Зингер Исаак Башевис: другие произведения.

Портфель

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:


Исаак Башевис ЗИНГЕР

  

ПОРТФЕЛЬ

  
   Острая непоседливость считается типично американской болезнью, но я, хоть и урожденный иностранец, тоже стал ее жертвой: иногда попадаешь в такую гонку, что имя свое забудешь (кстати, представлюсь: Кон). Я всегда спешу: даже когда сплю. В ту зиму я работал в газете, писал книги, ездил с лекциями, а еще вел курс литературы в одном университете на Среднем Западе. Хотя приезжал я туда лишь на два дня раз в две недели, я снял там квартиру и поставил телефон. В университете мне дали кабинет, тоже с телефоном. Оба непрерывно звонили, призывая к себе прямо с порога, едва я открывал хоть ту, хоть другую дверь. Профессора хотели со мной познакомиться, их жены приглашали на обед или ужин, студенты теребили с курсовыми, журналистам высокого полета не терпелось взять интервью, члены местной еврейской общины ждали выступления в их центре.
   Я по своей натуре никому не могу отказать и поэтому со всеми соглашаюсь. Записная книжка у меня так набита телефонами и именами, что я едва разбираю собственный почерк. Я получаю почту по четырем адресам, и нет ни малейшей возможности разобраться с кипами громоздящихся повсюду бумаг. Люди, занятые такой профессиональной деятельностью, обычно нанимают секретаря, но я никогда не задерживался на одном месте достаточно долго. Кроме того, я совсем не хотел, чтобы кто-то был в курсе моих запутанных отношений с женщинами. За годы долгого холостяцтва у меня набрался целый гарем "бывших" и "возможных". Я всем всё наобещал.
   Некоторые из моих пассий были еще молоды, другие - постарше. У одной, увы, развивался рак. Кое-кто успел выйти замуж, иногда даже во второй и в третий раз. Их дочки относились ко мне как к отчиму. От меня ждали поздравлений и подарков ко дню рождения и всяким другим годовщинам. Чаще всего я этим пренебрегал, и по ночам меня мучила совесть. Я часто связывался с ними телепатически, и они, кажется, воспринимали. Телепатия, ясновидение и предчувствия стали заменять мне письма, телефонные звонки и визиты. Я обидел всех, но женщины продолжали осыпать меня любовью. Может быть, потому что - хотя бы в мыслях - я остаюсь им предан. Перед сном я за них молюсь.
   И вдруг в феврале у меня выдалась неделя безо всяких обещанных дел. Раввин калифорнийской общины, где я должен был выступать, скоропостижно скончался, и встречу со мной отложили. Узнав об этом, я решил провести свободные дни с Рейзл. Я был у нее в Бронксе накануне всю ночь. Самолет вылетал в полдень, и в шесть утра я был уже на ногах. Ее мать болела и просыпалась поздно. Рейзл приготовила мне завтрак, а когда я к восьми добрался до своего дома, то обнаружил под дверью телеграмму, отменявшую поездку.
   Еще утром Рейзл жаловалась: "Когда-то ты проводил со мной по несколько дней, а теперь решил - одна ночь и хватит!"
   И вдруг сразу целая неделя!
   Прежде всего, я лег на диван, чтобы доспать: мы вернулись из театра уже в час ночи. Телефон звенел, но я не снимал трубку. Мне пришел на ум Исав, продавший свое первородство за чечевичную похлебку: "Вот, я умираю; что мне в этом первородстве?" Такой образ жизни наполнял меня чувством, будто я совершаю медленное убийство. Я достиг точки, когда суеверно не покупал сразу больше пяти лезвий для бритья: купить десять казалось мне вызовом року - ведь у меня мог случиться сердечный приступ или нервный срыв.
   В одиннадцать я проснулся таким же измотанным, каким лег. Я осмотрел квартиру: женщине, приходившей ко мне убирать, сделали операцию, и она уехала восстанавливать силы к своей старой матери в Пуэрто-Рико. Жилье выглядело мерзко: книги, журналы, шорты, галстуки, носовые платки валялись повсюду на полу. Стол был захламлен бумагами. Хоть я стремился к аккуратности, но жил в постоянной суматохе, никогда не мог ничего найти, терял счета, засовывал невесть куда ручки и очки, надевал один ботинок и не мог отыскать другой. Однажды я обнаружил, что куда-то задевалось мое кашемировое пальто. Я искал его даже в таких закоулках, где оно и уместиться не могло, но пальто как сквозь землю провалилось. Неужели меня обокрали? Но не было ни малейших признаков, что кто-то забирался в квартиру. И почему вор решил взять только это пальто? Я снова открыл шкаф и увидел пальто среди другой одежды. Может ли рассеянность достигать такой степени, что человек просто слепнет?
