо, вышли с раннего утра, чтобы к полудню добраться до церкви. Была семья черноволосых мерян; и я с удивлением - и новой горечью - заметил, как смотрела их дочь, видно, впервые выбравшаяся в церковь вместе с родителями, - на Олега, исподволь, боясь, что это бросится кому-то в глаза.
   Правду сказать, я не очень верю в любовь с первого взгляда. Глаза, конечно, много могут рассказать о человеке, но по первому взгляду может возникнуть влечение, благосклонность, а чтобы полюбить - нужно сжиться с этим человеком, проникнуть в душу его. Мне доводилось венчать людей, безумно друг в друга влюбленных - хотя на мой первый взгляд полюбить их было трудно. Опять же повторю: души человеческие - потемки; и сейчас я понимаю, сколь наивными были мои попытки что-то изменить, однако тогда я мнил себя в ответе за судьбы своих прихожан и готов был вмешаться во все, касавшееся их.
   После службы я подошел к главе семейства мерян - чернявому коренастому мужику. Оказалось, он близко знал Лукояна, часто забредавшего в их края, ходил с ним вместе на охоту.
   Странно сплелись между собой две мучавшие меня загадки, и я без промедления отправился в дом к Лукояну.
   Лукоян не удивился моему приходу. Из своего дома убегать, конечно, не стал, но смотрел со скрытой угрозой, словно загнанный в угол хищный зверь.
   - Ты из-за волхва пришел? - спросил первым.
   - Нет, - искренне удивился я; в ту пору мысли мои заняты были совсем другим, и я уж и думать забыл про тот случай.
   Лукоян с облегчением выдохнул.
   - А я думал, ты из-за него.
   Решив расспросить о том Лукояна позднее, я справился о его дочери. На эту мою просьбу охотник явно подумал нечто, очень далекое от истины. Марья, кажется, тоже удивилась, когда я завел речь об Олеге и о том, кто из знакомых ее девиц как к нему относится.
   - Упрямый он больно, - ответила она. - Коли упрется - так не переломишь. А иной раз вдруг, наоборот, два дня об одном говорил - а теперь уж и не помнит.
   - Словом, девицы его сторонятся?
   - Сам он их сторонится. Ему, кроме Натальи, и не надо никого. А она ведь и не смотрит уж на него!
   - Чем же он ей не угодил?
   - Разве я знаю? Это у Натальи спрашивать надо!
   - Ну, а тебе бы он понравился?
   - Нет, - мотнула Марья косой. - Я и не думала об этом.
   - И в чем же его негожесть, на твой взгляд?
   Она подумала.
   - Наивный он какой-то.
   - Разве это плохо? - удивился я.
   - Это скучно, - призналась Марья.
   - А Всеволод - веселее?
   - Всеволод понятливее. И спокойнее.
   - Так Олег, я полагаю, не от хорошей жизни такой упрямый да дерганный. Если бы его кто по-настоящему полюбил, он бы, наверное, ради той все сделал...
   - Да уж, как он Наталью только не задаривал! - согласилась Марья.
   - А надо что-то еще... - у меня появилось ощущение безнадежности. Я спросил еще:
   - А с дочерью мерян, с Анной, ты не знакома?
   - Знакома, а как же? Они порой у нас останавливаются, и отец иногда к ним заходит.
   - Она ничего тебе не говорила?
   Марья загадочно улыбнулась:
   - Мало ли о чем девки меж собой сплетничают!
   Небо опять было затянуто тучами, и серый дождь закрывал быстро темнеющее осеннее небо. Избу следовало протопить перед сном, а было это занятием нелегким. Выросшие в нынешних хоромах, где искусные дымоходы обогревают все покои без излишней копоти, вы, наверное, незнакомы с топкой "по-черному". Я тоже рос в подобных хоромах, и в монастыре у нас был обогрев от общей печи. Однако, в таких домах, где устроены дымоходы, быстро разводятся клопы и прочая кровососущая мелочь, справиться с которой нет никакой возможности. Селяне же давно нашли на них управу - это как раз топка "по-черному", когда сначала живность вымораживается при открытых дверях, а потом - вытравляется дымом. На севере, правда, в связи с небольшим обилием клопов, все чаще стали появляться печи с дымоходами, но вот комаров тут всегда было много, и большинство народу предпочитало строиться по старинке, с открытыми топками. Мне сложили печь-мазанку невысокую, из сырой глины (она обжигалась сама, по ходу топки), и я все собирался пристроить к ней дымоход, но руки никак не доходили, благо, было лето, еда готовилась быстро и большого дыма наводить не требовалось. Но вот, с началом холодов, я остро почувствовал неудобство от необходимости после растопки печи выбегать на улицу и долго откашливаться.
   Так вот, я сидел на крыльце, дожидаясь, пока выветрится дым, и заметил одиноко бредущего под дождем человека.
   - Олег! - окликнул я парня, шедшего мимо моего крыльца. - Зайди в гости.
   Втянув голову в плечи, Олег забежал под навес над крыльцом.
   - О чем думаешь нынче? - спросил я. Он пожал плечами.
   - К зиме надо готовиться.
   - Как запас в нынешнем году?
   - Все слава Богу, - отвечал он, думая по-прежнему о своем.
   - Скажи, Олег, - спросил я в упор, - ты твердо намерен жениться на Наталье?
   Вздрогнув, Олег ответил мне долгим взглядом.
   - Коли не люб я ей, так неужто я ее неволить буду?
   - А как узнаешь - люб или нет?
   Олег тоскливо поглядел в мутную пелену дождя.
   - Если она сама мне об этом скажет - уйду, и зла держать не буду.
   Печь протопилась, и я, загасив огонь, отправился в дом Кузьмы. Тот жил почти на самом краю деревни, вдвоем с дочерью; когда я вошел, поклонившись порогу, Наталья как раз поспешила выйти во двор.
   - Слыхал я, ты дочку замуж за Олега выдать собираешься? - начал я разговор с Кузьмой.
   - Еще его покойному отцу обещался я, что дети наши соединятся, - отозвался хозяин.
   - А сами дети что?
   - И дети довольны! - уверенно заявил Кузьма. - Нешто моя Наталья может какому молодцу не понравиться? Да и Олег - парень видный.
   - Так-то оно так, - согласился я, - но не одно это для любви нужно.
   Кузьма посмотрел на меня с недоумением - и некоторой холодностью:
   - Полюбить человека - полжизни с ним прожить надо. А в их годы - какая любовь! Так, баловство одно. И то хорошо, что нос друг от друга не воротят. А вот присаживайся, зараз Наталья на стол накрывать будет!
   - Благодарствую, только что отобедал, хотя, конечно, и не так вкусно, как твоя дочь готовит, - поклонился я, поднимаясь.
   На дворе Наталья, упорно старающаяся меня не замечать, сгребала к двери сарая старую солому.
   - Ты почто Олега за нос водишь? - сурово начал я; пожалуй, что излишне сурово, на что никакого права не имел. У Натальи на лице мигом появилось выражение незаслуженно оскорбленного человека:
   - Я?!
   - Ведь ты замуж за него собираешься, - продолжил я. - А не любишь.
   - Ой, да кто в этом разберется: любишь, не любишь!
   - И что - выйдешь? А Всеволод как же?
   - Ну, а что - Всеволод... - Наталья вдруг задумалась. - Не могу же я против воли батюшки идти.
   - То есть, самой тебе все равно?
   - Ну, не все равно, а только как же я Олега обижу?
   - Ага... И потому ты выйдешь за Олега, а потом тайком встречаться со Всеволодом будешь?
   Наталья посмотрела на меня с оскорбленным видом.
   - Чего ты, отче, от меня добиться хочешь?
   - Хочу, чтобы ты честно и прямо сказала Олегу, коли не любишь его, или Всеволоду, коли все равно за Олега пойдешь.
   Наталья вдруг склонила голову.
   - Как сама разберусь - так и сделаю, что ты просишь.
   Не думал я, что в следующее воскресенье первым, кто придет ко мне еще до света, будет вдова Варвара, мать Олега.
   - Он ведь тебя одного слушает, я знаю, - торопливо говорила она, боясь, что я перебью ее ненужными утешениями. - Поговорил бы ты еще раз с ним, может, хоть тебя он послушает, твои слова его проймут. У меня ж с ним никакого сладу нет; не знаю, что и делать.
   - Так что случилось? - вставил я.
   - Третий день из сарая не выходит, - вдруг заплакала она. - Уж не знаю, у кого он медовуху достал - у Прокопа, чай, тот у нас и бортничает, и медовуху варит. И вот Олег - совсем теперь никакой в сарае лежит. Чуть я к нему подойду - глянет нехорошо, и опять к бутыли тянется. Я уж и утащить бутыль проклятую пыталась - как рыкнет на меня, ровно отец его!
   - А что было три дня назад? - продолжал я расспрашивать, впрочем, уже и сам догадываясь об ответе.
   - Он к невесте своей, к Наталье ходил. А как от нее пришел - точно сам не свой стал. Ходил, сам с собой разговаривал, потом ушел - и все нет и нет его. Я его искать пошла - а он на сене лежит в беспамятстве. Я подумала - случилось что, а он пьяный просто!
   - Хорошо, хорошо, - поспешил я утешить гостью. - Я приду и поговорю с ним; а ты рассол готовь.
   Олег лежал на копне сена, сброшенной с сеновала, странно разбросав руки и ноги: то ли спал, то ли уж и не дышал.
   Оглядевшись, я нашел деревянный ковш и, не долго думая, сбегал в сени за водой и вылил ковш ледяной воды на спящего. Олег заворочался, застонал, отплевываясь, и, потянувшись, сел, с недоумением глядя вокруг.
   - Что ж ты надумал-то? - с упреком спросил я. - Наталью так не воротишь.
   Олег посмотрел на меня мутным взором.
   - Все. Мы с Натальей расстались.
   А потом я услышал от него страшные слова.
   - Осенью труднее расставаться, чем весной.
   - Почему? - не понял я.
   - Больше тянет умереть.
   И он снова рухнул на стог сена.
   - Ты что же - до смерти упиться решил? - я подобрал рядом с ним пустую бутыль в плетеной оправе.
   - Не трогай меня, отче. Худо мне, - слабо отвечал Олег.
   - Конечно, худо - столько пить! - возмущенно произнес я. - Садись, и давай поговорим. Рано тебе еще собираться умирать. От таких бед не умирают.
   Олег собрал все силы и сел, мотая головой. Я сел рядом.
   Долго мы молчали. Я смотрел на него: в волосах запуталась солома, лицо опухшее. Умеют ли девицы смотреть не только глазами, но и сердцем? Если смогут тебя полюбить даже такого, потерянного, никчемного - значит, вы не расстанетесь уже никогда.
   Наконец, Олег заговорил.
   - Неужели в этом закон Божий - что проигравшего добивают?
   - С чего ты решил? - удивился я.
   - На неудачливого никто не смотрит. Может быть, кто для вида и сочувствует, но я же вижу - злорадствуют. И почему у неудачника такая тяга - погибнуть? Напиться, подраться, сделать какую-нибудь глупость, поругаться... Ведь только хуже будет; а ничего не можешь изменить.
   - Это закон не Божий, а человеческий, а вернее - волчий. Только там слабого добивают.
   - А у нас?
   - В Божеском законе нет такого - победивший, проигравший. Есть истина - и есть ложь. Как видно, ты слишком ценишь свою победу - и слишком боишься проиграть. Не тому даешь цену. Не ее, не Наталью любишь, а свою собственную удачу.
   Он посмотрел на меня, точно пытался понять, в шутку я говорю - или серьезно.
   - А другие - не так?
   - Не все. Тот, кому ты, как ты полагаешь, проиграл - не так. Он любит ее. И, как ни странно, тебя.
   Олег тяжело вздохнул.
   - Зря я тогда не уехал.
   - Кто знает? Может, и не зря. Может, тебе бы вокруг посмотреть, а не за одной своей Натальей бегать - ты бы и тут свое счастье нашел.
   - Э, отче! Как у тебя все просто. Неужто забыть все то, что меж нами было? Я ведь знаю ее с малых лет!
   - Вот и относись к ней, как к сестренке младшей. Если и вправду ей добра желаешь. Любить можно по-разному.
   Олег тяжело вздохнул. В это время вошла его мать с рассолом, и я поспешил удалиться в надежде, что Олег что-то понял. По крайней мере, ему было теперь, куда идти, и он мог понять, как себя вести - и с Натальей, и со Всеволодом.
   И я совершенно не удивился, когда в церкви появились они, молодые влюбленные, стремящиеся стать под венец вопреки мнению всех...
   Всеволод и Наталья несмело, потупившись, приблизились ко мне.
   - Повенчай нас, отче, - произнес Всеволод, поднимая взгляд.
   - А Кузьма как же? - спросил я.
   - Кузьму я не брошу, - ответил Всеволод. - На меня он всегда рассчитывать может. Но и от Натальи тоже... Не откажусь.
   Я посмотрел в глаза ему, потом ей.
   - Что ж... Это ваше решение.
   За стеной послышался топот ног, потом дверь, заложенная мною на засов, затрепетала, готовая слететь с петель.
   В небольшом окне рядом с дверью появилась голова Кузьмы.
   - Если ты их обвенчаешь, - крикнул он, - ты мне враг на всю жизнь!
   Услышать такое от обычно сдержанного и молчаливого охотника было жутко.
   Всеволод посмотрел на меня со страхом - и требованием в глазах:
   - Отче?..
   - Подожди, - ответил я и, подойдя к двери, распахнул ее перед Кузьмой:
   - Проходи.
   Кузьма вдруг смутился и стих.
   - Сам-то ты чего своей дочери хочешь? - спросил я его. - О ней или о себе думаешь?
   Кузьма долго исподлобья на меня посмотрел.
   - Делай, как знаешь.
   И отошел в угол церкви.
   Прошло немного времени - еще не успел лечь на землю первый снег, - а уже вторая свадьба праздновалась в нашем селе. Олег брал в жены мерянку Анну - ту самую, что так смотрела на него.
  -- Глава 6. Церковь.
  
   По выпавшему снегу на охотников навалилась пушная страда.
   Каждый житель деревни вел свой промысел. Так, Данила, в основном, ставил на пушного зверя ловушки под снегом. Лукоян охотился со своей собакой Трушкой, поднимавшей для него добычу. Игнат приноровился подбираться к зверю незаметно и снимать одним выстрелом, не портя шкурки, прямо в глаз. Кузьма же на пушного зверя не охотился, торговли не вел, предпочитая кормиться трудом своих рук. Он ходил на лося, на медведя, пуще всего - на волков (волчьи шкуры потом с охотой у него скупал Игнат). Хоть каша или хлеб в его доме были не всегда, но зато мясо - каждый день.
   Лесом жил и Прокоп - сам бортничал, младшие в его семье собирали ягоды, орехи, варили травяные и лиственные настои. В травном деле он тесно сошелся бабкой Прасковьей, иногда помогал ей в лечении, да и сам мог и лечебные отвары приготовить, и хмельные. Зимой семейство Прокопа занималось сбором шишек да иголок и перерабатывало то, что насобирало за лето.
   Григорий более промышлял рыболовством. Недалеко было озеро, откуда вытекала быстрая речка, в паводки разливавшаяся непролазным болотом вокруг деревни, и на том озере летом Григорий с детьми ставил сети, или просто сидел с удочкой под деревом, отгоняя назойливых комаров. Когда озеро сковывалось льдом, Григорий пробивал полыньи и, укутанный в тулуп, мог сидеть с удочкой на коробе часами, поджидая сонную зимнюю рыбу.
   Удивительный промысел придумал себе Пахом. Кормился он в основном огородом и тем, что давали за его работу благодарные соседи; а сам же он навострился вырезать из дерева все, что угодно. Дивные узоры в наличниках на окнах, коньки крыш, ложки и миски, коромысла и корыта - все выходило из его рук таким удивительным и красивым, что в деревне каждая семья считала просто своим долгом иметь хоть что-то сработанное Пахомом, и работу его - будь то ложка или миска - использовали только по праздникам.
   Мне Пахом к зиме преподнес неожиданный подарок. Я, как увидел, чуть не потерял дар речи. А вырезал он на небольшой доске - как раз под иконостас - икону, настоящую, где только не красками были изображены Богородица с младенцем, а вырезаны, как живые. Хотелось погладить руки Богородицы, которыми поддерживала она младенца своего, а самого младенца - взять на руки и прижать к груди. Он, конечно, получился совсем не такой, как рисуют на ромейских иконах, куда больше похож на настоящего малыша - только глаза остались большими и взрослыми, какими должны быть глаза у Спасителя. Икону, хоть она и не соответствовала канонам, я освятил и поставил на иконостас. То, что сделано от души, дороже канонов.
   Прохор и иные жители деревни по большей части действовали сообща, то с бреднем прочесывая речку или озеро, добывая рыбу, то загоняя сразу стадо оленей. Без добычи почти никогда не приходили. Но промысел их больше был летний, когда они заготавливали мясо и рыбу впрок, а потом, зимними вечерами, праздновали свою летнюю удачу.
   С некоторым страхом ожидал я Святок, опасаясь нового появления волхва. Однако прошли они на удивление мирно. Разумеется, дети, выряженные в шкуры и личины, бегали из дома в дом и собирали сладости, а порою и взрослые к ним присоединялись; наверное, и девицы гадали о суженом - только мне о том никто не рассказал даже на исповеди. Впрочем, кто знает, можно ли счесть это грехом? Все эти обряды куда древнее нас, и, наверное, их смысл потерялся в веках; но только тот, в ком истинная святость, может решить, что греховно, а что - нет; от чего надлежит отказаться, а что сохранить. Наверное, если бы в ту пору я узнал о таких "безобразиях", осудил бы не медля; сегодня я уже не так скор на осуждение. Но тогда со мной и не делились своими таинствами. А детей встречать сладостями было только в радость, ибо являлись они с самыми что ни на есть святыми песнопениями.
   Кроме иных дел, я теперь был хранителем времени в деревни, в чьи обязанности входило следить за всеми праздниками. У меня спрашивали, когда новый год (до него еще было далеко; Великий князь тогда еще не надумал по румейскому обычаю справлять его в начале сентября, и мы отмечали новый год по старинке, в весеннее равноденствие), когда полнолуние или новолуние (после случая с волхвом я опасался таких вопросов, но оказывалось, что дело касалось каких-то женских заморочек), и, разумеется, когда придет Великий пост. Как известно, прямо перед ним должна быть Масленица, но я-то по наивности думал, что прихожане мои готовятся к суровому испытанию постом.
   Многие думают, будто пост - просто отказ от еды. Но если ты весь день ходишь и страдаешь, что вынужден от чего-то отказаться - это не пост. Разумеется, пища человеку необходима, как духовная, так и телесная, дабы жили его душа и тело. Но вот способен ли ты держать себя в руках, потребляя лишь необходимое, или же потребности тела - а, вернее, его привычки - взяли власть над твоей волей и разумом? Пост воспитывал именно эту силу души, дабы не было сомнения, кто в доме хозяин, душа или тело.
   До поста, однако, было еще далеко, и зимой, в холодные вечера, народ с воодушевлением уничтожал летние запасы, а днем ходил в лес - делать новые или же добывать шкурки, которые потом можно обменять на все необходимое у купцов.
   Я доделал, наконец, дымоход, довязал снегоступы и решил опробовать их на глубоком снегу. Погода выдалась на редкость удачной, снег искрился на ветках тысячами самоцветов, и лыжи легко поскрипывали под ногами. Я нашел лыжню, оставленную кем-то из охотников, и шел по сугробам, ступая по тропе, дабы не заблудиться. В душе царила удивительная легкость, словно попал я в сказочный сон.
   Внезапно под ноги мне упал рыжий пушистый зверек, сраженный стрелой прямо в глаз. Я завороженно смотрел на алую кровь на белом снегу, когда ко мне тихо подошел Игнат.
   - Как ты, отче, незаметно ходишь, - буркнул он ворчливо. - Даже белки тебя не пугаются.
   - Ты тоже умеешь в лесу не шуметь, - отозвался я. - Пока ты не заговорил, я и не знал, кто - хозяин стрелы.
   - Я вот, отче, все тебя спросить хотел, - заговорил Игнат, обрадовавшись, что впервые встретился со мной в привычной ему обстановке. - Ты вот нас все учишь, что надо быть достойными царства Божьего, что мы должны усмирять свои пороки, что надо противиться злу, что мы видимо вокруг. Но разве Бог не сильнее нас всех, вместе взятых? Почему же он сам не вмешается, не исправит зло, творящее в этом мире?
   Очарование зимнего леса словно затуманилось, подернувшись темнотой.
   В детстве, помню, я тоже недоумевал: как же так, если Бог всемогущ - и при этом хочет нашего спасения, почему же он не сделает так, чтобы все прозрели и встали на путь истины, почему позволяет грехам оставаться в этом мире? Теперь я, наверное, могу взять на себя смелость сказать, что отчасти понимаю его замысел. Ведь алчность, гнев, любострастие и прочие чувства, побуждающие людей к злым деяниям, обладают огромной силой - просто они направляются не туда, куда нужно. И, будучи обузданы Истинным Словом, они - я уверен в этом - способны создать мир красоты неописуемой; но они должны существовать и до тех пор, пока не достигнет Слово ушей каждого человека, дабы не ушла из этого мира великая сила. Я уверен, что есть у Бога замысел насчет всего того, что мы знаем как зло, - который нам, возможно, не дано понять - но то, что нам должно понимать, он передал нам в своем Слове
   - Странный ты вопрос задаешь, - ответил я, подумав. - Он сам установил законы этого мира, и по этим законам Он дал нам свободную волю, и право самим решать и что-то делать. К чему было устанавливать законы, чтобы потом самому их нарушать? Нет, когда все складывается так, что без его вмешательства мир скатится в бездну - тогда он вмешивается сам, и творятся чудеса, а порой и сам Творец является в наш мир, чтобы спасти его. Но если дело всего лишь в нашей гордыне или зависти, если все мы можем исправить сами, стоит только захотеть; если это в нашей власти - к чему он должен нарушать собственные законы? Взывать к Творцу - это правильно для живой души; но требовать от него чуда для вытаскивания тебя из ловушек, в которые ты сам себя загнал - по меньшей мере, несправедливо.
   - Ты хочешь сказать, что я могу все исправить сам?
   - Конечно.
   Охотник, казалось, задумался, тогда я не знал, о чем.
   - Ты заходи ко мне, отче, не стесняйся, - предложил он. - А то у всех селян в гостях был, а ко мне не заходишь.
   Пообещав навестить его нынче же вечером, я отправился дальше и потерял Игната из виду за тяжелыми снежными лапами.
   Выполняя данное обещание, вечером я отправился к Игнату. В доме у него все было кое-как. Словно на одном честном слове держались ставни на окнах. Над бочкой с водой висели на стене закоптелые старые полки, на которых натыкано было множество вещей, и удивительно, как они не падали вниз. Рядом в корыте навалена была гора посуды, часто немытой. Поставец для лучины, чиненый - перечиненный, когда в него вставляли горящую лучину, начинал поскрипывать, точно давно не смазанная дверь (а двери в доме Игната скрипели, кажется, все). Казалось, только хозяин может ходить по своему дому, не рискуя ничего сломать или опрокинуть.
   Однако все эти вещи, которым, казалось, давно пора рассыпаться в прах, Игнат умудрялся использовать, придать им хотя бы отчасти рабочий вид и сохранить еще на несколько лет. Не стремясь к хорошему внешнему виду, хозяин, тем не менее, продлевал жизнь своим вещам, умея починить почти безнадежную вещь.
   Кроме хозяина, тут сидел и Всеволод, молодой глава семейства, недавно женившийся на Наталье и живший полной жизнью семьянина.
   Игнат провел меня за стол, поставил миску, кружку, и вернулся к разговору, который, видимо, был прерван при моем появлении.
   - Ну скажи мне, почему такая несправедливость? - спрашивал Игнат Всеволода. - Разве кто-то будет спорить, что я - лучший охотник в нашей деревне?
   - Ну, я-то тебе, во всяком случае, и в подметки не гожусь, - добродушно улыбнулся Всеволод.
   - А разве сумеет еще кто-то лучше меня дом поднять?
   - И тут тебе разве Пахом соперник, - согласился Всеволод.
   - А почему у тебя - и хозяйство хорошее, и жена - на загляденье, а я мыкаюсь бобылем?
   - Не знаю, - честно ответил Всеволод. Я поглядел на него: Наталья, наверное, и вправду души в нем не чаяла. При некоторой медлительности от него исходило удивительное спокойствие, с ним чувствовал себя уверенно любой забитый человек.
   - Разве это - награда за хорошую охоту или умение строить дом? - удивился я.
   - А если нет - так на кой мы стараемся чего-то добиться, стремимся быть лучшими?
   Вопрос был столь неожиданным, что я поначалу растерялся.
   - Но если бы не было таких, как ты, умельцев в своем деле - за кем бы тянулись остальные? Должен в любом искусстве быть светоч, образец, на который равнялись бы другие. Всеволод, может, и не такой, как ты, но стремится, ты - пример для него.
   - Я не хочу быть примером, - ответил Игнат. - Я хочу просто быть счастливым.
   Желание Игната было столь обычным и понятным, что я даже улыбнулся.
   - Что же ты почитаешь за счастье?
   - Ну, как же! Жена, которая любит и встречает вечерами; дети, которым ты отец и которых ты учишь своему делу; уважение селян, достаток в доме - разве это так сложно понять?
   - Уважение селян у тебя есть. Достаток в доме и дети появятся, как заведешь жену. А жену завести - так тебе бы порядок в доме небольшой навести, да за собой последить - и на такого молодца любая девица позарится!
   Игнат перевел взгляд с меня на Всеволода, и тот убежденно кивнул, подтверждая мои слова.
   - Но кажется мне, - продолжал я, высказывая свое подозрение, - что на деле не больно ты стремишься завести семью. Разве не приятнее тебе бродить по лесу, чем сидеть в кругу семьи?
   - Пожалуй, ты прав, - согласился Игнат. - Да и, правду сказать, бабы все - дуры; разве можно с ними поговорить о том, о чем я тебя давеча спрашивал?
   - Боюсь, что бабы все куда умнее нас, - возразил я. - Ибо то, на что нам надо множество слов, они понимают сердцем. Им нет нужды тратить время на сложные размышления, ибо ответ им ясен с самого начала.
   - И что, их ответ всегда верен? - прищурился Игнат недоверчиво.
   - Ну, если он касается их обычной жизни, то как правило. Если они начинают вторгаться в область, им незнакомую - конечно, уже не всегда, - признал я.
   - Вот видишь! - торжествующе произнес Игнат. - А мужское-то дело - идти дальше, стремиться выше, а не сидеть в кругу семьи! Это уж на старости лет хорошо, а пока молод - так ведь надо узнавать неведомое и постигать незнаемое! А с кем о таком и поговорить? Не с женой же?
   Я задумался.
   - Ну, на это друзья есть, - отвечал я. - Да и я с удовольствием тебе объясню что-то, если смогу.
   - Тогда скажи, - тут же не преминул воспользоваться моим предложением Игнат, - почему смех вы полагаете грешным? Разве все чувства, которыми наградил нас Создатель, не божественны? Почему же я должен следовать измышлениям чьего-то разума - а не велению собственного сердца?
   Я глубоко задумался над его вопросом. Игнат, как видно, обладал живым и пытливым умом, но ум этот явно вел его к сознанию собственного превосходства над другими, кто не понимал его вопросов, а потому к некоторому одиночеству, от которого он же и страдал.
   - Обрати внимание, как все чувства уравновешены в наше душе, - начал я неожиданно для самого себя. - Скажем, гордость должна быть присуща человеку, чтобы он понимал свою значимость, понимал, что он - сын Божий, он в ответе за все, творящееся на земле. Но слишком большая гордость - это гордыня и самовлюбленность, когда человек рассматривает все в этом мире как служащее лишь его удовольствию, сам же не намерен и думать о нем. И для умаления гордости создано стремление к поклонению, к почитанию чего-то высшего. Однако это может привести к сотворению кумира, к потере души - и, чтобы избежать этого, человеку дано понятие плохого и хорошего, дан смех. С помощью смеха или даже ругательств он отказывается от своих ложных кумиров. Но ему дана свобода - и он может назвать плохое хорошим и наоборот, посмеяться над тем, что не заслуживает смеха, и возвеличить малое. Потому так сложно пробиться к истине, и потому куда чаще смех приводит к утрате святости тем, что заслуживает поклонения - чем к тому, что ты освобождаешься от ложного кумира. Смех, как любое творение Божие, безусловно, благ - но вот наше его применение чаще во зло, чем во благо. И лишь поэтому его безоглядно осуждают, ибо лучше перестараться и выкинуть с гнилым и хорошее, чем оставить гниль - и вновь заразить гнилью все запасы.
   Игнат задумался, а я поднялся с места:
   - Ну, благодарю, хозяин, за гостеприимство, однако пора и честь знать. А впредь заходи, не стесняйся.
   - Пойду и я, - поднялся Всеволод. - А то, поди, Наталья заждалась.
   - Ну, а меня никто не ждет, - с деланой грустью произнес Игнат, - так что пойду и я с вами, провожу.
   - Да тут идти два шага! - возразил я.
   - Все одно - зима, ночь, мало ли что. Опять же, коли встретится кто не из нашего мира - ты нам защитником будешь, а кто из людей - так мы тебе поможем. Как ты сам говорил, все в этом мире устроено разумно.
   Я покачал головой, вновь осознав, что воспринимают меня тут больше не как проводника божественного - а скорее защитника от дьявольского. Но, как видно, потому и ярче образ дьявола, ибо страхи - они нагляднее и понятнее, чем неведомое божественное благо.
   Мы дошли до церкви, и я, простившись с провожатыми, открыл дверь и зашел внутрь, как вдруг услышал снаружи странное поскрипывание.
   - Стой тут! - прошептал Игнат, тут же бросаясь на скрип.
   Я потянул Всеволода внутрь, чтобы не стоять на морозе и не вымораживать и без того холодный дом, и прикрыл дверь, но вскоре она вновь открылась.
   - Держите, - Игнат впихнул в дом заросшего грязного мужика с подбитым глазом. Мужик, видно, был когда-то очень крепким, но теперь едва стоял на ногах от голода и усталости.
   - Лез в окно, - сообщил он. - Прямо в церковь.
   Мужик с ненавистью оглядывал лица людей, окруживших его.
   - А ведь не пойди мы тебя провожать, он бы и перед убийством священника не остановился! - произнес Игнат, вытаскивая кинжал из-за пояса. - Зенки бы ему повынимать, да и отпустить!
   - Ты с ума сошел, Игнат! - вскричал я, осознав, что тот готов исполнить свою угрозу в полной мере.
   - А что? Так отпустить его, что ли? - удивился охотник.
   - Куда его отпустишь? Замерзнет он. Надо обогреть, накормить...
   - А он тебя потом ночью прирежет и смоется. Нет, отче, мы за тебя в ответе, так что пойдет он у нас милостыню просить в другом месте.
   - Прекрати, Игнат, - уже нетерпеливо сказал я. - Убери кинжал. А ты, путник, присядь, обогрейся, сейчас я поищу, чем тебя накормить.
   Всеволод, не тратя слов, уже раздул огонь в моей печи, я усадил незваного гостя на лавку возле ее стены и стал смотреть по своим горшкам, что у меня осталось. Нашел утреннюю кашу, недоеденную перед походом на лыжах, поставил перед мужиком:
   - Ешь!
   - И для чего ты сейчас проявляешь милосердие неизвестно к кому? Да, собственно, известно - к любителям чужого добра.
   - Хотя бы для того, - ответил я в раздражении, - чтобы потом, когда ты окажешься больным и голодным, он бы проявил милосердие к тебе!
   - Я таким не окажусь, - хмыкнул Игнат. - А ежели и случится такое, так не полезу в дом за чужим добром!
   - Не зарекайся, - покачал я головой. - Кто знает, какими мы окажемся? Но и ты, гость любезный, тоже мог бы постучаться и попросить, а не лезть, как вор!
   Гость хищно осклабился, изобразив улыбку. Вышла она довольно зверской. Мне на мгновение стало жутко и я чуть было не смалодушничал, попросив Игната забрать гостя с собой, но пересилил себя.
   Наевшись, гость отвалился к стене печи и блаженно закрыл глаза.
   - Ничего сказать нам не хочешь? - толкнул его в плечо Всеволод. Видно было, что он не одобрял жестокости Игната, но и милосердия к вору не испытывал.
   - Пойду я сейчас, - ответил тот. Голос у него был хриплый и простуженный. - Вы уж простите, что так получилось. Случайно я сюда попал, от обоза отбился, через лес шел - и вот к вашему селу вышел. Увидел церковь, в окно постучался - а тут этот ваш меня за шиворот притащил.
   Ложь сама по себе не есть зло. Она считается злом лишь потому, что ею обычно прикрывают поступки, которые могут не понравиться окружающим. Ложь - это всего лишь обратная сторона нашей возможности создавать новое. Мы придумываем то, чего не существует, и останется ли это ложью или станет правдой - зависит уже от нас.
   Иное дело - лжесвидетельство, когда ты, зная правду, зная, что на самом деле было не так - скрываешь правду о прошлом из своих корыстных побуждений. Это уже ложь, связанная со злом неразрывно.
   И я, и Всеволод, и Игнат понимали, что гость врет и что-то скрывает, но допытываться не стали.
   - Куда ты пойдешь, - внезапно сжалился Игнат. - У меня переночуешь.
   - Только, Игнат, без рукоприкладства! - взмолился я.
   - Да ладно, если сам не полезет - пусть живет, - ответил тот, уходя вместе с пленником.
   Много позже я понял смысл возникающего в нас чувства мести, желания наказать несправедливость. Как всегда, эти чувства могут, перейдя все пределы, принести много горя и несчастья; но и нельзя человека, творящего неправое дело, гладить по голове и прощать за все, что бы он ни сделал. Если он разумом не способен понять, что то, что он делает - не должно делать - значит, надо ему показать это более действенным способом. Как детей, когда они совершают что-то очень нехорошее, порой секут - только к детям испытывать подобные чувства по меньшей мере странно.
   Я против телесного наказания детей, ибо оно ничему, кроме как страху перед взрослыми, не учит - но вот взрослых, вполне отдающих себе отчет в своих поступках, наказывать стоит, хотя бы всеобщим осуждением; иначе, если ему так и будет все сходить с рук - он так никогда и не поймет, какой страшный вред он наносит даже сам себе. Христос мог прощать, ибо Его прощение было действительным снятием всех грехов, после которого человек становился другим; наше прощение обид и несправедливости порой ведет к несправедливости еще большей. И потому нам дано это чувство, желание мести, как указующее на то, что надлежит исправить в мире. Которое, как и все, утратившее границы, может привести к большим бедам.
   Но, как я сказал, понял я это много позже; тогда же я был уверен, что, если простить вора - он исправится и прибежит в церковь каяться во всем содеянном. И он прибежал.
  
  -- Глава 7. Купец.
  
