Зингер Исаак Башевис: другие произведения.

Зингер И.Б. Три встречи

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В семнадцать лет я ушёл из дома, сказав родителям правду, что не верю в Гемару и в то, что заповеди были даны Моисею на Горе Сион. Я не хотел становиться раввином; я не хотел, чтобы невесту мне искала сваха; я не хотел носить длиннополый габардиновый лапсердак и отращивать пейсы. Я уехал в Варшаву, чтобы получить академическое образование и профессию... В двадцать лет я вернулся домой с больными лёгкими, хроническим кашлем, без образования, без профессии и без каких-либо перспектив содержать себя в городе...


Исаак Башевис ЗИНГЕР

ТРИ ВСТРЕЧИ

I.

   В семнадцать лет я ушёл из дома, сказав родителям правду, что не верю в Гемару и в то, что заповеди были даны Моисею на Горе Сион. Я не хотел становиться раввином; я не хотел, чтобы невесту мне искала сваха; я не хотел носить длиннополый габардиновый лапсердак и отращивать пейсы. Я уехал в Варшаву, где когда-то жили мои родители, чтобы получить академическое образование и профессию. В Варшаве был мой старший брат Иешуа, который стал писателем, но он ничем не сумел мне помочь. В двадцать лет я вернулся домой с больными лёгкими, хроническим кашлем, без образования, без профессии и без каких-либо перспектив содержать себя в городе. За время моего отсутствия отца назначили раввином в Староштыковку в восточной Галиции - местечко с кривыми хатёнками под соломенной крышей и большущим болотом вокруг. Таким оно было, или, во всяком случае, представилось мне осенью 1924 года. Весь октябрь шли дожди, и хатёнки отражались в болоте, будто оно стало озером. Вокруг ходили крестьяне-русины, сгорбленные евреи в лапсердаках, женщины и девушки в платках и мужики в сапогах, чавкавших по грязи. В воздухе кружили космы тумана. С карканьем носились вороны. Небо было свинцовым, низким и тяжелым от туч. Дым из печных труб не стремился вверх, а скатывался к насквозь промокшей земле.
   Община выделила отцу развалившийся дом. За три года моего отсутствия в рыжей бороде у него появились седые пряди. Мама сменила парик на платок. Она потеряла зубы. Из-за впалых щёк, нос её казался крючковатым, а подбородок - срезанным.
   Отец предупредил меня:
   - Здесь живут очень набожные люди, и если ты не будешь вести себя, как следует, они прогонят нас всех палками.
   - Отец, я сдаюсь. Надеюсь только, что меня не заберут в солдаты.
   - Когда у тебя призыв?
   - Через год.
   - Я тебя сосватаю, и, Бог даст, твой тесть тебя выкупит. Бросай свои глупости и садись за еврейскую науку.
   Я сходил в синагогу, но никакой науки там не нашел. Евреи, в основном ремесленники и молочники, приходили помолиться рано утром и возвращались к вечерней службе, а днём синагога пустовала. Я увидел там том Каббалы. Из Варшавы я привёз учебник алгебры и стихи Бодлера в переводе на польский.
   Зашёл сват Абрам Гетцель посмотреть на меня - низенький старик с белой бородой чуть не до колен. Он же был в синагоге сторожем, кантором и учителем Талмуда. Оглядев меня сверху вниз и снизу вверх, он вздохнул:
   - Теперь другие времена пошли, теперь девушки ищут мужа, который в состоянии содержать семью.
   - Не могу их в этом винить.
   - Для нынешнего поколения Тора ничего не значит. Но ты не волнуйся, я найду тебе невесту.
   Он предложил вдову лет на шесть или семь старше меня и с двумя детьми. Её отец, Бериш Бельцер, был управляющим на пивоварне австрийского барона. (До войны в Галиции правил император Франц Иосиф). Днём погода немного прояснилась, и можно было разглядеть трубу этой пивоварни. Чёрный дым висел на ней, как шляпа.
   Бериш Бельцер с бородкой цвета пива зашёл в синагогу поговорить со мной. Он был в котелке и лисьей шубе. Из шёлковой жилетки свисали часы на серебряной цепочке. Мы поговорили пару минут, и он сказал:
   - Я вижу, что в делах ты ничего не смыслишь.
   - Похоже, вы правы.
   - Тогда в чём же ты смыслишь?
   И помолвка расстроилась.