   Я позвонил Рейзл и сообщил ей радостную весть о своей свободной неделе.
   - Сейчас же приезжай! - крикнула она в трубку.
   - Нет, лучше ты приезжай ко мне, а к тебе вернемся позже.
   - Ты же знаешь, что я не могу оставить маму.
   - Хоть на несколько часов.
   После долгих препирательств Рейзл согласилась "поехать в город", как она определяла поездку на Манхэттен. За матерью могла присмотреть пожилая соседка. У Леи Хинды было повышенное давление и с десяток других болезней, с которыми она умудрялась оставаться в живых. Она принимала бессчетное количество пилюль и сидела на строжайшей диете. Пережив гетто и концлагеря, она решила дотянуть до девяноста.
   Хотя Рейзл обещала приехать через час, я знал, что появится она не раньше, чем через три. Дома она расхаживала полуголая, в стоптанных шлепанцах, но, собираясь "в город", наряжалась в свое лучшее субботнее. Перед уходом из дому она раскладывала все таблетки, которые могли понадобиться матери: сердечные, диуретики, витамины. Лея Хинда понятия не имела, как принимать эти американские лекарства.
   Так что у меня было время побриться, принять ванну, может быть, даже просмотреть рукопись. Но от телефона не было ни житья, ни отдыха. Я потерял бритву и четверть часа ее разыскивал. Потом вдруг вспомнил, что уложил ее в чемодан, с которым собирался ехать в Калифорнию. Когда я стал разбирать чемодан, снова зазвенел телефон. Говорила взрослая, прикидываясь ребенком, и я догадался, что это Сарра Пицлер: рак не умерил ее игривости. "Ты знаешь, что твоя Саррочка умерла?"- спросила она по-детски.
   Я молчал.
   - Почему ты не отвечаешь? Ты боишься мертвых? Мертвые не опасны: их даже нельзя обидеть. Как это прекрасно! - Она повесила трубку.
   Трижды прозвенел дверной звонок. Должно быть, Рейзл. Она всегда приносила с собой смятение, нервное напряжение жизни в гетто, тайных переходов через границы, обитания в лагере для перемещенных лиц. Она была светловолосой, голубоглазой, стройной, и в свои сорок выглядела двадцатилетней девушкой. Ее, модистку по профессии, часто приглашали стать моделью. Она совсем не знала английского, а в гетто пристрастилась к выпивке.
   Едва закрыв дверь, она закричала: "Никогда больше в подземке не поеду! Лучше сдохну!"
   - Что случилось?
   - Какой-то подонок привязался ко мне. Говорю ему: "Отвали, мистер, я английский не понимать". А он всё лезет, пьяный как свинья, и морда разбойника. Я вышла, а он за мной. Боже ты мой! Думала - сейчас нож вытащит.
   - Платье на тебе очень занятное, так что...
   - Ты еще его защищаешь? Ты всегда с моими врагами! Мог бы стать адвокатом Гитлера! Только это очень простое платье, я купила материал за доллар на лоскутном прилавке... Я спички забыла, курить хочу.
   Я принес спички.
   Она затянулась, выпустила облачко дыма и сказала:
   - Мне нужно выпить.
   - Прямо с утра?
   - Дай мне бренди. Я тут принесла тебе кое-что на обед.
   Только сейчас я заметил, что она пришла с корзинкой. Сколько я просил ее не таскать мне еды! На ее блюда сбегались тараканы и мыши. Но она всё делала по-своему, и плевать хотела на мои предупреждения, что от курения и спиртного ее стошнит. Она выкуривала по три пачки в день и дымила даже среди ночи. Я хотел налить ей небольшую рюмку, но она выхватила бутылку у меня из рук, налила полный стакан и проглотила его с поспешностью алкоголика... На мгновение лицо ее странно исказилось, но сразу повеселело.
   Хотя она принесла еду на двоих, мне пришлось съесть почти всё самому: пищей для Рейзл были сигареты и спиртное. Она готовила блюда, которым научилась еще в своем местечке: картофельную запеканку-кугель, кашу с грибами и чернослив на десерт. Пока я ел, она жаловалась: "Я и мечтать не могла о такой еде в гетто. Мы все молились о кусочке черствого хлеба. Я видела, как два еврея сцепились из-за заплесневелой корки: немцы выпороли обоих за нарушение порядка. Где был тогда твой Бог, о котором ты всё пишешь? Он не Бог, а убийца! Вешать надо тех, кто о нем слюни распускает!