   Близился год моего обитания здесь. Вскоре должна была начаться весенняя распутица, и охотники торопились в город, продать купцам добытое за зиму. Подступал Великий пост; зима кружила метелями, но все ярче сияло солнце.
   Я напросился с Лукояном и Игнатом. Во-первых, отец Питерим год назад обещал объявиться в наших краях через год, и мне надо было с ним прояснить свои отношения -признает ли он наш приход; а во-вторых, священнику тоже надо иногда исповедоваться - у другого священника, и был этот другой только в городе.
   Снега еще сияли белизной, но стали рыхлыми, подтачиваемые исподволь теплом земли. Мы быстро ехали в санях, запряженных лошадью Лукояна. Охотники везли туго набитые шкурками мешки, я кутался в длинную шубу, подаренную мне Марьей, сидя между ними.
   В городе я довольно быстро сыскал Питерима, оказавшегося уже там и собиравшегося в обратный путь, и он оказался на редкость покладистым. Я исповедался - совсем не в тех грехах, которые вижу за собой тогдашним теперь! - приход мой был одобрен и принят, послабление от церковного подаяния я получил и отправился искать Лукояна, которого нашел на постоялом дворе.
   Напротив него сидел купец, и я нисколько не удивился, узнав в нем своего московского знакомого, Егора Ермолина. Весь год я скорее ждал встречи с ним, чем думал, что больше никогда его не увижу.
   - Ну, скажи, что ты с серебром этим делать будешь? - уговаривал Лукояна купец. - В кубышку зароешь? А я тебе предлагаю: в счет своей добычи бери у меня товар, все, что тебе надо. И соли дам, и зерна, и ткани, какой пожелаешь, и скобяных вещиц. А серебро же ты мне и вернешь - за мои товары!
   - Ты нам заплати, а уж мы придумаем, что с ним делать, - настаивал Лукоян.
   Я понял, что это судьба и что я просто обязан вмешаться и поговорить с купцом.
   - Приветствую тебя, Егор Кириллович, - обратился я к Ермолину.
   - А, это ты, отче! - вспомнил меня гость. - Не думал с тобой тут встретиться. Вот не зря говорят, что мир тесен!
   - Не мое это дело встревать в купеческие дела, - начал я, - но кажется мне, что ты поступаешь не по-божески!
   - Я ж не Бог, чтобы по-божески поступать! - хохотнул Ермолин коротким громким смешком. - Как там говорится? "Отдайте божье Богу, а человеческое человеку".
   Я не стал поправлять перевранные слова Писания. Общий смысл он уловил.
   - Так ведь и не по-людски. По-людски принято помогать друг другу.
   - Разве ж я и не помогаю? - искренне удивился купец. - Я сам везу им товар, какой они захотят, собираю его по всей Руси, лошадей не жалею, приказчиков своих. А взамен получаю мешок со шкурками, который еще неизвестно, кто из фрязинов взять согласится.
   - Я вот и то все время удивляюсь -- почто фрягам меха? - вступил Лукоян. - У них же вроде жарко!
   - А это уже великий дар торговца: убедить покупателя купить то, что ему не надо! - расхохотался Ермолин уже в открытую. - Ну, да это не ваша забота. Ты, Лукоян, быстрее решай! Я ведь серебро отдам -- но потом смотри, тебе за свои товары тройную цену вломлю!
   - А не боишься, что не пойдет к тебе тогда никто? - спросил я.
   - А куда они денутся? - удивился Ермолин. - Другого купца, кто бы в обход меня тут торговать решился, они разве что в Костроме сыщут, не ближе! А на обратном пути оттуда всякое приключиться может, люди разбойные бродят, да и княжеские люди своего не упустят. У меня-то все пути уже налажены, все меня знают, везде пускают. А вон сунься Лукоян для своей деревни добро покупать -- и, глядишь, еще и не вернется!
   - Да ты никак грозишь? - подивился я.
   - Разве ж я грожу? Не грожу, а предупреждаю, - возразил купец. - Ну, так что, сговоримся? Мешок твоих шкур на мешок зерна, кувшин соли и моток камки. Идет?
   - А серебром сколько дашь? - прикидывал Лукоян с тоской.
   - Гривны на три твоя добыча потянет, - отвечал купец.
   Я не унимался.
   - Вот ты говоришь -- княжьи люди поборы чинят, - подхватил я. - Так ведь князь, в отличие от тебя, не себе эти сборы берет! Он своей земле служит! От нахождения ворога кто оборонит? От лихих людей? Кто в недород житницы свои открывает? Кто в пожар разрешает рубить леса свои, до того сбереженные?
   - Да, ты, я вижу, мечтатель, - покачал головой купец. - Где ты такого доброго князя сыскал? Он ведь не для того вас оберегает, что дороги вы ему -- просто, случись вам разорение, с кого он поборы свои брать будет? А чем больше у него людей, и чем они богаче живут -- тем у князя казна полнее. Так чем он от меня отличается?
   - Тем и отличается, - возразил я. - Тебе что -- все одно, с кем торговать, свято место пусто не бывает. Эти помрут -- к другим перейдешь, или вовсе своих холопов зашлешь. А князь... Может, так, а, может, и нет? Тут и видна великая мудрость Божия, - сказал я убежденно. - Если князь думает о стране своей, о людях своих -- то и казна его богатеет, и живет он лучше. Но пусть даже он думает только о своей казне -- чтобы наполнить ее, приходится ему и неприятеля отгонять, и людям помогать, и закрома открывать в недород, и рощи княжеские под вырубку отдавать -- чтобы люди его жили лучше, не разбегались да не мерли, чтобы плодилась земля его, иначе с кого он подати брать будет?
   - Чем же я-то хуже? - спросил купец. - Коли ты так ловко можешь любое худо на благо обернуть -- вот и подумай, что плохого в том, что вся торговля с Севером через меня идет? Ни тебе лишних поборов, ни беготни ненужной: идешь прямо ко мне и получаешь все, что надо.
   - Коли купец свое дело честно ведет, так и от него польза большая, - согласился я. - И коли купец начинает обманывать да обвешивать, да цену нечестную давать -- на то есть князь, чтобы с такими обманщиками расправляться. Да и купец, в отличие от князя, не один в земле, а коли один купец начинает нечестно играть -- с ним дел никто иметь не будет, другим прибыток пойдет, а он разорится. Так что и тут все честно. А вот нынче ты себе и права князя присвоил: вся земля словно бы тебе принадлежит, нет вокруг тебя никакой дороги, - и купцом остался, на землю эту смотришь, как на средство наживы, а не как владелец истинный.
   - Да какой же мне прибыток, если вы тут все перемрете или разоритесь? - удивился купец.
   - Как какой? Пусть ловцы тебе добычу приносят, а ты им будешь цену давать, лишь бы с голоду не умирали? Я понимаю, трудно это и неприятно: стоять в ожидании покупателя, и никогда не знать заранее, купит кто-нибудь твой товар или нет, или пойдут к другому купцу. А если у тебя в руках - вся торговля с Севером, то тут уж мимо тебя не пройдут, спорить с тобой никто не будет, ты в накладе не останешься. Но незачем тогда было заниматься торговлей, если не можешь честно соперничать с другими собратьями по ремеслу, а просто изживаешь их.
   Купец прикрыл глаза, улыбаясь.
   - Люблю послушать рассуждения о торговле людей, к ней отношения не имеющих. Все тебе понятно, говоришь? Да разве я кого изживал? Это они, другие, не вынесли честного со мной соперничества, и сами сбежали, оставив мне вести все дела.
   - А почему ты цену давал за меха большую, чем другие?
   - Мог давать, и давал. Разве кому-то плохо от этого было? Приятели твои в очередь ко мне стояли, меха сдавать.
   - Почему же потом, когда не осталось у тебя тут соперников - стал ты гроши одни давать за тот же товар?
   - Странно ты размышляешь, - Ермолин словно бы и обиделся. - Я же ведь не по злобе своей плачу меньше. Мне надо еще тьму бездельников содержать. Мог бы и дальше давать много - давал бы. Да поиздержался я, пока цену высокую держал - вот, как возможность представилась, и пришлось цену снизить. Но ведь все равно продают, не так ли?
   - А куда они денутся? - возмутился я. - Хлеб тут едва родится, за солью ездить -- путь дальний, да и там солончаки твоими окажутся; как же им жить?
   - А как тут до меня местные жили? - пожал плечами Ермолин. - Мы ж, купцы, не с испокон веку сюда ходим, жили тут когда-то и без нас.
   - Да прав он, - Лукоян взял меня за плечо. - Сами дураки были. Поначалу обрадовались, что этот такую цену дает, побежали к нему... А он вишь, как поступил. Да что ж нам тогда, себе в убыток торговать было?
   - Наперед всегда думать надо, - возразил я. - Но верно -- откуда вам было знать?
   - То-то и оно, - с досадой пробормотал Лукоян. - Что ж, будем у местных учиться, как они без купцов тут жили. Забирай за три гривны, - он пододвинул свою добычу к ногам купца.
   - Ну, как знаешь, - Ермолин развязал кошель, достал оттуда три кусочка серебра и протянул охотнику. Тот с грустью спрятал их в свой пояс.
   - А теперь надо отметить сделку. Эй, хозяин, неси медовуху да закусок побольше! Я угощаю.
   Купец на угощение не поскупился, особенно ухаживая за мной. Я как мог отбивался, ибо все-таки пост близился, а Лукоян с охотой воспользовался гостеприимством купца, как видно, решив добрать угощением то, что потерял в цене.
   - -Вот ты говоришь, купец о земле не думает. А ведь с купца все и начинается, - говорил Ермолин, предлагая в очередной раз мне наполнить кружку, а заодно наполняя свою. - Я - купец, сын мой княжеским дворянином будет, а внук, ежели постарается, в бояре выбьется.
   Я покачал головой.
   - Негоже стремиться туда, где не было место твоих предков. Каждый занимается своим делом, на том держится мировой порядок.
   Купец лукаво прищурился.
   - Но ведь, насколько я знаю, во времена Адама бояр не было? Откуда же они взялись?
   Вопрос заставил меня задуматься.
   - Ну, это так давно было. Трудно теперь сказать. Но думаю я, что когда стали люди совместные дела делать, понадобилось им, чтобы кто-то направлял их действия, кто бы мог рассудить, куда им надо идти, а куда нет, кто прав в споре, кто ошибается. И выбрали они из своего числа самых достойных, которых и поставили над собой князьями и боярами.
   - Красивая сказка, - кивнул Ермолин. - А вот послушай мою. Жили многие рода, и все они, как добрые христиане, пахали и сеяли. А был один род, что не пахал, не сеял, а жил тем, что учился воевать. Сперва промышляли тем, что грабили соседей, а как набрали силу, так пришли и сказали: "платите нам дань, мы будем вашими князьями да боярами". Кто попытался возмутиться, тому голову с плеч сняли; а остальные подчинились.
   - То дела седой древности, - возразил я. - Откуда нам знать, как там было?
   - А не нравится тебе моя сказочка? - спросил купец. - Сам-то ты, видно, рода боярского, тебе твоя милее. Но, видно, не я первый на мировой порядок покусился, и ежели теперь я слегка потесню неправедно места занявших, худа от того не будет.
   - Смотря кому, - покачал я головой. - Тебе -- может, и нет. А вот тем, кому нынешний порядок родным стал, может, и будет.
   - Так ведь всегда что-то меняется, не бывает так, чтобы всегда одно и то же было, - заметил Ермолин. - И у рек русла гуляют, и зимы не всегда морозными бывают, случалось мне и оттепель видеть; даже державы то поднимаются из безвестности, то падают в нищету. А уж человеку всегда на одном месте быть вовсе не обязательно!
   - Если ты один в целом свете -- выбирай, что хочешь, - кивнул я. - Но если живешь ты среди людей, помни, что каждый из них -- дитя божие. Все вместе вы -- единая душа, и рана или боль соседу твоему -- это рана тебе. Как разные части тела чувствуют друг друга, и не может один член жить хорошо, если остальные страдают -- так и люди в этом мире.
   - Ну, не знаю, - отмахнулся купец. - Обо мне никто никогда не думал. Ушел я в детстве из отцовского дома, где было таких, как я, семеро по лавкам, и с тех пор ни от кого помощи не видал. Всего всегда сам добивался.
   - А отец твой как поживает? - спросил я зачем-то.
   Ермолин нахмурился.
   - Не знаю. Помер, наверное. Не видался я с родителями, как ушел.
   - Так, выходит, первым ты себя со своего места согнал, потому и не мыслишь себя частью этого мира, - произнес я.
   Купец усмехнулся.
   - И чего мне там хорошего, в отцовском доме, светило? Подзатыльники да тычки? Летом паши весь день, пока силы есть -- а зимой на печи сиди?
   - Каждый видит в мире то, что готов увидеть, - возразил я. - Пахота -- тоже дело непростое.
   - Вот и видно, что ты, отче, сам им не занимался. Тут всего лишь привычка нужна.
   Хозяин дома быстро поставил передо мной кружку и наполнил ее брагой.
   - Купца не обойдите, - напомнил я.
   - Ты не бойся, - остановил меня купец. - Я себя не забуду.
   Потом я понял, что в этот раз он сказал правду.
   К раскрасневшемуся купцу осторожно приблизился Игнат, до того пропадавший в городе.
   - Может, и у меня шкуры глянешь? - робко спросил он.
   - Давай, гляну, - махнул рукой Ермолин. - Открывай.
   Игнат развязал мешок.
   - Товар надо подавать лицом, - поучал купец, переворачивая в мешке Игната шкурки белок. - Что ты их так навалил? Ладно, вот тебе тоже три гривны и садись к столу.
   Ермолин передал мешок приказчику и развалился у стены.
   - Не умеете вы дела вести. Сделать дело - это полдела. Вот рассказать о деле - это дело так дело!
   - Да, - кивнул я со скрытой улыбкой. - Любой купец свой товар расхваливает так, словно сам для ткани лен растил, сам железо в печи ковал, сам краской по глине писал... Вот и живет купец лучше и пахаря, и кузнеца, и гончара.
   - Так ведь по заслуге и почет! Мало ли гончаров, пахарей, кузнецов? А кто расскажет о них так, словно он один такой на всем белом свете? В душу ведь к покупателю влезть надо! Да ладно - напрасно ты нос воротишь. Стыдишься купеческого дела? А ведь и ваша монашеская братия живет тем, что о чужих деяниях рассказывает.
   Я усмехнулся уже в открытую, и, видимо, улыбка моя была очень недоверчивой. Купец не обиделся, но жевать перестал. Перехватил куриную ногу, которую старательно обгладывал до сих пор в промежутках меж словами, и, размахивая ей, повел длинную речь.
   - Почему вас князья да бояре очень уважают? А потому, что вы и на том свете, и перед потомками можете выставить подлецом - а можете молодцом. К примеру, был хороший правитель - а обидел одного монаха, и записал тот схимник в летописи, что, мол, жил такой-то изверг - и все, правителем этим будут детей пугать! Ну, и наоборот: ничего путного не сделал, зато монахов уважал - и станет он святым и почитаемым.
   - Коли был хорошим - должен в памяти народной остаться, - возразил я неуверенно.
   - Память народная - очень короткая - хмыкнул купец.
   - Но ведь должны были остаться плоды его деяний, храмы, палаты, города, остроги... Как ни рассказывай, а они - либо хороши, либо плохи!
   - Не скажи. Ты о многих ли храмах знаешь, каким князем они построены? А молва -- она такая: плох -- все плохое ему припишет, хорош -- его за то, что он и не делал, хвалить будут. А время пройдет -- и кому какая разница, про кого как говорят? Вам же важен пример, чтобы было, на чем молодых поучать. А уж тут не жалко и приврать, верно?
   Я смутился.
   - Так чем мы-то хуже? Ну, не будем о князе, что его имя всуе трепать, мне князь защита и опора - пусть боярин какой заказал хоромы себе. У какой-нибудь артели. Ну, и вот артель год вкалывала, выстроила хоромы - себе на радость, людям на заглядение. Приходит боярин. Глава артели ему показывает: "Вот, не уложились немного, там доски вздыбились, тут окно сквозит, печь не докрасили..." Ходит боярин - и верно: и окно сквозит, и доски вздыбились. " Так чем же вы весь год занимались?" - и выгнал, и расчета не дал. Ну, и другой боярин. Другую артель нанял. Эти весь год пьянствовали в лежку, только дым стоял коромыслом. Ну, срок пришел, за неделю на скорую руку что-то соорудили, что любой мужик в деревне себе построить может - и тоже, стало быть, боярину докладывают:
   "Вот, лес - самый свежий пустили. Дух будет в доме здоровый. А кольцо дверное видишь? Венецианской работы! У кого еще такое есть?" И диву боярин дается: верно, дух здоровый, кольцо венецианское... И еще наградит их. А главное что: первые хоромы, конечно, лучше, но жить и там и тут можно. Да только в итоге первый боярин остался недоволен, и строителей наказал, и сам жить в тоске будет. А второй еще гостям похвастать сумеет!
   - Ну, ты не бояр, а лопухов каких-то изобразил, - пробурчал я. - Все, чай, понимают, что хорошо, а что плохо - самим ведь жить! Да и уж дети-то их точно разберутся, какие хоромы лучше.
   - Ладно - что до хором, то, может, и не лучший мой пример - признал собеседник. - Но я вообще о вашем брате говорить начал. Вот возьмем иконы. Рисовал, стало быть, один изограф, и вышла у него икона - чудо. Всем иконам икона. Над красным входом такую повесить не стыдно, да только по праздникам показывать. "Но, говорит изограф--не то. Не готова еще. Здесь чего-то не хватает, цвета не те..." А другой намалевал на скорую руку, оклад побогаче нацепил - и докладывает: "Вот, все по царьградским канонам, чин по чину". Чья икона будет на иконостасе? Вторая.
   - Но это ж несправедливо! - не выдержал я.
   - Почему? - купец искренне удивился. - Первого гордыня обуяла, он Созидателю хотел уподобиться, что-то небывалое создать, а о прихожанах, которым молиться негде, не думал.
   - А второй думал?
   - Не знаю, - рассмеялся купец. - Но работу оплатят ему.
   - Так вот это и неправильно! - торопливо заговорил я. - Ведь ты что предлагаешь: неважно, что ты сделал - важно, что о тебе говорят. То есть, главное - успокоиться самому и успокоить других, что все хорошо, что именно того, что у тебя есть, ты и хотел - да ведь это же смерть! Ведь на деле-то не все хорошо.
   - А откуда ты знаешь? Истина тебе, что ли, открылась, как должно быть? Это вот разные там гордецы лезут в заоблачные дали, что-то выдумывают такое, на что другие вроде как равняться должны - а потом обычная еда в рот не идет. А ты посмотри, как на самом деле хорошо то, что у тебя под рукой!
   - Нет... Пока нас еще мучают сомнения - мы ищем чего-то, не успокаиваемся, идем куда-то... Разве можно смириться с тем, что есть, если то, что есть - вовсе не так, как должно быть?
   - Ох, не искушай Господа, - купец поглядел на меня с лукавством. Видно было, что ему доставляет удовольствие, как приправа к еде, дразнить молодого священника. - Что ж ты, полагаешь, он не может проследить, чтобы все было по его замыслу? Ты, что ли, лучше него знаешь, как должно быть? А коли убеждаешь себя, что все хорошо, то как раз и отыскиваешь истинно божественный порядок.
   Эти рассуждения меня совсем смутили. Кажется, он был прав. Но что же - или нет истины? Или, если себя убедить, что такого-то человека и надо было убить - так и убийство оправдать можно? Вдруг я успокоился.
   - Не только про то, что не нравится, можно сказать: "это - хорошо". Но ведь и про достойную вещь можно соврать, сказав, что "это - дурно". А уж это на Божественный порядок совсем не похоже!
   - Издержки, отче, издержки!.. Без одного другого бы не было. Да пусть все и не так хорошо, как тебе хотелось бы, мучайся, на здоровье, своими сомнениями - покупателю-то зачем о них знать? Если ты его убедишь - для него и будет все хорошо, его-то твои сомнения не мучают!
   - Человек делает то, что он может, - продолжал я. - И так, как сам он считает хорошим или дурным, в меру своего разумения. Старается, чтобы хорошо. Но хорошо у него выходит или плохо - это судить не ему, а другим. Тем, для кого он это делает! А если ты заранее скажешь другому, хорошо или плохо то, что ты сделал - уже не он, а ты, получается, решаешь?
   Купец лениво махнул в мою сторону обглоданной костью.
   - Не взял бы я тебя, святой отец, в приказчики. Ты бы у меня всех покупателей распугал. Да ладно - не стесняйся, угощайся. Вряд ли удастся еще так поесть - пост ведь грядет.
   Когда мы возвращались с Лукояном - Игнат остался в городе обговаривать свои дела с купцом - я все думал о словах купца. Я давно искал способа обратить всякое дело ко благу - а вот как оказывается все просто! Нужно просто убедить в том себя и других, что это - благо... Как потом оказалось, напрасно я думал о том столь пристально - надо было еще и по сторонам смотреть.
   Утро разбудило нас неожиданной оттепелью.
   - Ты когда на Марье женишься? - неожиданно спросил меня Лукоян, когда мы сидели под снеговым навесом и смотрели на падающие капли.
   - Я бы хоть нынче, - отозвался я, подумав. - Но чтобы повенчаться - надо в город Марью везти, а мне было бы жаль ее тащить по такой распутице. Да и пост на носу. Вот как просохнет путь - так и обвенчаемся. Ежели ты, конечно, не возражаешь.
   - Не возражаю, - согласился Лукоян. - А то давно хочу на свадьбе дочки погулять, да и внуков увидеть.
   Медленным шагом мы одолели последние версты до села, боясь провалиться в промоину, и санный путь закрылся до следующей зимы. Наступила весна.
  
  -- Часть 2. Страстная неделя.
  
  -- Глава 1. Удар.
  
   Вовсе перед самой распутицей, когда опасно трещал лед на ручьях и болотах, в деревне внезапно объявился купец Егор Ермолин. Приезд гостя, с которым почти все мужики имели дела, был событием немаловажным, и вокруг купца мигом собралась вся деревня.
   - Вот что я вам предлагаю, - говорил купец. - Вы сейчас маетесь, не знаете, какой будет добыча, какую цену за нее дадут. А вы поступайте ко мне в работники. Я вам буду давать всего, что надо, без обиды, и крупы, и соли, и муки, и тканей, и железа, и всего, чего потребуете. Но работать будете на меня. То есть все, что добываете, станете отдавать мне.
   - А тебе какая корысть кормить нас, ежели мы работать не будем или плохо работать станем? - спросил Лукоян с подозрением.
   - А вот это мы обговорим, - отозвался купец. - Сколько самое малое должны вы добывать, чтобы я вас кормить не перестал. Соседи ваши, из других деревень, между прочим, уже согласились на мое предложение.
   - Неужто? - удивился Даниил.
   - Да, вот так вот - они раньше вашего смекнули свою выгоду. Работать, не напрягаясь, и при этом иметь все, что надо для жизни. Чем плохо?
   Данила, казалось, задумался.
   - До зимы далеко, - осторожно ответил Лукоян. - Нам подумать надо.
   - Подумайте, что же, - согласился купец.
   Он устроил мужикам угощение в доме Данилы, и допоздна слышал я застольные песни. А с утра купец уехал обратно, торопясь пробраться через болота, пока был еще путь.
   По его отъезду жители не забыли справить Масленицу, с утра до вечера зазывая меня на блины. Были и бои стенка на стенку, что молодые, что взрослые мужики с удовольствием мяли друг другу бока в рыхлом снегу. А потом начался Великий пост.
   В пост жизнь в селе почти замерла. Не слышны были пиры и попойки, охотники, не сдавшие добычу купцу, приводили ее в порядок, распрямляли, растягивали, сушили - то ли надеялись "подать товар лицом", как советовал Ермолин, то ли просто убивали время.
   Однако утратив внешнее свое проявление, жизнь бурлила в душе каждого, ибо каждый мог обратиться наконец к себе лицом и посмотреть, к чему же он стремится на самом деле.
   Тут нужна большая сила воли - самому усмирить собственные желания. Одно дело - есть, когда голоден. И другое дело - есть, когда больше нечем заняться.
   И что странно, чем больше у тебя возможностей - тем страшнее остановиться. Разве не кажется нелепым перестать есть, когда на столе полно блюд? Разве не глупо заставлять себя одеваться скромно - когда в очередь выстраиваются купцы, желающие тебя одеть в шелка и бархат? Мы попадаемся на эту удочку - а ведь достаточно просто спросить себя: "Зачем мне все это?". И окажется, что тебе это и не надо вовсе.
   И снова, размышляя, я понимаю, что все это - наследие неокрепшей нашей души. Такое стремление к новому, стремление брать, пока есть, что взять - это из детства, когда весь мир - огромен и богат, и ты с жадностью познаешь его, познаешь все, что в нем есть - и пытаешься постичь, что в нем к чему. И если в детстве порой случается несварение желудка или изжога - ты понимаешь, что чего-то переел. Или лезешь куда-то, куда не надо.
   Но в детстве мы не связаны обязанностями. Мы учимся, и на своем опыте познаем, что есть хорошо, а что - нет, и старшие - родители и духовные наставники - объясняют, почему именно так.
   Потом, когда мы понимаем это, когда понимаем, какие последствия могут быть у каждого нашего шага, мы начинаем сами создавать этот мир - каждым своим движением переделывая его, и каждый шаг соразмеряя с тем, что может из него получиться. Постройка дома, создание семьи, распашка поля - это все изменения мира, и каждый раз приходится отдавать себе отчет, не лишку ли я распахал, или не лишку ли деревьев срубил для дома; и смогу ли я вырастить детей своих...
   Но можно остаться в душе детьми - в этом смысле, не в том, о котором говорил Спаситель, - детьми, которые так и не научились жить в этом мире, отдавая себе отчет в том, что делают, в том, что получится из их деяний. Чем больше берут на себя "старшие" - "вожди", наставники, - чем больше они думают за других - тем меньше те, кого они ведут за собой, понимают, способны ли сами они повлиять на то, что получают? Может быть, и правда все им дается, как в детстве - и можно только брать?
   Страшно, когда увеличение возможностей сопровождается уменьшением обязанностей. Представьте себе сумасшедшего с огнем в руке, зашедшего на пороховой склад. Это будет красиво, но недолго.
   Предаваясь подобным размышлениям - и по мере сил способствуя укреплению духа своих подопечных - я завершил устроение кровли над церковной колокольней и озаботился собственно колоколом. Это было еще одно дело, которому хотелось мне научиться.
   Галичская земля была богата железом, его находили в болотах и каменных россыпях, а дальше к востоку, говорят, можно было сыскать и медь. Однако кузнеца своего в деревне не было, и за любым железным изделием приходилось ехать в город, либо же по мере сил стараться починить старое, насколько это позволяли условия. Отлить колокол же было бы делом вовсе неслыханным, и сейчас я бы счел его гордыней - но тогда мною двигало прежде всего желание самосовершенствования, овладения чем-то новым. Я бродил по окрестностям, изучал, прикидывал, размышлял, втайне надеясь потом поделиться своими наработками с паствой.
   Я много чего об этом слышал и читал, но когда дошло до дела, сразу всплыло множество трудностей, с которыми я пока даже не представлял, как справиться. Ни как получить медь, необходимую для отливки колокола, ни даже как сделать форму, я себе не представлял.
   Занятый своими привычными занятиями, я почти не ощущал бег времени. Неудивительно, что порою проще расстаться с жизнью, чем с привычным образом жизни. Вот так, как живешь сейчас - живешь, и вся твоя природа тебе говорит: "Зачем что-то менять, ведь ничего страшного не случилось?" То есть, твоя жизнь тебя убеждает, что так жить можно. И должно случиться что-то очень страшное, чтобы ты убедился, что так жить нельзя. Этот удар - из будущего нашего, которое мы создали сами - сегодня.
   Под самый конец поста, когда вовсю уже передо мной стояла необходимость готовиться к празднованию Светлого Воскресения Христова, - правда, до того еще предстояло пережить Страстную Неделю, - в дверь раздался сильный стук.
   Я открыл - передо мной стояли Лукоян, Данила, Игнат, Всеволод и еще несколько мужиков, переминаясь с ноги на ногу.
   - Мы вот что решили, - сказал, наконец, Лукоян. - Надо написать князю или его воеводе в Галиче - пусть он нас избавит от вымогательств Ермолина. Вот если бы ты написал за нас челобитную, а мы бы все ее подписали.
   Я задумался.
   - Что ж, напишу. Только расскажите мне поподробнее, о чем вы просить хотите.
   Мужики заговорили все одновременно, и я с трудом заставил их высказываться по очереди.
   - Написать надо, что мы не холопы какие-нибудь, а вольные люди, живем на княжеской земле, а не на земле монастыря либо боярина, ответ несем только перед князем, и сами вольны решать, куда идти, с кем торговать и каким промыслом заниматься, - наконец, за всех высказал Данила. - Верно я говорю?
   - Верно, - поддержал Лукоян. - И сказать надо, что князю от такого будет прямой убыток, да еще и, пройдет срок, Ермолин сам заделается независимым князем!
   - Ну, об этом я писать не буду, - решительно отверг я, - не наше это дело, пусть сам князь решает, чем ему Ермолин опасен. А вот про убыток и про то, что мы люди княжие, а не холопы, сказать надо. Да и вообще, это дело воеводы - разобраться, почему Ермолин один всей торговлей ведает. А потому мы только напишем, какой нам от этого вред.
   Через час, после долгих обсуждений и споров, я, наконец, представил своим гостям на суд текст челобитной.
   "Воеводе галицкому мерьскому боярину Василею Собурову челом бьют люди княжеские галицкого мерьского княжения чтобы гость княжеский Егор Ермолин сын обиды бы не чинил а за товары за рухлядь платил бы добром а не понуждением в княжеских землях, а за то крест целовали крестьяне", далее шел список моих прихожан. Не могу сказать, что это был лучший образец челобитной, который следовало бы предъявлять князю, но суть жалобы там была изложена верно.
   Игнат со Всеволодом взялись обойти всех жителей деревни и несколько ближайших селений, чтобы взять росписи под челобитной. Кто грамотным был - подписывал имя, кто нет - ставил крест или рисовал еще какой-нибудь значок.
   Я подметил, что после свадьбы с Натальей Всеволод теснее сошелся с Игнатом, отколовшись от старого своего друга Олега. С одной стороны, было это неудивительно - но с другой, чего бы, казалось, теперь им было делить? Тем не менее, друзья детства обходили друг друга стороной, да и жены их тоже недолюбливали друг друга.
   Вода спала, и топи, окружающие деревню, опять стали проходимыми. Земля подсыхала. Я копался на своем огороде - городьба вокруг него поставлена была от мелкого зверья еще зимой, и в эту весну впервые занялся я земледельческим трудом, с помощью сердобольных женщин деревни, снабдивших меня рассадою и кучей ценных советов, - и думал с улыбкою, что вот уже год проходит моей жизни тут, и уже два венчания случилось мне проводить, и трое малышей народилось за зиму, и скоро введу я в свой дом хозяйку, и ни по кому не пришлось мне служить заупокойную молитву, и ни одного креста не прибавилось на небольшом кладбище за церковью. Крепкое было здоровье у селян в нашей деревне.
   Не иначе, как и вправду бес ходит по пятам за нашими мыслями. За оградой раздались быстрые шаги, и в дом ко мне вбежал Игнат. Он тяжело дышал - то ли от быстрого бега, то ли от волнения.
   - Отче, - прохрипел он, приваливаясь к косяку и закрыв глаза, - собирай людей. Всеволода убили.
   Вот и обрушился из будущего удар, подготавливаемый нашим прошлым. Кажется, на миг я остолбенел. В ожидании колокола в звоннице висело медное било, используемое мною для призыва к заутрене или вечере. Я подошел к нему, ударил - звон странно расплылся и замер в глухом вязком воздухе.
   Всеволода принесли из леса трое мужиков - Кузьма, Даниил и Пахом.
   Он лежал в церкви, почти там же, где полгода назад я обвенчал его с Натальей. Я смотрел на него - и не понимал, хотя и заставлял себя понять, не понимал, что произошло.
   Вокруг уже собрались люди. Натальи, слава Богу, пока не было.
   - Удар нанес знаток своего дела, - заметил Лукоян, осматривая рану.
   Молодой, здоровый парень лежал передо мной, замерев навсегда. А я понимал, что в этом что-то неправильное, непоправимое - но мог лишь молиться, дабы тот, кто нанес удар, пришел и раскаялся сам. Не могу сказать, чтобы я желал ему гореть в аду - но с трудом удерживал себя от подобных мыслей.
   - Челобитной нет, - растерянно произнес Игнат, осмотрев тело. - Всеволод всегда ее с собой носил, а сегодня мы как раз собирались отправиться в город.
   Позади меня раздался крик. Я мучительно обернулся, догадываясь, кто это.
   Возле тела Всеволода рухнула на колени его жена.
   - Я найду его, - сквозь стиснутые зубы произнес Олег. - Я его найду, чего бы это ни стоило.
   - Не стоит думать о мести, - покачал я головой, хотя сам в тот миг далеко не был в этом уверен.
   - Причем тут месть? - возразил Лукоян. - Ты сам посуди: рядом с деревней - а, может, и в самой деревне! - бродит кто-то, кто, не задумываясь, пустит в ход нож, пусть даже в драке - то есть, либо совсем мужик голову потерял, либо, наоборот, жестокий и расчетливый, чужих жизней не жалеющий. И что нам теперь: прятаться по домам, или собраться да изловить злодея?
   Он вскинул на плечо холщовую суму.
   - Марья! - окликнул он дочь, стоявшую возле рыдающей Натальи. - Чтоб дома была засветло.
   Марья кивнула молча.
   - А ты куда? - спросил Игнат.
   - Пойду, гляну, не осталось ли чего на месте драки. Проводи, - попросил он Игната.
   - Вместе пойдем, - сказал я.
   Зачем я тогда пошел с Лукояном - мне было не совсем ясно самому. То ли страшно было оставаться возле Всеволода - но все равно всю ночь мне молиться возле его тела; скорее даже, страшно было быть возле Натальи, ибо я не представлял, что можно сказать ей в утешение - а что-то говорить было надо. Потому, говоря откровенно, я где-то малодушно сбежал от своих обязанностей. Но сейчас я понимаю, что не только страх руководил моими действиями. Где-то в душе я надеялся, что едва я приду на то место, где убийца лишил жизни Всеволода - и злодей падет мне в ноги и покается в содеянном.
   Я оставил Наталью и Марью под охраной Олега возле тела Всеволода и, не переставая молиться про себя, двинулся следом за своими провожатыми. Искренние молитвы способны на многое, они способны вернуть радость, отвратить несчастье, переменить погоду - но они оказываются бессильными, если против них стоит чья-то чужая воля.
   А еще я думал, почему на нас это свалилось, в чем мы - я, Наталья, все наши селяне - согрешили пред Богом, и вдруг обнаружил у себя мысль, вовсе мне до того не свойственную. Я понял, что завтра начинается Страстная неделя.
  
  -- Глава 2. Кинжал.
  
   Над остатками снега меж деревьев курился густой туман, словно дымом без огня сгорал снег в весеннем воздухе.
   Игнат привел нас на южную оконечность озера, как раз где тропа терялась в болотистых топях. Лед на озере уцелел только в самой середине, да там, где гуще была тень деревьев, но и там сохранившиеся льдины казались серыми кусками тряпки, утратив свою белоснежность.
   - Вот тут я его нашел, - сказал Игнат с дрожью в голосе. - Вот еще и кровь видна.
   Лукоян с увлеченностью охотника прильнул к земле и стал осматривать следы, перескакивая с кочки на кочку.
   Вопреки моим ожиданиям, никто из-за деревьев не вышел, и каяться не спешил. Я в растерянности огляделся, потом склонился над примятой землей.
   - Да, тут он и лежал, - подтвердил Игнат, ежась от промозглой сырости. - И почему люди весну любят? Грязь да слякоть...
   Я хотел было ответить, что весна - это возрождение жизни, как надежда на грядущее спасение - но промолчал. Не к месту было бы это мудрствование сейчас.
   К нам подошел Лукоян.
   - Тут все затоптали, - с сожалением произнес он. - Но есть одни следы, что идут не к селу, а к ручью - и потом возвращаются.
   - Это мои следы, - усмехнулся Игнат. - Я там, на ручье, должен был встретиться кое с кем... Но тут услышал крик и пошел назад, ну, и увидел все...
   - С кем ты должен был встретиться? - насторожился Лукоян.
   - С человеком одним... Вообще, это мои дела, и вас не касаются, - огрызнулся Игнат.
   - Конечно, - согласился я. - Но, быть может, этот человек имеет отношение к смерти Всеволода?
   Игнат задумался.
   - Вряд ли. Он у меня на глазах был, я же говорю, с ним я как раз говорил, когда сзади крик раздался.
   - А все же? - требовательно навис Лукоян.
   - Ладно. Только обещайте, что дальше вас это не пойдет.
   - Хорошо, - кивнул я.
   - Обещаем, - подтвердил Лукоян.
   - Это мужик из соседней деревни. Они там, с купцом нашим, договорились уже ему все сдавать за припас, а ему вдруг жалко стало, вот он меня и попросил, чтобы, значит, через меня - мы-то с купцом пока о таком не договаривались - свою долю ему бы продать, как будто от меня.
   - А ты, стало быть, помогаешь ему договор обходить? - делано возмутился Лукоян.
   - А какое мне дело, откуда он меха добыл? Я что, знать обязан, с кем он и о чем договаривался? - Игнат обиделся.
   - Действительно, что ты, сторож брату своему? - согласился я с некоторым лукавством. - Но ты, если надо будет, этого мужика найдешь?
   - А куда он денется, - отозвался Игнат.
   - Ну, нет, друг, - покачал головой Лукоян. - Так не пойдет. В твои дела мы не лезем, но тут давай я решать буду, с кем нам говорить, с кем - нет. Давай, говори, что за мужик.
   Игнат оглянулся на меня, но я был согласен с Лукояном. По первости - и по привычной мягкости - я было уступил настойчивому нежеланию Игната выдавать подельника, но Лукоян не был склонен так легко соглашаться.
   - Ладно. Не знаю, говорил ли тебе отец Александр, что к нему как-то зимой один бродяга пытался залезть, да я его поймал.
   - Ну и?
   - Да вот, хотел я с ним поступить так, как мы с бродягами поступаем, чтобы он дорогу к нам вовек позабыл. Но отец Александр меня тогда удержал, и, надеюсь, ко благу. Отвел я того мужика в соседнюю деревню, да и обустроиться помог. А он теперь в благодарность со мной дела решил вести.
   - Как зовут мужика? - настаивал Лукоян.
   - Лют.
   Лукоян повернулся ко мне со знакомой искринкой смеха в глазах.
   - Хорошее имя для доброго селянина. Доброго человека Лютом не назовут!
   - Крестильное-то у него имя как? - спросил я.
   - Его он мне не назвал, - покачал головой Игнат.
   - Надо бы с ним переговорить. Ты, отче, мне его покажешь? Или ты, Игнат?
   - Ты тут все осмотрел? - спросил я Лукояна.
   - Все, что можно было.
   - Тогда можем и в гости направиться. Далеко туда?
   - К вечеру обернемся, - заверил Лукоян.
   - Ну, тогда вы и без меня справитесь? - с надеждой спросил Игнат. Лукоян отмахнул рукой.
   - Ступай, чего тут теперь. Сами поговорим. Ты со мною идешь, отче?
   - К вечеру мне надо быть в церкви, - твердо ответил я. - Но до того я, конечно, готов тебе помогать всем, чем могу. Предупреди, пожалуйста, Марью, что я до темноты вернусь, - попросил я Игната, подбирая палку понадежнее, чтобы идти через топи.
   Лукоян, однако, ловко прыгая между разлившихся луж, повел меня в обход топей, куда-то сразу вглубь леса.
   - Да, вот как получается, - успевал говорить он на ходу. - Как видно, опять твоя свадьба с Марьей откладывается. Негоже сразу за поминками веселье затевать.
   - Негоже, - согласился я, повторяя его прыжки.
   Иногда я оступался и попадал ногой в воду, обдавая себя тучей брызг, но прочные кожаные сапоги пока держали влагу.
   - Вот и пришли, - неожиданно сказал Лукоян, останавливаясь.
   Мы стояли у подножия пригорка, вершину которого загораживали от нас густо росшие вокруг елки.
   На вершине как раз и расположился небольшой поселок. Тут дома были слегка приподняты над землей сваями, так что, видимо, передо мной был мерянский поселок.
   Лукоян постучал в первый же дом, в узкое окошко, прорезанное на высоте его груди. Окошко открылось, Лукоян что-то сказал, непонятное для меня, ему ответили.
   - Это как раз село, из которого родом жена Олега, - пояснил мне Лукоян. - А находник - Лют живет с краю, да с другого.
   Мы пересекли холм - был он невелик, да и селение было невелико, дворов шесть, - и подошли к небольшому дому, прилепившемуся к крайнему двору.
   - Ты уверен, что здесь? - уточнил я у Лукояна.
   - А ты сам погляди - раньше это был сарай, и явно на скорую руку переделан под жилье. Стало быть, живут недавно. Наверное, уже после конца морозов сюда поселились. Так что больше некому.
   Я собрался было постучать в дверь, как она открылась, и знакомое мне бородатое заросшее лицо появилось из проема.
   Миг Лют смотрел на меня, потом сделал попытку захлопнуть дверь, но Лукоян оказался шустрее, вставив свою дорожную палку в щель.
   Палка хрустнула, но удержала, и Лукоян рывком распахнул дверь.
   Лют, однако, не был расположен к разговорам. Оттолкнув Лукояна, он выскочил наружу, едва не сбил меня - и кинулся к лесу.
   - Лови его, отче! - крикнул он мне, но мне беглеца было тем более не догнать.
   - Ну, гад, - Лукоян отдышался, вернувшись из короткой безнадежной погони. - Ничего, вернется. Где он в лесу ночевать сейчас будет? Пойдем, что ли, с отцом Анны поговорим, он по-нашему разумеет.
   Мы поднялись на несколько ступеней к красному крыльцу дома побольше прочих и постучались.
   Если жена и дочь хозяина отличались длинными густыми волосами цвета воронова крыла, то сам хозяин был лыс, и лишь редкий пушок непонятного цвета окружал его голову. Я никак не мог понять, крещеный он или нет: он исправно приходил с дочерью в церковь, но ни разу не оставался на исповедь или причастие. Венчаны ли они с женой - жена-то его, видно, была крещеной, ее нательный крест выглядывал из узорчатого разреза рубахи, - я тоже не знал, а спросить как-то не решался.
   Ресницы хозяина, как и брови, тоже были редкими, белесыми, зато глаза сияли голубизной лесного озера. Быстрым взглядом окинул он нас с Лукояном, кивком головы пригласил войти.
   За короткими сенями начиналась уютная жилая клеть с развешенной по стенам посудой и охотничьим оружием. Тут стояла и его жена - мы, должно быть, оторвали ее от уборки, в руках ее была метла, на поясе завязан вышитый передник.
   - С дочкой что? - предположил мерянин, косясь на жену.
   - Нет, слава Богу, с Анной все в порядке, - ответил я. - А зашли мы по поводу нового вашего, Люта.
   - Набедокурил? - так же отрывисто предположил мерянин - видно было, что русская речь давалась ему с трудом.
   Лукоян кивнул.
   - Боюсь, что да, - подтвердил я.
   - Всеволода он убил! - зло бросил Лукоян.
   - Всеволода? Это который друг Олега? - хозяин присвистнул. - Так ведь идти к нему надо!
   - Были мы у него, - отозвался Лукоян. - Удрал он от нас.
   - Набегается - вернется, - пожал плечами мерянин.
   - Засаду бы у него устроить, - предложил Лукоян. - Ты, отче, один дорогу домой найдешь?
   - Надеюсь, - вздохнул я. Надо было возвращаться к своим обязанностям.
   Не то чтобы я не любил мертвецов. Смерть - это часть жизни. Как всякая душа, всякое живое существо лишь капля в безбрежном замысле Созидателя. Тому, кто почитает себя венцом мироздания - ему, конечно, умирать страшно. Но куда страшнее не смерть, а сам переход к ней, ожидание ее... И как не вовремя она порой приходит...
   Но тем не менее, мертвецов я не боялся. Скорее, не понимал, зачем возиться с тем, что теперь - только пустая оболочка, покинутая душой. Однако, обычаи требовали, и я отправился в обратный путь.
   Впрочем, так же многие не понимают и смысла наших икон. Я для себя открыл, что и языческие идолы вовсе не были теми богами, как их порой описывали наши просветители. Более всего идолы напоминали наши иконы. Это - зримое воплощение божества, но не само божество; как икона есть место нашего сосредоточения, через которое мы обращаем свои молитвы к тому, кто на ней изображен. Тут даже внешнее сходство не обязательно - главное, чтобы ты сам понимал, к кому обращаешь слова свои. Кто знает, быть может, и тело наше, оставаясь на земле, есть незримая нить от близких наших - к нашей душе? И быть может, рыдая над телом мужа, Наталья по-прежнему была рядом с ним...
   Пребывая в таких мыслях, я все-таки умудрился не заблудиться, и когда начало темнеть, добрался до знакомых окрестностей, правда, в церковь я вошел уже затемно.
   Навстречу мне поднялась Наталья - бледная, как снег. Она была одна.
   - Ступай домой, - сказал я как мог мягче.
   - Домой, - она криво улыбнулась. - Домой, где все пахнет им? Отче, позволь, я останусь с тобой в эту ночь?
   Я был несколько озадачен такой просьбой, но не посмел отказать. Завтра начиналась Страстная неделя, мне надлежало подготовиться к ее проведению, и на всю ночь бдения возле тела покойного меня могло не хватить, так что я даже обрадовался добровольному помощнику, вернее, помощнице.
   Открыв перед ней молитвенник, я указал ей читать отрадный канон со стиха "каплям подобно дождевым" и велел читать далее, сколько хватит сил, а сам занялся приготовлением просвирок и вина для литургии Преждеосвященных даров, ибо их надлежало освятить еще в воскресенье, до начала Страстной недели.
   Часа через два в церковь постучали. Наталья на миг прервала чтение, но тут же вновь завела молитву.
   Я открыл дверь - пришел Кузьма.
   - Дочка у тебя?
   - У него, - кивнул я на Всеволода.
   - Пойдем, Наталья, - позвал отец.
   Та робко взглянула на меня.
   - Иди, конечно, - отпустил я мучающуюся Наталью, и сам занял ее место.
   Тени сгустились, пробираясь даже в церковь, под свечки и лампады, заставляя иконы хмуриться и менять выражения лиц. Я читал молитвы, глядя куда-то вдаль, и даже не заметил, как пришел рассвет.
   Свечи догорели, оставив темный налет на подсвечниках. Я вновь взглянул на Всеволода. Странным и осунувшимся стало лицо его. Жизнь ушла из этого тела. Да будет светлым путь души его за пределами нашего мира.
   Первым, кто постучал в церковь с утра, был Лукоян. Я оторвался от молитв, чтобы открыть дверь.
   - Так и не появился, - с досадой вымолвил охотник, присаживаясь в изнеможении на лавку. - Всю ночь прождали. Где затаился? - Лукоян с досадой бросил шапку рядом с собой.
   - Может быть, лес прочесать? - предложил я.
   - В лесу бы он давно окочурился, - возразил Лукоян. - Нет, он где-то нашел убежище, и теперь может вообще не вернуться. Знать бы, где? В третью деревню подался? Так за ним до самого Галича или до Камня гнаться придется. Хотя, понадобится - погонимся, - хмуро признал он.
   - Игната надо еще поспрашивать, - заметил я, начиная меж тем готовиться к утренней службе. - Раз он Люта пристроил, должен о нем хоть что-то знать.
   - А вот и он, легок на помине! - Лукоян поднялся навстречу входящему в церковь со смятой шапкой в руке Игнату.
   - Ну, что, не нашли?
   - Не нашли. Удрал он.
   - Так, может, и не он? - с надеждой спросил Игнат.
   - Коли не он - так почто бежал? - возразил Лукоян.
   - Мало ли... Может, подумал, что вы - от Ермолина, про наш с ним сговор выпытали и пришли посчитаться...
   - Ты говоришь, с ним стоял, когда сзади крик раздался. А Лют куда делся потом?
   - Я обернулся, а его уже не было, - отвечал Игнат. - Так что не мог он. Я же его видел. Хотя...
   - Что - хотя? - насторожился Лукоян.
   - Хотя была там одна загвоздка. Я-то стоял там, да Лют как раз сказал - "обожди чуток" - и от меня скрылся. Но ушел он в другую сторону, и потом вернулся с другой стороны. А вернулся он уже после крика. Там закричали, я побежал - и заметил, что он идет. А потом пропал.
   - Если б там так не натоптали, я бы проверил, куда он ушел, - с досадой поморщился Лукоян. - Хотя, какая теперь разница? Все равно пропал.
   - Ну, а если это не Лют - кто тогда? - спросил я. Лукоян пожал плечами.
   - Мало ли какая злая душа в округе ходить может...
   - Да и средь наших были у него враги, - заметил Игнат. - Тот же Олег, у которого он Наталью отбил. Тот же Кузьма, против воли которого он на Наталье женился.
   - Да Олег сам давно женат! - возразил Лукоян.
   - Э, такие вещи сразу не забываются...
   - Довольно о суетном, - прервал их разговоры я. - Страстная неделя начинается. Помыслы надо к Богу обращать, а не о наказании преступника думать. Предоставьте Ему искать виновного.
   - Так-то оно так, отче, - согласился Лукоян. - Только орудием возмездия Создатель часто выбирает кого-то из нас.
   Дверь опять распахнулась, и появились Марья с Натальей. Марья тянула Наталью за руку. Страстная неделя начиналась в суете и слезах.
   - Посмотри, - Наталья протянула мне что-то, завернутое в платок - и поспешно отвернулась, всхлипнув.
   Я зачем-то посмотрел на Лукояна, точно искал поддержки - и с некоторым страхом развернул платок.
   В нем лежал окровавленный охотничий кинжал, в пять вершков длиной. Примерно таким вчера был убит Всеволод.
   - Где ты это нашла? - Лукоян схватил молодую вдову за плечи. Та еще раз всхлипнула и стала рассказывать.
   - У нас в комнате есть подпол, где мы храним то, что в большом подвале померзнуть зимой может. Он небольшой, там особо не повернешься, и летом мы туда не ходим. А по осени отец туда ставил квас, чтобы не забродил, и вот, пока его не было, захотелось нам квасу - и там я это и нашла...
   - Да не может быть Кузьма! - решительно возразил Лукоян.
   - Почему - не может? - пожал Игнат плечами. - И он, как другие...
   - С Кузьмою, конечно, надо поговорить, - согласился я.
   - Так он тебе и расскажет! - усмехнулся Игнат.
   - Ну, смотря как поговорить. И смотря о чем.
   Лукоян отвел глаза.
   - Я не пойду. Кузьма мой друг, я не верю, чтобы он мог.
   - Не веришь - или не хочешь верить? - спросил я.
   - А ты так сразу поверил? - с горечью отозвался Лукоян.
   - Нет пока. Но чтобы знать наверняка - надо поговорить.
   - Я поговорю, - вызвался Игнат.
   - Не надо, мы сами потом поговорим, - удержал я его. - Сейчас время службы. Быть может, на исповеди кто-нибудь сам откроет свое прегрешение. Хотя не такой это грех, в котором признаются на исповеди...
  