   Неожиданно пришло письмо из Варшавы: мой брат стал соиздателем литературного еженедельника и предложил мне место корректора. Он писал, что сможет печатать мои рассказы, если они будут у меня получаться. После чтения письма здоровье моё сразу поправилось. Я перестал кашлять по ночам. Ко мне вернулся аппетит. Я ел так много, что мама даже встревожилась. К письму был приложен первый номер журнала. В нём обсуждался роман Томаса Манна "Волшебная гора", были белые стихи, проиллюстрированные кубистическими рисунками, и рецензия на поэтический сборник "Башмак в лацкане". В статьях шла речь о крушении старого мира, появлении нового человека и нового духа, производящего переоценку всех ценностей. Ещё была глава из "Упадка Запада" Освальда Шпенглера, переводы стихов Александра Блока, Маяковского и Есенина. В Америке за время войны появились новые писатели, их произведения стали печатать в Польше. Нет, я не мог больше оставаться в Староштыковке ни дня! Я только ждал, когда мне придёт перевод из Варшавы, чтобы купить билет на поезд.
   Теперь, на пороге возвращения в современную культуру, я стал наблюдать, чем же живёт Староштыковка. Я прислушивался к женщинам, которые приходили к отцу посоветоваться по всяким ритуальным делам и сплетничали с матерью. Был у нас сосед, Лазарь-сапожник, и его жена заглянула к нам с радостным известием, что их единственная дочка, Ривкеле, выходит замуж за ученика в их мастерской. Скоро зашла и сама Ривкеле пригласить нас на обручение. Я смотрел на неё с изумлением. Она была совсем как девушка из Варшавы: высокая, стройная, черноволосая, синеглазая, с немыслимо белой кожей и длинной шеей. Вздёрнутая верхняя губка открывала белейшие без малейшего порока зубы. На ней была затейливая шаль с бахромой и сапожки на высоких каблуках. Она смущённо посмотрела на меня и сказала:
   - Вас я тоже приглашаю.
   Мы оба покраснели.
   Через день я пошёл с родителями на обручение. В доме сапожника были только спальня и большая комната, в которой семья готовила, ела и работала. На полу вокруг рабочего стола валялись туфли, сапоги и каблуки. Жених Ривкеле, Янче, был невысокий, плотный парень, смуглый и с двумя золотыми зубами спереди. Ноготь указательного пальца правой руки был у него искалечен. Ради торжественного случая он надел воротничок и манишку и угощал зашедших мужчин сигаретами. Я услышал его фразу:
   - Жениться и умереть - вот две вещи, которые мы обязаны сделать в жизни.
   Варшава слать мне деньги на дорогу не спешила. Выпал снег, и Староштыковку сковал мороз. Отец пошёл в синагогу заниматься наукой и греться у печки. Мама ушла навестить соседку, которая поскользнулась у колодца и сломала ногу. Я сидел дома один и просматривал свои рукописи. Хоть был ещё день, сверчок уже завёл свою бесконечную сказку о старых временах.
   Иногда он замолкал, прислушивался к собственной тишине и начинал снова. Верхние стёкла окна покрылись морозными цветами, но в нижние я мог видеть водоноса с сосульками на бороде и двумя вёдрами на деревянном коромысле. Крестьянин в овчинной шапке и онучах шёл за санями с брёвнами, которые тащила тощая кляча. До меня доносился звон колокольчика на её шее.
   Открылась дверь, и вошла Ривкеле.
   - Вашей мамы нет дома?
   - Она пошла навестить больную.
   - Я у вас вчера заняла стакан соли - вот зашла вернуть.
   Она поставила стакан соли на стол и застенчиво улыбнулась мне.
   - У меня не было случая поздравить вас с обручением, и сейчас я желаю вам счастья, - сказал я.
   - Сердечно вас благодарю. И вам того же, с Божьей помощью.
   Помолчав, она добавила:
   - Теперь очередь за вами.
   Мы поболтали. Я рассказал ей, что возвращаюсь в Варшаву, и, хоть полагалось хранить это в тайне, похвастался, что стал писателем и теперь получил штатную работу в литературном журнале.
   Я показал ей журнал, и она с удивлением стала его рассматривать.
   - У вас, наверно, хорошая голова!
   - Чтобы писать, главное иметь верный глаз.
   - А что вы записываете - свои мысли?
   - Я пишу рассказы - это называется литературой.
   - Да, сколько всего происходит в больших городах, - кивнула Ривкеле. - А здесь время остановилось. Жил тут один парень, который читал романы, но хасиды набросились на него и порвали книги в клочья. Он убежал от них в Броды.
   Она присела на край скамейки и смотрела на дверь, готовая мгновенно вскочить, если кто-то войдёт.
   - В других местах, - заговорила она, - ставят пьесы, устраивают собрания, чего только нет, а здесь всё по-старому. Только едят и спят, и так проходят годы.