  -- Глава 3. Закрытая дверь.
  
   С каждым днем приближалась Пасха, и возрождалась природа, и просыпался лес, и меньше всего хотелось в такие дни думать о злодействах, о смерти и о наказании виновных. Однако назавтра должны были состояться похороны Всеволода, и большинство селян пылало праведным гневом к убийце, пока не найденному.
   И у меня мысли даже во время службы возвращались к найденному кинжалу и к Кузьме.
   А больше всего я не мог поверить, что кто-то из моих прихожан, вот так, ни за что... Все они стояли передо мной, и никто не спешил покаяться и просить прощения у Всевышнего за свой невольный грех - значит, убил расчетливо... Меня передернуло, и я едва не выронил ложку для причастия.
   После службы я понял, что хотя бы два часа должен вздремнуть, или не дотяну до вечера. Я ушел в свою жилую пристройку к храму и забылся тяжелым сном.
   Всеволода унесли к нему домой, где Пахом деловито занялся сооружением домовины. Сегодня ночью мне предстояло вновь нести службу, уже у гроба покойного, в его доме, откуда завтра тело его отправится к месту последнего успокоения.
   Мне казалось, я едва прикрыл глаза, когда был разбужен стуком в дверь - однако по солнцу понял, что уже перевалило за полдень.
   - Ну, что, отче, ты об этом думаешь? - возле меня появился Лукоян.
   В его устах слово "отче" звучало некоторой насмешкой, при том что он был старше меня на пятнадцать лет и собирался стать моим тестем, то есть, тоже отцом в некотором смысле.
   Я с трудом собрал мысли.
   - Честно говоря, я не думаю, что нам надо искать убийцу Всеволода и самому его наказывать. Надо написать воеводе в Галич, пусть оттуда пришлют людей и разбираются.
   - Кто же отвезет письмо? - спросил Лукоян. - Если по лесу, быть может, и бегает тот, на кого мы отправим челобитную? Нет, отче, если мы сами тут не справимся, нам никто не поможет. Вон, пытались составить челобитную на Ермолина - так она пропала...
   Лукоян задумался, озадаченно глядя на меня.
   - А не из-за нее ли Всеволода и убили?
   - Но о ней никто, кроме наших, не знал, - возразил я. - Во всяком случае, Лют вряд ли знал. А если и знал - то кто-то из наших опять же проболтался.
   -Ты снова на Кузьму намекаешь? - набычился Лукоян. - Вот уж кто бы не проболтался, так это он!
   - Так пойдем, поговорим с ним! - предложил я. Лукоян испуганно дернулся прочь.
   - Нет. Давай уж после похорон. Вот помянем усопшего, выпьем, потом и поговорим...
   Я посмотрел на будущего тестя.
   - Скажи, если это не тайна, почему после случая с волхвом ты со мной месяц не разговаривал?
   Лукоян потупился.
   - Так ведь знал я его раньше. Можно сказать, сам сюда и привел, в наши края. Ну, вернее, он за мной увязался, услышав предание о Подземелье Волхвов.
   - Он, стало быть, его ищет?
   - Может быть. Не знаю. Но в княжеских землях ему смерть грозила, особенно после разгрома Новгорода, а я пожалел... Вот уж и думаешь порой - может, зря жалеешь иное создание? Вроде, тоже творение Божие, а сколько бед принести может...
   - Беда - она еще и испытание нам, - твердо сказал я. - Иной всех обвинять начнет, виноватого искать. А кто-то с духом соберется, и еще другим помогать будет. В голод - кто своих детей ест, а кто последним делится, у себя оторвав. Не знаю, как относиться к первым - но вторым точно все грехи простятся ради такого... Вот я и думаю - какое же испытание нам в смерти Всеволода?
   - Это Наталье прежде всего испытание, - сокрушенно покачал головой Лукоян. - Полгода всего она как замуж вышла - и на тебе. Ей-то за что? А нам, я так думаю, испытание в том, чтобы найти убийцу, да и наказать. И довести дело, ради которого Всеволод погиб, до конца. Новую челобитную напишем, и я сам ее в город отвезу. Сразу надо было мне этим заниматься, уж меня-то бы Лют не одолел...
   Похороны прошли тихо. Всю ночь я опять провел у тела убитого, попеременно с Натальей читая молитвы за упокой его души. Он искренне любил Наталью, и такой любви, думаю, многие прегрешения прощаются...
   Потом опять были молитвы над могилой, а потом все вернулись на двор Всеволода, где накрыты были столы. Я невольно нашел взглядом Кузьму - он тоже был тут, поникший, точно и впрямь чувствовал себя виновным в смерти зятя. Я решил сразу после поминок поговорить с ним.
   Однако поминки затянулись, мужики бражничали и поминали усопшего добрыми словами, сами уже не держась на ногах, и я оставил поминальный стол и ушел в церковь, решив отложить разговор на утро.
   Направившись после утренней службы к Кузьме, дабы наконец покончить с мучившими меня подозрениями, я неподалеку от церкви был настигнут Лукояном.
   - Ты, стало быть, все-таки к Кузьме идешь? - с укоризной спросил он.
   - Лучше сразу покончить с нашими подозрениями, - ответил я. - Если это Кузьма, он не станет запираться.
   - А какое ты ему наказание предлагаешь? - хмуро спросил Лукоян.
   Я вздохнул.
   - Думаю, сам он себе наказание изберет, - ответил я.
   - Ну, а если не он? - продолжал Лукоян.
   - Стало быть, меньше будет меж нас подозрений и недомолвок, - сказал я. - Все лучше, чем коситься друг на друга, думая, не сосед ли убийца.
   - Но где тогда искать? - пояснил Лукоян свою мысль. - Тогда только Лют остается, а он неизвестно где прячется. Чем больше я думаю об этом, тем больше мне кажется, что ответ надо искать в соседней деревне. Они ведь с купцом уже договорились. Люта приютили. Что-то там нечисто, я так думаю.
   - Может быть, - кивнул я. - После Кузьмы займемся и соседней деревней. Можно будет с Анной поговорить, она наверняка от отца что-нибудь знает.
   Так говоря, мы дошли до дома Кузьмы, стоящего с краю села. Перед калиткой Лукоян еще раз преградил мне путь.
   - Значит, ты все-таки думаешь, что он?
   Я остановился.
   - Не могу я ничего думать. Но нож нашли у него. Дочка же и нашла. Хотя бы ради нее надо поговорить, чтоб ей не думалось.
   Лукоян, ворча, отступил. И непонятно мне самому было, то ли он искренне не верит в то, что Кузьма способен на такое - то ли боится, что это окажется правдой.
   Дверь на крыльце стояла распахнутой настежь.
   - Может, его дома нет? - предположил Лукоян, все еще надеясь, что не придется ему выяснять с Кузьмой, откуда у него кинжал, нанесший удар Всеволоду.
   - Посмотри в огороде.
   Огород был пуст. Мы вошли в дом.
   Кузьма строил добротно, но больше заботился о тепле, чем о красоте. Все помещения в его доме были отделены дверями, причем каждая запиралась на засов. Из сеней можно было попасть в сарай с погребом, и в жилые комнаты. В подвале Кузьмы тоже не было, а дверь в комнату оказалась закрытой
   - Он дома, - уверенно сказал я. - Дверь закрыта изнутри.
   - Открывай, Кузьма! - крикнул Лукоян. В ответ на нас обрушилась гнетущая тишина.
   - Посмотри в окно, - отправил я Лукояна.
   Окошки в доме Кузьмы были маленькие, только для света - это он тоже тепло сберегал, на случай долгой морозной зимы. Даже сухощавый Лукоян не смог туда протиснуться, и увидеть ничего не смог - прямо под окном стояла кровать, загородившая вид на комнату.
   - Ничего не видать.
   Лукоян примерился к двери:
   - Хорошо Кузьма плотничал, такую и не выломаешь.
   - Подожди ломать, может, он спит еще.
   - Может быть, - согласился Лукоян. - Напился вчера и теперь дрыхнет.
   Он зашел со стороны окна, пытаясь рассмотреть, что там внутри, или хотя бы расслышать дыхание спящего.
   - Тишина, - махнул рукой безнадежно. - Коли спал бы, храпел, небось, как медведь. А точно дверь изнутри закрыта?
   Я еще раз подергал дверное кольцо, осмотрел засовы - снаружи все было открыто.
   - Ну, не знаю, всяко его там нет, - уверенно сказал Лукоян. - Может, какой потайной замок соорудил, который нам не видно, чтобы кто чужой ненароком не влез, я не знаю, но больше нам тут делать нечего.
   Сообразив, что разговор откладывается, Лукоян заметно повеселел.
   - Может, сбегаем к мерянам, узнаем, нет ли вестей о Люте? - предложил он. Я покачал головой.
   - Ты сходи, а мне пора готовиться ко всенощной.
   Шесть дней Страстной недели - время самого строгого поста и при этом подготовка к главному празднеству, Воскресению Христову. Чем больше меня мучали события нашей жизни, тем сильнее я пытался найти ответ и утешения в делах давних, описанных в Священном писании, когда, пройдя через куда большие страдания и муки, Спаситель сумел вернуться к жизни - и указать путь всем нам. И каждый день Страстной недели приближал к этому, а потому, несмотря даже на смерть Всеволода, на душе светилась тихая радость.
   Тут еще заглянула Марья, взялась помогать расставлять свечи - стало совсем хорошо. Я улыбнулся ей, она мне, и так, переглядываясь, мы быстро закончили подготовку к вечерней службе.
   А потом пришел Лукоян.
   Вид у него был мрачнее тучи, и несмотря на царившую в моей душе радость, я забеспокоился.
   - В чем дело?
   - Пойдем, отче, - хрипло выдавил он.
   - Марьюшка, побудь здесь, - попросил я. Она охотно кивнула, оставшись в церкви.
   Лукоян вел меня вновь к дому Кузьмы.
   - Меня Наталья нашла. День прошел, а отец ее так и не объявлялся. Она забеспокоилась, потому как идти он никуда не собирался. Нашла меня, сказала, что никаких тайных запоров у них нет, и дверь правда заперта изнутри. Ну и я, взяв кочергу, дверь-то и снял с петель...
   Лукоян остановился, не дойдя до дома Кузьмы нескольких шагов.
   - Он лежал в комнате один, на полу, и дверь была закрыта изнутри! - словно бы выкрикнул он, но голос его был похож на страшный шепот.
   Я тоже замер. Означать это могло только одно - Кузьма сам себя убил.
   - Я его не трогал.
   - А Наталья?
   - Тут она, возле отца.
   Молодая вдова сидела на лавке, закутанная в черный платок, и молча покачивалась у стены, закрыв лицо руками. Казалось, она молится - или просто бессильно воет, но ни единого звука не было слышно.
   Кузьма все так же лежал на полу, раскинув руки. Сомнений в том, отчего он умер, быть не могло: в груди торчал охотничий кинжал, вокруг натекла лужа крови. Удар был очень похож на тот, которым отправили на тот свет и Всеволода.
   - Наталья, - позвал я ее. Она отняла от лица руки, взглянула на меня, словно не узнавая.
   - Наталья, ступай в церковь. Мы тут сами управимся.
   Девушка покорно вышла из дома и направилась к калитке. По дороге вдруг покачнулась - но устояла.
   - Может, ее проводить? - предложил Лукоян.
   - Проводи, - кивнул я, осматривая рану Кузьмы.
   Да, тут все было ясно. И, боюсь, вообще все было более чем ясно. Кузьма зачем-то поднял руку на Всеволода - может, из-за Натальи поругались? - а потом, не вынеся мук совести, убил и себя. Ох, Кузьма, зачем же ты так? И мы теперь так и не узнаем, почему и за что...
   Я поднял тело - Кузьма оказался на редкость тяжелым - подмышки и втащил на кровать. В церковь его нести было нельзя.
   Потом ушел, прикрыв дверь, и поспешил за Натальей.
   Они в церкви уже сидели в обнимку с Марьей, и невеста моя, как могла, утешала подругу. Лукоян отвел меня в сторону.
   - Всем ведь не обязательно знать, что он сам себя убил.
   - А кто, Лукоян? Кто тогда?
   - Ведь что он лежал в закрытой избе, только мы знаем? Зачем же лишать старого ратника заслуженного успокоения?
   Я посмотрел на него.
   - Ты сам подумай, дело ведь не в том, знаем мы или нет - а в том, что на самом деле случилось!
   - А ты знаешь, что на самом деле случилось? Я - нет. Я ничего не понимаю. Мы ведь сколько раз вместе в боях были. Сколько всего пережили. Он никогда голову не терял. Было один раз - из-за Натальи, так ведь и там образумился и себя смирил. А тут вдруг... Разве что по пьяни... Но вспомни еще - ведь Всеволода не просто убили, еще и челобитную украли. Стало быть, она должна быть у Кузьмы - а зачем ему это?
   - Но Кузьма с самого начала был против вашего замысла с челобитной, полагая, что ничего хорошего из него не выйдет, - возразил я.
   - И что же, ты думаешь, ради этого он бы пошел на такое? - с каким-то отвращением посмотрел на меня Лукоян. - Да, отче, я думал, ты лучше в людях разбираешься.
   - Проверить просто - надо пойти и посмотреть, у него ли челобитная, - сказал я.
   - Да, пойдем, - торопливо согласился Лукоян.
   Подходя к дому Кузьмы, я заметил, что дверь, которую я прикрывал, вновь распахнута настежь.
   - Боюсь, нас опередили. Если челобитная и была у Кузьмы, ее уже унесли, - я указал на открытую дверь.
   Лукоян замер, как вкопанный.
   - А это значит, - сказал он обрадованно, - что где-то есть еще один, замешанный во всем этом. И вовсе не ссора Кузьмы и Всеволода послужила причиной гибели парня. А коли так, то нет у тебя никаких оснований, отче, считать Кузьму самоубийцей!
   - Но что же - убийца запер дверь изнутри и вылез через окно? Ты сам через него едва голову протиснул! Или это ребенок был? Но тут даже ребенок не пролезет, - я в ужасе отбросил подобные мысли.
   - Не знаю, - ответил Лукоян торжественно. - Но клянусь, что разберусь во всем.
   - Не давай ненужных клятв, - покачал я головой. - А разобраться я тебе помогу, чем смогу.
   Нас догнал Игнат.
   - Ну, что, нашли Люта?
   Лукоян глянул на меня умоляюще, и я понял, что он просит не говорить пока о Кузьме.
   - Ищем. И найдем, - ответил Лукоян. - Пойду, к Анне наведаюсь. Отче, ты со мной?
   - Давай завтра, - попросил я. - Завтра - день Первого Причастия. Надо хотя бы мысли свои очистить.
  
  -- Глава 4. Ворожба
  
   Когда закончилась утренняя служба, ко мне подошла Наталья и опустилась на колени.
   - Отче, молю тебя о прощении, - заговорила Наталья.
   - Что случилось? - спросил я.
   - Ворожила я. К бабке Прасковье ходила.
   Я нахмурился. Не стоило, конечно, заниматься ворожбой. Но мне казалось, сейчас нет такого деяния, которое, сделанное Натальей, нельзя было бы простить.
   - Почто? - спросил я только.
   - Узнать хотела. Кто и за что моих...
   - И что тебе сказали?
   - Бабка говорит, сходи на болота, там дом стоит, там все узнаешь. Я бы одна пошла, но боюсь...
   - Куда ты одна пойдешь! - я торопливо отпустил ей грехи и поднял с колен. - Сейчас позову Лукояна, с ним и сходим. Место укажешь?
   Наталья молча кивнула.
   Я мог только поразиться ее мужеству. После двух ударов, которые не всякий может пережить - она нашла в себе силы, пусть в меру своего разумения, пытаться добраться до истины.
   Лукоян на всякий случай взял лук и рогатину, а за пояс заткнул длинный охотничий нож.
   Наталья повела нас куда-то в обход озера, туда, где начинались необъятные просторы болот. Дорога вела явно севернее мерянского села, в глухие леса. Внезапно среди деревьев мелькнул огонек, и появилась стена частокола.
   - Добротно строят, - удивился Лукоян. - И, похоже, давно. Кто-то у нас обосноваться решил. Ох, разгонят всех зверей в лесу...
   Место было выбрано неплохое - там, где возвышался сухой пригорок, подальше от болот, в окружении чистых сосен.
   Мы обошли частокол в поисках входа - и дошли до провала ворот. Створок там еще не было, в глубине двора виднелась темная туша недостроенных хором, а рядом со входом теплился огонек в небольшой избушке, вроде жилища сторожа.
   - Надо было мужиков взять, - прошептал Лукоян, снимая лук с плеча и кладя стрелу на тетиву.
   Я постучал в дверь.
   Дверь мне открыл человек, которого менее всего ожидал я тут увидеть. Однако ж узнал его, и он меня узнал.
   - Опять ты! - вскричал молодой зодчий Иван, тот самый, из-за которого я и отправился в дорогу и который из-за меня чуть не утопился.
   - Да, странная встреча, - кивнул я. - Как видно, что-то мы с тобой не решили, раз встретились посреди лесов за сотни верст от Москвы. Ты нам позволишь войти?
   Иван осмотрел моих спутников, остановился взглядом на Наталье, кивнул:
   - Входите.
   Мы вошли в небольшую избу, без сеней, где сразу за дверью начиналась жилая клеть.
   - Не мерзнешь зимой? - полюбопытствовал я, перекрестившись на иконы в углу.
   - Да все ничего, - ответил Иван, отступая.
   Лукоян сам уселся на лавку у окна, убрал лук, но передвинул поближе рогатину и кинжал. Пристально осматривал обстановку, явно недоумевая не меньше моего.
   - А бабка Прасковья ворожить умеет, - покачал он головой. - В такой глуши их разыскать. Я смотрю, ты тут не один живешь? - он указал на две пустые миски.
   - Так ведь, заходят ко мне. Вот как тепло установится, дальше строить начнем. Зимой-то строить несподручно.
   - И что строите?
   - Хоромы боярину одному.
   - Что его сюда понесло? - удивился Лукоян, перебирая чашки и кружки на столе, заглядывая в каждую, точно что-то ища.
   - Ну, надо, стало быть, - нелюбезно отозвался Иван.
   - Я так понимаю, тебя Егор Ермолин сюда отправил, верно? - в упор спросил я зодчего. - Никак, он с кем-то из галицких бояр урядился?
   Иван потупился.
   - Вот что, брат, - сжалился над ним Лукоян. - Мы сюда не просто так пришли, а по делу. Так что сказывай, где ты был третьего дня... Нет, уже четвертого дня, в минувшее воскресенье, поутру.
   - В лесу был, - пожал плечами хозяин.
   - Ну, это не новость, - Лукоян стукнул о столешницу днищем пустой кружки. - Тут куда ни пойди, в лес придешь. Где именно? На озере был?
   - Ну, был, - кивнул Иван неохотно.
   - Драку видел?
   - Драку не видел, - отвечал тот.
   - А если подумать?
   - Чего вы ко мне прицепились? - взъярился Иван. - Какое вам дело, где я был, да зачем?
   - Есть дело, раз спрашиваем, - спокойно отвечал Лукоян. - Тут у нас душегубец завелся, вот мы и думаем, не ты ли это?
   Наталья посмотрела на Лукояна со страхом и надеждой.
   - Неужто он?
   - А вот мы его поспрашаем как следует, - Лукоян поднялся. Иван невольно отскочил, ударился спиной об угол печи.
   - Погоди, Лукоян, - удержал я его. - Итак, Иван, отвечай, что ты видел на озере? Ты знаешь Всеволода, или Люта, или Кузьму?
   Иван, наконец, заговорил.
   - Я видел их, - глаза Ивана бегали. - Я видел, как они встречались.
   - Кто?
   - Кузьма и Всеволод.
   Жуткий стон вырвался из груди Натальи, и девушка с выставленными руками бросилась на Ивана:
   - Брешешь! Не могли они друг друга порешить!
   Иван слабо защищался от насевшей Натальи, и только мы вдвоем с Лукояном смогли ее оттащить.
   - Да я же не говорил, что они друг друга... - оправдывался Иван, держась за расцарапанное лицо. - Видел я, как они встретились, поговорили. Потом Кузьма ушел. А потом появился Лют и меня прогнал, сказал - дело у него там.
   - Все-таки Лют! - сжал кулаки Лукоян, глаза его сверкнули. - Ну, теперь он у меня попляшет. Где он живет?
   Иван еще некоторое время попытался молчать, но, видя в лицах Лукояна и Натальи совершенно невыносимую ненависть, выдал:
   - Тут он, со мной живет. Его это миска.
   - Ага! - Лукоян издал устрашающий рев. - Сейчас он где? Когда вернется?
   - Ну откуда я знаю? - умоляюще прошептал Иван. - Он сам себе хозяин, ходит, когда хочет. Я с ним тогда встретился, а он вечером ко мне пришел, говорит, схорониться надо. Ну, и хоронится по ночам, а днем ходит где-то, мне не говорит.
   - Значит, к вечеру придет?
   - Наверное.
   Лукоян глянул на меня.
   - Вот что, отче, отведи Наталью обратно. А ты, Наталья, приведи мужиков наших - Олега, Прохора, Игната, Данилу, кто поздоровее. А я тут посижу, еще с юношей поболтаю.
   Он положил рогатину на колени, лук поставил возле себя и устроился на лавке со всеми удобствами, чтобы Иван был всегда на виду.
   Однако мы не успели выйти, как от ворот раздался голос, сразу заставивший меня о многом позабыть. Как долго я ждал - и боялся услышать его!
   - Выходите, вы, те, кто решил потревожить это место!
   В один миг Лукоян отбросил рогатину, схватил лук и с уже натянутой тетивой выскочил из двери. Я последовал за ним чуть медленнее.
   В воротах стоял волхв Асколд.
   - Опусти оружие, Лукоян, - велел волхв.
   Лукоян нехотя подчинился.
   - Чего вам тут надо? Впрочем, дай сам догадаюсь. Не иначе как святому отцу поперек горла стало его милосердие, и он пришел поквитаться с Лютом, отпущенным им некогда?
   - Ты почти угадал, - сказал я. - Но только твое черное сердце заставляет приписывать другим людям такие порывы. Да, нам нужен Лют, но лишь потому, что он убил Всеволода.
   - Не торопись и ты обвинять, - усмехнулся волхв. - Тут нет того, кого вы ищете. Люта сегодня схватили меряне, и отвели к вам. А тебе, священник, я скажу, что спор наш не окончен.
   - Мне нечего с тобой делить, - возразил я. - Ты не можешь смириться, что люди ушли от тебя, но ты забыл давнюю обязанность пастыря.
   - Не заставляй меня прибегать к силе и уволь от необходимости слушать твои поучения, - скривился жрец. - Идите, у вас довольно дел в другом месте.
   Обратно мы шли подавленные. Казалось, и Лукоян уже не так жаждал мести, хотя еще не так давно был готов растерзать Люта голыми руками.
   - Может, и мне с Прасковьей поговорить? - наконец, задумчиво произнес Лукоян. - Как видно, она бабка мудрая...
   На околице деревни нас встретил Санька, сын Данилы, мой недавний помощник.
   - Поймали, поймали! - радостно кричал он. - Убивца поймали!
   - Где он? - остановил прыгающего мальчишку Лукоян.
   - В подпол к нам посадили пока.
   - Ну, пусть посидит, - неожиданно легко согласился охотник. - До завтра подождем.
   - А сейчас ты куда? - спросил я его.
   Лукоян несколько смутился.
   - Может быть, ты не одобришь, но я хочу сходить к бабке Прасковье.
   - Отчего же, - неожиданно для себя самого согласился я. - Давай, вместе пойдем. Пока еще не подошло время чтения Часов, я могу себе позволить прогуляться с тобой.
   Наталья непонимающе на нас посмотрела.
   - Так ведь Люта поймали, это ведь он...
   - Вот мы и хотим это у бабки узнать, - сказал Лукоян. - Раз она так хорошо тебе место, где он скрывается, указала, так, может статься, знает, виновен он или нет.
   - А ты, я смотрю, уже не так уверен в его вине, как с волхвом пообщался, - покачал я головой.
   Лукоян промолчал. Но я видел, что он и сам не вполне понимает свои сомнения, и уж тем более не может их объяснить другому.
   - Дозволишь ли войти, бабушка? - мы ступили в невысокую покосившуюся избушку Прасковьи.
   - Входите, люди добрые, дверь открыта! - раздался изнутри голос бабки.
   Я зашел с некоторым трепетом, слегка позавидовав тем не знающим сомнений подвижникам, что входили в самые вертепы колдунов и язычников. Но и у бабки, считающейся колдуньей, в красном углу стояли иконы. Хозяйка сидела за столом у окна, на наши поклоны махнула рукой:
   - Стара я стала, чтобы самой кланяться, а чужих поклонов-то не заслужила. С чем пожаловали?
   - Ты, верно, слышала, что в селе творится? - спросил я.
   - Нешто хочешь, чтоб и тебе погадала? - удивилась она.
   - Нет, что ты! - поспешно отказался я. - Негоже Господа гневить.
   - Да разве ж его этим прогневишь? - пожала она плечами. - Разве что дьявола соблазнишь. Но да нечего его поминать, присаживайтесь, - указала она на лавку напротив себя.
   Мы с Лукояном уселись - как вдруг прикрытые глаза бабки широко открылись, и она пристально посмотрела на каждого из нас. На миг меня охватил страх, но потом бабка так же неожиданно прищурила глаза, точно изучая что-то, видимое ей одной.
   - Когда я у тебя в гостях буду, там по-твоему будет, - сказала она, обращаясь ко мне. - А тут ты у меня в гостях, так что не взыщи.
   Я промолчал, не зная, что возразить. Прасковья понаблюдала за чем-то - и вдруг сказала:
   - Поймали, конечно, злодея, да не того. А тот - по подвалам прячется, по лесу шарахается, по болоту ныкается, а все возле крутится.
   - Кто же он? - спросил я.
   Прасковья пожала плечами.
   - Коли увижу - скажу, за кем такая нить грешная тянется, а имя угадать - где уж мне...
   Но Лукоян и без того вдруг вскочил, и потащил меня за руку, едва не забыв поблагодарить бабку, и простился с ней поклоном уже на выходе.
   - Значит, не веришь, что Кузьма не сам себя убил? - спросил он меня на ходу. - Ну, тогда смотри.
   Он затащил меня в избу Кузьмы. Жизнь шла своим чередом, и кто-то - должно быть, вездесущий Пахом, один из приятелей Кузьмы, - уже положил тело в свежевыструганную домовину. Не успели отгреметь одни похороны, как уж грозили вторые, но селяне пока не торопились отчаиваться, продолжая жить. Где-то в хлеву замычала скотина, в ожидании, когда зазеленеют лужайки и сможет она вновь пастись на вольном воздухе. Залаяла собака. Люди шли, переговариваясь, к церкви, и я вспомнил, что и мне пора быть там.
   - Ну, смотри! - Лукоян пошарил на полу и вдруг открыл передо мной ход в подпол.
   - И что? - не понял я.
   - А то, что, видать, убили Кузьму прямо перед тем, как мы пришли! И душегубец хотел убежать - да на нас нарвался. Вот и закрылся изнутри, а потом вечно кто-то у двери ошивался - то ты, то я, то Наталья. Так что выйти он не мог. А потому, когда дверь я взломал, он спрятался тут, в погребе! Там, видать, и сидел, все время, пока мы Кузьму оплакивали.
   Я ощутил, как у меня мысли медленно встают на место.
   - Так вот кто открыл дверь, когда я ушел... - рассеянно пробормотал я.
   - Ну? - торжествующе спросил Лукоян, глядя на меня, как будто его открытие могло оживить Кузьму. Впрочем, пусть не жизнь, но доброе имя приятеля он сохранил.
   - Сегодня, после Часов, буду его отпевать, - согласился я. - А завтра похороним по обычаю.
   С особым наслаждением читал я сегодня Священное писание, о последней неделе жизни Христа. Все-таки, не напрасной была его жертва. Быть может, и мы что-то поняли в своей жизни?
  
  -- Глава 5. Горькая чаша.
  