   Я понимал, что говорить этого не следует, но всё же сказал:
   - Почему же вы не вышли замуж за городского?
   Ривкеле задумалась.
   - А разве здесь считаются с тем, чего хочет девушка? Выдают замуж и всё.
   - Так вы выходите замуж не по любви?
   - Любовь? В Староштыковке? Здесь и слова такого не знают.
   По характеру я совсем не агитатор, и у меня не было никаких причин восхвалять Просвещение, которое успело меня разочаровать, но вопреки собственной воле я стал объяснять Ривкеле, что мы живём в двадцатом веке, а не в средневековье; что мир пробудился, и деревни, вроде Староштыковки, не только природное, но и духовное болото. Я стал рассказывать ей о Варшаве, сионизме, социализме, еврейской литературе и писательском клубе, членом которого был мой брат и в который у меня имелся гостевой пропуск.
   Я показал ей в журнале снимки Эйнштейна, Шагалла, танцора Нижинского и моего брата.
   Ривкеле хлопнула в ладоши:
   - Да он похож на вас как две капли воды!
   Я сказал Ривкеле, что она самая прелестная девушка, которую я встретил. Что станет с ней в Староштыковке? Скоро она начнёт рожать детей, наденет, как все женщины здесь, грубые сапоги, повяжет платком бритую голову, и превратится в старуху. Мужчины здесь ходят к раввину Бельцеру, и он слывёт чудотворцем, но несколько раз в год деревню поражают эпидемии. Люди живут в грязи и понятия не имеют о гигиене, науке и искусстве. Это даже не местечко - произнёс я с театральной интонацией - а кладбище!
   Синие глаза Ривкеле с длинными ресницами смотрели на меня с пониманием родной души.
   - Всё, что вы сказали - сущая правда.
   - Так бегите из этой грязной дыры! - воскликнул я, подобно искусителю из бульварного романа. - Вы молоды и красивы, и я вижу, что к тому же умны. Вам незачем понапрасну растрачивать годы в этой глуши. В Варшаве вы сможете найти работу, вы сможете общаться с кем захотите, а по вечерам - посещать курсы идиша, иврита, польского - да чего угодно! Я там тоже буду, и, если вы захотите, мы встретимся. Я отведу вас в писательский клуб, а когда писатели увидят вас, они все сойдут с ума. Вы даже сможете стать актрисой. Сейчас актрисы, исполняющие романтические роли в еврейском театре, все стары и безобразны, и режиссёры отчаялись найти молодых и хорошеньких девушек. Я сниму комнату, и мы будет читать вместе. Мы будем ходить в кино, в оперу, в библиотеку. А когда я стану известным, мы поедем в Париж, Лондон, Берлин, Нью-Йорк. Там строят дома в шестьдесят этажей, поезда проносятся над улицами и под землёй, а кинозвёзды зарабатывают по тысяче долларов в неделю. Мы сможем уехать в Калифорнию, где круглый год - лето, и апельсины дешевле картошки...
   У меня было чувство, что это не я, а дух закалённого пропагандиста просвещения вещает моими устами.
   Ривкеле испуганно посматривала на дверь.
   - Господи, да что вы говорите! Если кто-то услышит...
   - И пусть слышат. Я никого не боюсь!
   - Мой папа...
   - Если бы ваш отец действительно любил вас, то нашёл бы вам лучшего мужа, чем этот Янче. Отцы здесь продают своих дочерей, как дикие азиаты. Они погрязли в фанатизме, предрассудках, темноте.
   Ривкеле встала.
   - А где я проведу первую ночь? Поднимется такой шум, что моя мама получит разрыв сердца. Крика будет больше, чем если бы я крестилась...
   Слова застряли у Ривкеле во рту; её горло двигалось, будто она подавилась чем-то и не могла проглотить.
   - Парню легко молоть языком, - пробормотала она. - А девушке... Любой пустяк - и она пропала.
   - Так и было раньше, но теперь появляется новая женщина. Даже здесь, в Польше, женщины получили право голоса. Девушки в Варшаве изучают медицину, языки, философию. В писательский клуб заходит женщина-адвокат. Она напечатала свою книгу.
   - Женщина-адвокат? Такого не бывает. Кто-то идёт...
   Ривкеле открыла дверь. На пороге стояла моя мать. Шёл снег, и её тёмный платок побелел.
   - Я вернула вам стакан соли.
   - Откуда такая спешка? Ну, ладно, спасибо.
   - Если берёшь в долг, надо отдать.
   - Что за долг - стакан соли?
   Ривкеле ушла. Мама посмотрела на меня с подозрением:
   - Ты с ней разговаривал?
   - Разговаривал? Нет.
   - Пока ты живёшь с нами, ты должен вести себя прилично.

II.

   Прошло два года. Журнал, в котором мой брат был соиздателем, а я - корректором, прогорел, но я между тем успел напечатать с десяток рассказов, и мог уже появляться в писательском клубе без гостевого пропуска, потому что стал его членом. Зарабатывал я переводами с немецкого, польского и древнееврейского на идиш. Мне пришлось предстать перед призывной комиссией, которая дала мне отсрочку на год, но сейчас наступил срок явиться опять. Хотя я нередко проходился по адресу хасидов, калечивших себя, лишь бы не пойти служить, сам я основательно постился, чтобы исхудать. Я слышал жуткие истории о том, что творится в казармах: молодым солдатам приказывают валяться в грязи и прыгать через канавы, их будят среди ночи и устраивают длинные марш-броски, капралы и сержанты их бьют, а солдаты разыгрывают злые шутки. Лучше уж было оказаться в тюрьме, чем попасть в руки таких хулиганов. Я готов был удариться в бега - даже покончить с собой. Пилсудский приказал брать в армию только крепких парней, и я делал всё, чтобы предстать перед врачами слабосильным. Я не только постился, но и перестал спать, беспрерывно курил, пил уксус и селёдочный маринад. Издатель поручил мне перевод биографии Ромена Роллана, написанной Стефаном Цвейгом, и я корпел над ним до поздней ночи.
   Я снимал комнату у старого врача, когда-то дружившего с изобретателем эсперанто Заменгофом. Улицу назвали его именем.
   В ту ночь я работал до трёх и лёг, не раздеваясь. Едва заснув, я вскакивал от кошмаров. Сны стали удивительно яркими. Со всех сторон меня звали какие-то голоса, и, открыв глаза, я всё еще слышал их отзвуки. Сердце колотилось в груди, а отросшая щетина колола щёки, как проволока. Ко мне вернулась ипохондрия.
   Лёгкие готовы были разорваться. С утра зарядил дождь, и, выглядывая из окна, я каждый раз видел, как движется к кладбищу католическая похоронная процессия. Когда я, наконец, встал и засел за перевод, постучала служанка Ядзя и сказала, что меня спрашивает молодая дама.
   Посетительницей оказалась Ривкеле. Я не сразу узнал её. Она была нарядно одета в пальто с меховым воротником и модную шляпку.
   При ней были дамская сумочка и зонтик. Она подстриглась под мальчика, а платье было по моде коротким: оно доходило ей как раз до колен. Я так обалдел, что даже забыл удивиться. Ривкеле рассказала мне о своих делах. В Староштыковку приехал один американец, дальний родственник её отца. Он когда-то был портным и рассказывал, что завёл в Нью-Йорке фабрику дамского платья. Говорил, что развёлся со своей женой в Америке, и стал ухаживать за Ривкеле. Она разорвала с Янче. Американский гость купил ей кольцо с бриллиантом, поехал с ней в Лемберг, водил в еврейский театр, в польский театр, в рестораны и вообще вёл себя как перспективный жених. Вместе они побывали Кракове и Закопане. Родители требовали, чтобы он женился, но гость находил всё новые отговорки. Он сказал, что развёлся только по еврейскому закону, и ему ещё нужно получить гражданское свидетельство. Во время поездки Ривкеле ему отдалась. Говорила она со слезами в голосе. Американец её соблазнил и обманул. Оказалось, что нет у него никакой фабрики, и сам он на кого-то работает. С женой он не развёлся, и имеет пять детей. Всё это выплыло, когда эта жена вдруг нагрянула в Староштыковку и устроила скандал. У неё есть родня в Ярославе и Пшемышле: мясники и ломовые извозчики, дядьки с кулаками. Они предупредили Морриса, так его звали, что свернут ему шею, и отвели в полицию. Пригрозили, что донесут на него американскому консулу. В результате он вернулся к жене, и они вместе уплыли в Америку.
   Лицо Ривкеле было мокрым от слёз. Она дрожала и сжималась в судорожных, икающих рыданиях. Вскоре обнаружилась правда: она уже на пятом месяце. Ривкеле простонала:
   - Мне остаётся только повеситься.
   - Ваши родители знают?..
   - Нет, не знают. Они умерли бы от стыда.
   Это была уже совсем другая Ривкеле: она наклонилась, чтобы затянуться от моей сигареты. Ей нужно было в ванную, и я провёл её через комнату хозяев. Жена доктора, маленькая, худая, с острым личиком в бородавках и выпученными желтушными глазами - уставилась на неё. Ривкеле оставалась в ванной так долго, что я испугался, не приняла ли она яд.
   - Кто она такая? - спросила жена доктора. - Мне не нравится её вид. У нас приличный дом.
   - Мадам, у вас нет никаких причин для подозрений.
   - Я не вчера родилась: поищите себе квартиру в другом месте.
   Ривкеле вернулась в мою комнату. Она умыла лицо и напудрилась. Подвела губы помадой.
   - Вы виновник моего несчастья, - сказала она.
   - Я?
   - Если бы не вы, я не поехала бы с ним. Ваши слова засели в моей памяти. Вы говорили так, что мне хотелось немедленно бежать из дома. А когда появился он, я - как говорится - уже созрела.
   У меня был порыв отчитать её, но она опять разревелась. И потом она завела мелодию, древнюю, как сам женский род:
   - Куда я теперь пойду, и что мне делать? Он зарезал меня без ножа...
   - Он оставил вам хоть какие-то деньги?
   - Очень мало.
   - Может быть, что-то ещё можно предпринять?
   - Слишком поздно.
   Мы сидели молча, и я усваивал свой урок морали. Любое сказанное слово когда-нибудь отзывается, и недостойные слова превращаются в отвратительные поступки. Хула, клевета и насмешки становятся бесами, демонами и чертями. Они уличают грешника перед лицом Господа, и когда он умирает, бегут за его гробом до могилы.
   Будто угадав мои мысли, Ривкеле сказала:
   - Вы нарисовали мне Америку, как картину. Я мечтала о ней ночами. Я возненавидела свой дом - и Янче тоже. Вы обещали писать мне, но я не получила ни одного письма. А когда Моррис приехал из Америки, я ухватилась за него, как за соломинку.
   - Ривкеле, я должен явиться на призывную комиссию. Завтра меня могут отправить в казарму.
   - Давайте, уедем куда-нибудь вместе.
   - Куда? Америка закрыла ворота. Все пути отрезаны.