   Наступил Великий Четверг. Как я и обещал, с утра мы занялись похоронами Кузьмы, но печальные наши приготовления были прерваны появлением целой вереницы всадников.
   Их было человек пять или шесть, возглавляемых купцом Ермолиным.
   -Вот принесла нелегкая, - выругался Лукоян. - Как чувствовал!
   - Не иначе, за ответом пожаловал, - заметил Данила.
   - За чем же еще? - согласился Лукоян.
   Егор спешился, не глядя бросил поводья одному из сопровождающих и направился к нам, устанавливающим столы на дворе Кузьмы. Сам бывший хозяин двора лежал в доме, его решили выносить через черный ход, почему - я так и не уяснил, но спорить не стал. Столы мы составляли из козел, накрытых досками.
   - Не ко времени ты, сын мой, - я вышел навстречу купцу.
   - Как же не ко времени? В самое что ни на есть время, я посмотрю. Вы ведь моего человека схватили, да силой в подвале держите.
   - Лют, стало быть, твой человек? - удивился я. - Впрочем, чему тут удивляться. Может, это ты его и в зиму в лес погнал?
   - Коли мне надо, люди у меня и в ночь, и в зиму, и в метель в лес пойдут, - отозвался Ермолин. - Но ведь я хозяин рачительный, просто так слугами разбрасываться не буду. Тебе я уж один раз предлагал ко мне идти - был бы не деревенским служкой, а иереем домашней боярской церкви, или еще кем выше. Только у меня за столом не рассидишься, скажу - так побегут на полусогнутых. Ну, выводите Люта, и я поеду, времени у меня нет.
   - А как же, ты, вроде, нам урядиться предлагал, - удивился Данила.
   - Это было давно, почти два месяца прошло, - отмахнулся Егор Ермолин. - Времена изменились, теперь вы все одно на меня работать будете, хотите того или нет, так что ответа от вас я не жду.
   Лукоян чуть не уронил доску, которую вытаскивал из сеней.
   - Как же это мы на тебя работать будем? С какой радости?
   - Да не боись! Моим работникам все прочие завидуют. Не обижу, не волнуйтесь.
   - Я-то не волнуюсь, мне бы узнать, как ты нас заставишь, - Лукоян подошел к купцу. У того за спиной сгрудились его люди.
   - Вы, помнится, челобитную князю посылали? Так вот, князь рассмотрел вашу челобитную и удовлетворил ее, - купец бросил на только что установленный стол грамоту. - Вот его решение.
   Лукоян поглядел на меня:
   - Что там в грамоте говорится? Прочти, ты умеешь ведь.
   Я развернул свиток, стал разбирать торопливую вязь городского писаря.
   "...А деревня Ганки на холме стоит. А людие Данила с женою, Вадим с женою с детьми, Симеон с женою с детми, Ондрей с женою с детьми, Лукоян с детми, Кузьма с детми, Всеволод, Григорий, Пахом, Прохор, Олег, Прокоп... - перечислялись все взрослые жители деревни мужского полу, ни один пропущен не был, даже те, кого теперь уже не было в живых, - холопы княжие Великого князя суть. А человеку княжему ведать их Моргуну Кирше..."
   - Ну, что? - хмыкнул купец.
   - Писарь у вас безграмотный, - выдавил я, возвращая грамоту.
   - Ну, греческой грамоте он, конечно, не обучен, но кого надо по именам назвать может.
   - Что там написано, что? - загомонили вокруг меня мужики.
   Я хотел ответить, но язык присох во рту.
   Вместо меня с охотою ответил купец.
   - А сказано там, что не вольные вы люди, как про то обманно в своей челобитной написали, а холопы княжие, и волен он вас отдавать своим слугам в вечное услужение, и ведать вас будет княжий человек Кирша Моргун. Так, святой отец?
   Не зная, что отвечать, я лишь согласно нагнул голову, разглядывая приехавших с Ермолиным людей. И точно - вот и сам Кирша стоит чуть позади, усмехаясь и сложив на груди руки.
   Вдруг мою голову пронзило мучительное озарение. Так, словно волосы из нее рвали клочьями.
   - Кирша Моргун - это же твой сын!
   Купец ухмыльнулся, и в тот миг я заметил, как все-таки сын похож на отца.
   - Да кто же поверит, что люди доброй волей в холопы пошли! - продолжал возмущаться я.
   - Разные бывают причины. Поверят, ты не волнуйся.
   Меня снова передернуло омерзение - как тогда, в харчевне, когда он сказал, что "он себя не забудет". Он всегда знал, что говорил.
   Прикрыв глаза, я попытался молиться, дабы господь избавил меня от этого чувства, но слова не шли, и я с ужасом понял, что не хочу его прощать. Было в нем что-то не человеческое. Да, он много и усердно трудился, он всего добился своим трудом - но это не единственная добродетель человека, ради которой ему все прощается, какие бы злодейства он ни творил. Я ясно увидел, как выколачивал он из свои должников последние копейки - ведь он имел на это право! - как не дрогнув пускал по миру целые деревни, если они становились ему поперек дороги - да даже если просто мешали исполнению его замыслов... И все это оправдывал для себя тем, что "это он трудится, а все прочие, кто не добился того же - лентяи и лежебоки". Не понимая, что ради его богатства трудились множество людей, которых он обманывал, обирал, принуждал.
   - Чему ты улыбаешься, отче? - удивился Ермолин.
   - Сегодня страстной четверг, - отвечал я. - Ровно тысячу четыреста семьдесят два года назад Спаситель был предан и окружен врагами.
   - И что? - купец был озадачен.
   - Ничего. Только он пошел на крест и ради тебя тоже. Чтобы ты мог спокойно заниматься своими делами, и притеснять других христиан, как будто на тебе креста нет.
   - Есть на мне крест, или нет - какая разница? Я зла никому не желаю.
   - Да, ты желаешь добра себе. Но почему-то даже малое утеснение себе ты воспринимаешь как зло большее, нежели смерть другого.
   - Я кого-то убивал? Отче, ты за свои слова и поплатиться можешь!
   - Нет, сам ты никого не убивал. А что кто-то умер от голода, оставшись без средств к существованию по твоей милости, или замерз, лишившись дома из-за тебя, или полез в петлю, лишенный последней надежды - это, конечно, не злодейство.
   - Если человек в петлю лезет - так то лишь о его слабости говорит, - пожал плечами Ермолин. - Или я всех спасать должен?
   - Не должен, конечно, - вздохнул я, поняв безнадежность объяснить ему хоть что-то. - Конечно, не должен. Ну, что же, ешь и эту деревню, коли поперек горла не станет.
   - Не бойся, не поперхнусь, - снисходительно отозвался Ермолин, сворачивая княжескую грамоту. - Ну, отдавайте Люта, и я поеду. Впредь все ваши дела - через Киршу. Ему все меха, все шкуры, мед, воск и прочее, чем лес богат. Может, и варенья ваши ему понравятся, - отступив, Ермолин похлопал сына по плечу, и тот еще больше вытянулся, распрямив спину.
   - Нет, Егор Кириллович, - произнес я. Прочие мужики, так и не поняв, что произошло, переводили глаза с меня на купца. - Люта мы не отдадим. Он виновен в смерти одного из наших людей, так что ты его по крайней мере выкупишь.
   - Виновен в смерти? А ну-ка, приведите, и мы его вместе расспросим.
   - После, Егор Кириллович, после. Сейчас у нас тягостная обязанность проститься с одной из его жертв. А вот потом, если захочешь, и поговорим. Оставайся тут, подожди, - я обвел рукой столы.
   - Недосуг мне ждать! - резко оборвал меня Ермолин. - Во сколько оцениваешь жизнь вашего общинника?
   - Как положено по ярославовому уложению, в двенадцать гривен, - ответил я. Новый судебник Великого князя, по которому за подобное лихое деяние полагалась смерть, тогда еще не появился, и жили все по старинной правде.
   - А вот и брешешь! - торжествующе Ермолин вновь развернул грамоту. - Убитый ваш в грамоте перечислен, стало быть, холоп, а за холопа вира - пять! На, получи, и отдавай Люта, - купец швырнул на стол пять кусков серебра.
   - Отдай им Люта, - устало сказал я Даниле. - Не время сейчас препираться. И серебро возьми, воспользуйся им с мудростью.
   Данила дернулся было к столу, но удержался.
   - Оно по совести не мне, а Наталье должно отойти, - возразил он степенно.
   - Да, ты прав, - согласился я. - Но не лежать же ему на столе.
   - Забери пока ты, отче, - предложил Данила, сгребая серебро мне в руки. - Потом разберемся.
   Данила послал Саньку за сидящим в погребе Лютом, и пока его вели, люди купца с наглым видом разглядывали селянок.
   У меня нехорошо засосало под ложечкой.
   - Так это для сына твоего зодчий Иван на болотах усадьбу строит? - мелькнула у меня догадка.
   - А вы ее уже видели? Тем лучше. Да, как путь просохнет, достроим - и Кирша тут поселится.
   - Что ж ты ему место такое глухое выбрал? Не мог поближе к Москве пристроить?
   - Погоди, и к Москве пристроим, - усмехнулся купец. - Надо же с чего-то начинать! Главное, земля есть, грамота есть, а там поглядим, как дело пойдет.
   Привели Люта. Руки его были замотаны кушаком, он зло глядел на идущих рядом с ним братьев Данилы.
   - Развяжите, - велел купец. - Ты, Лют, обвиненный от этих людей, не хочешь оправдаться?
   - Мог бы - и вправду поубивал всех, да вот, не довелось, - скривился Лют, протягивая руки освобождающим его людям купца.
   - Слышал, отче, невиновен он! Отдавай гривны обратно.
   Я стиснул серебро в кулаке.
   - Быть может, это и не Лют, но это сделал кто-то из твоих людей. Кто бы он ни был, он оставил вдовой и сиротой прекрасную девушку. И если есть в тебе хоть капля стыда, ты сам по совести должен возместить ей утрату.
   - Ответишь ли ты за свои слова, священник? - запальчиво спросил купец. - Чем докажешь, что мои это люди? Потому ли, что никто из твоих тебе такого на исповеди не сказал?
   - Отдай, - тронул меня за плечо Лукоян. - Мы Наталье сами поможем.
   Гнев бросился мне в голову. Знал я разумом, что не годится такие чувства испытывать, тем более священнику, но в тот миг едва не взвыл от бессилия. Все молитвы, все, чему учили меня, разом вылетело из головы, остался лишь всепоглощающий гнев.
   - Забери, - и я скорее уронил гривны себе под ноги, чем швырнул их в ноги купцу, но так или иначе, а они оказались на земле.
   Ермолин спокойно указал на них одному из слуг:
   - Подними. А ты, отче, жадный, оказывается. Серебро в руки схватил, и отдавать не хочешь. Ну, да Бог с тобой. Едем! - он сел обратно в седло, и всадники гурьбой поскакали прочь.
   Мужики сгрудились за моей спиной, смотрели им вслед.
   - Теперь дело гиблое, - твердил Данила. - Никакой княжой человек теперь нам не поверит.
   - Где же это видано, чтобы целую деревню в холопы писали? - возразил Лукоян. - Сразу ясно, что подлог. Да не успел бы он просто с нашей челобитной до князя добраться. У него, небось, заранее готово все было.
   - Но о нашей челобитной он знал, - заметил я. - Стало быть, все-таки Всеволода убил кто-то из его людей. И хоть в этом я прав.
   - Да, вот послал Бог соседей, - присвистнул Данила. - Как остальным скажем?
   - Я сам скажу, - пообещал я.
   - А Кузьму только Лют мог, больше некому. Прочие в округе не появлялись, я бы узнал, - покачал головой Лукоян. - Кузьма-то им чем не угодил? Видел их?
   - Нет, - поделился я своей догадкой. - Он знал что-то еще, чего знать был не должен. Быть может, что-то об усадьбе...
   Мы направились к церкви. Навстречу нам шел Игнат.
   - Поздравляю, господин холоп! - неуклюже пошутил Лукоян.
   - Ты чего это? - удивился тот.
   - А не слыхал? Нас, оказывается, в холопы к какому-то Моргуну записали.
   - Кто записал? Он, купец этот? - Игнат повернулся на месте, готовый броситься в погоню за купцом.
   - Ну, может быть, не он сам, но кто-то из его людей.
   - А все же какая ему корысть, что мы будем холопами князя? - спросил Данила.
   - Прямая, - отозвался Лукоян. - Слышал ведь? Кирша Моргун, что нами ведать будет - его сын. И он те меха, за которые раньше платил, теперь будет даром получать, как оброк.
   - Если только Кирша с ним поделится, - усмехнулся я. - Знавал я его раньше - этот малый себе на уме не хуже батюшки.
   - Ну, а князю-то на что? - не понимал Данила.
   - Я тоже все думаю об этом, - признался Лукоян. - Посудите сами: с кем князю лучше иметь дело: с сотней разных купцов, что разъезжают по всем городам - или с одним - единственным, что всей торговлей ведать будет? Так что и князь тут - не на нашей стороне.
   Торговля Ермолина или даже Великого князя - то, что меньше всего меня сейчас волновало. Я думал о Наталье. Вот ведь как судьба оборачивается. Кто бы мог подумать, когда они, радостные, стояли у меня перед алтарем, что уже близится срок, когда останется она совсем одна. Олег женился на другой. Мужа убили. Отца убили... Куда податься и что теперь ей делать, я не мог даже представить - разве что позвать помогать в церкви, но это мне показалось в тот миг предательством по отношению к Марье. Впрочем, подумав, я понял, что надо быть выше этого - ведь речь идет о человеческой жизни, которую не в последнюю очередь и я обрек на такое одиночество. Марья должна понять. Ведь любовь человеческая и любовь божья не могут противоречить друг другу, или тем более мешать одна другой.
   И слова Чтений сами ложились сегодня передо мной. Очень уж к месту было моление о Чаше. И хотя молил Спаситель пронести чашу мимо него, но было ему суждено ее испить до дна. Мы же свою еще едва пригубили.
  
  
  -- Глава 6. Стрелок в церкви
  
   Купец уехал, тела убитых были преданы земле, и можно было забыть случившееся, как дурной сон. И холопья грамота, и усадьба на болотах стали казаться мне чем-то не настоящим, приснившимся, настолько выпадали они из привычной жизни.
   А в привычной жизни подступила Пасха, и я, чтобы отвлечь себя от суетных мыслей, в которые погрузился более допустимого на Страстной неделе, заставлял больше обычного класть поклоны и читать молитвы, но тревога не отступала.
   Снова и снова мысли мои возвращались к этой грамоте. Было в ней что-то неправильное, недопустимое; не может князь вот так отдать во владение неведомого ему Моргуна два с лишним десятка человек с семьями...
   И, поняв, что успокоения мне не будет, пока не разберусь с этим, я отправился к Лукояну; впрочем, чего греха таить, с Марьей увидеться мне тоже хотелось. Совсем мало говорил я с ней в минувшую неделю, больше занятый мыслями о судьбе ее подруги, и следовало исправить эту несправедливость.
   Я вошел к Лукояну с большей торжественностью, чем сам от себя ожидал, и еще с порога вдруг выдал то, что давно хотел сказать:
   - Друг мой, хотя не в обычаях это у нас - самим быть своим сватом, но поскольку сам я нездешний, и родных у меня в этих краях нет, прошу тебя отдать за меня дочь свою, Марью.
   Лукоян поперхнулся куском, который дожевывал после завтрака.
   - Проходи, отче, - засуетился он.
   Марья, слышавшая конец моей речи, вспыхнула и убежала за свою занавеску.
   - Да вот не знаю, согласна ли Марья? - с деланым сомнением сказал Лукоян.
   Марья вышла из-за занавески потупившись, мяла в руках передник.
   - В жены тебя этот молодой человек просит. Пойдешь ли?
   Девушка вдруг посмотрела мне в глаза, и я понял, что безвозвратно тону в ее больших синих глазах. Наверное, правы были отчасти те, кто приписывал женским очам колдовские чары. Но в тот миг я мог лишь восславить Господа, сотворившего такое чудо.
   Марья молча кивнула и вновь убежала.
   - И когда думаешь свадьбу справлять? - вновь обратился ко мне Лукоян.
   - Нынче не очень уместно, а вот после справления сорока дней по погибшим, перед Петровым постом - вполне можно.
   - Прямо на Ивана Купалу? - улыбнулся Лукоян. - Отчего же нет.
   Смелость моя на этом кончилась, и я пробормотал лишь, что может быть не прямо на Ивана Купалу, а днем или двумя раньше. Лукоян похлопал меня по плечу.
   - Опять, что ль, волхва испугался? Не бойся, на него управу найдем.
   Он поднялся.
   - Ну, коли ты жених, а дочка невеста, нельзя тебе теперь с нею наедине оставаться, - покачал он головой, улыбаясь. - Не по обычаю выйдет.
   Я был несколько удивлен подобным обычаем, но не посмел ослушаться и лишь перемигнувшись с Марьей, - девушка вновь залилась краской, - вышел следом за Лукояном на двор, теперь уже в новом качестве.
   - Вот я о чем еще переговорить хотел, отче... - обратился ко мне Лукоян. - Свадьба - это, конечно, здорово, и Пасха грядет через день - но мысли у меня все вокруг той грамоты вертятся.
   - У меня тоже, - признался я.
   - Вот ведь как выходит: коли мы - холопы, так и на свадьбу теперь у хозяина разрешение спрашивать должны? - скривился Лукоян, точно от боли.
   - Да полно, Лукоян, я вот тоже думаю, что подложная она. Кто-то из людей купца вытащил у Всеволода нашу челобитную, да списал с нее все имена, переделав в холопью грамоту.
   - Я не хотел говорить, - с тоской признался Лукоян, - но, помнишь, в день убийства я осматривал место, где это случилось - и там не было следов, которые бы шли ОТ нас. Все следы возвращались в деревню.
   - А как же Лют?
   - Его следы там были, но не подходили к телу. Он стоял возле края озера, и туда вели следы Игната, как Игнат и рассказывал. Но оттуда Лют направился обратно в лес, а Игнат вернулся в деревню.
   - Может быть, ты не заметил? Может быть, он скрыл следы? - предположил я. Лукоян не на шутку обиделся:
   - Если бы я мог не разглядеть следов, я бы не был ловчим вот уже тридцать лет! Лиса тоже след заметать умеет. Я тебе говорю, это был кто-то из наших, или кто-то, вернувшийся оттуда в деревню - и лишь потом ушедший из нее. Я потому на Кузьму и подумал поначалу. Я ведь тоже его подозревал, из-за его размолвок со Всеволодом. Хотел поговорить - да так и не довелось...
   - Значит, ты с самого начала знал, что Лют ни при чем? - с обидой в голосе спросил я.
   - Да не знал я! Тоже, как ты сейчас, пытался себя уверить, что не заметил, что он затер... Но весь мой опыт меня убеждает, что кто-то из наших это был.
   Я посмотрел на Лукояна.
   - Может, оставить это? Всеволода с Кузьмой мы не вернем, а бороться за справедливость - что-то от дьявола.
   - Почему? - удивился Лукоян.
   - Потому что на этом стремлении к справедливости мы к нему и попадаемся. Именно он в нашем мире следит за воздаянием - чтобы каждому было по заслугам. Именно к нему обращаются те, кто слишком ценит себя - и считает, что их обделяют; им дают возможность наградить себя, как они считают справедливым, они отбирают свою награду у других - но потом дьявол следит, чтобы с ними поступили по истинной справедливости.
   - Разве не Бог судит?
   - Бог милосерден. Его выбор - прощение. Это мы стали требовать справедливости и наказания виновных - хотя очень часто наказываем невинных.
   - Вот я и хочу найти истинного виновного, - произнес Лукоян.
   Я покачал головой. Разубедить Лукояна было делом безнадежным.
   - Я понимаю, ты у нас теперь жених, и мысли у тебя о другом, - продолжал Лукоян со снисходительной улыбкой. - Но нельзя это так оставлять. Если это кто из наших, а я с ним буду за одним столом сидеть...
   Проходивший мимо Даниил еще издали с нами поздоровался, подошел:
   - Слышь, Лукоян, Наталья ведь теперь хозяйкой двух дворов оказалась. Надо как-то решить, где она жить будет, а какой под слом. Негоже дому пустым стоять.
   - Обожди, - отмахнулся Лукоян. - Потом. Помянем как следует, а там пусть Наталья сама решает, как и с кем ей жить. Ты лучше скажи, кто Всеволода из леса принес?
   - Я, Кузьма покойный и еще кто-то... Пахом, кажется. Надо у него спросить.
   - Опять Кузьма, - досадливо поморщился Лукоян. - Кому же он поперек дороги стал, что и от него избавились? И не спросишь теперь...
   - Так ведь Лют это был, вроде выяснили? - удивился Данила.
   - Но он не признался! - напомнил я.
   Данила с Лукояном рассмеялись.
   - А что ж ты думаешь, - произнес Данила, - он тебе в ножки упадет да повинится? Конечно, не признался. Ему ведь и перед хозяином ответ держать придется. Так что он это, более некому.
   Лукоян задумчиво поглядел на "старосту", но ничего не сказал.
   - Тебе, отче, наверное, к службе готовиться надо, - предположил Лукоян. - А я пойду, с Пахомом переговорю. Сразу надо было это сделать, он мужик приметливый, наверняка что-то заметил, да промолчал, ибо не говорун.
   Данила со мной вместе направился к церкви, там, смущаясь, вытащил связку восковых свечей:
   - Вот, Василиса к празднику отлила, - передал он мне. - Прими, Христа ради.
   Я с благоговейным трепетом принял дар и стал расставлять свечи перед иконами.
   Но мысли мои бродили далеко от светлых ликов святых. То вспоминалось мне лицо Марьи, то вдруг - лица Натальи и Всеволода, которых я венчал чуть больше полугода назад. Наверное, Лукоян был прав. Простить - да, наверное, следовало простить. Но понять, кто это - хотя бы чтобы знать, кого прощать - тоже следовало. Нельзя было предать все забвению.
   Решившись, я вышел из церкви, и как раз наткнулся на шедшего ко мне Лукояна.
   - Ну, что Пахом сказал?
   - А плотник наш искусный молчит, точно воды в рот набрал, - отозвался Лукоян. - Только заметил я, что всяких изделий у него прибавилось, и еще торба набитая в углу стоит. Не иначе как нашел покупателя на стороне.
   - Ну, что ж, это его дело, - я пожал плечами.
   - Дело-то его, да вот вопрос, где он его нашел, этого покупателя, если все пути Ермолиным перекрыты?
   - Зря ты без меня к нему пошел, - с досадой сказал я. - Мне бы он, наверное, больше сказал.
   - Тебе сегодня еще Всенощную стоять, - пожалел меня Лукоян. - Может, и не стоит тебе заниматься суетными нашими делами, я уж сам как-нибудь управлюсь?
   - Можно и посреди мирской суеты сохранять спокойствие духа, главное, не давать суете увлечь тебя, - произнес я, не очень, правда, в это веря. - Пойдем, что ли, еще с ним поговорим?
   Пахом, сидя посреди своей мастерской, укладывал вторую торбу резными своими работами.
   - А ведь не иначе как тебе купец немалый куш пообещал? - предположил Лукоян.
   - Чего вы ко мне пристали? - с тоской посмотрел на нас резчик. - Не было у меня с Ермолиным никакого уговору. Ну, пообещали мне, да еще выгорит ли, нет - не знаю. Поделиться, что ли, с вами надо?
   - Да ты что, Пахом, - махнул я на него рукой. - Неужто нас за вымогателей принял? Ты нам скажи, кто тебе пообещал и за что?
   Пахом долго колебался, смотрел на нас, на потолок, потом стиснул зубы.
   - Нет, не скажу. А сами догадаетесь - ваше право.
   - Но хотя бы за что?
   - А вот за то и пообещали - чтоб не болтал лишнего о том, что увидел.
   - Когда увидел? В лесу, когда Всеволода нес? - в упор спросил Лукоян.
   Пахом поспешно закрыл рот, думая, что и так сболтнул слишком много.
   - Не переживай, - успокоил его Лукоян. - Мы и так много чего знаем. А то, что ты говорить не хочешь, тоже о многом говорит.
   Мы вышли на улицу.
   - Значит, в деревню никто посторонний не заходил, - начал перечислять Лукоян то, что нам было известно. - Тело Всеволода нашел Игнат, когда встречался с Лютом. Принесли его Данила, Кузьма и Пахом, но Пахом молчит. Игнат говорит, что видел что-то - но наводит на Люта, хотя Люта там не было...
   Мы переглянулись с Лукояном, и он первым произнес то, что всплыло у нас обоих в головах:
   - Но если это не люди купца, не Лют и не Кузьма - то остается Игнат?
   Я помолчал, размышляя. Да, у Игната было время сделать все. Он все время был рядом с нами - и всегда вызывался помочь, и всякий раз наши подозрения усиливались...
   - Надо идти к нему.
   - Я бы сразу на него подумал, - объяснял мне Лукоян, пока мы шли к дому Игната, - если бы он тогда нож принес. Но поскольку Наталья его нашла, я и в голову не взял, что Игнат может иметь к этому отношение. А ведь он знал про погребок Кузьмы, сам туда за квасом не раз лазил...
   - Ты погоди обвинять, еще ничего и не ясно, - остановил я рассуждения Лукояна.
   Но, к несчастью, все уже было ясно. От ограды своего дома отходил Игнат, явно нагруженный пожитками для долгого пути.
   - Стой, Игнат! - Лукоян бросился вдогонку, пока я возился с полами своего облачения. Охотник обернулся, бросил торбу - и припустил бежать. Они добежали до дома Игната, и хозяин успел нырнуть внутрь и запереть дверь.
   - Игнат, выходи! Все равно никуда не денешься!
   И Игнат вышел. Дверь распахнулась пинком, и из нее появился стрелок с натянутым луком в руках. Лук у Игната был добрый, двухрогий, из многих слоев дерева, бересты и сухожилий клееный. Бил на триста шагов, если внатяг, а с десятка шагов пробивал небольшой ствол дерева. Равных же в стрельбе из лука Игнат себе не знал.
   Лукоян попятился.
   - Не подходи! - прошипел Игнат. - Убью!
   - Не подхожу, - Лукоян напоказ развел пустые руки в стороны. - Только скажи, как и почто ты это сотворил.
   - Тебе о том знать не надо, - ухмыльнулся Игнат, как человек, перешедший последнюю черту. - Все одно не поймешь.
   - А это я могу тебе разъяснить, - сказал я. - Купец ведь, когда грамоту читал, выдал тебя с головой. Тогда-то мы внимания не обратили, казалось нам, все в ней были - ан нет, не все. Игната в ней не было, вот что!
   Игнат дернул в мою сторону концом стрелы, но не выстрелил. Я продолжал.
   - И челобитную у Всеволода он, небось, вытащил, и Люту отдал. А сам за то остался вольным человеком. Наверное, и грамота вольная - на всякий случай - за пазухой лежит?
   - И ты, отче, мало что понимаешь, - огрызнулся Игнат, поворачиваясь вокруг себя, но не сводя с нас глаз. Теперь он шел спиной вперед, дошел до калитки, толкнул ее плечом и вышел на улицу. - Устал я тут, в этой глуши. Хочу к людям, в город. А на это немало средств надо.
   - В общем, продал нас, - подвел итог Лукоян, хмуро следя за концом стрелы.
   - Замолкни! - зло выкрикнул Игнат.
   - Куда ты идешь? - удивился я. - Опусти лук, и тебе вреда не будет!
   - Молитесь, чтобы вам вреда не было! - рассмеялся он.
   Тем не менее, Лукоян вышел вслед за ним, и пошел шагах в десяти, медленно, не приближаясь - но и не позволяя Игнату оторваться. Если бы тот хоть на миг опустил лук, - я видел это по напряженным мышцам Лукояна , - охотник одним прыжком бы настиг стрелка. Но наконечник стрелы смертоносным жалом нацелен был ему в лицо, и Лукоян медлил.
   Со всех сторон появились люди. Подошел Данила, появился Прохор, пока еще не понимающие, что происходит. Игнату оставалось только отступать.
   Пятясь и оглядываясь, он добрался до церкви - а вокруг уже собиралась толпа - и, не опуская лука, стал подыматься по лестнице, прибитой к сосне. Поравнявшись с крышей, он перешагнул на нее - и в несколько прыжков добрался до незавершенного еще шатра и прижался к нему спиной.
   - И долго ты там собираешься сидеть? - спросил Лукоян.
   Я тоже не понимал, что задумал Игнат, но он и сам, наверное, еще не понял, что случилось и что ему делать. Внезапно раскрытый, он сделал первое, что подсказала ему нечистая совесть, но теперь, как видно, два устремления боролись в нем. Он не был еще хладнокровным убийцей, чтобы расстрелять своих соседей и бывших друзей. Но и прощения себе не ждал.
   Я понимал, что с самого начала его одолела жадность - слишком велик был соблазн покинуть надоевшую деревню, где его ничто не держало, а купец, видно, предложил хорошую цену.
   А потом его гнал страх. Всеволод видел, как он встречался с Лютом - и Лют велел убить Всеволода, и Игнат, боясь разоблачения, в страхе ударил Всеволода кинжалом. А потом подбросил кинжал Кузьме. Когда же Наталья нашла кинжал, он тем временем и Кузьму зарезал, чтобы тот не смог на него показать. Что меж ними было, теперь знал один Игнат, но думаю, что Кузьма тоже его заподозрил, особенно после недомолвок Натальи и Лукояна. Подрались ли они, или Игнат зарезал спящего - кто теперь знает?
   А пока мы вытаскивали Кузьму, сам Игнат прятался в подполе, в том самом, где недавно прятал кинжал. Наверное, у него просто выбора не было - не думаю, что так хорошо он предусмотрел, где спрятаться.
   Но не вынес постоянного страха разоблачения - и решил все-таки сбежать. Однако и тут судьба чуть не заставила его стать убийцей в третий раз.
   Возле Лукояна собрались охотники.
   - Можно было бы его из лука снять, - задумчиво произнес Прохор.
   - Он сам тебя снимет, пока целиться будешь, - отозвался Лукоян. - Тут с Игнатом не потягаешься.
   - А чего его снимать? Посидит, к ночи сам свалится, - заметил Олег.
   - Если до того стрелять не начнет. Кто знает, сколько в нем совести осталось? - вздохнул Лукоян.
   - Вот тебе и Пасха, - ни к селу, ни к городу произнес Данила. - Вот тебе и светлое Воскресение.
   Уйти мы не могли, чтобы Игнат не сбежал, но и стоять так вечно тоже было невозможно. Стали собираться женщины, пришла Наталья, и, узнав, в чем дело, сама едва не бросилась к Игнату. Выскочив следом, Олег едва успел утащить ее под защиту домов, - как в то место, где она стояла, ударила стрела.
   - Пристрелю первого, кто подойдет! - крикнул Игнат с крыши, уже положив на тетиву вторую стрелу.
   Охотники все сильнее склонялись к мысли сбегать за луком.
   - Подождите, - остановил я их.
   Я сжал обеими руками крест, висящий на груди, и пошел вперед. До сих пор я не знаю, кто вел меня, Бог или дьявол. Но тогда я знал точно - он не выстрелит.
   Игнат повернул лук в мою сторону:
   - Не подходи, отче! И тебя не пожалею!
   - Себя пожалей, - произнес я хрипло. - Остановись, Игнат!
   Я медленно поднялся по лестнице, оказавшись вровень с крышей. Наконечник стрелы смотрел точно мне в сердце. Стараясь не думать о нем, я шагнул навстречу Игнату.
   Тот попятился, отступив от кровли звонницы на скат крыши. Я шел безоружным, сжимая лишь крест в руках - но он отступал передо мной.
   - Не подходи, - умоляюще произнес он и натянул лук до самого лица.
   Стрела должна была меня прошить насквозь, но вдруг улетела в небо - а Игнат, оступившись, заскользил по крыше, взмахнул руками - и головой вниз полетел на землю.
   Когда я спустился с крыши, Игнат уже не шевелился. Острый корень сосны вылез из-под земли как раз в том месте, где упал Игнат, и твердым краем своим ударил его в спину, туда, где сердце.
   Отпевать Игната тоже предстояло мне. Я не осуждал его, хоть и жалости во мне не было. Жадность и страх - вот две вечные причины злодеяний. И горе тому, кто даст этим страстям овладеть собой. Впрочем, не ему одному приносят они горе...
  
  -- Часть 3. Смирение.
  
  -- Глава 1. Приезд хозяина.
  
   Подступало лето, с его крепким сосновым духом, полянами земляники и - там, где земля отступила перед болотом - клюквы, с теплыми днями и светлыми ночами.
   Несмотря на пережитое, селяне повеселели. Летом жизнь налаживается, и то, что казалось страшными бедами зимой, в погожие дни представляется легким сном.
   Свободное время - которого теперь у жителей села оставалось все меньше - Марья с Натальей проводили в церкви. Марья ходила в невестах, важная, но как ни странно, Наталья ей не завидовала. Ее живой и бойкий нрав не позволял хозяйке долго пребывать в унынии, и она постоянно была чем-то занята.
   Еще в детстве, обнаружив среди немногих сокровищ, привезенных отцом из княжеских походов, книжку с картинками, Наталья сама выучилась по ней грамоте. А сейчас взялась выучить все службы и каноны, и вскоре так хорошо мне помогала, что я уже начал сожалеть о правилах, не позволяющих женщинам становиться дьяконами: о лучшем помощнике было трудно мечтать.
   Вот однажды, в конце весны, в самое зеленое и радостное время года, когда они с Марьей с непостижимой для меня скоростью обметали пыль с подсвечников и поставцов, Наталья вдруг покосилась на подругу и произнесла с упреком мне:
   - А ты знаешь, отче, что у тебя жена неграмотная будет?
   Марья густо покраснела, и только быстрее заработала тряпкой.
   - Ну так что же? - улыбнулся я. - Зачем забивать голову ненужными знаниями? В многой мудрости многая печаль, и умножающий познание умножает скорбь, - отозвался я строчкой из Еклезиаста.
   - Так ведь ей тогда, как мне давеча, молитвенник в руки не сунешь и не попросишь - "прочти".
   Я задумался. В других приходах священники тоже вели занятия с детьми, учили их и закону Божьему, и грамоте, и счету - кто знает, что может в жизни пригодиться?
   - Пожалуй, ты права, - согласился я. - Заведем и мы обучение грамоте. Только ты мне помогать будешь.
   Марья, Санька, Лешка и другие дети помладше вскоре уже собирались по воскресеньям в церкви не только на службу, но и на обучение. Как ни странно, им это нравилось - Марья говорила, у меня дар обучать. Не знаю, насколько это правда, думаю, что для успеха любого обучения главное - чтобы учащийся сам понимал, зачем ему это надо, а история с челобитной внезапно всем показала, что читать и писать приходится не только священнику. Да и не только моя была то заслуга, но и Натальи, которая весьма в этом деле мне помогала.
   Мы как раз изучали буквы, как вдруг Марья сказала:
   - А я в лесу видела камень с буквами.
   Я удивился. Разве что древние былинные сказания упоминали о камнях с надписями - но кому и зачем понадобилось ставить такой камень в нашей глуши?
   - Покажешь? - попросил я. Марья кивнула.
   С утра мы отправились к камню. Марья легко бежала впереди меня по едва заметной тропинке, ведшей к северу, в обход озера, в направлении, куда ходили мы с Натальей и Лукояном по пророчеству Прасковьи.
   Но на сей раз идти пришлось совсем недалеко. Марья остановилась у небольшого оврага.
   - Вот тут.
   На дне оврага, вросший в один из его склонов, лежал огромный камень. Какая сила и в какую пору приволокла его сюда, или это обнажились самые кости земли - я сказать не мог. Пораженный, я спустился вниз, Марья бежала следом.
   Да, на одной из сторон камня отчетливо проступал рисунок - и рядом шли линии, сходные с буквами, но не с теми, которые мы изучали ныне и которым обязаны мы труду святого Кирилла. Наверное, передо мной были упоминаемые преподобным Михаилом Хабаром черты и резы, древнее письмо наших некрещенных предков.
   От камня веяло холодом и непроглядной тьмой веков. Мне подумалось, что, наверное, тут собирались некогда и волхвы на свои тризны. Я посмотрел на рисунок - и удивился: там явно была изображена церковь, и человек рядом с ней. Однако церковь была без креста.
   Все те же привычные маковки, те же строгие линии стен, однако креста - главного признака священной церкви - не было. Повинуясь безотчетному порыву, я подобрал небольшой обломок камня, валяющийся неподалеку, и тремя ударами добавил на рисунок крест.
   - Теперь правильнее, - заметил я.
   - Ну, что? - спросила меня Марья. - Можешь прочитать?
   Я покачал головой.
   - Не всякой грамоте я обучен. Греческую знаю, латинскую, нашу - а вот этой прочесть не могу.
   Марья приложила руку к шершавым линиям букв.
   - Точно тепло от них. И словно вода гладит руку. Наверное, об огне и о воде, - она отняла ладонь и взглянула на надпись. - Внуки стрибожьи несут росу, тучи идут с небесными молниями, - прочитала она нараспев.
   Я присмотрелся. Да, там были волнистые линии, вернее, зигзаги - и какие-то черточки, устремленные вверх - или ударяющие вниз. Но правда ли Марья прочла то, что было тут написано, или вспомнила какое-то древнее сказание?
   Странная сила удерживала меня тут. Я понимал, что надо идти, что место это вовсе не для нас - но в то же время думал о том, кто же украшал рисунком этот камень. Ведь когда-то волхвы были велики и сильны, и народ внимал их словам, и шел за ними. Но потом пришла истинная вера - и они предпочли стать ей врагами. Все могут ошибаться, и ни один человек не может быть всегда и во всем прав - но они не пожелали признать ничего из своих ошибок, и предпочли вечную войну. А ведь могли и нам указать на наши ошибки. Да, нас вела вера - но вера не дает непогрешимой мудрости. Мы знали главное - но сколько творили ошибок... А они могли помочь и наставить - но предпочли выбрать войну, чем поступиться хоть малой толикой своей власти над паствой, ушли в леса и смотрели, как мы барахтаемся в собственных тенетах заблуждений...
   Я с сожалением вновь прикоснулся к камню. Сколько блага могли принести носители древних знаний, если бы вместо вечного противостояния выбрали бы согласие... Кто знает, если так долго они вели народ, и народ этот смог принять истинную веру - значит, и их вера не была столь неправильной? Если бы были наша и их вера вовсе непохожи - не смогли бы первые подвижники даже объяснить основы нашей веры своим прихожанам. А в итоге волхвы оставили себе все те ошибки, которые новая вера не могла принять - и их объявили истинными знаниями...
   Ладонь Марьи легла поверх моей. Мы долго смотрели друг на друга, и мне казалось, что какие-то глубинные нити, связанные с самыми основами земли и мироздания, протягиваются между нами.
   Мы долго потом гуляли по лесу, но больше молчали, слушали пение птиц, вдыхали запах цветущих трав и вечно юных сосен.
   - Там было написано заклинание, - внезапно призналась Марья. - Отец говорил, у такого камня некогда венчали молодых, давно, когда еще церквей не было.
   Я охотно с ней согласился. Наверное, таинство брака существовало еще и до прихода нашей церкви. И разве было это не проявление божественной воли - что так легко было мне идти рядом с ней, и хотелось подхватить ее на руки и закружить, и обнять - и защитить, ее, хрупкую и прекрасную, от всех тревог этого мира...
   - Ну, что, грамотеи, нагулялись? - с вызовом встретила нас Наталья. - Бросили учеников?
   Марья ничего не ответила, ушла к себе в дом. Я, улыбаясь про себя, направился к церкви.
   - А вы уж соскучились? - спросил я Наталью со смехом и надеждой.
   - Без тебя твои ученики не больно-то слушаются, - пожаловалась она. - Все норовят на озеро убежать.
   - Дети еще, - отмахнул я рукой и стал готовиться к вечерней службе.
   Мы еще не успели справить сороковину по нашим погибшим, когда заброшенный наш угол посетил новый хозяин.
   Было самое начало лета, когда на подъезде к деревне, в стороне озера, застучали копыта, и отряд человек в семь появился у крайних домов. Позади отряда, привязанная к лошадям последних всадников, гремела и подскакивала волокуша с добром.
   Я вышел из церкви и с нехорошим чувством узнал во главе прибывших Моргуна и Люта.
   Остановившись посреди деревни, как раз на площади перед церковью, всадники сгрудились, и Лют по знаку хозяина затрубил в охотничий рог.
   Большинство селян было сейчас на работах - в лесу, на озере, на дальней речке, - однако призыв рога заставил вернуться всех. Моргун нетерпеливо постукивал плетью по сапогу, не желая, однако, спешиваться, разглядывал собирающихся селянок.
   Вскоре почти все взрослое население деревни - не говоря о детях, те первые прибежали на звуки рога, - собралось перед Моргуном.
   - Да, небогатое мне досталось наследство, - с досадой произнес тот, оглядев собравшихся. - Ну, да все в наших руках. Чего смотрите? Я - ваш новый хозяин.
   - Да у нас старого-то не было, - заметил Данила.
   - А теперь будет. Я человек добрый и люблю хорошие шутки и веселье. А приезд хозяина - всегда праздник, - заметил Моргун. - Так что всем радоваться. Ребята, заноси!
   Спутники Моргуна разгрузили волокушу, выкатив бочку вина и мешок со снедью.
   - Это вам от меня, от всей души, - объявил Моргун. - А мне все время у вас быть некогда, дела еще остались, нужна ваша помощь.
   - А то мы сомневались, что ты просто так бочку привез, - себе под нос пробормотал Лукоян, стоявший рядом со мной.
   - Все время я тут у вас быть не могу, мне наместник нужен. Вот порешили Игната, хороший был человек, - с лицемерной грустью произнес Моргун. - Ну, что ж, будешь за место него... ты, - он ткнул в Данилу, стоявшего в первых рядах и имевшего несчастье уже попасться на глаза хозяину. - Будешь следить за порядком в деревне. Первым делом отряди мне десяток людей - достроить усадьбу.
   - Так ведь у всех свои дела, - попытался возразить новый староста.
   - Какие могут быть дела, когда хозяин велит? Или забыли, что по закону положено? Послушание - первая добродетель. А нарушение ее карается строго. Но я свое правление с наказаний начинать не хочу, так что прощаю. Даю срок до завтра. Завтра чтоб десять желающих были готовы. С утра заеду и заберу.
   Оставив бочку посреди площади, люди Моргуна так же с шумом удалились.
   - Вот ведь накатила напасть, - покачал головой Данила.
   Прокоп - который был бортником, а заодно и главным поставщиком медовухи - подошел к бочке, выбил затычку, понюхал.
   - А вино у него ничего, - признал с видом знатока.
   - Оставим для поминовения, - предложил я. - Поставьте пока в сарай, за пристройкой церкви.
   Видно было, что ряд мужиков был не против прямо сейчас опробовать дар хозяина, но пересилив себя, они согласились.
   Данила неловко мялся посреди площади.
   - Я, конечно, указывать не могу, но как-то не хорошо. Он ведь добром попросил дать ему людей...
   - Вот ты сам и иди, - отозвался Прохор.
   - Да я-то пойду - мне еще девятерых надо.
   - И я с тобой прогуляюсь, - поддержал старосту Лукоян. - Поглядим, как хозяин живет.
   Он горько усмехнулся, сплюнув через плечо.
   - Вот ведь, забрались на край света, чтобы в чужой неволе не сидеть - а она сама до нас добралась.
   Весь день разговоры крутились вокруг приезда хозяина, и потому на службе я свою проповедь начал с напоминания о послушании, о чем столь вольно уже заговорил Моргун. Однако напомнил я, что не только слуги должны слушать хозяина - и на нем лежит забота о слугах своих, ибо он как отец, они как дети. И перед Богом, и перед царем, и перед князем хозяин в ответе за людей своих, и в голод их накормит, и бедным поможет.
   Хотя, откровенно говоря, меня глодали сильные сомнения, что Моргун окажется достойным своего нынешнего положения.
   Когда я вечером зашел к Марье, у Лукояна собралось множество народу - все, кто завтра решил пойти с Моргуном.
   -... Вот и у меня такой случай был, - охотно делился своим опытом Лукоян, постранствовавший по миру в молодости. - Нанимались мы в работники к одному купцу. Дел всего-то было провезти его обоз без помех из Новгорода Нижнего до Новгорода Великого. Там по большей части труды самого купца, всех досмотрщиков ублажить, весь мыт, да подорожную, да тамгу, да прочие сборы уплатить, а наше дело не пыльное - идешь, да по сторонам поглядываешь. А как дошли, решил он на грузчиках выгадать, и говорит нам с Кузьмой - "будьте добры, милые люди, разгрузите обоз, что вы так хорошо охраняли". Я говорю - мы-то разгрузим, а пока мы разгружаем, кто ж за твоим добром присматривать будет? "Да что тут случиться может"! - отвечает.
   - Ну, и? - спросил Олег.
   - Как в воду глядел - пока мы с Кузьмой до склада и обратно бегали, местные умельцы у него три мешка с рухлядью увели. Прямо с воза. Вот тебе и выгадал.
   Мужики расхохотались.
   С утра хмурые работники собрались на окраине деревни. Ждали Моргуна. Ждали долго. Поварчивая, уже собрались расходиться, когда, наконец, раздался топот - и вновь все та же ватага из семи человек появилась в деревне.
   - Собрались? Ну, молодцы, - с довольной ухмылкой произнес Моргун. - Раз такие послушные, отменяю работу. Будет у нас сегодня праздник. Предлагаю всем желающим и в кулачных боях поучаствовать, и из лука пострелять. Кто победит - получит от меня лично бочку вина, сапоги да кафтан!
   - С твоего плеча кафтан-то нам великоват будет, - заметил Прокоп.
   Предложение Моргуна сразу большого веселья не вызвало. Народ долго собирался, готовился, решал, кто пойдет, кто-то забросил свои дела, торчали полдня, ожидая - а теперь вдруг все откладывалось. Но, поворчав, мужики согласились, и только Лукоян, пока бегали молодые парни, готовя место для состязаний, зашел ко мне в церковь.
   - Вот скажи, отче, - начал он, с трудом сдерживая гнев. - Вроде как хорошо он сделал, милость проявил. Да только почему-то от такой милости хуже, чем от прямых угроз.
   - Власть свою проверяет, - предположил я. - Учит. Чтобы, значит, готовы были выполнить все, что скажет. Скажет праздновать - праздновать, скажет работать - работать.
   - Только ведь работу нашу за нас никто не сделает. Да и вышел я из того возраста, когда гоняют людей, как мальчиков на побегушках. Я и сам, пока ратником был, молодых гонял, три шкуры драл - так ведь там слабину дашь, потом в бою смертью обернется. А сейчас... - он махнул рукой и вышел.
   Между тем, на улице гомонили все сильнее. Видно было, празднование началось, и сейчас состязания были в самом разгаре.
  
  
  -- Глава 2. Барщина.
  
   - А вот и священник пожаловал! - с насмешкой обратился ко мне Моргун. - Ты, отче, как лицо духовное, стал бы судьей в наших состязаниях, а то скажут, я своим подсуживаю.
   - Вы уж сами решайте, - отмахнулся я, встав среди зрителей. - Думаю, тут знатоки есть поболее моего.
   Шли поединки на кулачках. Я с удивлением заметил, что неказистый с виду Данила раз за разом положил уже пятерых противников, в том числе - двоих из людей Моргуна.
   - Да кто ж так дерется, - Моргун снял кафтан, отдал Люту и сам ступил в круг. - Глядите!
   Он чуть пригнулся. Данила понял, что на сей раз противник у него не из легких, и тоже собрался.
   - Справедливо ли хозяину участвовать в состязании со своими людьми? - громко спросил я. - Ведь побьют его - а он своей властью и наказать может?
   - Да вы побейте сначала, - расхохотался Моргун и шагнул к Даниилу.
   Первый удар староста отразил, но второй, подобный молоту, пробил его левую руку и обрушился на ребра. Данила согнулся, хватая ртом воздух, и повалился на траву.
   - Вот, то-то же! Учитесь, - Кирша с видом превосходства оглядел собравшихся. - Ну, давайте, кто еще смел?
   Глядя на судьбу Даниила, желающих не находилось.
   - Ну, что ж, кафтан мой на мне останется, - рассмеялся Моргун. - Так я и думал, что не сыщется средь вас боец, способный со мной потягаться.
   Лукоян начал было развязывать кушак, но я удержал его за руку.
   - Не стоит. В самом деле, побьешь ты его - а он человек злопамятный...
   - Ну, что, я смотрю, желающих нет? - обвел глазами Моргун селян.
   Не выдержав, Лукоян вырвал у меня руку и ступил в круг.
   - А дозволь мне попробовать.
   - Отчего же нет? - Моргун смерил его взглядом с головы до ног. - Только смотри, не взыщи, коли покалечу.
   Бойцы были в одних рубахах, и Моргун превосходил своего противника в плечах чуть ли не вдвое, да и по росту возвышался над сухим и долговязым Лукояном. Казалось, первый же удар переломит охотника, но тот удары не пропускал, все больше уклонялся, и вдруг ступил вперед, под летящий ему в лицо кулак - и ударил костяшками пальцев прямо под локоть Моргуну.
   Тот с удивлением смотрел на свою руку, что вдруг обвисла и не желала повиноваться хозяину.
   - Ты глянь, священник! - воззвал он ко мне, указывая здоровой рукой на висящую правую. - Он на меня порчу навел! Иссушил, не иначе! Разве это честная победа?
   - По мне так честная, - признал я.
   - Честная, полагаешь? Ну, я его и одной левой размажу, - пообещал Моргун и кинулся на повернувшегося спиной и уже собравшегося покинуть место схватки Лукояна.
   Тот успел увернуться, но удар все-таки задел его вскользь по спине и заставил упасть, пролетев несколько шагов вперед, а Моргун подскочил к нему, и я увидел в его глазах жажду убийства.
   - Стой! - я выскочил меж ними. - Довольно. Твой кафтан останется у тебя.
   Тяжело дыша, Моргун нехотя отступил. Видно было, что мое признание не сильно его уверило в собственной победе, и Лукояна он запомнил.
   Стараясь побыстрее замять происшествие, не красящее их хозяина, люди Моргуна принесли мишень, сделанную из среза древесного ствола, и установили на открытом пространстве.
   - Ну, охотнички, покажите свое умение! - Моргун уже, казалось, забыл свою неудачу, и похаживал меж селян с прежним самодовольным видом.
   Из лука охотники и их дети стрелять умели с юных лет, и я уж было подумал, что тут Моргун не сможет отыграться на моих прихожанах, однако ошибся.
   - А чего ваш лучший боец не стреляет? - спросил он громко. - Не умеет?
   - Пусть и другие побеждают, - отозвался Лукоян.
   - А ты, стало быть, и тут бы победил, если б захотел? Давай, покажи, что ты можешь, тут уж схитрить не удастся!
   Я попытался было отговорить Лукояна, но тот не стал меня слушать.
   Он сбегал к себе, принес свой охотничий лук и стрелы и стал к черте.
   Цель была уже утыкана десятком стрел, выпущенных предшественниками Лукояна, но его стрела нашла-таки дорогу к ней, воткнувшись как раз в сердцевину бывшего ствола.
   - Лют! - не спуская глаз с Лукояна, позвал Моргун.
   Лют вышел из-за спины Моргуна и тоже подошел к черте. Он был без лука в руках.
   Селяне не успели еще обменяться предположениями о том, что Лют будет делать, а в его руке уже сверкнул нож, и Лют метнул его одним неуловимым движением. Клинок сделал несколько оборотов в полете - и сбил стрелу Лукояна, воткнувшись рядом с тем местом, где она только что торчала.
   Над поляной повисло молчание.
   - Ты промахнулся, охотник, - с усмешкой сказал Моргун. - Твоя стрела даже не попала в цель. Думаю, никто не сомневается в том, кто победитель?
   - Да ты мог бы сразу это сказать, зачем же было устраивать состязания? - пожал плечами Лукоян, поняв, что доказывать что-то было бы бесполезно.
   - А я хочу, чтоб до вас самих это дошло, - ответил Моргун, собирая своих людей. - Но я ведь хозяин добрый, так что завтра работники пусть приходят ко мне в усадьбу, а после работы мы бочку и разопьем все вместе.
   - Куда идти-то? - спросил Данила.
   - А вот он знает, - Моргун указал на меня. - Святой отец уж как-то был у меня. Мне Иван рассказывал.
   Он посмотрел на меня, и в глазах его читалось неприкрытое злорадство.
   - Хорошо, приведу, - согласился я, пытаясь справиться с недостойным священника желанием запустить чем-нибудь тяжелым в эту наглую рожу.
   С утра десяток мужиков без особой радости двинулся в сторону усадьбы Моргуна. Мужики шли со своими топорами, лопатами, кое-кто даже прихватил пилу, хотя обычно селяне не любили это орудие, полагая, что оно портит волокна дерева.
   Лукоян отговаривал меня идти с ними, но я настоял:
   - Уж если я вас уговариваю его слушаться - так сам должен показать пример послушания. Он мне сказал вас привести, а что кто-то еще проведал дорогу к его усадьбе, то ему знать не обязательно. Ну и посмотрю я заодно, чем еще один мой прихожанин живет.
   Вчерашний праздник оставил тягостное ощущение. Народ даже переговаривался вполголоса.
   - Он, верно, с самого начала считал, что все состязания выиграет, да награды сам и заберет - заметил Прохор. - А не получилось.
   - Ну, пусть думает в следующий раз, - отозвался Лукоян без особой жалости ко вчерашнему своему противнику. - Не все коту масленица. Привык слабых да сирых обижать. А мы, если надо, за себя постоять сумеем.
   Мы уже приближались к усадьбе, когда идущий впереди Лукоян наткнулся на дорогу.
   - Ты посмотри, как проложили! - присвистнул он.
   На несколько саженей влево и вправо лес был вырублен, оставив широкую просеку. Поваленные стволы лежали вдоль дороги, ограждая ее края. Сама дорога, утоптанная, накатанная, могла бы послужить украшением и Московскому княжеству.
   - На совесть старается, - заметил Андрей.
   Возле усадьбы теперь простиралось расчищенное место, открывавшее вид на частокол и недостроенный дом. По дороге мы вышли прямо к воротам усадьбы. Они уже не зияли провалом, как по весне, а были прикрыты добротными створками, за которыми поднималось недостроенное здание усадьбы. Тут были все люди Моргуна во главе с ним самим, а также несколько человек из других деревень, как видно, тоже попавших в его власть, так что работников набралось с два десятка.
   - Молодец, что привел людей, - похвалил меня Моргун.- Ты, отче, служишь исправно, я подумаю и о награде для тебя. Будет твоя церковь главной в моих владениях.
   - Благодарствую за честь, - отозвался я.
   Про себя я понимал, что Моргун хорохорится от сидящей глубоко внутри неуверенности в собственной значимости. Ведь сознание собственного достоинства приходит не к тому, кто лучше всех или сильнее всех - а к тому, кто понимает место свое в этом мире, видит замысел Творца и старается следовать ему, а потому за ним, пусть за скромным для постороннего взгляда трудом, стоит весь огромный мир. Если же закрыт человек от Бога, тщится сам им стать, сколь бы ни был он силен или умен - он останется только одним человеком, и сознание, быть может, собственной ненужности и заставляет постоянно состязаться - и выигрывать любой ценой, и доказывать, что ты первый, и топить других...
   Однако это все я понимал умом. Когда же я видел вновь его полные презрительного снисхождения глаза и ухмылку вседозволенности, с которой он отдавал распоряжения - ничего, кроме раздражения, это не вызывало, и оставалось только молиться, дабы Бог даровал мне достаточно терпения.
   Сбросив верхнее облачение, я закатал рукава рубахи и наравне со своими прихожанами принялся таскать бревна. Моргун, похаживающий с плеткой по двору, присвистнул, указывая на меня своим людям, тоже не утруждавшим себя работой:
   - Святой отец-то как старается! Не иначе, место себе в раю строит.
   Я не ответил, хотя бревно сразу потяжелело.
   Под руководством тщедушного Ивана, разложившего в стороне на камне чертеж пожелтевшего пергамента, мы возводили второй ярус хором. Первый был уже почти закончен. Как я заметил, в усадьбе существовал еще и подвал, тоже выложенный бревнами, и в углу двора торчала дозорная башня, возведенная до самой кровли.
   Работали допоздна, а когда стало смеркаться, Моргун, как и обещал, выкатил бочку вина.
   - Не встанем завтра, - покачал головой Прохор, наливая себе чарку.
   - А ты не пей, - предложил Лукоян, чуть пригубив поданную ему чашу.
   - Так ить.. Угощают же, неудобно, - возразил Прохор и окунул в чарку усы.
   Моргун с серебряным кубком в руках поднялся на небольшое возвышение в середине двора.
   - Вам, верно, и невдомек, зачем я сюда приехал. Думаете, вот, чудак-человек, променял Москву на такую глушь. А тут, между прочим, главные богатства таятся. Мне бы десяток людей посмелее, да запасов, да оружия - и мы себе подчиним все земли до Камня и за Камнем. Ну, что, нет желающих? Кто со мной пойдет?
   - Холопом али как? - спросил Олег.
   - А в походе, знаешь ли, все холопы своего головы, - ответил Моргун. - Скажу умереть - умри, а не пикни.
   - Так в поход не на всю жизнь идут, - возразил Данила. - Потом-то, по возвращении, как ушедшие с тобой будут - как холопы или как вольные люди?
   - А до возвращения еще дожить надо, - усмехнулся Моргун. - Но неужто вы думаете, что если вернемся с добычей, я своих помощников обижу? Так что давайте в мою дружину. Все одно до зимы вам делать нечего.
   - Что думаешь, Лукоян? - спросил Олег у охотника.
   - Сам решай, - Лукоян устало отвернулся. - А по мне, - добавил он тихо, - так пошлет он вас в первом ряду, заместо щита, чтобы сам он да его верные люди за вашими спинами нетронутыми остались.
   - Ты чего там шепчешь? - напрягся Кирша.
   - Подумать тут надо, - Лукоян поднялся на ноги, отряхая штаны от прилипших иголок. - Сразу ответа на такой вопрос не дашь.
   - Да кто бы сомневался, что ты не решишься, - отозвался Кирша. - Стар уже стал, жена, дети, хозяйство?
   Лукоян хотел резко ответить, но я дернул его за рукав рубахи.
   - Он нарочно тебя дразнит, - произнес я негромко.
   - Да, хозяйство, - согласился Лукоян, пересилив себя. - Домой нам пора, припозднились мы. А то, верно, жены, дети нас заждались.
   Мы отошли от усадьбы, и Лукоян, наконец, дал волю своему гневу. Не буду пересказывать всех его ругательств, но суть их сводилась к тому, что новый их хозяин других за людей не считает. Я бы, наверное, высказал это более мягко, но в целом я был с Лукояном согласен.
   Отведя душу, Лукоян уже спокойно сказал:
   - Вы поступайте, как знаете, а завтра я к нему не пойду. Все, дорогу вы теперь найдете, так что кто хочет - гуляйте, а мне такой радости не надо.
   - Да и всем остальным, наверное, тоже надо отдохнуть, да своим домом заняться, - добавил я. - Надо прочих послать, кто сегодня не ходил.
   Однако народ не привык еще бросать свои дела по требованию вдруг свалившегося им на голову хозяина, и на следующий день Прохор, которому гостеприимство хозяина понравилось, повел с собой лишь шестерых работников. А потому вскоре к нам пожаловал сам Моргун, в сопровождении как всегда своих дружинников.
   - Вы, видно, не поняли еще, кто я и кто вы? - с тихой яростью спросил Моргун. - Я ведь по-хорошему хотел, а могу и по-плохому. Мои ведь люди быстро возьмут, кого найдут, из ваших семейных - так остальные мигом станут сговорчивее!
   - Объясни, милый человек, - вышел я к нему навстречу. - С какой радости вдруг мы должны на тебя работать?
   - Нет, вы и впрямь не поняли. Вы живете на княжеской земле? На княжеской. Князь вас отдал мне. Так что теперь я - ваш хозяин, и коли не согласны, так и князь вмешаться может. Да я ведь и сам справлюсь, только вам хуже будет, а вот с меня спросу никакого нет.
   - Да, это ты верно сказал - с тебя спросу нет, - кивнул я. - Но только хозяева даже лошадь пахать через силу не заставляют.
   - А ты мне сейчас будешь рассказывать, как вы из последних сил выбиваетесь, мне дом строя? Тебе, небось, церковь за месяц подняли и не напряглись, а мне, значит, достроить дом уже тяжело? В общем, выбирайте: еще трое сейчас идут со мной, или придется применить силу.
   Моргун был неплохо осведомлен о том, что творилось в деревне до него.
   - Успокойся, Кирша, - я сошел к нему. - Сейчас я и еще двое придем.
   - Э, нет, святой отец! Ты-то мне не подчинен, хватит моих дармоедов выгораживать! Ты всех работников не заменишь, а они пусть помнят, что первое дело - служба государю, а я нынче - представитель этого государя для вас. Ну, так что? Не люблю я два раза повторять своих приказаний, а ради тебя, святой отец, уже трижды повторил. Цени. Мне нужны еще трое работников. Я жду.
   Народ не шелохнулся. Моргун оглянулся на Люта и сделал ему знак рукой, указывая на ближайших селянок. Лют и еще двое двинулись в толпу.
   - Не надо! - Данила, прячущийся на сей раз за спинами других селян, выступил вперед. - Пойду я.
   - А, это ты, кого я старостой оставлял? - Моргун так же знаком отозвал Люта. - Бери еще двоих и ступайте за мной!
   Данила был человеком мягким, хоть и умел, когда ему это было надо, настоять на своем, а потому на сей раз не рискнул ослушаться и, прихватив своего старшего сына, Владимира, и еще более безропотного Пахома, послушно двинулся следом за Моргуном.
   Когда всадники и селяне удалились, вышел Лукоян.
   - Он доиграется, - точно пообещал охотник. Я положил руку ему на плечо.
   - Не бери в голову. У нас же скоро свадьба с Марьей, поедем в город, там и поговорим с воеводой. Не может быть, чтобы не нашлось управы на Моргуна.
   Лукоян покачал головой.
   - Боюсь, пока он под боком, нам и свадьбы приличной не сыграть. Обязательно заявится и какую-нибудь гадость учинит.
   Он оказался более прав, чем предполагал сам. Впрочем, мы действительно тогда еще не до конца понимали, кто есть Кирша Моргун и за кого держит он нас. Мне все казалось, что с ним можно договориться по-хорошему, если только не злить его попусту и выполнять требования, которые он предъявляет. Но если терпению человеческому бывает предел - предела тому, что может пожелать, человек, дорвавшийся пусть до небольшой, но власти, причем без всякого присмотра со стороны, - такого предела, оказывается, не было.
  
  -- Глава 3. Оброк.
  
   Ближе к Троице, хотя усадьба Моргуна готова еще не была, он вдруг отменил свой приказ приводить работников. Да и сам, приезжавший чуть ли не каждый день, вдруг перестал появляться - может, обустраивался на новом месте, а, может, уехал куда, - и люди вздохнули посвободнее. Жизнь опять стала казаться прекрасной, ибо лето было в самом разгаре, и даже комары сильно не тревожили тех, кто выбирался в лес за ягодами или на охоту.
   Мы помянули ушедших от нас в сороковину, попечалились о нас, грешных - и кое-кто порадовался за них, ибо не видят они того, что нынче творится на нашей земле.
   А потом, отмерив положенный предел скорби, стали готовиться к свадьбе.
   Однажды Марья зашла ко мне в церковь с торжественным видом.
   - Ты ведь уже у батюшки руки моей просил, так когда же теперь венчаться будем? - спросила она требовательно.
   Я подумал, прикинув время.
   - На Иоаннов день, - сказал я, - поедем в город и повенчаемся.
   - А ты разве не можешь нас повенчать? - спросила она.
   - Как же я могу венчать сам себя? - искренне удивился я.
   Она рассмеялась.
   - И то правда. Странно это было бы: сам вокруг алтаря ходишь, а потом к невесте подбегаешь, за руку ее берешь; сам молитвы читаешь, сам подпеваешь, сам себя спрашиваешь, и сам себе отвечаешь...
   Надлежало сначала добраться до города, но лошади ни у кого в селе не было, и меньше чем за неделю я бы не обернулся. Да и невесту пешком вести в город не больно празднично. Впрочем, я подумал, что могу сначала сходить в город и там разжиться конем и повозкой, хотя бы на время, под залог.
   К несчастью, у меня нашлись добровольные помощники, которые тоже решили мне удружить. Прохор, не пылавший к Моргуну ненавистью - в отличие от многих других наших селян, - прослышав про мои раздумья, решил попросить коня у хозяина. И когда тот в очередной раз вдруг вспомнил о нас и заявился в деревню, Прохор прямо посреди деревни обратился к нему с просьбой одолжить пару коней с телегой.
   - Это вам на что? - удивился Моргун, я так подозреваю, в жизни никогда никому ничего не дававший просто так.
   - Так, к свадьбе готовимся! - радостно отвечал Прохор.
   - Какая свадьба? - возмутился Моргун. - Первым на невесту должен хозяин посмотреть - вдруг она мне больше понравится? Тогда и я женихом быть могу!
   Я словно с разбегу врезался лбом в каменную стену. Все мои надежды и мечтания готовились пойти прахом.
   - Не бери греха на душу, - попросил я.
   - Да никак, ты жених? - рассмеялся Моргун.
   - Да, я, - отпираться было бы глупо.
   - А вам разве можно жениться? Ах, да, это монахам нельзя, а ты не монах... И кто твоя девка?
   - Невеста моя - девица достойная, - отвечал я, стараясь держать себя в руках. - Не хотел я к тебе обращаться, но уж коли так вышло, то понадеюсь на твою доброту и поддержу просьбу.
   - Да ты что, хочешь невесту по нашим краям в город везти? Куда это годится! Ладно тебе, уж первую свадьбу в моих владениях надо как следует справить. Я сам вам священника привезу из города, он вас тут и повенчает.
   - И когда это будет? - спросил я.
   - Ну, вот как усадьбу дострою, с делами разберусь, оброк положу... К слову, об оброке: мы как-то еще этот вопрос не решили. Я, собственно, за тем и приехал.
   Сердце мое упало. Сыграть теперь свадьбу в обход Моргуна значило опять с ним поссориться, а уж причин нам не любить друг друга было более чем достаточно. На миг у меня родилась малодушная мысль бросить все и уехать с Марьей подальше отсюда, - но к счастью, быстро пропала, устыдившись. Не для того меня звали селяне, чтобы теперь, когда им и вправду нужна была моя помощь, я их бросал.
   - Значит, так, - Моргун слез с коня, подошел ко мне и вытащил грамоту. - По росписи, у тебя в селе двадцать два мужика, живущие на десяти дворах. Я человек скромный, потому оброк буду брать со двора, хотя мог бы и с мужика. А со двора будете мне в год поставлять сорок соболей, сорок лисиц и сорок прочей мелочи, вроде белок.
   Дело было еще и в том, что сорок, о которых говорил Моргун - это значило не четыре десятка, как считают нынче, а полный мешок, наподобие того, что приносил по весне Лукоян Ермолину. А входило туда намного больше сорока шкур. Впрочем, и четыре десятка было бы платой немалой - настрелять столько за зиму доводилось не всякому охотнику.
   - Можете торговаться, - Моргун опустил грамоту и посмотрел на меня и на подошедшего Данилу.
   - Если тебе столько давать, так в лесу живности не останется, - заметил я. - А сам-то ты куда все это денешь?
   - Куда дену - то мое дело. Ты думаешь, мало любителей в мехах ходить?
   - Если за пару лет всех пострелять, потом на бобах сидеть придется. Я так думаю, тебе такой оброк со всей деревни, а не с двора назначить стоит.
   - Да, святой отец, - уважительно посмотрел на меня Моргун. - Вот это ты торговаться умеешь. В десять раз цену сбить. Но и я не лыком шит: батюшка мой мне сказывал, что у вас охотники ему полные мешки шкур приносили, да каждый. Так что же ты думаешь, я на меньшее соглашусь?
   - Видишь ли, - вздохнул я, - они ведь не просто отдавали свою добычу, они взамен получали товар или серебро. А ты хочешь просто так брать и ничего не давать?
   - То ты о соболях заботишься, то о товаре, - усмехнулся Моргун. - Не пойму я тебя. Раз охотники столько били - стало быть, не убывало дичи от этого. И сейчас не убудет. А за то я, как обещал мой родитель, буду давать вам и муки, и соли, и ткани.
   - Сколько же ты будешь давать? - спросил я.
   - Много ли человеку надо? - пожал плечами Моргун.
   - Всем по-разному. Вот у Данилы на дворе - почти десять душ, а кто и бобылем живет. А оброк всем равный назначаешь - так и платить всем равно будешь?
   Моргун задумался, и видно было, что ему это занятие не понравилось.
   - В общем так. С деревни я назначаю десять сороков шкур, хороших, цельных, и за то буду давать на всю деревню, что обещал. А вы уж сами меж собой разберетесь, кому сколько надо. Ты, святой отец, ведь все по справедливости сделаешь? У тебя ведь и казна общая хранится, верно?
   Казны общей у меня не хранилось, но в вопросе Кирши чувствовался некий подвох.
   - А ты и на нее оброк наложить хочешь? - спросил я, глядя на него в упор.
   - Надо бы, да пока не буду. Сколько там в ней у вас? - Кирша испытующе посмотрел на меня. - Да знаю я, что ты себя не обижаешь, - понимающе кивнул он, заметив мое изумление. - Церковь и без колоколов постоять может, зато на черный день припрятано?
   - Тебе, как видно, очень не везло в жизни на людей, - с сочувствием произнес я.
   - С чего это ты решил? - удивился он.
   - Судишь о них как-то убого.
   - Да просто я лучше их знаю. Каждый ведь норовит выплыть за счет соседа. Небось, и ко мне никто идти не хотел, всяк надеялся за спиной другого отсидеться. А ты что же, не человек, что ли? Вон, и свадьбу хочешь, как у людей. Меня пригласить не забудь!
   - Когда оброк потребуешь? - спросил я, чтобы увести мысли его подальше от моей свадьбы.
   - Обычные хозяева к Юрьеву дню требуют, - отозвался он. - Да я ж все понимаю, что у вас шкуры не сами растут. Так что к следующей пасхе и рассчитаемся.
   Он залез на коня и, причмокнув, поскакал прочь, увлекая своих спутников
   Нависшее молчание нарушил Лукоян.
   - Ты бы, Прохор, молчал побольше, да думал, прежде чем говорить.
   - Да я ж как лучше хотел, - принялся оправдываться тот.
   - Оставь его, Лукоян, - попросил он. - Он тут ни при чем. Всплыла бы правда потом - еще неизвестно, что хуже было бы.
   Сил у меня не было даже вернуться в церковь. Мне казалось, со всех икон святые взирают на меня с осуждением. Я чувствовал настоящую ненависть к самому себе, и более всего мне хотелось убить себя.
   По счастью, молитвы сами пришли на ум и развеяли черную тучу отчаяния в душе. Дышать стало немного легче.
   В конце концов, что за дело мне, что думает обо мне Моргун, сам давно разучившийся видеть в людях светлое? Пусть полагает меня вымогателем, сребролюбцем, ханжой - это говорит только о нем, но не обо мне. Или я сам не уверен в том, что это неправда? Ведь была та подлая мысль убежать...
   Я бродил по лесу, и ноги сами привели меня к камню, что показала мне Марья.
   Усевшись рядом с ним на землю, я обхватил колени руками и долго так сидел, опустив голову и спрятав лицо.
   Потому и знаю теперь, что не стоит опускать голову и прятать лицо.
   Не понял я тогда, как он возник, но когда я вновь поднял взгляд, надо мной стоял мой старый знакомый, волхв Асколд. Стоял и сочувственно улыбался.
   - Что, тяжко, когда веру в людей утрачиваешь? Или когда они тебе верить перестают?
   Это был один из тех существующих на свете людей, кого хотел бы я сейчас видеть меньше всего. Тем не менее, уныние мое сменилось злостью - тоже не очень достойным для священника чувством, но уже более живым.
   - Люди слабы, - произнес я уверенно. - Разве могут средь них быть непогрешимые, или неустрашимые, никогда не оступающиеся? Думать так значило бы полагать людей богами.
   - Ну, а как же жить среди людей, зная, что они могут предать, забыть, обвинить ни за что? - спросил волхв. - Только отшельником у вас, выходит, и можно жить.
   - А у тебя не так? - спросил я пылко.
   Волхв старчески усмехнулся.
   - Как ты горяч! Побольше бы тебе веры и сил, и цены б тебе не было. Да вот беда: твои порывы не может подкрепить твоя вера, она все время плетется где-то позади, ожидая опоры на Писание, Предание и прочие сочинения. Потому ты и мечешься все время: достаточно непримирим, чтобы возбудить ненависть - но слишком маловер, чтобы преодолеть ее.
   Такого удара я не ожидал. Оказывается, я еще и верю недостаточно сильно!
   - А что за дело тебе, как и во что я верю?
   Асколд помолчал.
   - Как думаешь, почему ваш новый хозяин, как приехал, пришел не к тебе, а ко мне?
   - Он пришел к тебе? - удивился я.
   - Разумеется. С чего бы еще он стал жить в этой глуши? Только тут, в лесах, еще и можно найти древние истинные знания. Только я учу не тому, что все люди слабы - я учу тому, как стать сильным! Не вечно каяться и признавать свои ошибки - но стать богом самому, встав вровень с творцом!
   - Вот как? - вырвалось у меня. - И что же, многих уже научил быть богами?
   - Тебе этого не понять, - с сожалением отвечад волхв. - Ты пройдешь мимо ответа, даже не увидев его, хоть бы он был перед твоим носом. Вот, ты сидишь перед камнем - и даже не догадываешься, какая сила таится в нем и какие знания скрываются в письменах на нем. Ты смог лишь грубыми ударами нарушить древнюю картину - но ты не можешь ее понять!
   - Если ты правда владеешь знаниями, которые могут помочь людям - так поделись, - сказал я. - Но если это лишь слова, чтобы потешить гордыню - тогда к чему ты смущаешь умы людей?
   - Знание принадлежит тому, кто сумеет его взять, - изгаляясь, сказал волхв. - Я не нянька, чтобы давать просто так. Сумеешь - возьми. А нет - помолись своему богу, пусть он тебе поможет.
   - Нет моего и твоего бога, - возразил я, понимая, что разговор все больше становится бессмысленным. - Он общий. Только я служу Ему - а ты пытаешься заставить Его служить тебе, забыв, что если Он в милости своей и позволяет тебе пользоваться Его дарами, тем больший будет спрос потом.
   - Ну, так вот пусть Он тебе и помогает, - отозвался Асколд. - А я буду помогать тем, кто идет за мной.
   - Разве это не обман? - спросил я. - Не смогут они стать вровень с Богом, ибо не может часть быть больше целого. И, значит, ты даешь им ложную надежду, от которой лишь горше становится правда.
   - Можно подумать, ты им рассказываешь чистую правду, которую видел собственными глазами! - рассмеялся волхв. - Я даю им те знания, которые они хотят, ты же им вещаешь о том, что лишь отягощает их жизнь.
   - Даешь то, что они хотят? Всегда следовать своим желаниям? - спросил я. - И куда же они тебя заведут? Выводя людей из кажущегося рабства у Бога - в какое рабство ты их заводишь? В рабство собственных желаний?
   - Ну пока ты, внушая им смирение, завел их в рабство желаний Моргуна, - спокойно ответил волхв.
   Я с ужасом понял, что он прав. Но не успел ответить - в лесу послышался лай собаки. Лишь на миг я отвлекся, обернулся, чтобы посмотреть, кто идет - а когда вновь повернулся к волхву, его уже нигде не было.
   Лукоян с Трушкой отправились меня искать - я так думаю, по просьбе Марьи. Вид у меня, когда я уходил, был, наверное, мрачный, и селяне стали уже беспокоиться о моем отсутствии.
   - Не бери в голову, что тут Моргун этот наговорил, - успокаивал меня Лукоян, когда мы шли обратно. - Всем мил все равно не будешь. Вот был у нас десятный в одном походе, - начал он вспоминать, - так и с нами заигрывал, и перед начальниками - сотным головой да воеводой - лебезил так, что смотреть было противно. И нам говорит, что мы от него услышать желаем - а потом идет, и тем обещает сделать то, что они приказали. Думали мы, когда ж он погорит? И погорел. Мы на него насели, и он нас в город отпустил, а в тот же вечер воевода его вызвал и велел с десятком выступать. Он к нам приходит, а нас - нет никого. Уж не знаю, что он там врал воеводе, только отправили его с глаз долой... А вроде, всем добра желал человек...
   - Разве ж это истинное добро? Вы ведь в поход пошли не по бабам гулять, верно? Коли вы от десятного своего только ждали, когда он вас в город отпустит - так непонятно мне, зачем вы вообще пошли...
   - Да мне и самому теперь непонятно, - усмехнулся Лукоян. - А тогда молодой был, глупый. Сказали - сделал, а не сказали - пошел гулять... Но я это к тому говорю, что Моргуна мы насквозь видим, сколько бы он ни корчил из себя доброго хозяина. А от тебя мы и попреки стерпим, если за дело. Ты за нас все решать не берись. Ты, может, к Богу ближе стоишь, чем мы, грешные - да только все одно в этой жизни всего не передумаешь за всех...
   Впереди послышался треск веток, и Трушка, заливаясь лаем, помчалась туда.
   - Трушка, назад! - окликнул ее Лукоян, но было поздно.
   Трушка завертелась на месте, заюлила, пытаясь выдернуть зубами застрявший выше крестца метательный нож - и замерла.
   Лукоян кинулся к своему верному товарищу, опустился рядом с убитой собакой на колени, но помочь не мог уже ничем. Рядом послышались голоса.
   Охотник оглянулся, пальцы его сошлись на рукояти кинжала. А из-за деревьев вехал Моргун с пятерыми своими молодчиками. По правую руку от него, усмехаясь, ехал Лют, поигрывая в руках вторым ножом.
   - Это тебе в назидание, - произнес Моргун без злобы - так, словно напоминая. - На будущее урок.
   Я понял, что в тот миг с Лукояном что-то случилось такое безвозвратное. Веселый балагур ушел навсегда.
   Теперь уже я утешал его, как мог, пока он нес на руках свою верную спутницу. Но что тут было говорить? Моргун со спутниками невозмутимо проехал дальше, и теперь он будет спать спокойно - его порушенная слава была отмщена.
  
  -- Глава 4. Иванов день.
  