III.

   Прошло девять лет, я уже третий год жил в Нью-Йорке и печатал время от времени свои заметки в идишной газете. Жил я в меблированной комнате недалеко от Юнион Сквер. Комната была тёмная, и до неё надо было подняться на четвёртый этаж по лестнице, пропахшей дезинфекцией. Под рваным линолеумом бегали тараканы. Включив голую лампочку на шнуре под потолком, я видел кривой двухтумбовый стол, мягкий стул с лопнувшей обивкой и раковину под краном, из которого капала ржавая вода. Окно выходило на стену. Когда у меня возникало настроение что-нибудь написать, что случалось нечасто, я уходил в библиотеку. В комнате я только валялся на продавленной кровати и мечтал о славе, богатстве и красавицах, бросающихся мне на шею. У меня было одно недолгое увлечение, но уже несколько месяцев я оставался один. Я всё время прислушивался, не позовут ли меня к телефону внизу. Стены в доме были такие тонкие, что я слышал каждый шорох не только на своём, но и на нижних этажах. В дом въехала группа молодёжи, почему-то называвшая себя "акционерной компанией". Они собирались поставить где-то пьесу, а пока что носились по лестницам, визжали и хохотали. Горничная, менявшая мне постель, сообщила, что у них свободная любовь и марихуана. Напротив меня жила девушка, приехавшая в Нью-Йорк со Среднего Запада, чтобы стать актрисой.
   Целыми днями и полночи она тянула тоскливые песни, которые, как кто-то мне сказал, назывались "блюзами". Однажды она весь вечер жалобно выводила:
  
   Он не вернётся,
   Он не вернётся,
   Он не вернётся назад,
   Он никогда, никогда не вернётся,
   Нет, не вернётся назад...
  