   Жизнь медленно возвращалась в привычную колею. Лукоян закопал Трушку в лесу (я не знаю, чью потерю он перенес тяжелее, старого своего друга Кузьмы или верной своей спутницы Трушки), Марья поплакала над ней - и вроде бы все на том закончилось. Погоревав, Лукоян взял щенка у Данилы, думая воспитать из него помощника вроде Трушки.
   Я вновь учил детей грамоте, Наталья опять помогала мне. Хотя сейчас, в самые жаркие дни в году, загнать детей на учебу стало куда труднее.
   Подступал Иванов день, а я не знал, что сказать Марье. Вроде бы, обо всем уже договорились, но и Лукоян не заговаривал более о свадьбе, и - как я заметил - тоже зачастил к Прокопу, бортнику. Так что в итоге я заговорил с ним сам.
   - Какая свадьба! - в горечи произнес он. - Сам видишь, Моргун нам проходу не дает. А на свадьбе дочери я его просто не потерплю. Задушу своими руками. Оно тебе надо?
   - Но можно тайно... - начал я. Лукоян усмехнулся.
   - Чтобы тайно, надо сначала Прохору язык узлом завязать. Да и не ему одному. Ты сам подумай - Моргун ведь много чего про нас знал, еще когда приехал: и как церковь строили, и сколько чего добывали. Стало быть, были у него доброхоты средь нас. Игната, царствие ему Небесное, разоблачили, да кто поручится, что других нет? А я дочку под гнев Моргуна подставлять не хочу. Да и ты, хоть пока и пользуешься защитой церкви - боюсь, Моргуна это не остановит, коли попадет ему вожжа под хвост.
   - Что же делать?
   - Не знаю, отче. Пойду, еще у Прокопа медовухи спрошу. С ней думается легче.
   - Сопьешься ведь! - попытался я его удержать.
   - От медовухи не спиваются. Она просто душу веселит, - заверил меня Лукоян, направляясь к Прокопу.
   Я подошел к Марье, смотревшей вслед отцу с грустью.
   - Что с ним происходит?
   Марья грустно вздохнула.
   - Мучается он. От бессилья. Понимает, что надо сделать что-то - а не знает, что. Вот и мы с тобой... - она спрятала лицо у меня на груди, и я прижал ее к себе, стараясь утешить.
   Она подняла на меня глаза, робко спросила:
   - Может, уедем?
   Я принялся уговаривать ее, что если отец ее поедет с нами - то будут его разыскивать, как беглого холопа, но не оставлять же его тут; что у меня есть долг перед людьми; что не бегать от злодея надо, но с молитвою идти навстречу - но сейчас понимаю, что было в том много от гордыни, ибо почему-то думал я, что пока я тут - Моргун побоится тронуть селян, может быть, из опасения к моему сану. Тогда я еще не осознал смысла слов волхва, что Моргун пришел к нему. Впрочем, и никто тогда еще не знал, чем все обернется. Мне осталось лишь молиться, чтобы Господь в великой милости своей все же обернул ко благу то, в чем не сумели разобраться мы.
   - Вот вы где обнимаетесь! - раздался возглас Натальи. Мы оба почувствовали неловкость - слишком уж резко наше счастье отличалось от ее несчастья. - Да ладно, не смущайтесь, - простила нас она. - Я вот что подумала... Кирша-то этот Моргун ведь дело говорил: надо просто привезти сюда священника, и все.
   - Да ведь он, боюсь, задаром не поедет, - покачал я головой, хотя тогда ощутил себя так же неуютно, как при словах Моргуна. Мне почему-то хотелось верить, что поедет - но вспоминая отца Питерима, я понимал, что навряд ли это так. Тоже начнет говорить о справедливом воздаянии за любой труд...
   - Ну, скинемся мы, - тут же нашла выход Наталья. - Молодым же надо дарить подарки на свадьбу. Вот и будет вам подарок...
   Меня охватило небывалое тепло благодарности. Я поклонился Наталье.
   - Да ладно, - смутилась она. - Живите счастливо, раз уж мне не дано...
   Так и вышло, что от Натальи народ в селе прознал о нашей нужде и стал приносить мне кто сколько мог. У меня слезы подступали к глазам, когда я видел серебрянные копейки, что бросали в ящик для пожертвований. Ведь приберегали на черный день, наверное.
   А потом в церковь явился Моргун. Он приехал на сей раз с троими дружинниками, слез с коня и вошел в церковь. Видно, Лукоян был прав - нашлись еще у Моргуна в селе доброхоты.
   Вот в этот миг я почему-то вспомнил волхва. Но Моргун, не смущаясь, широко перекрестился на иконы и подошел ко мне.
   - Ты, я вижу, решил все-таки меня надуть, да втайне от своего хозяина обвенчаться, - сказал он с деланым сожалением. - Но я не злопамятный.
   - Прости, но ты - не мой хозяин, - сказал я.
   - Ах, да, - понимающе кивнул Моргун. - Все вы, что гордецов из себя строите, спесь свою от знакомства с сильными дядечками имеете. Кто боярина себе в дядьки выбрал, кто князя. Ты вот - самого Бога. Мол, кто на нас двоих посягнет? А я вот - один, и не боюсь сам за свои дела отвечать.
   Где-то слышал я уже очень знакомые слова, причем совсем недавно.
   - Ты ведь на свадьбу деньги собираешь. А у самого и церковь маленькая, и иконостас, я смотрю, плох совсем, и колокола нет. А у нас в приходе церковь должна быть приличной, чтобы не стыдно было соседям показать. Так что на. Возьми и построй хорошую церковь, - он протянул мне кошель с серебром.
   Я внимательно посмотрел на его руку. Кошель, наверное, был больше, чем все, собранное нами, раза в три. И правда давал мне возможность разом справиться с навалившимися заботами.
   Но что-то удерживало меня. Может быть, перед Лукояном вдруг стало стыдно, или ощутил я, что за милость Моргуна мне придется расплачиваться куда дороже... Сейчас-то я, наверное, нашел бы мирный выход. Например, пошел по пути иосифлян - взял мирской дар и направил бы на благие дела. Разве мало правда нуждающихся? А для Моргуна это было бы хоть каким-то искуплением.
   Я покачал головой.
   - Не могу принять так много.
   - Да бери, бери! - он почти совал мне в руки кошель.
   - Положи, сколько сам сочтешь нужным, из этого кошеля в ящик, - указал я на ящик для пожертвований, стоящий у входа в церковь.
   Моргун глянул на меня - и расхохотался.
   - А хитер ты, святой отец! Кто ж там потом различит, где чье серебро? И сможешь ты говорить, что, мол, все равный вклад внесли, и нищеброды, что и копейки не имеют, и бояре, что мешками серебра ворочают.
   - Вот о том, кто что говорить будет, я как-то не подумал, - признался я. - За помощь благодарю, а дары свои оставь при входе, не место в церкви деньгам.
   - Ну, смотри, - Моргун спрятал кошель за пазуху. - Я предлагал. Не говори, что не давал, ты сам отказался.
   Я хотел возразить, что не отказывался - но вдруг ощутил, что без этого дара будет мне куда легче.
   - Но только и ты пока со свадьбой повремени, - сказал мстительно. - Узнаю, что женился без моей воли - из церкви выгоню.
   Признаюсь, в первый миг я испугался. Разум говорил, что он всего лишь пугает, проверяет свою власть, что нет у него такой власти, чтобы священника из церкви выгнать - но память тут же начинала подсказывать мне те уложения, которые нарушил я невольно, служа по собственному разумению вдали от других церквей и монастырей. А потому я лишь поклонился ему как мог смиреннее.
   - Прогнать меня у тебя силы, конечно, хватит. Да только потом - откупишься ли кошельком серебра?
   - Что, святой отец, душа уже в пятки ушла? - вновь рассмеялся он. - Да служи пока, разве я против. Но о свадьбе помни, - сказал напоследок и вышел.
   Наступил Иванов день, маковка лета, когда солнце почти не сходит с небосвода, лишь на миг спрятавшись за окоем. В лесу, правда, темень стоит чуть дольше, и говорят, что можно в тот недолгий миг разыскать и цвет папоротника, и разрыв-траву, и много иного, неведомого и колдовского. Не так давно я бы посмеялся над этими рассказами с высоты своей книжной учености, посчитав их навеянными бесовскими наваждениями, кои овладевают людьми невежественными и мало верующими; но после года жизни в лесу ко многим сказкам я прислушивался с большим вниманием, ибо порой пусть иносказанием, пусть непонятно - но открывалась там иная красота Божьего мира, словно видел я его совсем с другой, неведомой мне доселе, стороны.
   Молодых девушек в селе было немного - Марья, Наталья и четверо их подружек, чуть помладше. Хоть Наталья и была молодой вдовой, да так недолго продлилось ее семейное счастье, что не успела она свыкнуться с новым своим положением, а потому по-прежнему водила хороводы с незамужними подругами, плела венки и пускала их по водной глади.
   А ночью засветились костры на берегу озера.
   Я вышел на улицу без своего облачения, в одной рубашке и холщовых штанах, не отличимый от селян в таком наряде. Над лесом вставало зарево костров; и такое же зарево различимо было и в неизмеримой дали, и на юге, и на севере, и во всех частях света, точно все люди в одно время праздновали одно. Наверное, у этого костра и впрямь была родословная древнее, чем у любого гордящегося своими предками правителя, и правил огонь людьми дольше любого царя. Было в этом единении что-то... Не могу сказать, что. Никак не мог я поверить, что в том что-то бесовское, хотя все тот же Хабар и называл подобные празднования бесовскими игрищами. Впрочем, может быть, святой отец сказал это сгоряча.
   Возле меня появилась Марья.
   - Пойдем, - она схватила меня за руку - я сопротивлялся, надо признаться, довольно слабо, - и потащила меня к костру.
   Народ, увидев меня, на миг раздался в стороны- а Марья с разбега устремилась, не разжимая моей руки, прямо к взвившемуся огню, и так, держась за руки, мы перелетели через пламя.
   На миг я лишился дара речи, поняв, что почти все, чему так долго я учился в монастыре, сейчас рухнуло в моей голове. А Марья повернулась ко мне, раскрасневшаяся, радостная:
   - Когда нас в церкви повенчают, не знаю, а по древнему обычаю мы теперь можем считаться мужем и женой.
   Я, конечно, был не согласен с таким пренебрежением положенным обрядом, но и возражать этим сияющим глазам не мог.
   Я могу понять тех древних отцов церкви, что приписывали женщинам бесовсое начало - но сейчас я еще понимаю, что всякое, как бесовское, так и божественное, начало живет в нас самих. Но как не можем мы молиться божественному, не создав где-то вне нас его видимое изображение (икону, церковь, крест) - так и отказаться от бесовского, не дав ему какого-то воплощения вне себя, тоже нелегко. А потому мы обожествляем или демонизируем людей, находящихся вокруг нас - хотя они тоже люди, и я часто с удивлением обнаруживал, разговаривая с непримиримыми врагами, что каждый полагал именно своего врага воплощением всех пороков и просто-таки исчадьем ада; и что самое удивительное, оба это убедительно доказывали.
   Да, противиться женским чарам нелегко, а вот обидеть даже жену достойную - очень просто. Но здесь должно быть какое-то внутреннее чувство, подсказывающее, как поступить, чтобы не было потом мучительных сожалений... Впрочем, и ошибки наши тоже способны чему-то научить тех, кто задумывается о них.
   Однако всегда следовать своим желаниям, впрочем, как и все себе запрещать - в равной степени смерть для души или тела. Узкая грань между тем, что сами мы полагаем необходимым - и тем, что за нас полагают необходимыми наше тело или другие люди - и есть те "узкие врата", которыми заповедано нам идти. Постоянное следование своим желаниям приводит к появлению желаний чудовищных и противоестественных, постоянный уход от них - к озлоблению и очерствению души. Найти всегда тот путь, который и есть верный - почти невозможно, и все люди ошибаются на своем пути, потому и так часто нуждаемся мы в прощении.
   Мысли мои были прерваны разнесшимися над озером девичьими криками. Мы с Марьей переглянулись - и бросились туда, откуда только что ушли.
   Из темноты возник незнакомый мужик, схватил Марью за руку и потащил к себе.
   Я бросился меж ними - и получил удар точно в левый глаз.
   И в детстве-то я никогда хорошим кулачным бойцом не был, а годы жизни в монастыре, а потом служение в церкви сделали меня несколько самонадеянным, я привык к почтительному отношению к моему сану. Случившееся тут же меня разубедило в неприкосновенности моей особы, и от неожиданности я упал навзничь.
   - Батюшку убили! - закричала Марья, пока напавший пытался заткнуть ей рот.
   Удар, поваливший меня, должно быть, вышиб те жалкие зачатки праведности, что пытались в меня вложить в монастыре; зато заставил вспомнить, что по рождению я был боярским сыном и учился воевать. А потому, набычившись, я кинулся на врага.
   Тот тоже не успел приготовиться к бою и выпустил Марью. Мы с ним сцепились, а когда поднялись - с двух сторон на него уже набросились парни из нашего села.
   Как потом выяснилось, по случаю Иванова дня Моргун со своими людьми решили отправиться, как они это называли, "по бабам". Поделившись на два отряда, они двинулись на отблески двух ближайших костров. По счастью для нас - и к несчастью для наших соседей - сам Моргун оказался во второй части, а те, кто пришел к нам, оставили оружие в усадьбе, дабы оно не мешало им в их похождениях. На кулаках же они не имели перед селянами никакого преимущества, а поскольку тех было в несколько раз больше, то бой закончился очень быстро - позорным изгнанием чужаков пинками и затрещинами.
   Наутро я проснулся с головной болью и обнаружил, что глаз не открывается. Было стыдно и больно; я в ужасе представлял, что подумают селяне, увидев своего священника в таком виде: с заплывшим глазом, отекшего, помятого. Заутреню я служил - благо, в церкви была одна бабка Прасковья, - стоя к алтарю левой стороной, а к прихожанам правой.
   Зато вскоре появился Моргун. Невольно я дернулся прикрыть синяк, но тот понимающе кивнул.
   - Что ж ты, святой отец, сразу не сказал, кто ты? Или сам по бабам решил пройтись? Да я все понимаю. Вот, возьми, и забудем об этом, - он кинул к моим ногам все тот же кошелек и собирался уйти.
   Я с тоской посмотрел на Моргуна. Этот тоже хотел откупиться. Он тоже готов был пожертвовать немногим - ради прощения прошлых и будущих грехов. Я усмехнулся: как ни был он самонадеян, он все-таки боялся Божьего гнева.
   - Бога ты этим не купишь, - ответил я.
   - Ну, ты с ним сам как-нибудь договоришься, - отозвался Моргун. - Бери, и будь благодарен, что я на твоих виру не наложил, за то, что моих людей отметелили.
   - Так ведь драка была честной, - сказал я, придерживая глаз левой рукой. - Как мои твоих, так и твои моих могли одолеть.
   - Честной! - расхохотался Моргун. - Впятером на одного!
   - Сами пришли, - пожал я плечами. - Чего искали, то и нашли.
   - Пришли-то они вовсе не за побоями, - возразил Кирша. - Ладно, бери серебро и устрой тут все поприличнее, хочется, входя в церковь, красоту видеть, как я привык.
   Мог ли я ему рассказать, что красота в церкви есть лишь свидетельство красоты высшего мира, и создается она, чтобы те, кто в обычной жизни своей видит лишь серость и обыденность - приходя сюда, отдыхали душой, понимая, что созидается их обыденной жизнью, неприметно, шаг за шагом - но творит великое чудо? И как бы ни была прекрасной церковь, она есть лишь жалкое отражение вышнего мира, куда и надо стремиться душой? Но глаз мучительно болел, и я вновь, наверное, выбрал неверное решение.
   - Забери, - я подтолкнул ногой кошель. - Виру с тебя я никакую не требую, но впредь придержи своих людей. И в церкви появляйся не только чтобы оплатить свои грехи!
   - Значит, не хочешь? - мстительно посмотрел на меня Моргун. - Когда мне в церковь ходить, я сам решу. Ты мне тут не указ, понял? Видит Бог, я хотел как лучше; ну, не хочешь - не надо.
   Он подобрал кошель и вышел.
  
  -- Глава 5. Наталья
  
   Не удивительно, что для проповеди я выбрал тему плотских грехов.
   Я говорил о том, чем страшно насилие - тем, что божественный дар любви, величайшее чудо в мире - появление нового человека - низводит до обычных телесных отправлений. Это сродни тому, как, повинуясь голоду, человек готов превратить в добычу даже близких своих, лишь бы уцелеть самому. Проповедь моя была тем более горяча, что глаз по-прежнему ныл и лишь с трудом открывался, несмотря на то, что бабка Прасковья принесла какой-то отвар и велела делать примочки.
   Еще сильнее пробудился мой гнев, когда я узнал, что же случилось у соседей, в мерянской деревне, откуда была родом Анна, жена Олега. Моргун нагрянул туда с четверыми своими молодчиками, его признали и не рискнули противиться хозяину, так что там он погулял всласть. Правда, как выяснилось, потом он тоже попытался задобрить селян серебром, и те, посовещавшись, взяли.
   А потом ко мне на исповедь пришла Наталья. Я не буду открывать тайну исповеди и в чем именно она каялась, но она рассказала, что творилось тогда в лесу, у костров. Я о многом не знал, находясь в стороне, встретился только с одним - а остальные себя не сдерживали, пытались сотворить такое, о чем и рассказывать стыдно; и не прибеги наши парни, не думаю, что девушкам пришлись бы по вкусу ласки новых хозяев...
   Вне себя, я отправился к усадьбе Моргуна.
   Прогулка по лесу слегка усмирила мой пыл, но зато помогла сложить обрывки слов, носящихся у меня в голове, в обличительную речь.
   Подойдя к воротам, я не мог не подивиться строительной рачительности хозяина или его зодчего. Хоромы сияли свежим деревом, несколько башенок высилось по углам, со светелками наверху; крыши шли изящными изгибами луковок, в окнах блестело цветное стекло с переплетами. Я про себя вздохнул - да, Моргун привык окружать себя красотой.
   Но тем не менее, я ступил на двор, где как раз собирались люди Моргуна.
   - Что ж вы творите? - начал я без приветствий и вступлений. - Для чего существует брак меж мужчиной и женщиной? Или вы только и можете, что творить блуд?
   Они уставились на меня в непонимании. Видно было, что ничего постыдного в своем поведении они не видели.
   - Ты что шумишь, святой отец? - появился сам Моргун. - Синяк под глазом спать не дает? Ну, погуляли парни - думаешь, легко им в лесу без баб?
   - Что ж вы отправились в лес не как переселенцы - с семьями, с родными - а как торопливо бегущие от наказания воришки, ничего и никого с собою не взяв? - язвительно осведомился я. - Мог бы и раньше подумать.
   - Вот я и подумал, - Моргун сошел с крыльца тяжелой поступью. - Слушай, святой отец, у тебя ведь в селении живет одна молодая вдова! Ее замуж-то уж вряд ли кто возьмет, а нам она, глядишь, и сгодится - ты б нам ее отдал!
   От подобной наглости я поначалу обомлел. Он говорил о Наталье. У меня к горлу подступило почти осязаемое отвращение, но я пересилил себя и сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит.
   - Что же, если она будет не против, я охотно вас повенчаю. Приходи, будет первая свадьба в твоих владениях твоя собственная.
   Моргун, мне показалось, испугался, отшатнувшись.
   - Да на что ж мне на вдове жениться? Коли за ней придание большое числилось бы - еще ладно, а так - что я себе, девку не найду? А так, ты сам сказал, тяжко нам без женского общества, вот и удружил бы...
   Слуги его радостно ухмылялись. Я справился с негодованием и внимательно посмотрел на Моргуна. То ли он правда не понимал, о чем говорил, то ли так глубоко плевать ему на это было?
   - Что ж ты мне предлагаешь - священнику блуд благословить? Ты сам-то думаешь, о чем просишь?
   - А совестить меня не надо, - с угрозой произнес Моргун. - Девки должны радоваться, что до них хозяин снизошел. А ты, святой отец, шел бы отсюда по-хорошему, а то люди мои, те, что ваши селяне поколотили, очень злы на вас, и за то, что поколотили - и за то, что перед товарищами неудобно.
   Четверо из собравшихся на дворе разразились буйным хохотом, тогда как другие четверо, тоже несшие на себе следы недавней драки, опустили головы и принялись тяжело сопеть.
   - У тебя тоже невеста есть, так радуйся, пока дозволяют. А то, может, я еще и передумаю. Давай, ступай, - он махнул рукой.
   - Ты что же, всякий раз, как у тебя взыграет дурь, будешь по селянам ходить? - спросил я.
   - Что мне делать, я сам решу, - повторил он, видимо, свое любимое изречение. - А ты - а ну, брысь отсюда, пока не велел тебя гнать! Даром моим ты гнушаешься, да еще и совестить меня пришел? Да кто ты есть? Да ты знаешь, что скажи я слово нужным людям - тебя и сана лишат, да еще и выпорют кнутом, как нерадивого служку?
   Я оглядел его людей - ни в одном из них желание броситься на помощь священнику не светилось.
   - Смотри, Кирша, всем нам за наши дела отвечать придется, - сказал я.
   - Ты за свои ответь! - напутствовал он меня. - Я, между прочим, тебя просил за меня помолиться - а ты что мне ответил? Ничего, приду я еще к тебе в церковь, посмотрим, осмелишься мне вновь повторить, что давеча говорил.
   Я ушел, понимая, что лишь напрасно пробудил в них злость. Но не попытаться их образумить я тоже не мог.
   Вернувшись, я неожиданно застал в церкви Марью. Она упорно молчала, не разговаривая со мной, только старательно наводила порядок.
   - Что случилось? - озабоченно спросил я. - Не с отцом ли что?
   - Нет, с ним все в порядке, - кратко и упрямо ответила Марья, делая вид, что ничего не случилось, до того старательно, что не заметить этого было невозможно.
   - Что тогда? - непонимающе подошел я к ней.
   - Отстань, ради Бога! - отвернулась она и, как мне показалось, всхлипнула.
   - Да чем же я обидел тебя? - застыл я в полном непонимании.
   - А то сам не понимаешь? Через слово у тебя все - Наталья да Наталья, словно не мне ты муж или жених, а ей! Ну, конечно - она-то и умная, и веселая, и поговорить может - а я так, дура деревенская, неграмотная!
   Я от удивления сел на родвернувшуюся по ноги лавку.
   - Да разве ж я в таком смысле о ней говорю? Ведь она всего лишилась, о ней позаботиться надо...
   - А обо мне кто заботиться будет? - она обиженно надула губы.
   - Кто же будет? Я, конечно, - я со взохом вновь приблизился к ней, но на сей раз она не отвернулась. - Да ведь священник должен и о прихожанах думать. Попади в положение Натальи любой другой - я бы точно так же за его судьбу переживал, ибо долг у меня такой, - это я уже говорил, стоя с ней на крыльце, обняв и гладя по голове.
   Марья успокоилась, вздохнула еще раз как могла громче - и зарылась лицом в мое облачение на груди. А я гладил ее голову, успокаивая, и думал о том, как же в самом деле легко обидеть даже близкого человека - даже столь праведным, казалось бы, делом...
   Вскоре, однако, выяснилось, что прежде чем придти ко мне, Марья успела уже поругаться с Натальей, причем кто там первым начал, было уже не понять, но припомнили они друг другу все с детских лет. Я попытался усовестить Марью, чтобы она пошла помирилась, но та наотрез отказалась мириться, сказав, что "такое не прощают". По-хорошему, надо было бы мне отнестись к этому построже и наложить какое-нибудь наказание на обеих, но я не мог долго сердиться на Марью, строгость же по отношению Натальи мне казалась тогда просто предосудительной.
   Я никому не стал рассказывать о слышанном у Моргуна (да и кому бы я мог это рассказать?), но на всякий случай посоветовал - не в церкви, а так, в разговоре между делом - не отпускать жен и дочерей в лес одних. Потому как может быть Моргун и считал, что все должны быть счастливы от его внимания, но благосклонность его продолжалась недолго и стоила дорого. Мне вновь вспомнилось уже почти позабытое видение: мост, и на мосту обреченный Иван с камнем на шее...
   Но к сожалению, не всех юных девушек опекали отцы и братья. По моему настоянию, Марья решилась-таки помириться с Натальей, а для того пригласила ее в лес по ягоды. Но узнал я об этом чуть позже, чем следовало, а о случившемся понял по отчаянному крику Марьи, растрепанной, потерявшей лукошко:
   - Наталью утащили!
   Мужики хватали первое, что попадалось им под руку - кто топор, кто рогатину - и собирались возле Марьи. Появился Лукоян, строго взглянул на дочь:
   - Веди!
   Но Наталья уже сама шла навстречу.
   Люди молча расступились, пропуская ее.
   Наталья медленно брела по улице, придерживая на груди грязное порванное платье. На лице у нее застыл кровоподтек, волосы, спутанные, болтались жесткими прядями. Она шла, точно не узнавая собравшихся вокруг селян. Вдруг остановилась, оглядела нас - и рассмеялась.
   - Ну, что смотрите? - спросила неожиданно хриплым голосом. - Да, вот так и бывает...
   Мне вспомнился вопрос Олега, полный беспросветной тоски: "неужели закон Божеский, что проигравшего - добивают?". Наталью неуклонно добивали. Она потеряла мужа, отца, теперь - доброе имя... Впрочем, неужели нашелся бы хоть кто-то, кто осудил бы ее, вместо того чтобы пожалеть?
   Но никто ничего не успел сказать. Наталья вдруг бегом бросилась прочь, и ни остановить, ни догнать ее не смогли..
   Нашли ее через три дня. Прохор ставил сети в озере и наткнулся.
   - Русалкой стала, - тяжко вздыхая, он развернул свою сеть на площади возле церкви.
   Народ собирался рядом, вновь понимая, что произошло что-то непоправимое. Что-то хуже, чем просто смерть.
   - Почему она не пришла ко мне? - прошептал я, глядя на то, что осталось от Натальи.
   - Потому и не пришла, - проворчала вдруг рядом бабка Прасковья. - Наташка-то, дура, как погиб Всеволод, на тебя одного смотрела - а ты вон, другую выбрал. Как же она к тебе со своим горем пришла бы?
   Я замер. Да неужто правда лишь во зло была доброта моя? Или была то не доброта - а слабость? Что же должен был я сделать - осудить, застращать?
   - Как хоронить будем? - тихо спросил Лукоян. - Она ведь вроде сама себя...
   - Нет. Это убийство, - твердо выговорил я. - И я даже знаю убийцу.
   Наверное, Лукоян решил, что я говорю о Моргуне, но тогда я имел в виду себя.
  
  -- Глава 6. Причастие.
  
   Каждая встреча с волхвом или с Моргуном подтачивала мою веру в свои силы. Я приехал сюда, убежденный, что знаю, где правда - а где ложь, где добро - а где зло; но я как будто с каждым шагом уступал злу и смирялся перед ним, пытаясь найти ему оправдание.
   Где-то я слышал, что тот, кто имеет неограниченную возможность творить зло, но удерживает себя от этого, достоин благодарности уже за все то зло, которое не совершает. Ну, если исходить из этого, Кирша получался почти святой.
   Сколько раз я напоминал себе, что не должен никого осуждать, что грех - это не сам человек, что я должен стоять выше - а я все глубже увязаю в земных разборках, не принося пользы ни себе, ни людям, - но с ужасом чувствовал, что во мне крепнет ненависть, подкрепленная страхом: если я пытался отделить грех от человека, то Моргун-то свои дела грехами не считал и отделять их от себя не собирался.
   После похорон Натальи мужики вновь собрались у Лукояна.
   - Что же это творится - то? - вздохнул Данила.
   - А что творится? - с непонятной мне самому злостью спросил я. - Моргун считает, ничего особого не творится. Дело молодое, он хозяин, имеет право...
   - Да какое он право имеет? - взорвался Олег. - Кто его сюда звал? Мы что, так и будем бояться в лес по одному ходить? То собаку подстрелят, то девицу обидят, а мы молчать должны? Так нельзя жить вечно!
   - Подстеречь его надо в лесу, да и покончить с ним, - мрачно сказал Лукоян.
   Я покачал головой.
   - Ну, убьете вы его - и что? Опять бежать? Дальше, за Камень?
   - Хоть бы и за Камень, - ответил Лукоян. - В лесу кто сыщет? А лес всегда прокормит. А еще лучше - спалить ему усадьбу к чертовой матери со всеми его прислужниками.
   Глядя на Лукояна, я понял, что он свою мысль высказал вполне осознанно, и готов был выполнить сказанное.
   - Но что ж вы так... - осторожно начал я. - Он ведь никого не убил...
   - Будем ждать, пока убьет? - горько спросил Лукоян.
   - А Наталью кто довел? - заметил Олег. - Разве не из-за него она...- он замолчал, пытаясь справиться с подступившим рыданием.
   Они были правы. Моргун пытался всех держать в страхе неведения: внезапно появлялся, внезапно что-то требовал, потом делал то, что ему вздумается, совершенно плюя на любые уговоры или просьбы. Но со страхом невозможно смириться: либо он разрушит твою душу - либо ты попытаешься от него избавиться. Страх, когда он краткий, внезапный и недолгий, позволяет человеку порой спастись, придав силы в бегстве от диких зверей, от пожара - но вечный страх медленно убивает.
   - Давайте все же попробуем воеводе написать, - предложил я. - Мы тогда хотели на Ермолина жаловаться, да ведь было то по сути не на что - ну, не пускает он вас торговать на юг, так это дело князю неподсудное. А то, что Моргун сейчас творит, это просто дикость какая-то.
   - Напиши, отче, а я отнесу! - пылко предложил Олег.
   - Нет, одному идти нельзя, - сказал я.
   - Одному как раз и можно, - возразил Лукоян. - Один пройдет там, где много застрянут. И быстрее одному обернуться. А вдвоем-втроем пойти - так в усадьбе все равно девять человек, считая Моргуна, они легко справятся даже с десятком наших. А вдесятером же не пойдешь.
   - Хорошо. Я опишу, как смогу, то, что творит Моргун, и ты отнесешь.
   Вторую челобитную я подписал сам, в одиночку. В конце концов, то, что творил Моргун, было нарушением и всех божеских законов. И Олегу я посоветовал зайти сперва к Питириму, настоятелю, через него к воеводе было бы легче попасть.
   Отправив Олега, я вышел на берег озера. Подернутое дымкой, оно, казалось, тоже было опечалено, и странное облегчение ощутил я, осознав, что природа скорбит вместе со мной.
   Я сидел на берегу, смотрел на воду, и состояние мое было сродни безмолвной молитве, когда нет слов, но сама душа устремляется ввысь.
   Марья подошла сзади неслышно. Я понял, что это она, только когда она поцеловала меня в макушку. Я поспешно поднялся.
   - Не вини себя, - сказала она грустно. - Это я во всем виновата. Я, как дура, с ней поругалась, а потом в лес повела...
   Я обнял ее. Грусть объединяла нас, и глупыми казались недавние размолвки.
   - Нет, Марьюшка, на тебе вины нет - это я своими мудрствованиями ее погубил. Не знаю я жизни, и людей не знаю, хоть и берусь обо всем судить...
   Так и стояли мы, а лето перевалило свою верхушку и начало клониться к осени.
   Олег вернулся раньше, чем я ожидал, и вернулся совсем не так, как уходил.
   Опять раздался цокот копыт, от которого начали уже вздрагивать жители села, и четверо всадников въехали в деревню. В середине их отряда, привязанный за руки к двум лошадям, шел Олег, и его то и дело подгонял Лют, ехавший позади, ударами кнута. А впереди ехал Моргун.
   Поравнявшись со мной, он швырнул мне мою челобитную.
   - Запомни, святой отец, еще раз надумаешь на меня донос писать - и тебя, и гонца твоего вздерну на первой сосне. Байки про меня сочиняешь, перед воеводой очернить хочешь? Слава Богу, есть еще честные люди на свете.
   Он дал знак своим, Олега отвязали, и он рухнул на землю. Я подбежал к нему, приподнял, встав рядом на колени.
   - Ты все-таки скотина, Моргун! - не выдержал я.
   Моргун, казалось, обрадовался вспышке моего гнева.
   - Я так и думал, что ты лишь притворяешься праведником! Ну да ничего, Бог ведь велит всех прощать - так что и меня простишь. Или какой ты священник? Или я не твой прихожанин? Почему ты меня еще ни разу не причастил? А я тебе и вклады делал, и церковь новую выстроить пообещал. За что ко мне неприязнь питаешь? Ну, разные мы с тобой люди, так ведь все люди разные! Так что давай, в следующий раз чтобы все было как надо, причастие там, исповедь, все как у людей делается.
   - Я не пущу тебя в церковь! - пообещал я, пытаясь поднять Олега на ноги.
   Ко мне подбежала Анна, жена Олега, запричитала, стала помогать.
   - Куда ты денешься, - усмехнулся Моргун, разворачивая отряд.
   С отъездом Моргуна помощников у нас прибавилось. Подбежали мужики, подняли Олега, понесли к нему домой; Анна суетилась рядом.
   - А ты говоришь, - кивнул в сторону Олега Лукоян. - Вот и договорись с таким. Нет, знавал я таких. Коли чуют за собой силу - так ведут себя, словно цари всей земли. А послабее, или перед кем сильным - пресмыкаются, как змеи. Тьфу! - Лукоян сплюнул. - Но кто ж рассказал опять Моргуну? Не случайно же он Олега нашел, совсем в другом конце леса?
   - А ты бы меньше медовуху пил, да языком спьяну трепал, - раздался рядом голос бабки Прасковьи. - Прокоп ведь не только за бортями в лес ходит.
   - Прокоп? - Лукоян чуть не подскочил. - Что ж ты, бабка, раньше молчала?
   - Так и мне далеко не все ведомо, - вздохнула она. - А потом думала, усовестила я его. Выходит, что нет...
   Лукоян решительно направился к Прокопу.
   - Слышь, приятель, - поймал он его у калитки. - Узнаю еще раз, что ты к Моргуну ходил - своими руками в озере утоплю.
   - Да ты чего, Лукоян, - попытался оправдаться бортник, но видно было, что он испугался. - С чего ты взял, что я?
   - Тут вот какое дело... - начал Лукоян издалека. - Кирша Моргун, будь он неладен, откуда-то знает такие вещи, которые я никому не говорил. Разве что спьяну мог сболтнуть - а с кем я пил в последнее время? Так что извини, а кроме тебя более некому. И что он тебе за доносы пообещал?
   Прокоп оглянулся на меня:
   - Батюшка, хоть ты за меня заступись! У меня две дочки малые, сыну жениться пора - я не ради себя!
   - Мы тебе ничего не сделаем, Прокоп, - пообещал я. - Но ты-то почто...
   - Застращал он меня, ей-богу застращал! - Прокоп перекрестился. - Но я больше ни слова ему не скажу!
   - Смотри, приятель, - грозно глянул на него Лукоян. - Не давши слова - крепись, а давши - держись. А где тебя сыскать, если удрать надумаешь, я знаю.
   Минул Петров пост. Жаркие дни в лесу отдавали тенистой прохладой, и казалось бы, надо жить да радоваться... Но радоваться не получалось.
   Моргун умело стравливал селян меж собой. Одним обещал что-то, других звал в дружину, на новые земли, третих запугивал - но селяне, как я заметил, все больше отдалялись дру от друга, косились один на другого. Каждый уже имел свою выгоду на стороне или боялся ее потерять - и этот страх еще сильнее разделял нас.
   Я долго и тщетно говорил на проповедях о том, что не стоит стремиться к выгоде, если ради нее приходится жертвовать душой: селяне соглашались, но отвечали, что у меня-то семьи нет, мне ни кормить никого не надо, ни бояться не за кого, так что мне легко рассуждать о суетности мирских благ.
   - Но не для того же дается семья человеку, чтоб душу из-за нее терять! - говорил я. - Как детям в глаза посмотрите? А что они о вас думать будут? Думаете, простят, если скажете, что предали кого-то ради того чтобы их спасти? Нет, скажут, уж лучше было бы и нам погибнуть, чем такой ценой спастись!
   - Говорят уже, - вздохнул Прокоп. - Да что они понимают?
   На Прокопа, после того как стало известно, от кого Моргун получал известия о творящемся в деревне, селяне смотрели косо. Даже медовуху у него брали не так охотно, а уж бражничать с ним вместе и вовсе считали зазорным. Но незаметно получилось так, что хотя Прокопа все осуждали, а и сами стали - не все, конечно! - порой наведываться в усадьбу, говоря, что это исключительно по "торговым делам".
   Доверие меж людьми пропало. Надеясь получить сами что-то в обход соседа, люди скорее радовались неудачам другого, чем готовились помочь. Ни одно дело, что раньше делали сообща, теперь не доводилось до конца. Семену крышу надо было перекрыть - все бы раньше собрались помочь, а теперь считали, что это его личное дело, а иные еще и злорадствовали втихомолку, что, вот, какой плохой хозяин, не может о своей крыше побеспокоиться. Да и то правда - всем тяжело, где тут о ближнем своем думать? Вроде бы, все верно...
   И никак не мог я объяснить, что пока стараются выжить они каждый в одиночку, только хуже им становится. Но как видно, не клюнул еще никого жареный петух, чтобы прислушиваться к моим словам. Или сам я говорил, не веря в свою правоту.
   Приближалось Успение Богородицы. Хоть тут, на большом церковном празднике, я надеялся возродить угасшую радость в сердцах, и постарался приготовиться.
   Марья с подружками и Олег с двумя парнями разучили хоры праздничной литургии - у Олега оказался прекрасный низкий голос. Я готовился совершить и крестный ход, для чего Марья вышивала хоругвь. Церковь сияла чистотой и светом лампад и свечей. И поначалу все шло как нельзя лучше.
   Подходило время причастия.
   Наверное, причастие - вкушение святых даров - есть таинство, сильнее прочих соблазнявшее маловерующих. Многие язычники говорят: "вы сами приносите жертву, да еще и поедаете своего Бога". Но как еще передать суть этого, если Бог - не могу слышать, когда говорят "ваш бог, наш бог" - как будто есть множество истинных богов, но какой-то более истинный, какой-то менее - так вот, как передать суть того, что Бог является всем? Да, то, чем мы дышим - дыхание его. А то, что мы пьем - кровь его, а все, что составляет наши тела - это тело его, ибо каждая частица этого мира пронизана им. Он дал нам хлеб, дал дыхание, и что бы мы ни делали, мы не можем не прикасаться к нему - так разве не надлежит хоть раз прикоснуться к нему осознанно? Хоть раз ощутить - всем вместе - себя тем единым целым, что и составляет основу бытия?
   Когда я прочел молитву о пресуществлении и приготовился причащать прихожан, в церковь вошел Моргун, и с ним - Лют и еще двое холопов. Селяне потеснились, со страхом поглядывая на хозяина; девицы прятали лица в платки.
   А он не глядел на них - он прошел ко мне, подвинул тех, кто уже встал в очередь на исповеди, и встал на колени для причащения.
   - Я не приму у тебя исповеди и не допущу к причастию! - произнес я громко. В церкви наступила тишина совершенная, такая, словно и не стояло в ней два десятка человек.
   Он поднялся, усмехнувшись. Вроде бы уже собрался уходить - и вдруг с разворота вышиб плетью у меня из рук чашу со святыми дарами, и осколки ее разлетелись по полу.
   Я помню, как ползал у его ног, размазывая слезы по щекам и пытаясь собрать упавшие куски хлеба. Он прошелся по облаткам, давя их носком сапога, и вышел - а я остался на четвереньках посреди вдруг опустевшей церкви с растоптанным Богом на полу.
   На следующий день пропала Марья. С утра я зашел к ней, и Лукоян сказал, что она отправилась на озеро. Я не стал корить его, что отпустил дочь одну - Марья, по словам Лукояна, очень просила с ней не ходить, что-то хотела приготовить для меня. Тем не менее, в беспокойстве я отправился к озеру. Там ее не было, и когда к обеду она не вернулась, отчего-то мне сразу стало ясно, где ее искать.
  
  -- Часть 4. Подземелье волхвов.
  
  -- Глава 1. Перед воротами.
  