   Я услышал чьи-то шаги, и кто-то назвал моё имя. Я подскочил так, что чуть не опрокинул кровать. Дверь открылась, и в полумрачном холле показалась фигура женщины. Я не включил свет, потому стыдился вида своей комнаты: повсюду валялись старые газеты, книги, которые я покупал по десять центов за штуку на Пятой авеню, и грязное бельё.
   - Простите, пожалуйста, кого вы ищете? - спросил я.
   - Вас. Я узнала вас голос. Я Ривкеле, дочка Лазаря-сапож-ника из Староштыковки.
   - Ривкеле!
   - Почему вы не включаете свет?
   - Проводка испортилась, - сказал я, удивившись собственному вранью.
   Исполнительница блюзов напротив затихла: впервые ко мне здесь кто-то зашёл. А её дверь по какой-то причине была всегда распахнута: может быть, она надеялась, что тот, кто никогда не вернётся, однажды всё же навестит её.
   Ривкеле попросила:
   - Может быть, у вас найдётся спичка. Я могу упасть.
   Меня удивило, что её идиш был не совсем американским и всё же не таким, как в Староштыковке. Я подвёл её к креслу, изловчившись, усаживая, схватить со спинки и отбросить в сторону свой носок. Носок попал в раковину. Я сказал:
   - Ну, вот вы и в Америке.
   - А вы не знали? Вам оттуда не написали?
   - Я несколько раз спрашивал о вас в письмах, но никто не ответил.
   Она помолчала.
   - Я не знала, что вы здесь. Услышала это только неделю назад. Нет, две недели. Мне очень непросто было вас найти! Вы ведь печатаетесь под псевдонимом. Зачем?
   - А разве вам дома не сказали, что я здесь? - спросил я в свою очередь.
   Ривкеле долго молчала, будто обдумывая вопрос, и, наконец, ответила:
   - Вижу, что вы ничего не знаете. Я теперь не еврейка. Из-за этого родители отреклись от меня. Отец справил по мне семидневный траур, как по покойнице.
   - Вы приняли в другую веру?
   - Да.
   Мне показалось, что Ривкеле усмехнулась.
   Я потянул за шнурок и включил голую, заляпанную краской лампочку. Сам не знаю, зачем я это сделал: наверно, любопытство увидеть Ривкеле в другой вере пересилило стыд перед своей бедностью. А, может быть, в тот момент я решил, что её позор глубже моего. Ривкеле заморгала, и я увидел лицо, которое принадлежало не ей, и которое я ни за что не узнал бы на улице.
   Оно было широкое, одутловатое, пожилое. Но эта непохожесть продолжалась лишь мгновение. Я тут же увидел, что на самом деле она не изменилась с тех пор, как я видел её в Варшаве. Почему же она показалась мне так изменившейся в первый миг? Удивительно.
   Вероятно, и у Ривкеле было такое же ощущение, потому что, чуть замешкавшись, она сказала:
   - Да, это вправду вы.
   Мы сидели и смотрели друг на друга. На ней было зелёное пальто и шляпка под цвет ему. На веках были синие тени, а щёки густо нарумянены. Она пополнела.
   - У меня есть соседка, - сказала она, - которая читает вашу идишную газету. Я ей много о вас рассказывала, но вы подписываетесь псевдонимом, так что откуда она могла знать?
   Однажды она пришла и показала мне заметки о Староштыковке. Я сразу поняла, что это только вы могли написать. Позвонила в редакцию, но там не знают вашего адреса. Как это может быть?
   - Очень просто, я живу здесь по туристической визе, и она уже просрочена.
   - Вам не разрешают жить в Америке?
   - Надо сперва съездить в Канаду или на Кубу, потому что постоянную можно получить только в американском консульстве за границей.
   - Почему же вы не съездите?
   - Я не могу выехать по польскому паспорту. Всё связано с адвокатами и расходами.
   - Ах ты, Господи!
   - Что стало с вами? С вами теперь ребёнок?
   Ривкеле приложила к губам палец с красным наманикюренным ногтем:
   - Тс-с! Нет со мной никого. Вы ничего не знаете?
   - Где же он?
   - В Варшаве, в доме для подкидышей.
   - Мальчик?
   - Девочка.
   - С кем вы приехали в Америку?
   - Не с Моррисом, с другим человеком. Ничего из этого не вышло. Мы разошлись, и я поехала в Чикаго, где встретила Марио...
   Ривкеле заговорила на смеси идиша с английским. Она вышла замуж за Марио и перешла в католичество. Отец Марио держал бар, который крышевала мафия. Однажды во время драки Марио всадил в кого-то нож, и уже второй год в тюрьме. Ривкеле - теперь её зовут Анна Мария - работает официанткой в итальянском ресторане в Нью-Йорке. Марио будет сидеть ещё не меньше полутора лет. У неё квартирка на Девятой авеню. Иногда заходят приятели мужа и хотят с ней переспать: один даже пистолетом грозил. Владельцу ресторана за шестьдесят. Он к ней хорошо относится, водит в театр, в кино, в ночные клубы, но у него стерва-жена и три дочки, одна гнуснее другой. Они для Ривкеле - смертельные враги.
   - Вы с ним живёте?
   - Он мне как отец. - Тон Ривкеле изменился. - Но я не забывала вас! И дня не проходило, чтобы я о вас не вспомнила. Почему - сама не понимаю. Когда я узнала, что вы в Америке и прочитала эти заметки о Староштыковке, я пришла в страшное волнение. Я, наверно, двадцать раз звонила в редакцию, пока кто-то не сказал мне, что вы стараетесь появляться там незаметно вечером и оставляете рукописи. Поэтому я однажды пошла туда поздно вечером после работы, надеясь вас встретить. Лифтёр объяснил, что у вас есть ящик на девятом этаже, где можно оставить письмо. Я поднялась, но там везде было темно, и вообще никого. У стены работала какая-то самопишущая машина. Она меня напугала. Я вспомнила слова, которые говорятся на Рош ха-Шана...
   - О небесной книге, читающей саму себя, куда каждый записывает свои грехи?
   - Да, именно это. Я не смогла найти ваш ящик. Почему вы прячетесь от газетчиков? Они на вас не донесут.
   - Редактор вписывает в мои материалы всякий бред и портит стиль. Он думает, что за свои несколько долларов имеет право превращать меня в халтурщика.
   - Те заметки о Староштыковке мне очень понравились. Я читала их и плакала всю ночь.
   - Вы тоскуете по дому?
   - Всё вместе. Я попала в западню. Почему вы живёте в такой дыре?
   - Я и этого не могу себе позволить.
   - У меня есть немного денег. Пока Марио сидит, мне будет нетрудно получить развод. Мы могли бы уехать в Канаду, на Кубу, туда, куда вам надо. Я - американская гражданка. Поженимся и будем здесь устраиваться. Заберу свою дочку. От него я не хотела больше детей, но от вас...
   - Пустые слова.
   - Почему вы так говорите? Мы оба в беде. Я запуталась и потеряла надежду, но когда я читала ваши страницы, всё всплывало в памяти. Я опять хочу стать еврейской дочкой.
   - Со мной у вас это не получиться.
   - Вы в ответе за то, что со мной произошло.
   Мы замолчали, и девушка с другой стороны коридора, которая перестала петь и, казалось, прислушивалась к собственным треволнениям, как сверчок в Староштыковке, опять завела печальное:
  
   Он не вернётся,
   Он не вернётся,
   Он не вернётся назад,
   Он никогда, никогда не вернётся,
   Нет, не вернётся назад...
  
   * * *
  

Перевёл с английского Самуил ЧЕРФАС

  
  
   "Three Encounters". Из сборника:
   Isaac Bashevis Singer. Collected Stories
   Penguin Books, 1984
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Н.Мамлеева "Я подарю тебе верность" (Любовное фэнтези) | | А.Довлатова "Геомант" (Попаданцы в другие миры) | | Д.Данберг "Элитная школа магии 2. Факультет Защитников" (Попаданцы в другие миры) | | П.Роман "Игра богов" (Боевое фэнтези) | | М.Кистяева "Я всё снесу, милый" (Эротическая фантастика) | | Н.Сапункова "Жена Чудовища" (Любовные романы) | | E.Maze "Секретарь для дракона" (Приключенческий роман) | | Н.Кофф "Не молчи " (Короткий любовный роман) | | С.Волкова "Жена навеки (И смерть не разлучит нас...)" (Любовное фэнтези) | | Н.Любимка "Власть любви" (Приключенческое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"