   Усадьба гремела свирельными напевами и хмельными выкриками. Тут тоже праздновали. Я долго колотил в ворота, пока не отбил себе обе руки; ждал, снова принимался колотить - и когда я уже отчаялся, что меня услышат, над воротами появилась голова Люта.
   - Ты, отче, совсем обнаглел, - покачал головой приспешник Моргуна. - Нас из своего дома выгнал, а в наш дом, думаешь, мы тебя пустим?
   - Отпустите Марью, - попросил я.
   - Да разве ж мы ее держим? Она сама к нам пришла, сама осталась. Очень ей по сердцу наш Кирша Моргун пришелся. Они вон и зараз милуются, хочешь послушать?
   Среди пьяных голосов мне послышался девичий выкрик. Кулаки мои непроизвольно сжались.
   - Ты уж приведи ее, а я сам спрошу, куда она идти хочет, - произнес я с натугой.
   - Да ты очумел, что ли? Нешто я ее сейчас у хозяина отбирать побегу? Вот как освободится... - масленно улыбнулся он. - Веришь ли - от себя готов оторвать, чтоб тебе услужить. Но у товарищей забирать не годится.
   - Открой ворота, - устало произнес я. На ум приходили слова, вовсе не подобающие священному сану.
   - Пока хозяин не разрешит, откыть не могу, - издеваясь, развел руками Лют. - А хозяин сейчас занят. Так что обожди.
   - Я ведь знаю, зачем хозяин твой Марью забрал, - сказал я со вновь зародившейся надеждой. - Он мне досадить хочет; ну, вот и передай ему, что я сам пришел.
   - Больно ты себя высоко ценишь, - усмехнулся Лют. - На что ты нам нужен? А вот девка нам сгодится, - он хохотнул.
   Наконец, я смог поднять на него глаза. До того дня я не верил, что на свете есть такие люди. И почему-то стали в голове крутиться слова - о продавших душу дьяволу.
   Я вспомнил, как зимой он залез в нашу церковь, как Игнат хотел его изувечить... В ужасе я гнал от себя мысль, что зря тогда не дал Игнату этого сделать, но при виде этой, теперь вовсе не исхудавшей и изможденной, рожи над частоколом, мысль настойчиво возвращалась.
   Лют исчез.
   Я вновь остался один перед воротами. Ворота были добротные, крепкие, в два человеческих роста, поверху над ними шла небольшая площадка, смыкающаяся с частоколом вокруг. Ни допрыгнуть, ни перелезть.
   Я обошел вокруг стены, ища место пониже, но зодчий Иван хорошо знал свое дело. Усадьба получилась крепостью, в которую, если ворота на запоре, тайком не проберешься.
   Небо потемнело, загрохотало, и на меня вылился летний дождь - стремительный, полноводный, превращая землю в грязь, а одежду мою - в мокрые тряпки. Я попытался спрятаться в лесу от дождя, но там брызги летели со всех ветвей, струи забирались за шиворот, и никакого облегчения лесной полог не приносил. Внезапно похолодало, и промокшее одеяние студило кожу.
   Снова я вернулся к воротам, снова стучал, тряс, потом останавливался, понимая, что это бесполезно, и только чудо может мне сейчас помочь. И наверху кто-то сжалился надо мной.
   Дождь еще накрапывал, когда в одной из створок ворот открылась небольшая дверца, и в ней появился Моргун, из-за плеча которого выглядывал Лют.
   - Верни Марью, - потребовал я как мог грозно. - Верни, не гневи Бога!
   - Ты, я вижу, просить разучился, - облизывая пальцы, произнес Моргун. - Молиться-то помнишь еще, как? Вот и давай - на колени, и проси, как у Бога просишь. Ну?
   - Ты не высоко о себе мыслишь? - хрипло произнес я.
   - Для тебя - в самый раз. Коли хочешь свою девку назад получить, так сделаешь, как я сказал. Как вы там епитемью в церкви-то накладываете? Пятьсот поклонов, да пятьсот раз "Отче наш", стоя на коленях. Грязновато тут, да, ничего не поделаешь. Да и погодка сейчас не больно летняя. Но это ведь только для смирения твоей гордыни. А то возомнил ты и впрямь о себе много. Кого пускать в церковь, кого не пускать, кому прощать грехи, а кому нет. Это, отец, не твоя забота, а Бога. А уж коли ты начал говорить от его имени - так вот и мой глас послушай. Душе твоей это на пользу пойдет. И читай молитвы так, чтобы я слышал!
   Он повернулся к Люту.
   - А ты поставь человека, чтобы следил - не отлынивает ли наш добрый пастырь от наложенного на него церковного наказания.
   Я стоял на коленях, слушая крики, доносившиеся из усадьбы, и считал поклоны, требуемые с меня Моргуном. Поясница уже ныла, но если Моргун думал таким наказанием поиздеваться надо мной, он ошибся. С молитвами и поклонами возвращалась ясность ума, слепой гнев, владевший мной, отступал. Я кланялся и молился, кланялся и молился, как дрожит палка под напором воды в реке: нырнет - и вновь появится. Мне казалось, я утратил свое тело, оно жило своей жизнью. Все стонало и болело, уговаривая остановиться, но над воротами по-прежнему виднелась голова Люта; да Моргун мог и не ставить дозорного - я слишком сильно его ненавидел, чтобы лукавить перед ним.
   Вскоре к Люту присоединился еще один наблюдатель, потом третий - они смотрели на странное зрелище, переговаривались.
   Я громко выкрикивал слова молитвы, крестился - и опускался в поклоне, касаясь лбом земли. Голова уже кружилась, но привычка давала себя знать: тело само совершало все необходимое.
   Наконец, к зрителям присоединился и сам Моргун.
   - Я так смотрю, легко святому отцу дается наложенное на него наказание? Нехорошо. Надо, чтобы прочувствовал он, что нельзя так с прихожанами. Какое там у вас наказание в монастырях? На горох ставят? Гороха у нас нет, зато шишек навалом. Иван, набери в мешок шишек!
   Тщедушный Иван покорно вышел за ворота и отправился к лесу. Я, обрадовавшийся было, что прошел свое испытание, вновь ощутил подступающую тоску.
   Перед воротами ровным слоем разложили шишки.
   - Ну, почти горох. Теперь давай, то же самое, но стоя на шишках.
   Это оказалось не так больно, как подсказывало воображение. Колени вскоре смирились с болью, и я вновь начал мерно класть поклоны.
   На трехсотый раз голова закружилась даже у зрителей - кто-то отвернулся.
   - Меня сейчас стошнит! - признался он.
   Я превратился в колодезного журавля, целый день ныряющего - и выныривающего обратно, или в поплавок рыбака...
   - Ладно, хватит. Скучно это уже, - зевнул Моргун. - Что там у вас еще в церкви есть? Крестный ход? Давай, на коленях - вокруг усадьбы. Только петь не забывай, а то что это за крестный ход!
   Память уже подсказала церковные гимны, и я, запев, двинулся ползком на коленях вокруг частокола. Зрители следили сверху, обмениваясь замечаниями.
   - Думаю, не дойдет, - покачал головой Лют. - После стольких-то поклонов!
   - Будем биться об заклад? - предложил Моргун.
   Я слышал разговоры у себя над головой, но словно не замечал их. На пути попадались ветки, корни, шишки, осколки камней; дыхание начало сбиваться. Усадьбу Моргун отгрохал себе не маленькую... Мысли уходили на какие-то не значимые мелочи, я пел, шел - не задумываясь, что и зачем я делаю.
   И все-таки я дошел, хотя и чувствовал, что колена сбиты в кровь. Бедра ломило от усталости, но я чувствовал необычный прилив сил, и, вернувшись к воротам, встал на ноги.
   На миг мне показалось, что Моргун испугался - он как-то странно подался назад, подальше от меня.
   - Ну, ладно, с этим ты тоже справился. Так чего ты хотел, отче?
   Я едва не расхохотался, но сдержал себя.
   - Ты забрал Марью. Верни ее, будь добр.
   - Вот, теперь я слышу вежливую просьбу. Как тебе на пользу церковные наказания-то! А она тебе кто?
   - Какая разница, кто она мне? - спросил я.
   - Так ведь ты, вроде бы, жениться собирался? Выходит, это и есть твоя невеста? Какое совпадение! Ты знаешь, она мне тоже понравилась. Видишь, у нас даже вкусы совпадают, а ты все от меня нос воротишь. Ну, верну я ее - а зачем она тебе? Сам ты ее с собой ведь не повенчаешь? В город я вас не отпущу. Неужто будешь во грехе с ней жить, как какой-нибудь паршивый блудодей? - притворно ужаснулся он, оглянувшись на своих. Те дружно рассмеялись.
   - Да и разве церковь венчает блудниц? - продолжал Моргун, показывая мне свое знание церковных уложений.
   - Любой грех снимается покаянием и молитвами, - ответил я.
   - Так чего ж ты мне покаяться-то не дал? Ну, хорошо, верну я тебе твою девку, но ты нам всем тут же отпускаешь грехи!
   Я, наконец, не выдержал и расхохотался. Я понимал, что этим, наверное, окончательно ставлю крест на возвращении Марьи, но удержаться не мог.
   - И что, вы думаете, что вот так выпрошеное отпущение грехов имеет какую-то силу в глазах Бога? Вы наивно надеетесь Его этим обмануть?
   - Так, выходит, не нужна тебе твоя невеста? - словно не заметив моего смеха, спросил Моргун. - А то и верно - на что тебе девка порченная. Кто ты ей теперь? Никто. А почему не отец ее пришел за ней, а ты? Ты бы шел отсюда подобру - поздорову, а больше тебе тут ничего не светит. Хотя, можешь еще постоять у ворот, подождать. Я человек не жадный, могу и поделиться. Натешусь с ней, надоест - я и отдам. Не топить же ее, правда!
   Ответом ему был дружный хохот приспешников.
   Я покачнулся.
   - Так это ты убил Наталью? - воскликнул я.
   - Ну что ты, это она сама, мы только подсказали дорогу... - улыбнулся Моргун. - Не может же честная девушка появиться среди людей с таким грехом. А ты говоришь - любой грех прощается. А видишь, не любой. Меня ты простить не можешь.
   - Нельзя простить того, кто сам не раскаивается.
   - А мне каяться не в чем! - вдруг зло сказал Моргун. - Я не лицемер, я что думаю - то и говорю! Мне скрывать нечего. Это пусть всякие там монахи делают вид, что им нет дела до плотских утех, хотя тайком они так развлекаются, что нам до них далеко. Мне что надо - я то и беру. О чем думаю - то и говорю. А вам, лицемерам, до меня еще расти и расти!
   - Отсутствие лицемерия - это не та добродетель, ради которой прощается все, - с трудом выговорил я. - Иногда отсутствие лицемерия есть признак слабости ума.
   Моргун вдруг помрачнел.
   - Марья, говоришь, тебе нужна? Ну, сейчас ты ее получишь. Лют, приведи.
   Послушный исполнитель воли хозяина бросился вглубь двора.
   - Сейчас, я тебе ее отдам, - не дожидаясь появления Люта, продолжил Моргун. - Сейчас, каждый ее оттрахает по последнему разу, и мы ее отдадим. Верно? - обратился он к своим.
   Но как видно, даже Небу стало невмоготу смотреть на то, что творится тут. Раньше, чем Лют привел Марью, по дороге застучали копыта небольшого отряда, и появились новые действующие лица, которых тогда я принял за спасителей.
   Впереди отряда гордо выступал на прекрасном вороном жеребце высокий боярин лет сорока, с длинной бородой, спадающей поверх дорогого колонтаря. Зачем он одел доспехи в летнюю жару, не знаю - не иначе как опасался разбойников, не догадываясь, что прямо в их логово он и направляется.
   С ним, кроме пяти дружинников, ехал молодой боярин лет на десять старше меня (это сейчас я называю его молодым, а тогда я счел его чуть ли не старым), круглолицый и русобородый, - и монах, оказавшийся при ближайшем рассмотрении отцом Питиримом.
   - Ты ли Кирша Егоров, прозванием Моргун, сын Егора Ермолина? - приветствовал Моргуна боярин. - Здравствуй, Кирша! - уже радостно обнялся он с хозяином, спешившись. - От батюшки твоего привет тебе. Тебя-то я еще совсем мальчиком видел, а с ним каждый год дела веду.
   Во дворе появился Лют, тащивший Марью, и Кирша попытался незаметно сделать ему знак, чтобы убрался обратно.
   - Боярин, дозволь просить тебя, - выступил я вперед, понадеясь, что при таком множестве чужого народу Моргун не осмелится ничего учинить.
   - А ты кто будешь? - тот посмотрел на меня.
   - Да это священник из моего села, - объяснил Моргун. - Ты проходи, за стол садись. Там и поговорим.
   - Что ж ты священника у ворот держишь? - удивился боярин.
   - Он по делам приходил и уже уходит, - заверил Моргун.
   - А это не тот священник, о котором говорил отец Питирим? Александр, кажется? - боярин взглянул на меня с любопытством. - До тебя дело у отца Питирима было.
   - Потом все дела, - Моргун настойчиво тянул гостей в дом; по его знаку уже открыли ворота настежь. - За столом посидим, отдохнем, а там и за дела приниматься можно. Путь-то от города неблизкий!
   - Не близкий, но и дела у нас срочные, чтобы за столом рассиживаться, - боярин обернулся еще раз на меня. Я двинулся было за ним, уходящим в ворота, но меня грубо остановил Лют.
   - А тебе, святой отец, ясно сказали: ступай домой! Не до тебя хозяину сейчас.
   Ворота снова закрылись.
  
  -- Глава 2. Человек князя.
  
   Я привалился к створкам ворот спиной и закрыл лицо руками. Хотелось выть, выдирать на себе волосы, биться головой о глухое дерево ворот...
   - Что ж ты один пошел? - мою руку от лица мягко, но решительно отнял Лукоян.
   - А вдвоем - мы бы их приступом взяли? - горько усмехнулся я.
   - Придумаем что-нибудь. Видал, гости приехали к Моргуну?
   - Да, боярин какой-то прибыл. Не знаю я его.
   - Зато я знаю. Борис Васильевич Волокуша. Говорят, из княжеского рода, но из захудалых князей. Ходил я как-то и под его рукой - давно, правда. Но он почти не изменился - и борода такая же, и важный все такой же.
   - И с чем он к нам пожаловал? - удивился я.
   - Вот это бы и узнать. Марья там?
   Я молча кивнул. На скулах Лукояна заходили желваки.
   - Надо было его пристрелить. Зря ты меня отговорил.
   - Грех взять на душу никогда не поздно, только потом не снимешь, - покачал я головой.
   - А за чужую жизнь грех кто с нас снимет? - обреченно спросил Лукоян. - Тут ведь уже так: или он нас, или мы его. Не знаю, может, ему удовольствие наши мучения видеть, но я ему такого удовольствия доставлять не собираюсь.
   К нам приблизился Данила, и я вдруг почувствовал, как защемило у меня в груди. Я был уже не один. Двое из тех, кому я всегда доверял, пришли со мной.
   - Я вот что думаю, - он поманил нас подальше от ворот под защиту деревьев. - Меня Кирша должен впустить - мало ли за каким делом мне придти понадобилось. У меня и по оброку дела могут быть. А при человеке от князя он на злодейство вряд ли сразу решится. И я тут могу этому княжескому человеку твою челобитную, отче, и передать, - он вытащил из-за пазухи свиток.
   - Кирша тебе это вряд ли простит,- покачал я головой.
   - Мне его прощение не больно нужно, - пожал плечами Данила. - Я детей своих вырастил... Почти... А помирать хотелось бы с чистой совестью.
   Лукоян пожал ему руку.
   - Пожалуй, можно попробовать. Как думаешь, отче?
   - Я бы не стал, - попытался я отговорить их.
   - Вряд ли другой путь для нас сыщется. Побудьте тут пока, - Данила указал рукой на чащу леса, а сам, спрятав грамоту, направился к воротам.
   Стук его тоже не сразу был услышан - хозяева усадьбы и ее гости вновь вернулись к столу. Однако вскоре дверца отворилась, и один из ратников - нам с Лукояном было не разглядеть, кто - вышел к Даниле. Они поговорили недолго, потом дверца снова закрылась, и Данила остался стоять в ожидании.
   Повезло нам больше, чем мы могли рассчитывать. Ворота распахнулись, и из них выехал сам боярин, в сопровождении своего более молодого спутника и троих всадников.
   - А, вот ты где! - он подъехал к Даниле, отступившему от ворот. - Ну, веди, показывай свою деревню.
   - На что она тебе? - удивился староста.
   - Не твоего ума это дело! - резко прикрикнул Волокуша.Младший спутник его, заметив меня и Лукояна, подозвал нас поближе.
   - Великий князь велел переписать все имения бояр и дворян, и каждому назначить, в каком числе надлежит им являться на военный сбор, - объяснил он снисходительно. - А число это постановил назначить в соответствие с размером имения и людей, к нему приписанных. Вот мы и хотим оценить.
   - Так ведь оценивать у нас нечего, - растерялся Данила. - Пахотной земли у нас нет. Скот почти не держим.
   - Ну, мы разберемся. Ты еще что-то сказать хотел?
   - Вот, - Данила с поклоном протянул свиток.
   Боярин повертел в руках челобитную.
   - Ну, а чем село живет?
   - Да так, - староста неопределенно махнул рукой. - Огороды ведем; ну, хлеб немного сеем. В основном, охотой живем!
   - Тем лучше, - кивнул боярин. - Значит, в пахоту работников не оторвем. Ну, а сколько мужиков в селе?
   - Два десятка будет, взрослых мужиков-то, - Данила загибал пальцы, молча шевеля губами. - Ну, может десяток и дюжина.
   - Хорошо. Раз ты так все хорошо знаешь, может, и не надо к вам ехать, но тогда ты сам позаботься о выполнении княжеского наказа - к утру снарядите двоих в ополчение.
   - Как так? - опешил Данила.
   - Воевать будем! - и, повернув коня, Борис поскакал к усадьбе. Спутники его потянулись за ним.
   - Это и есть суд княжеский? - удивленно спросил Лукоян. Я оглядел селян - и бросился вдогон уезжающим всадникам.
   Нагнал я их как раз когда они въехали в ворота и остановились на внутреннем дворе. Как раз Борис Васильевич передал грамоту, что вертел в руках, сопровождавшему его Василию Ловцову. На сей раз остановить меня не успели.
   - Быстро бегаешь, святой отец, - похвалил меня Волокуша насмешливо. - Ну, раз добежал - проходи в дом, - радушно пригласил он меня в гости к чужому столу.
   Младший спутник его посторонился, пропуская меня вперед, и вошел следом за мной.
   В главной горнице, занимавшей весь нижний ярус хором, стояли накрытые столы, составленные вместе буквой П. За поперечиной сидел сам Моргун, отец Питирим и туда же направился княжеский посланник. Марьи тут не было, к моему облегчению.
   При моем появлении Моргун удивленно указал на меня:
   - А его ты зачем притащил?
   - Ну, как-то негоже оставлять священника у ворот, раз он так хочет тебя видеть.
   - Знал бы ты, как он мне надоел! Все время клянчит у меня деньги на церковь. И все ему мало! Я уж дважды ему полные кошели передавал - а он ходит и ходит, прорва ненасытная!
   Я обомлел от подобного заявления, хотя, казалось, должен был уже привыкнуть к тому, что от Моргуна можно ждать чего угодно.
   Борис Васильевич меня осмотрел с ног до головы.
   - По нему не скажешь, что он сильно разжился от твоих щедрот.
   - Так это он сейчас перемазался, пока на коленях стоял, подачку выпрашивая. А так, если у него в ящике для подаяния посмотреть, много ценного сыскать можно!
   - Стало быть, не бедный приход-то? - боярин уже впился зубами в куриную ногу, и слова его звучали несколько неразборчиво.
   - Да Бог с тобой, Борис Васильевич! Откуда богатства? Меня-то отец мой пока снабжает, да все этот упырь высасывает.
   На сей раз Моргун перегнул палку. Впрочем, возможно, моего гнева он и добивался.
   - Прежде всего, Кирша, напомню тебе: оба твои кошелька, что ты пытался мне всучить, чтобы свои злодеяния замазать, я тебе вернул. А что до ящика для подаяний, так там собрано то, что отдавали прихожане, а вовсе не средства твоего отца - и отдавали они последнее, чтобы свадьбу приличную сыграть!
   - Ну и как, сыграли? - Борис Васильевич наконец догрыз куриную ногу и отбросил кость собаке под столом.
   Я потупил взгляд.
   - Не успели.
   - Да, неслыханное дело! Что-то не верится мне, святой отец, что ты вот так и вернул кошельки с серебром от Кирши нашего Моргуна. Сдается мне, наговариваешь ты на хозяина. Ведь то, что он тебе их давал, ты не отрицаешь? А вот взял или нет - говоришь, серебро в церкви хранится, но не от него. А как проверить? Сличать каждую деньгу будем?
   - Мне нет нужды оправдываться, - развел я руками. - Не знаю, как в чем ином, а в вопросе денег я чист перед Богом и людьми. Но известно ли тебе, Борис Васильевич, чем еще занимается наш хозяин?
   - Чем же он занимается? - с любопытством посмотрел в его сторону боярин.
   На миг я смутился. Вряд ли селяне осмелятся подвердить все, что я сказал; а без свидетелей слова мои оставались в глазах боярина грязным наветом, да еще на человека, у которого я сам нахожусь - хоть и не по его доброй воле - в гостях. Однако колебался я недолго.
   - Селяне отдали тебе грамоту, где все написано, но я могу повторить, - отвечал я. - Так, он чинил насилие над селянками.
   - Дело молодое; да, небось, сами селянки были не прочь? - боярин расхохотался, чем меня поверг в краску стыда.
   - Он плетью бил одного из наших селян.
   - Так ведь тот грубил мне в лицо! - возмущенно произнес Моргун.
   - А селяне его холопы суть и он волен их казнить по своей воле, - отвел мое обвинение боярин. - Что еще?
   - И он занимается возрождением бесовской веры! - выпалил я последний довод, вспомнив слова волхва.
   Борис Васильевич перестал смеяться.
   - Прав таких - судить хозяина - я не имею. Да еще в его имении. А вот насчет тебя... Отец Питирим, у тебя были какие-то грамоты?
   - Да, - инок поднялся. - Дошли до епархии вести, будто ты, отец Александр, служишь, не будучи положенным в сан.
   - Я прошел рукоположение, - опешил я.
   - Однако не был женат.
   - Я женат! - соврал я, не задумываясь; впрочем, в тот миг я не считал это ложью, ибо полагал Марью своей женой, лишь по несчастной случайности еще не ставшей ею законно. - Но мою жену силой взял он, - я ткнул пальцем в Моргуна, - и держит взаперти.
   Моргун медленно поднял на меня взгляд.
   - Ты б еще что соврал, - усмехнулся он одними губами. - Придумает же: украли у него жену! Только бы честных людей обвинить да от наказания уйти.
   Меня бросало то в жар, то в холод.
   - Стало быть, ты обвиняешь нашего хозяина, что он у тебя жену украл, - посол обглодал кость и бросил ее на стол, - и вообще всякие бесчинства творит. Ну, что же, я разберусь.
   - А ты присаживайся, святой отец, раз пришел, угощайся, - пригласил меня Кирша.
   За столом сидело, кроме хозяина и знатных гостей, еще пятеро ратников Бориса, семеро ратников Моргуна, и двое - Иван и еще один - были на побегушках, поднося новые блюда с кухни.
   Есть я не стал - даже не потому, что противно было есть с одного стола с Моргуном, а просто сил не было. Я сидел и присматривался к сидящим за столом.
   Моргун с Борисом завели разговор вполголоса, который мне с моего конца стола слышно не было. Но вскоре я заметил, как младший спутник Бориса дернул начальника за руку.
   - Чего тебе, Василий? - недовольно отвлекся от разговора с хозяином Борис.
   - В грамоте немало странного прописано, - пояснил тот - оказывается, все это время он держал нашу челобитную на коленях и разбирал ее. - Если хоть часть этого правда, то тут немалым разбирательством пахнет!
   - Ну, вот и разберись! - досадливо отмахнулся Борис, возвращаясь к разговору с хозяином.
   Питирим приметил меня, поманил пальцем. Я поднялся с места, подошел к нему.
   - Почто врешь, что женат? - тихо спросил он. - Я ведь всех священников в округе знаю, и кто кого когда венчал. Не венчался ты ни у кого, а когда был у меня по весне - так еще в женихах ходил.
   - Отче, можно с тобой на воздухе поговорить? - попросил я громче.
   - Ну, отчего ж не пройтись, - подумав, согласился Питирим. - Засиделся я за столом, пора и честь знать.
   Мы вышли во двор.
   - Я правду сказал... Почти, - признался я. - Давно бы мы с невестой моей повенчались, если бы Кирша Моргун сперва не запретил, а потом и вовсе невесту мою силой взял.
   - Так другую найди! - всплеснул руками Питирим. - Мало ли девок на свете! Она что, из холопьих людей его?
   - Да тут тоже дело нечисто, - решил я выложить все. - Холопами их в княжеской грамоте непонятно за что прописали, ибо были они до того вольными людьми.
   - Да, в челобитной они на то же жалуются, - подошел к нам также вылезший из-за стола Василий.
   - Ну, у князя могут быть свои соображения, не нам его судить, - заметил Питирим.
   - Если бы князь сам все решал! - покачал головой Василий. - Но у него слишком много советников, что далеко не всегда о его благе думают, часто и о своей мошне.
   - Ну, так во всем разбираться нужно, - пожал плечами Питирим. - А пока по всем грамотам вы холопами выходите - стало быть, хозяин ваш вправе поступать с вами, как вздумается. А докажете, что это не так - там и посмотрим.
   - Как же они докажут, если их даже слушать никто не хочет? - удивился боярин Василий.
   - Да тебе-то что, Василий Афанасьевич? - отмахнулся Питирим. - Тебя вообще Борис вместо дьяка взял, вот и веди себе записи, а в дела княжеские не суйся!
   - Не совсем так, - возразил тот. - Просто Борис Васильевич себя грамотой не обременяет, вот и приходится мне записи вести; хоть чином он меня и выше, но кто из нас ближе к княжеским делам - тут как посмотреть!
   Питирим растерянно пробормотал что-то насчет "от Бориса Васильевича у него другие сведения", и поспешно исчез в провале двери.
   - Василий Афанасьевич Ловцов, - представился молодой боярин.
   - Священник отец Александр, - назвался и я. - Ты, я вижу, человек неплохой, может, хоть ты мне поможешь?
   - Чем смогу - помогу, но власти моей тут на самом деле немного. Я с Москвы, а Волокуша - местный, он всех тут знает. Вот кабы вы в Москве челобитную подавали, там бы я, может, и сумел помочь. Хотя отец этого Кирши, Егор Ермолин, и там большую силу имеет - но против бояр он, конечно, сошка мелкая.
   Я усмехнулся. Мелкая сошка на Москве оказалась орлом в далеких заволжских лесах...
   - Кирша ни за что при боярине не признается, но он правда увел невесту мою, и прячет где-то в доме, - продолжал я. - Я не знаю, где; я боюсь, не учинил ли он с ней что-нибудь, чтобы скрыть ее от боярина. Я только за ней сюда и пришел, а все, что Моргун болтал о подачках - вранье это.
   - Да я так и понял, - кивнул Ловцов. - Темное это дело, прямо как ваши леса, через которые мы ехали. А что до невесты твоей - ты прав, надо быть осторожнее, как бы Моргун с ней чего не учинил. Правда, Волокуша с его отцом давние знакомые, и Кирша его не стесняется, но мало ли...
   Голос Бориса окликнул Василия из горницы, и мы вернулись внутрь.
   Навстречу мне попался Иван, зодчий.
   - Ну, и как ты тут живешь? - спросил я Ивана, явно бывшего на положении домашнего слуги.
   Иван посмотрел на меня с тоской.
   - Лучше бы я тогда утопился.
   - Так почему не уйдешь?
   - Куда? - в голосе его прозвучала нечеловеческая тоска. - Куда я пойду? Кому я еще и нужен; а этот хоть приютил, работу дает.
   - Что за работа - блюда подносить! - воскликнул я с сожалением.
   Иван вдруг заговорщицки кивнул мне, чтобы я следовал за ним.
   За сенями мы повернули не в горницу, а направо, в другую сторону, где обнаружилась лестница, ведущая вниз, в подвал.
   - Видишь? - шепнул Иван. - Вон там и есть главная ценность хозяина. Думаешь, зачем он на болотах сидит? А вот за этим!
   - Что же там? Казна княжеская? - спросил я.
   Иван оглянулся по сторонам.
   - Нет, отче. Вход в Подземелье Волхвов.
  
  -- Глава 3. Марья.
  
   Пиршество вновь было прервано стуком в ворота.
   - Сегодня не день, а одна суета, - с тоской произнес Моргун. - Иван, сбегай, посмотри, кто там?
   Иван вернулся в сопровождении Данилы, сразу направившегося к Борису.
   - В общем, так, воевода... - Данила помялся слегка, растратив свою решительность на первый порыв. - Ты наших парней заберешь, а Моргун будет наших девок хватать? Не бывать тому. Не дадим мы тебе людей, коли ты Моргуна не накажешь...
   - Ишь, ты, смелый какой, - усмехнулся Борис знакомой мне усмешкой безнаказанности. - Не дашь, говоришь?
   Он повернулся к Моргуну:
   - Не возражаешь, коли этот смутьян у тебя в порубе посидит, охолонет?
   - Давно пора туда засадить кого-нибудь из этих! - радостно поддержал предложение Моргун. - А то вконец обнаглели! Лют, в подвал его!
   Ухмыляющийся Лют с помощником схватили Данилу и поволокли прочь.
   - Что ж ты творишь, боярин? - ахнул я, выступив вперед.
   - А что тебе не по нраву? - удивился Волокуша. - Ах, да... Так вот, рассмотрел я твое дело. Выяснилось, что ты некоторые вещи утаил - так, девица, которую ты зовешь женой, тебе супругой не является, и речь может идти только о помолвке. Но поскольку Кирша, прозываемый Моргун, в холопах своих волен, то ни о каком посягательстве на имущество чужое, или на жену чужую, обвинен быть не может. Впрочем, Кирша, учитывая твое горячее желание, готов отдать тебе свою холопку, если ты внесешь за нее выкуп. Должен тебе сказать, девица она прекрасная, я имел возможность оценить ее по достоинству, - и тут боярин с Моргуном, переглянувшись, просто зашлись от хохота
   Поначалу я хотел было ответить, что вовсе не к тому вел свою речь - но чем дальше я слушал боярина, тем больше не понимал вообще ничего. Меня охватило лютое отвращение ко всему. Я понял, что чувствовала Наталья, свершая свой последний шаг. Нет, это не самоубийство. Это просто нежелание жить - так умирают смертельно раненые, но только здесь рана не на теле, а на душе...
   Грудь пронзила острая жалость к ней. Не знала она, из-за каких убогих душою людей себя жизни лишала.
   - Какой выкуп ты за нее требуешь? - спросил я спокойно.
   - Три гривны было бы за обычного холопа, - прикидывал Моргун, сразу оживившись. - Но за невесту священника меньше шести брать неприлично!
   Я мысленно оценил собранные на свадьбу деньги. Должно было хватить.
   - Хорошо. Я сейчас принесу. Может, отец Питирим нас и обвенчает, пока здесь?
   - С удовольствием обвенчаю, - пообещал тот. - И возьму с вас недорого, всего два московских рубля.
   Я не мог уже ни плакать, ни горевать - я рассмеялся.
   - Ну, что ж, подождите, я скоро вернусь.
   Скоро вернуться не получилось. Ноги и колени болели, спину ломило, я еле дошел до деревни, уже в темноте.
   Возле церкви меня ждал Лукоян.
   - Что с Данилой? - спросил он с тревогой.
   - Взяли его, - ответил я, опускаясь на лавку - ноги отказывались держать. Все пережитые унижения были напрасными, и в итоге и Моргун, и Волокуша оказались обычными вымогателями...
   - Как взяли? - не понял Лукоян.
   - Как смутьяна. Помоги мне деньги отсчитать, - я открыл ящик.
   Серебра набралось почти на четыре с половиной гривны. Я вновь рассмеялся, но был это уже не совсем здоровый смех.
   - Моргун запросил шесть гривен. И еще два рубля Питерим за венчание требует, - наконец, ответил я Лукояну на его вопрос.
   - Убери, - решительно накрыл деньги своей рукой Лукоян. - Не смей за дочку платить Моргуну хоть копейку! Сам ее вернет, да еще приплатит!
   - Нет, Лукоян, - я убрал его руку. - Хватит. Пусть получат то, что хотят, и разойдемся.
   Лукоян покачал головой.
   - Один не ходи. Сейчас уж глухая ночь, завтра на рассвете пойдем.
   - Но ведь Марья там еще одну ночь проведет! - в отчаянии вскричал я.
   - Сделанного уже не поправишь, - жестко сказал Лукоян. - Ложись спать.
   Солнце еще не поднялось над лесом, и усадьба лежала в тени, когда мы с Лукояном вновь подошли к ее воротам.
   На стук выполз один из людей Моргуна. Вчера, видно, хозяева долго гуляли, народ еще спал.
   - Священника пущу, - сказал привратник сонным голосом. - А более никого.
   - Ступай, не жди меня, - попросил я Лукояна.
   Я вошел, неся под облачением мешок с деньгами.
   - Посиди в повалуше, - указал привратник мне на главную горницу.
   Тут на лавках спали трое, наверное, так и не вставшие с вечера из-за стола.
   - Хозяин просил не будить, так что подожди, - привратник развел руками и ушел куда-то на двор.
   За стеной заржал конь в конюшне. Обитатели усадьбы стали медленно просыпаться.
   Спустился Моргун, натягивая кафтан.
   - Ты уже здесь, святой отец? Что, не спится? Нечистая совесть спать не дает? А я вот всегда прекрасно сплю.
   По мелочи, а удавалось ему меня зацепить, заставить за что-то оправдываться, хотя бы перед самим собой.
   -Ванька! Где там завтрак? - окликнул Моргун, садясь за стол.
   - Я принес выкуп, - достал я мешок. Почему-то было стыдно, что не собрал все, что тот требовал - снова придется что-то объяснять, выкручиваться, хотя, если подумать, прав Лукоян, не желающий ничего давать этому ироду.
   Моргун махнул рукой.
   - Погоди. Вот позавтракаем, там и о делах поговорим.
   К столу спустились Борис, Питирим, Василий.
   - Наш святой отец прямо с рассветом встает, - не преминул задеть меня Борис. - Как положено.
   - Да, как положено, - отозвался я эхом.
   Хотелось уже, чтобы все побыстрее закончилось.
   Вскоре уехал Питирим в сопровождении двоих ратников боярина, а сам боярин задержался. Моргун не торопился обращать на меня внимание, точно растягивал удовольствие.
   - Ну, что, принес? - наконец, спросил он.
   - Я принес все, что было, - сказал я сдавленным голосом. - Того, что ты просишь, тут нет, но я надеюсь, ты этим удовлетворишься.
   Моргун посмотрел на меня.
   - Ты что же, святой отец, полагаешь, что я слова просто так бросаю? Пока всего, что я сказал, не будет - Марью не получишь.
   - Да ладно тебе, Кирша, - неожиданно вступился за меня Борис, открыв мешок. - Тут тоже немало набралось. Да и, по совести, ты ведь больше запросил, чем холоп стоит.
   - Так девица-то - огонь, ты сам видел! - масляно глянул в мою сторону Моргун. - Но ладно, коли ты просишь, пусть берет и проваливает.
   - А что с Данилой? - спросил я осторожно.
   - А Данила ваш посидит в порубе. В назидание всем. Пока посидит, - они переглянулись с Моргуном и снова расхохотались. Похоже, они понимали друг друга без слов.
   Наверное, во мне заговорила обычная слабость человеческая. Я знал, что должен был спасти Данилу. Не знаю, как, но должен был -добиваться, умолять, уговаривать... Но мне пообещали вернуть Марью, и я испугался, что хозяева вновь передумают, испугался, что снова поставят какие-то условия, снова придется что-то доказывать - и Марья опять останется здесь... Однако все это не более чем оправдания. Мы боимся чего-то лишиться - и ищем оправдания своему страху; а ведь в душе я знал, чем все кончится. К чему оправдываться теперь? Тяжко это, но я постараюсь просто рассказать, как было дело.
   - Приведите Марью, - потребовал я уже более громко.
   - Сам дойдешь. Лют тебя проводит, - указал обглоданной костью на своего помощника Моргун.
   Я вышел вслед за Лютом. Тот ухмыльнулся чему-то - и повел меня вверх по лестнице, на башенку, высившуюся на углу хором.
   - О! Батюшка пришел, - услышал я дорогой и знакомый, но странно искаженный голос.
   В небольшой светелке с ложем и столом передо мной стояла Марья. Увидев меня, она сделала шаг вперед - и вдруг покачнулась, схватилась за стол. Я кинулся к ней, испугался, что она ранена - и понял, подойдя, что она совершенно пьяна.
   Она оттолкнула меня.
   - А з-зачем ты мне нужен? - произнесла заплетающимся языком. - Меня бояре любят.
   Я стоял и молчал. Вдруг я понял, что нельзя ничего говорить. Она продолжала что-то выкрикивать, потом успокоилась. Тогда я взял ее за руку.
   - Пойдем домой.
   Она попыталась отнять руку, но я вновь потянул ее:
   - Пойдем.
   - Ну, что вы тут делаете?
   В дверях стоял Моргун, приведенный, должно быть, Лютом.
   - Я пришел за своей женой, - ответил я, глядя ему в глаза. - Пропусти нас.
   - Бери, что ж, - ответил он внезапно миролюбиво. - Я попользовался, теперь и ты попользуйся.
   Лют угодливо рассмеялся за спиной хозяина. Я сжал руку Марьи и негромко повторил ей, стараясь не смотреть на них:
   - Пойдем.
   Она вырвала руку и отшатнулась от меня:
   - Иди ты прочь, святоша несчастный!
   Моргун довольно захохотал - и ушел, оставив нас одних.
   Почему мы любим - и обижаем тех, кого любим? Что это? Страх, что нас оттолкнут - и мы отталкиваем первыми? Я стоял, смотрел на нее, зная, что ради нее готов на все - и не зная, что же делать. Потом опустился на колени:
   - Прости меня.
   Она удивленно на меня посмотрела, точно видела в первый раз:
   - За что?
   Я молчал, пытаясь подобрать слова - и тогда она тоже встала на колени, глядя мне в лицо.
   Я не знаю, сколько мы так стояли; мне показалось - один миг прошел, и словно бы все было сказано. Наконец я поднялся, и поднял ее; и она пошла со мной.
  
  -- Глава 4. Вход в подземелье.
  
   Мы спустились на нижний ярус усадьбы. Нас уже поджидал Лют.
   - Тут тебя ваш староста очень хотел видеть, - Лют скрестил руки на груди. - Просил, чтобы ты к нему пришел. Для исповеди.
   Очень нехорошим повеяло от его слов.
   Не выпуская руки Марьи, следом за ним я спустился в подвал, на который указывал мне Иван. Подвал был на удивление сухой и чистый. Как оказалось, это - только своего рода "предбанник", из которого двери вели в собственно хранилища. В одном из хранилищ сидел сейчас Данила.
   Когда мы вошли - Лют остался снаружи, но Марью я не хотел отпускать ни на мгновение, - Данила приподнялся навстречу. Он сидел на голом земляном полу, в подвале не было даже охапки соломы, чтобы присесть.
   - Здравствуй, Марья, - приветствовал староста девушку. Марья прислонилась к стене, чтобы не упасть, и посмотрела на него мутным взглядом.
   - Слушай, отче, - торопливо зашептал Данила, склонясь к моему уху. - Я знаю - боярин хочет меня повесить для острастки остальным. Так вот, передай нашим, чтобы не пугались. Чтобы из-за меня не сдавались. И Володьке, старшему моему, передай, чтобы позаботился о матери и о младших своих братьях и сестрах. Он теперь главный в семье.
   Я выслушал молча. В тот миг я понял, почему именно он, с виду - тихий семьянин, считался при этом главою села.
   - Не может быть! - выдавил я наконец. Даже моя тревога за Марью в тот миг отступила.
   - Может, - усмехнулся Данила невесело. - Вчера они сговаривались и думали, как нас прижать, чтоб не дергались. Вот и решили... Я слышал, Моргуну эти земли просто так достались, мы ему на них не нужны. Так что хоть все подохнем - ему хуже не будет...
   - Но боярин-то с чего вдруг решил? Как может он такое учинить? Я поговорю с ним!
   Данила покачал головой.
   - Не надо меня обнадеживать. Желание жить - не достойно человека. Во всяком случае, не настолько, чтобы ради него поступаться своей душой. Жить - это наша обязанность, а не награда. А не можем достойно жить - так хоть умереть можно достойно.
   Я дал себе слово, что вот только отведу Марью, сразу вернусь за Данилой, но все слова - это только слова, и станут ли они чем-то большим, слишком зависит от силы нашего духа - и от других людей.
   Лют выпустил нас из хранилища, запер замок на двери с Данилой - на ней одной висел замок, прочие двери закрывались на обычные засовы, - и ушел, не заботясь, следуем мы за ним или нет.
   - Куда ты идешь? - удивилась Марья, когда я, не пойдя за Лютом, свернул в сторону, противоположную лестнице. Я остановился.
   - Ты мне веришь?
   Марья опустила глаза.
   - Я молилась, чтобы ты пришел. Ты пришел. Только слишком поздно.
   - Нет, не поздно! Что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя.
   - А я? - Марья закрыла глаза рукой. - Я смогу смотреть на тебя? Ты, праведник, знающий, как все должно быть - что ты будешь думать, глядя на меня?
   - Я буду думать, что ты моя жена. Многое случается в этой жизни, и не всем можно управлять. С чем-то приходится смириться.
   Так сказал я вслух, а про себя подумал, что знаю, за что это случилось со мной - но не понимаю, за что это случилось с нею.
   Она прильнула ко мне, как делала, спасаясь от тревог и забот, и я обнял ее, как прежде.
   - Пойдем, - наконец, оторвался я от нее.
   Я вернулся к двери, за которой сидел Данила, но передо мной из темноты возникла знакомая мне фигура волхва.
   - Ну, что, отче? - издеваясь, спросил он. - Испил свою чашу горечи?
   Я посмотрел на него.
   - А ведь это ты надоумил хозяев повесить Данилу! - вырвалось у меня.
   Волхв словно обиделся.
   - Ты рассказываешь людям о свободе воли - и так плохо знаешь ее проявления? Чтобы додуматься повесить того, кто тебе неугоден, не надо обладать знаниями волхва.
   Я оглянулся на Марью - она смотрела на волхва расширенными от страха глазами.
   - Чего ты хочешь на этот раз?
   - Ступай со своей невестой на все четыре стороны и не вздумай возвращаться. Данилу тебе не спасти.
   - Почему?
   - Знаешь, за что Марья тебя ненавидит? - каркающе спросил волхв. - Вот за эту твою правильность. Ты ведь готов был ударить Моргуна - а не посмел. Ты никогда ни на что не осмелишься! Вокруг тебя будут гибнуть люди - а ты будешь лишь уговаривать их не убивать друг друга. Вот если бы ты тогда, когда нашел ее, а он смотрел и смеялся над вами, если бы ты посмел ударить Моргуна - она бы тебя простила. Но ты покорно забрал ее - и ушел. Ты не смеешь жить - а, значит, другие вокруг тебя заплатят жизнью за твое существование. Тебе дан выбор. Ты будешь жить - но ради твоей жизни кто-то должен умереть.
   - Моя жизнь мне не так важна, - пожал я плечами, наверное, и правда веря в тот миг в свои слова.
   - Не только твоей. Ее, - он указал на в страхе попятившуюся Марью. - Селян. Не вмешивайся. Только хуже сделаешь.
   - С чего ты это решил? - удивился я.
   - Поверь мне, я знаю много, - произнес он и старческой походкой стал подниматься по лестнице, туда, где слышался шум пира.
   Я осмотрел все двери. Одна - под замком - держала Данилу. Еще три скрывали обычные подвалы, где хранят овощи.
   Дальняя дверь вела в Подземелье Волхвов.
   Именно отсюда появился волхв, и она была не заперта. Я дернул дверь - и вошел в подземелье.
   Наклонный пол уводил куда-то вдаль. Стены, пол, потолок были укреплены деревянными лесами, чтобы предотвратить обвал. Я ожидал увидеть сырость и гниение, но подземелье оказалось на редкость сухим, только в углу вдоль стены бежал ручеек, похоже, рукотворный, отведенный сюда из какого-то источника.
   - Не надо туда ходить, - повисла на моей руке Марья.
   Наверное, волхву не было нужды в сложных запорах и замках - страх перед проклятьем охранял его убежище лучше любого замка.
   - Не бойся, - успокоил я ее, как мог, про себя пробормотал молитву - и шагнул в темноту.
   Вскоре слабый свет из открытой двери угас, растворившись в темноте. Мы шли, держась за руки и за стену. Под рукой дерево вдруг сменилось сплошным камнем.
   Я был поражен. Ощупал стену - глухая порода, без трещины, без стыка. Глаза понемногу привыкали к темноте - а потом впереди и забрезжил странный дрожащий свет.
   Мы ступили в большую пещеру, должно быть, выточенную водой в незапамятные времена. Потом воду отвели, сделали отдушины, из которых тянуло свежим воздухом, устроили полки вдоль стен. В середине пещеры, больше похожей на комнату, стоял стол, и на нем трепетала свеча. Не долго думая, я взял свечу и при ее свете осмотрел пещеру.
   В беспорядке на полках лежали дощечки, камни, свертки бересты и пергамента, обрывки ткани - и все это покрывали узоры и письмена, сходные с теми, что видели мы на камне возле деревни. Попадались и золотые и серебряные пластины с выгравированными на них словами. Наверное, тут собраны были все знания, накопленные волхвами за многие века. Моргун, скорее всего, прельстился золотыми и серебрянными надписями, даже не догадываясь, что ценность невзрачных на вид камушков и клочков ткани неизмеримо больше.
   - Ушедшая мудрость, - произнес я с печалью. И хотя свалилось за минувшие дни на нас огромное множество самых разных бед, я не мог не задержаться на миг, оглядывая спрятанные сокровища.
   Прикоснуться к ним я так и не решился - слишком греховными казались мне эти надписи, - но рассматривать их я мог сколько угодно. Сюда свозили писания волхвов, должно быть, со всей Руси, укрывая их до времени. О чем в них говорится? Колдовские ли это заклятия? Предания древностей? Я не мог прочесть слов, хотя и узнавал знаки, которыми они были записаны.
   - Идем отсюда, - попросила Марья. Голос ее неожиданно громко отразился от стен, и она в страхе прижалась ко мне.
   В дальнем конце пещеры зиял темный провал выхода. Я поставил свечу обратно на стол - не знаю, почему, но мне очень не хотелось брать с собой хоть что-то из принадлежавшего волхву, - и повел Марью дальше.
   Ход поворачивал, но разветвлений, которых я боялся больше всего, не было. Пол начал повышаться - мы поднимались к поверхности.
   За очередным поворотом ход уперся в тупик.
   Я обреченно провел рукой по стене, загородившей нам путь - она была деревянной, как и перекрытия в проходе. Постучал по ней - мне ответила пустота.
   Наощупь я нашарил ручку и засов - передо мной была дверь. Мимоходом я отметил про себя, почему засова не было на двери со стороны усадьбы - видимо, вход в подземелье открывался и закрывался только изнутри. Волхв не очень доверял своим союзникам.
   Дверь не открылась, а отъехала в сторону, открыв небольшой склон с переплетением ветвей. Снаружи ничего не выдавало двери; а выйдя из-под навеса ветвей, мы обнаружили, что стоим в овраге возле того камня, что показывала мне Марья.
   Отсюда до нашей деревни было уже совсем недалеко.
  
  
  -- Глава 5. Наказание виновных.
  
   Пока меня не было, Лукоян не терял времени даром. Он собрал всех, и сейчас селяне стояли на краю деревни и тихо совещались. Лукоян глянул на Марью - и коротко отмотнул ей:
   - Ступай в дом!
   Она покорно ушла, а селяне хмуро смотрели на меня - и молчали.
   - Слушай, отец Александр, - заговорил Лукоян, подходя. - Тут приезжал человек от боярина. Объявил нам, что Данилу собираются повесить. Это правда?
   Я кивнул головой.
   - Тогда вот какое дело...Тебя в усадьбу пускают, так что мы тебя просим - понимаем, что требовать права у нас нет, но просим настоятельно - поговори, чтобы Данилу отпустили. А не отпустят - мы сами с ними поговорим.
   Я вспомнил пророчество волхва, но отказаться не посмел. Только тихо попросил Лукояна:
   - Марью не суди.
   - Она не виновата ни в чем, - пожал плечами Лукоян. - И передай им, что запугать нас не удастся, а вот нарваться на большие неприятности они могут.
   С этим напутствием я ушел.
   - Я смотрю, понравилось тебе у нас! - рассмеялся Волокуша, увидев меня снова на дворе усадьбы. - Я-то думал, ты возле невесты теперь сидеть будешь!
   - Отпустите Данилу, - попросил я.
   - Кого? Данилу? Это который староста? - Борис Васильевич оглянулся на Моргуна. - Не могу. Его пощадишь - остальные обнаглеют и на шею сядут.
   - Точно, - поддержал Моргун.
   - Но в чем его вина? - спросил я.
   - Да ты что - не слышал, что он тут давеча говорил? - удивился боярин. - Людей не дам, Моргуна накажи! Кто он такой, чтобы мне указывать, что я должен делать, а что - нет? Вот за дерзость свою и поплатится. А другим впредь неповадно будет.
   - А ты, Кирша, - обратился я к хозяину усадьбы, - тебе все равно, что с твоими людьми делают?
   - Была б моя воля, - усмехнулся Моргун, - висели бы у меня рядышком он, ты, да еще парочка самых буйных. Но Борис Васильевич добрый, он сказал, что хватит одного. Но уж меньше-то никак!
   - Да ведь это душа христианская! - выпалил я от отчаяния; я понимал, что этот довод ну никак на них не подействует, но это было то, что думал я сам, и не смог удержаться.
   - Душе его только польза будет. Ты его исповедал? Ну, тогда приступим. Селяне-то собираются? Для них ведь представление устраиваем, - Борис Васильевич сделал знак своим людям.
   - Селяне прислали меня сказать, чтобы вы Данилу отпустили, - ответил я.
   - Селяне прислали? - присвистнул Борис. - Ты, стало быть, при них навроде гонца?
   - Они надеются, что к словам священника вы прислушаетесь.
   - Ну, пусть надеются. Что сказать священник может, мы и так знаем - не убий, не укради, не прелюбодействуй, и прочее. Так ведь если делать все, как они говорят - жизнь остановится! Только благодаря непослушанию род человеческий и жив еще, верно? - Борис Васильевич подмигнул Моргуну.
   - Странно, - произнес я. - А вот когда тебя посмели ослушаться, ты ослушника решил повесить.
   Волокуша вздрогнул.
   - Как там у вас сказано? Оставьте мирские дела людям княжеским, а сами делами божьими занимайтесь! В общем, не лезь не в свое дело!
   - С чего же дело жизни и смерти перестали быть божескими?
   - Я неясно что-то сказал? - посмотрел на меня боярин. - Не лезь!
   - А то что?
   - А то будешь висеть рядом, как просил Моргун. Ну, что, Кирша, ты идешь? - позвал хозяина Борис, увидев, что люди его уже вывели Данилу.
   - Да ну, не люблю я зрелище казней, - отмахнулся Моргун. Я был так удивлен, что на миг забыл о Борисе и Даниле. Мне казался Моргун собранием всего самого отвратительного, что только есть в людях, и я был уверен, что на казнь он первым побежит смотреть - а оказалось, что ему вовсе нет от того удовольствия.
   - Вы там сами, без меня - а я тут посижу. Мы с Василием Афанасьевичем лучше выпьем!
   Ловцов тоже подошел к Борису.
   - Борис Васильевич, в самом деле, не то ты делаешь!
   - И ты меня учить вздумал? Да если в походе предателя, малодушного или вора не повесить - все войско разбежится! А если сейчас мы помилуем этого - завтра что твориться будет? Они ведь решат, что мы их испугались, и совсем страх потеряют! Нет уж, поздно теперь! Будет качаться в петле, как я сказал.
   На росчисти вокруг усадьбы, поближе к лесу, собирались селяне. На дороге стояла кучка парней, в лесу я заметил селян постарше. Рядом с воротами стоял Лукоян.
   - Собирается народ-то! - удовлетворенно потер руки Борис. - Ну, пора начинать. Василий, зараза, где ты?
   - Сам поступай, как знаешь, а меня не проси, - отозвался Ловцов, уходя со двора внутрь дома.
   - Вот зараза! - опять выругался Борис. - Ну, да чего там читать... Короче, повесить его!
   Данила не смотрел на меня. Лицо его было странно отрешенным, точно он уже видел мир лучший, чем наш. Его повели к опушке леса, двое ратников стали прилаживать петлю на выдающейся в сторону усадьбы толстой ветке сосны.
   Я бежал за ними, еще пытался в чем-то убедить... Данилу посадили на лошадь, подвели к петле.
   Селяне угрожающе сдвинулись, парни подошли ближе.
   - Боярин, отпусти Данилу! - произнес Лукоян.
   - Ты кто таков, чтобы требовать?
   - Я тебя предупредил, - покачал головой Лукоян и отступил в лес.
   - Ну-ка, вы двое - взять и его тоже! Пусть рядышком повисят!
   Но не успели дружинники боярина сделать и двух шагов, как на них обрушился град камней, пущенный парнями с дороги.
   Борис схватился за лицо; сквозь пальцы проступила кровь.
   - Ах, скоты!.. Скоты!..
   Он отнял руку - у него камнем был рассечен лоб.
   - Бей их! - этот крик раздался разом с двух сторон. Князь кричал, указывая на парней, а Лукоян - отдавая приказ своим.
   Дружинники с обнаженными клинками бросились на парней. Но Лукоян хорошо подготовился к нападению, и не намерен был решить дело одними камнями. Парни бросились врассыпную, а из леса в дружинников полетели стрелы. Первый упал, истыканный, как еж.
   - Братцы! - во внезапно обретенной надежде закричал Данила. - Спасите!
   При виде гибели своих людей Борис осатанел. Он прыгнул к Даниле, стеганул коня - и Данила, хрипя, повис на веревке. Не зная, что делать, я вцепился в ноги повешенному - тогда ударом в поддых Борис отшвырнул меня к дереву.
   Когда я поднялся, рядом никого не было. Тело Данилы лежало рядом со мной у дерева, веревка была старательно перерезана ножом - но лицо старосты, с высунутым языком и остекленевшими глазами, было лицом мертвеца. Вокруг валялось пятеро дружинников; сперва я подумал, что все мертвы, но, увидев, что я встал, двое из них зашевелились и слабо застонали. У одного было навылет пробито стрелой бедро, у другого стрела торчала из плеча; поскуливая, он пытался вытащить ее уцелевшей рукой.
   - Пусти, - я резко, со злобой, выдернул стрелу. Дружинник взвыл - но тут же успокоился. Стрела была охотничья, с легким наконечником, но без зазубрины для яда.
   - Ты легко отделался, - сообщил я без особого сочувствия. - Сами до усадьбы доберетесь?
   - Доберемся, - в обнимку, опираясь друг на друга, они, хромая, побрели прочь. Я же направился в лес, туда, где раздавались торжествующие вопли.
   На поляне, как мне показалось, буйствовала толпа. На самом деле там прыгало человек десять - но прыгали они в какой-то дикой пляске. Борис качался на дереве, подвешенный за ноги, вниз головой; женщины подскакивали, норовя вцепиться в бороду, а парни деловито готовили чуть в стороне костер.
   - Что же вы делаете? - крикнул я, и голос мой оказался слабым и незнакомым. Я не знал Бориса, не знал его дружинников, и смерть их прошла для меня стороной; я бы и о боярине вряд ли сожалел, но с ними, с этими людьми, что готовили ему жестокую казнь, я прожил почти два года бок о бок, и я думал, что знаю их. Господи! Неужели и во мне живет, таясь до времени, кровожадный зверь, ждущий часа, чтобы вырваться на волю?
   - Отпустите его, - потребовал я.
   Вокруг раздались еще более буйные крики, из которых я различил один:
   - А ну, иди отсюда!
   - Отпустите его! - я встал рядом с Борисом. Лицом к лицу ко мне вышел Лукоян.
   - Ну, нет. Он убил Данилу. Он за это заплатит.
   - И Данила оживет? - резко спросил я.
   Лука хмуро молчал. Долго молчал. Под скулами ходили желваки, и тягостным взглядом он смотрел мне в глаза. Потом обернулся к парням:
   - Опустите его.
   - Да ты что, Лукоян, княжого гнева испугался? - выкрикнул один из них.
   - Опустите. Отче прав - этим Данилу не воскресишь.
   Нас провожали хмуро. Я решил на всякий случай пойти с Борисом, дабы над ним опять чего не учинили - но чувствовал, что селяне меня не поняли. Кажется, им начинало казаться, - я предал их. Может быть, они были недалеко от истины. Что толку в благих намерениях, если они ведут в ад?
   Он шел рядом со мной, и лицо его пылало краской. Поначалу я думал - это кровь прилила ему к голове, пока он висел вверх ногами, но потом понял - он красный от гнева. Заметив мой взгляд, Борис поспешно положил руку мне на плечо.
   - Благодарствую, - проговорил, задыхаясь, торопливо. - Спас. Я этого не забуду. Но и того, как они вокруг меня плясали, я тоже не забуду.
   - Оставь это, боярин, - в тревоге сказал я. - Не пристало тебе мстить. Они же не враги!
   Борис молча на меня посмотрел - и зашагал дальше.
   - Хочешь - на Москву со мною поедешь? - предложил вдруг.
   - Благодарю, да только я здесь устроился, - отозвался я.
   - Ну, здесь тебе делать будет нечего, - сказал он, и мне померещился тогда зловещий смысл в его словах, но я не понял его - а скорее, не захотел понять.
   Пошатываясь, он вошел в горницу.
   - Кирша! Дай своих людей. А то моих побили.
   - А ты на Москве меня устроишь? - Моргун оторвался от чарки.
   - Как договорились, - кивнул Борис. - Того, что ты тут нашел, тебе на три безбедных жизни хватит. Так что оставишь ты свою берлогу, это я тебе обещаю.
   Я молча смотрел на него, отказываясь еще верить - хотя уже точно знал, зачем ему люди Моргуна.
   - Лют! - Моргун махнул рукой. - Веди наших за боярином. Смотри, этих не побей! - напутствовал он Бориса.
   Ловцов угрюмо сидел на том же месте, в углу стола.
   - Василий! Ступай за мной! - велел Борис.
   Василий поднялся - и остался стоять.
   - Иди, коли тебе охота. А я не пойду.
   Борис дернул бородой.
   - Сиди, скотина! Спалю сам их деревню к...
   - Погоди, боярин! Выслушай, - я бросился меж ним и дверью. Он отшвырнул меня, не остановившись; и следом за ним, отрезая меня от выхода - и от надежды хоть что-то изменить - прошагали Лют и еще полдюжины моргунских людей.
   - Эй, стой! - шагнул за своим начальником Василий - и перед его лицом возникла сабля Моргуна:
   - Не лезь. Сядь. Мы еще не допили.
   - Прокисшее вино твое! - Василий запустил в хозяина чаркой с вином - тот увернулся, - отпрыгнул к стене, где стояла его сабля, обнажил ее - и яростно зазвенел по клинку Моргуна.
   - Кирша, отзови своих людей, - попросил я, подходя.
   - Уймите его, - коротко бросил Моргун, отражая натиск Ловцова. Двое раненых ратников Бориса, оставленные воеводой при Моргуне, нехотя поднялись из-за стола.
   - Сидеть! - рявкнул на них Василий воеводским голосом, отбросив на миг Моргуна, от чего тот разъярился еще больше. - Отче! Беги в деревню.
   Я отступил к двери. Во дворе усадьбы садились на коней Борис, Лют и остальные. Слышался лай собак.
   - Ату его! - крикнул Лют радостно, спуская свору в мою сторону. Прыгнув назад, я захлопнул дверь. Был еще один путь - через Подземелье. Он был длиннее, но зато никто его не мог мне перекрыть. Проскочив мимо дерущихся Моргуна и Василия, я устремился в темноту дома, ища вход в подвал.
  
  -- Глава 6. Пожар.
  
   Здесь, в пустоте подземелья, я остановился. Не удастся пройти по жизни, как отстраненному свидетелю. Монахи мнят, будто, запершись в кельях, они посвящают себя служению Богу, отстранясь от мирской суеты - но она проникает туда, только уже в уродских обличьях. И там, в монастырях, бушуют страсти. И когда к монастырю подходит усталый путник, или беглец - впустят его или равнодушно будут слушать его мольбы? - этот выбор за ними; и уйти от мира не удастся.
   Я сжал голову. Быть одиноким среди людей, а не в лесной глуши? Или все-таки - пусть каждый спасается, как может? А попытайся спасти так, как считаешь нужным ты - и выйдет, как вышло у меня? "Может быть, они все-таки догадаются отсидеться в лесу", - уговаривал я сам себя, хотя знал - этого не будет. Лукоян решил драться, ибо почувствовал себя человеком, а не скотиной. Не всегда в смирении много достоинства.
   А я-то думал, что, прощенный и помилованный, Борис тут же упадет на колени, воздаст благодарность Богу, и, смиренный, уедет отсюда... Нет, не все люди одинаковые. И не всех можно простить. Неужели правда некоторые понимают только силу?
   Надо было спешить.
   Осторожно, боясь оступиться, ощупью - но в то же время как мог быстро я шел по темным переходам.
   Заблестел свет, и я вступил в пещеру. Но свет на сей раз лился не из нее, а откуда-то дальше. Я почти бегом пробежал мимо сокровищ древних знаний - но на выходе стоял волхв, и свет шел у него из-за спины.
   Я отступил.
   - Дай мне пройти!
   - Нет, - спокойно покачал головой волхв. - Не дам.
   - Пропусти, а то... - долгие унижения последних дней словно сплелись в тугой комок, пробежали по телу - и кулаки сами сжались. Я подступил к волхву.
   - Ну, что же ты? - ехидно подначивал тот. - Ударь меня. Видно, не так сильна твоя правда, раз без кулака не работает.
   Руки у меня опустились.
   - Я не буду бить. Ты сам меня пропустишь.
   - На что же мне тебя пропускать? Ведь ты пришел за моими знаниями - вон они, бери их! - волхв презрительно указал на сложенные позади меня свитки и записи. - Мне они уже не нужны, все, что действительно человеку надо, он хранит здесь, - волхв указал на свою голову. - А ты забирай.
   - Дай мне пройти, - повторил я мрачно.
   Волхв опустился на земляной пол, окончательно загородив мне проход.
   - Куда торопиться? Ты все равно опоздал. Хотя бы вернись и отомсти Моргуну, как мужчина. Или монахи - это уже не мужчины?
   - Я не монах, - ответил я. - А месть - это не лучшее дело для мужчины.
   Волхв презрительно на меня посмотрел.
   - Ну, говорить-то ты умеешь... Такие, как ты, говоруны, сбили с пути многих людей. Ты думаешь, мы, волхвы, учим людей, как отдавать души бесам? Нет, мальчик, мы знаем такое, о чем тебе в твоем монастыре и не расскажут - ибо знают, как это опасно. Мы знаем о Боге куда больше, чем ты. Мы умеем читать Его знаки. Но мы не забываем и своих Учителей, тех, кто ведет нас по этому миру - а вы объявили их бесами. А они были святыми еще в ту пору, когда о вашей вере и не слышали на этой земле! Что же вы так бессовестно очерняете все, что было до вас?
   - А что хорошего ты принес этим людям? Почему они пришли ко мне - лишь бы уйти от тебя?
   - Хорошего? - волхв странно пожевал это слово, точно слышал впервые. - Смотря что ты считаешь хорошим. Помнится, мы уже не сошлись во мнениях на этот счет. Можем опять поговорить.
   - Не до разговоров мне! - я попытался проскользнуть мимо него.
   - Ишь, какой нетерпеливый! Раньше надо было торопиться. А теперь беги-не беги - не успеешь. Сядь, посиди. Ответишь мне - пропущу, а нет - извини, не взыщи.
   - На что тебе ответить?
   - Да вот хотя бы скажи, что хуже: убить человека или душу его погубить?
   - Душу погубить, конечно!
   - Что же ты не дал селянам спасти душу Борисову? Глядишь, он бы и в рай попал, раскаявшись на костре. А теперь он в гордыне своей только ада заслуживает.
   - А души селян кто спасет?
   Волхв нехорошо усмехнулся.
   - Ты же ведь сам недавно думал, что иные понимают только силу? Селяне это раньше тебя поняли, вот и собирались объяснить это Борису доступно - где же тут погибель их души? Душа у них куда мудрее твоей, они знают, что можно, а что - нельзя.
   Я вздрогнул. На самом деле, я думал о том - как раз в своем пути по подземелью; но неужели он умеет читать мысли?
   - Я много чего умею. Не тебе со мной тягаться. Но только не вздумай во всем, что случилось, меня винить! Я тут и пальцем не пошевелил. Есть люди, которым главное - не мешать, они сами все за тебя сделают. Ты - один из них, а другой - Кирша Моргун.
   Оказавшись на одной ступени с Моргуном, я почувствовал себя окончательно раздавленным.
   - Да, вы хорошо сработались, - продолжал Асколд. - Все, что отвергал ты, подбирал он. И наоборот. Вы очень похожи, только выбрали разный путь. Если бы ты был чуть понаглее, ты мог бы оказаться на его месте.
   - Никогда! - воскликнул я.
   - Ну, нет, не понаглее - посмелее. Тебя в монастыре долго учили и не смотреть на сокровища этого мира - а в душе-то ты тянешься к ним. Как твои глаза тут заблестели, когда увидел ты свитки да грамоты! Ты себе все запретил - а он себе все разрешил. Так что здесь победитель он. И он заслужил моего тайного знания - знания, как жить вечно.
   Я попытался успокоиться, тяжело вдохнул - и выдохнул.
   - Значит, ты рассказываешь Моргуну, как добиться бессмертия? То-то он Бога не боится - по ту сторону они не встретятся.
   - Может, не сейчас, а через сто веков - вы можете поменяться местами, и ты пойдешь его дорогой, а он - твоей, - продолжал Асколд, точно примеривая на меня наряд Моргуна. - А, может, это случится, когда ты выйдешь из подземелья - и увидишь, что там случилось.
   - Что же там случилось? - нетерпеливо спросил я.
   - Ого! - рассмеялся волхв. - Вот и ты готов прибегнуть к моим умениям. Не торопись - все сам увидишь. Ты мнишь себя победителем, ты и тебе подобные изгнали нас - но ты еще узнаешь, за кем на самом деле пошли люди. И от вашего Бога там осталось очень мало.
   Слова его били в душу, и я почувствовал, что слабею.
   - Все, что я слышал от тебя, - сказал я, собравшись с силами, - это были слова гордыни, слова человека, которому открылось очень многое - и он упивается своей властью, властью над судьбами других людей. У меня нет твоей власти - но я хочу что-то изменить; ты же готов сидеть над богатствами, данными тебе - и наслаждаться, как самый алчный ростовщик. Когда-то, быть может, ты был велик - но сейчас ты сам ничтожен, и все твои старания - лишь попытка удержать власть. Что может твой ученик, Моргун? Чему ты его научил? Ты учишь его, как повелевать силами этого мира? Он и сам это знает, знает лучше нас. Сила и наглость - вот владыки здесь; у него есть и то, и другое. Но есть и другие силы, и другая правда, и ты - если и знал о ней - то давно забыл. И теперь из всех твоих небывалых умений ты извлекаешь лишь зло - пытаясь запугать тех, кто от тебя отвернулся. Я не знаю, но, быть может, потому и ушли от вас люди, что среди вас стало слишком много таких, как ты?
   Волхв долго молчал, приглядываясь ко мне, и мне показалось, что я уловил страх в его лице - хотя само лицо в подземелье смутно серело неясным пятном.
   - Что ты вообще знаешь? - сказал он наконец с презрением в голосе. - Знаешь ли ты, как прекрасна была жизнь в этих местах, пока не пришли вы? Знаешь ли ты, сколько прекрасных обычаев ваши учителя извратили - и рассказали, будто так оно и было на самом деле? Сколько тайной злобы, которую мы скрывали от людей, охраняя их души, вы выпустили в мир под видом "истинных знаний"? И теперь люди в собственном мире - враги ему, люди слепо повторяют то, чему учите вы, разучившись слушать и думать сами. А я - я могу научить. Но не буду. Лучше моим учеником будет Кирша Моргун, что не боится жить - чем ты, праведник, уверенный в своей непоколебимой правоте. Но эта уверенность - она для других. Тебя внутри всегда гложет червь сомнения. И потому ты никогда не сможешь победить. Чтобы победить, нужно избавиться от сомнений.
   Я посмотрел на него сверху вниз.
   - Но разве всегда надо побеждать?
   Асколд замер, точно споткнулся о мои слова, точно услышал не только то, что я сказал - но и то, что я оставил невысказанным за этими словами, и я почувствовал его пронзительный взгляд в темноте.
   - Твоя гордыня куда больше моей. Ты считаешь себя вправе, играя в чужую игру, решать, кто должен победить, а кто - проиграть.
   - Нет. Я всего лишь считаю, что не всегда должен победить тот, кто сильнее. Или подлее. Дай мне пройти! - я вновь кинулся на него, но он оказался как бы разом со всех сторон от меня - и я замер в бессилии.
   - Ты думаешь, что тогда победил? Ты думаешь, я тогда испугался? Да уж не тебя мне бояться! Я не боюсь смерти, и мне не нужна ни эта мудрость, ни эта слава - пусть все уйдет, рассыпавшись прахом, ибо какую оно имеет цену в глазах Вечности? Там, в селе, на нас смотрели твои прихожане, ты хотел блеснуть в их глазах - сможешь ли ты выдержать это здесь, когда на нас никто не смотрит? Я пройду этот ад; пройдешь ли ты?
   Асколд взмахнул руками... Я не заметил - то ли светоч, то ли свеча мелькунла в его руках - и сухое покрытие стен вспыхнуло, дохнув на нас огненным зевом. А он шагнул вперед - и из-за треска пламени я услышал его хриплый смех.
   Я попытался кинуться за ним - но огонь устремился туда же быстрее меня. В подземелье, видимо, была сильная тяга - пламя быстро пробиралось по стенам, и идти стало невыносимо. Я остановился - и тогда вдруг горячим ветром потянуло мне в лицо, и пламя развернулось мне навстречу. Огонь полз на меня, завывая голодным зверем.
   Я бросился назад, ко входу - а по сторонам неслись веселые огоньки, перескакивая с балки на балку. Радостным воем огонь пронесся по стенам пещеры, уничтожая бесценные свитки, ткани, бересту - и ринулся на меня. Волосы и одежда на мне уже тлели, и ожидавшие меня у двери ратники отшатнулись в стороны.
   Когда я выскочил, столб дыма вырвался следом. Пожар, устремляясь по подземным закоулкам, по деревянной обкладке, добрался сюда раньше меня. Усадьба дымилась. Стены расседались на глазах, и мигом их охватывало пламя. Казалось, это не обычный огонь - а колдовской, созданный нарочно, чтобы пожирать.
   Вокруг метались кони, выпущенные из конюшни, тоже занявшейся огнем. На моих глазах Иван-зодчий открыл ворота - и кони с диким ржанием ринулись на свободу.
   Однако поединщиков даже пожар не мог остановить. Василий и Моргун, кружа друг вокруг друга, выбрались из горящего дома и продолжили бой на поляне. Моргун тяжело дышал, то и дело опускал саблю, начинал переговоры:
   - Да будет тебе! На что ты взъелся? Поиграли, и хватит!
   Василий не отвечал, только яростно обрушивал удары, и Моргун едва успевал их отражать. Он дышал все тяжелее, и уже тянулся за ним по траве красный след.
   Когда я подбежал к ним, все было кончено: Моргун пропустил удар боярина и упал с рассеченной грудью.
   Он успел еще увидеть меня - и сделал странное движение, то ли пытаясь дотянуться до меня клинком, то ли отгораживаясь им от меня.
   - Быстрее в деревню, - тяжело дыша, произнес Василий.
  
   ...Навстречу нам, пошатываясь, шел Борис. Он не стонал уже, просто, двух шагов не дойдя до нас, упал ничком. В спине у него сидел деревенский колун, каким селяне разбивают самые неподдающиеся бревна.
   Я склонился над воеводой. От ребер с правой стороны у него ничего не осталось; видимо, как и от легкого. Он умер раньше, чем упал.
   Мы кинулись в деревню. Она догорала угасшим костром. На подходе к ней лежали пятеро псов Моргуна, за оградой - еще один, с подпаленной шерстью, убитый ударом топора.
   То, что тут произошло, было пронзительно ясно. Лют спустил собак на селян, потом дружинники бросились поджигать дома - но их встретили стрелами. Но второго выстрела селяне сделать не успели, и бой завязался внутри деревни.
   На площади возле церкви лежали двое из людей Моргуна - их сразили стрелами прежде, чем они достали мечи. Но остальные не испугались, не повернули, а быть может - еще не поняли, что им грозит, и все вместе, встав спинами друг к другу, сражались против наседавших селян. На каждого приходилось по трое взрослых мужиков, и дружинники положили их всех.
   Один из ратников так и стоял, пригвожденный к обгорелому плетню рогатиной. Рядом с ним лежали еще двое его товарищей, а вокруг, наваленные, как хворост, громоздились селяне, меж которых выглядывали иногда кольчуги дружинников. Ратники бились отчаянно, но не видел я в их гибели никакой доблести - защищенные кольчугами, вооруженные копьями и мечами, они не боялись внезапных ударов селян, сами же могли справиться и с десятью каждый. Куда сильнее поразило меня тогда то, что ни один из селян, способных носить оружие, видя гибель своих товарищей, не отступил, бросаясь в безнадежный бой.
   Я обошел место битвы, находя тех, кого так недавно видел живыми. Тут лежали и болтливый Прохор, и искусный резчик Пахом, и Прокоп-бортник, и Григорий, и Олег с молодой женой Анной, которых я венчал меньше года назад и которых не разлучила даже смерть...
   Вскоре я нашел Лукояна. Он лежал в обнимку с Лютом - как всегда, выбрал себе самого сильного противника. Из спины Лукояна торчало острие сабли Люта, в плече был нож, а лицо Люта было синим, и на горле его сошлись пальцы охотника. Пронзенный, он все-таки достал своего врага.
   Я оттащил тело Люта, чтобы вытащить Лукояна. Это было нелегко - пальцы охотника точно окаменели, и пришлось потратить немало усилий, чтобы расцепить смертельных врагов.
   Я смотрел вокруг - и не мог даже рыдать. Неужели я должен был оставить Бориса в руках селян? Неужели только так можно было их спасти? Но над селянами я имел власть, а над Борисом - нет; я смог удержать их от расправы - но удержать зарвавшегося боярина не посмел. И мне осталось молить, чтобы Лукоян простил меня.
   Но он простил. Он простил Бориса - он сможет простить и меня. Только смогу ли сам я себя простить? Селяне сделали то, что должен был сделать я - остановили безудержную злобу. Но какую цену им пришлось заплатить...
   Кто-то живой все-таки остался в селе. Из-под обрушенных плетней вылезали женщины, дети. Навстречу нам шла старуха. Я узнал бабку Прасковью.
   - Наверное, это место проклято Богом, - произнесла она, медленно подойдя к нам - и остановилась, не дойдя двух шагов, пристально глядя на моего спутника.
   - Бог никого не проклинает, матушка, - возразил я.
   - Ах, батюшка, - она повернулась ко мне. - Конечно, не Бог, а сами мы себя проклинаем; да разве легче от этого?
   Я заметил краем глаза - и не смел повернуться: у березы на опушке стояла и смотрела на меня Марья. Вот чьего суда я боялся сильнее всего. Я встал на колени над телом ее отца и, чтобы забыться хоть на миг, принялся громко читать молитву. Потом я понял - она меня не винила.
  
  -- Эпилог.
  
   Деревня выгорела вся. Сгорела с такой любовью возводимая церковь, вместе с иконами, иконостасом, алтарем и всеми моими небогатыми пожитками и книгами; сгорела и сосна, к которой церковь была пристроена. Лукоян оказался прав - дерево это не принесло счастья.
   Но одна икона - та самая, резная, подаренная Пахомом - чудесным образом уцелела; Марья нашла ее среди обломков, слегка обгоревшую, но сохранившуюся.
   Из охотников, кормивших семьи, не осталось в живых никого. Из мужеского полу уцелели трое парней да двое стариков.
   С криком и слезами женщины готовили к похоронам своих мужчин; а я сидел, устав от бесконечного отпевания, смотрел на них - и думал, что делать теперь, на пороге подступающей зимы.
   Василий Ловцов тогда предложил переселиться в его вотчину. Он говорил, что хочет создать у себя новое село, и ищет как раз переселенцев. Думаю я теперь, что это он на ходу придумал, про село, однако - вышло так, как он и сказал. По счастью, нам удалось поймать нескольких коней, разбежавшихся из конюшни Моргуна; так после смерти он, пусть и не по своей воле, а сумел нам помочь: часть поклажи мы навьючили на этих коней. И вот мы скорбным караваном: два десятка женщин, наскоро собравших уцелевшие пожитки, ведущие детей за руки, мы с Марьей, Василий во главе, уцелевший зодчий Иван и двое дружинников в хвосте - тронулись в путь. Я опять возвращался в Москву, от которой пытался убежать.
   На пепелище осталась одна бабка Прасковья. Я звал ее, но в ответ на уговоры она лишь качала головой:
   - Тут я родилась, тут и умру.
   - Так ведь и похоронить будет некому!
   Она вдруг посмотрела на меня с упреком.
   - А не надо меня хоронить. Лес, земля - сами обо мне позаботятся.
   Может быть, нельзя было оставлять старушку в лесу в одиночестве, но так уверенно она это сказала, что даже мысли возразить у меня не возникло. И когда мы уходили, над лесом позади нас поднимался одинокий столб дыма из ее трубы.
   Так закончились мои северные скитания, но след от них остался на всю жизнь. Как мог, я поведал о них, стараясь быть честным, как на исповеди. Минуло уже более трети века, сменились правители, самое имя державы, в которой мы обитаем, ушли одни, пришли другие - но несмотря на смену поколений, многое по-прежнему остается неизменным, пока живет человек.
   Да, все сущее может служить ко благу - но нам дана власть развернуть его и ко злу. Мне осталось только молиться, чтобы Отец Небесный дал в посмертии Моргуну - раскаяние, а прочим ушедшим - покой и свет. Но раз зло живет в этом мире, и у нас есть право выбирать, - каждый такой неверный шаг, сделанный в ослеплении сиюминутным, должен учить оставшихся не повторять его.
   Странно и дико было бы думать, что все случившееся - только урок мне, дураку, возомнившему о себе невесть что. Я верю, что прихожане мои гибелью своей предотвратили зло куда большее, что должен был сделать я - и не сумел. Волхва и тех, кто пошел за ним, надо было остановить, ибо лишенные сердца, но наделенные его знаниями и властью, они могли бы принести страшные беды.
   Я долго пытался понять этот урок. Как зло, образумленное верой и мудростью, может служить ко благу, так и кажущаяся доброта, лишенная разума, может привести к великому горю. И я надеюсь, что моя повесть о минувшем поможет тем, кто сумеет ощутить своей живой душой весь ужас случившегося, - понять, куда может завести гордыня и трусость, и ложная добродетель, и необузданное вожделение; и, даст Бог, не позволит этому повториться.
   Сейчас я думаю, что поторопился сказать, будто прощение - удел сильного духом. Напротив, я понял: неумение прощать - это удел слабых разумом и душой. Мы не можем простить лишь от скудости нашего ума и от бедности души.
   У меня не хватает сил, чтобы оплакивать ушедших или винить себя в их гибели, ибо погибли они столь достойно, защищая дома свои и семьи, что, вспоминая о них, я сам хотел погибнуть вместе с ними - вернее, вместо них. Однако Господь сохранил меня тогда, как понял я наконец, для иного деяния. Он позволил им погибнуть, и они осмелились пойти на верную смерть, ибо знали - есть, кому позаботиться о слабых, о немощных, о тех, кого они оставляют. Они знали, что я, пусть не смог предотвратить случившееся, но хотя бы смогу помочь оставшимся в живых, тем, кого защищали они.
   Я стар, и уже утратил почти все, чем дорожил в этом мире, и потому могу сказать без волнения - я знаю, что должен еще сделать. Я знаю теперь обязанности пастыря, и понимаю, что, быть может, окажись я тогда рядом с ними - все было бы иначе. Но я не оказался там. И с тех пор я жду, когда Он вновь укажет мне этот путь; остался лишь страх не услышать его зова, но теперь я не ошибусь в своем выборе.
   Но что могли выбрать те, кто и по сей день приходят ко мне в снах? Неужто должны были они смириться с выпавшей долей? Смирение пристало нам, священнослужителям - но те, кто воспитывает своих детей и служит им примером, разве могут они опустить руки при виде зла и хотя бы не попытаться исправить его? Я часто думаю о них - и не нахожу их вины. Они выбрали ценность выше, чем жизнь. А жизнь продолжается. Давно покинула меня Марья, ожидая меня там, где все мы будем когда-то; но взамен угасшим ручейкам жизни пробиваются новые, и кажется, что так будет всегда.
   Однако порой обрывается нить жизни, прерванная нашими же руками. И быть может, когда-то закончится и последняя нить, и тогда придет давно обещанный Суд, на котором придется всем нам держать ответ, как случилось так, что Создатель вручил нам этот мир, и дал нам разум, любовь, понимание красоты, дал силы и желания, чтобы сохранять его творение, столь мудрое и прекрасное - и столь хрупкое; а мы не смогли его уберечь.
  
  -- Примечания.
  
   Камень с изображением церкви реально существует в заволжских лесах, и крест к нему пририсован в 15 веке.
   Гривна - мера веса, заодно служившая и мерой стоимости; в разных местах весила по-разному, но в основном использовались две - примерно 200 г и примерно 400 г.
   Ярославово уложение - "Правда Ярослава", первый записанный свод законов на Руси, дошедший до нас; использовался как судебник до появления судебника Ивана Третьего.
   Серебряная копейка - как одна сотая часть рубля появилась при Елене Глинской, но серебряная монета с изображением всадника с копьем чеканилась со времен Дмитрия Донского и тоже называлась копейкой, хоть и имела более крупную стоимость.
   Колонтарь - броня из небольших стальных пластин, соединенных кольчужными вставками.
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  
  

77

  
  
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

Популярное на LitNet.com А.Эванс "Проданная дракону"(Любовное фэнтези) Д.Дэвлин, "Потерянный источник"(Любовное фэнтези) А.Робский "Охотник: Новый мир"(Боевое фэнтези) В.Свободина "Прикованная к дому"(Любовное фэнтези) Д.Сугралинов "Дисгардиум 3. Освоение Кхаринзы"(ЛитРПГ) А.Завадская "Архи-Vr"(Киберпанк) М.Атаманов "Искажающие реальность-5"(ЛитРПГ) А.Вильде "Эрион"(Постапокалипсис) Write_by_Art "И мёртвые пошли. История трёх."(Постапокалипсис) М.Атаманов "Искажающие реальность"(Боевая фантастика)
Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Д.Иванов "Волею богов" С.Бакшеев "В живых не оставлять" В.Алферов "Мгла над миром" В.Неклюдов "Спираль Фибоначчи.Вектор силы"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"