   - Так ты хочешь отправить меня на виселицу?
   - Нет, не тебя, мой хороший! На тебя надо просто надеть намордник. Ты ведь сам не понимаешь, что несешь - как годовалый ребенок без смысла. Разве может ребенок, который еще не научился ходить, писать книги о чуде? Дело в том, что это не ты сам пишешь: бес в тебя вселился, это он - писатель. Ешь мою картошечку до последней крошечки, а то я уйду домой, и ты меня больше никогда не увидишь. Налей мне еще.
   - Больше ни капли, хоть становись на голову!
   - Да брось! Я хочу забыть об этом вонючем мире хоть на несколько секунд. Кого ты пригласил в театр на "Турецкую свадьбу?"
   - Никого.
   - Ты ведь писал в своем обзоре о какой-то спутнице.
   - Просто такой у меня стиль.
   - Знаю я твои стили, не морочь мне голову. Ты повсюду крутишься с бабами, чтоб им сгореть! А меня тебе мало? Ты ходил на "Турецкую свадьбу" с какой-то стервой - язва на нее египетская! Шлёндрала, небось, тут в золотых цацках, когда я подыхала в подвале с крысами и вшами. А теперь крадет у меня тебя, мой хороший! Чтоб ей в аду гореть!
   - Ты проклинаешь ту, которой нет на свете.
   - Есть она, есть на свете, и другие есть! Лучше б их не было. Вот почему я пью. Дай мне еще капельку!
   - Не дам.
   - Не дашь? Так сам ты убийца! Говоришь, ты из раввинского рода, а я точно знаю, что мать твоя нагуляла ублюдка. Не смотри на меня так! Случалось это в нашей проклятой истории. А откуда тогда среди нас белокурые да курносые? Мы - не евреи: это сами гои охотятся за гоями! Настоящие евреи все давно сгинули. Может, сотня какая осталась в Иерусалиме. Дай мне выпить, или я сейчас подохну!
   - Валяй дальше!
   Рейзл вонзила в меня свои голубые глаза.
   - Сама не знаю, почему я тебя люблю. И что в тебе такого? Сколько лет я хотела мужчину, и вот, нашла, наконец - вредина чокнутая.
   Мы обнялись, и я попытался ее поднять. С ноги упала туфелька.
   Зазвонил телефон: меня спрашивали из университета. Декан английского факультета напоминал о лекции, которую я должен был прочесть на следующий день. Бог ты мой - я совершенно о ней забыл! Я спросил его, нельзя ли отложить. Он объяснил, что зал уже снят, и никакие переносы невозможны.
   Когда я говорил, лицо Рейзл запылало. Она вырвалась у меня из рук и захромала за туфелькой, шлепнувшись по дороге на пол. Она кричала, лежа: "Вот так кончаются наши планы! Будь проклят день, когда я..."
   - Поезжай со мной.
   - Ты же знаешь, хитрюшка, что я не могу! Сперва надо маму отравить.
   - Но мне надо ехать.
   - Езжай, но когда вернешься, ты найдешь два трупа. Я заслужила эту судьбу за то, что хотела остаться живой. Никто не должен оставаться в живых после того, что было со мной - это грех. Все вокруг меня мёрли как мухи, а я мечтала о мясных котлетах и любви. Вот за что моя кара! Не подходи - ты мой худший враг.
   Я взглянул на ее костлявый нос, острый подбородок, впалые щеки. Когда она пришла, она выглядела совсем девочкой, а теперь возраст догнал ее. Я заметил морщинки у ее глаз. Ноздри ее раздулись, и она завопила:
   - Дай мне бутылку! Хочу сдохнуть пьяной!
   - Только не в моей квартире.
   - Дай мне бутылку! Мне осталось только пить. Зачем Бог сотворил этот мир? Ну, скажи? Он не Бог, а черт. Он - Гитлер: вот в чем горькая правда.
   - Перестань.
   - Ах ты, святенький - богохульства моего боишься? А он сидел на своем седьмом небе и смотрел, как детишек волокут в газовые камеры. Дай мне бутылку. Не дашь - сейчас на себя руки наложу!
  
   Название моей лекции звучало так: "Есть ли будущее у литературы подсознательного и абсурдного?" Еще читая лекцию, я почувствовал неприятие аудитории. Присутствующие перешептывались и покашливали, а потом наступила недоброжелательная тишина.
   Какая-то женщина пыталась меня перебить. Сам того не сознавая, я наступил на любимую мозоль псхологистов и социологистов от современной прозы. Во время дискуссии мои оппоненты постоянно ссылались на Кафку и Джойса. А что вы скажете относительно символизма? Не намерен ли я повернуть литературный процесс вспять к реализму Флобера? Кое-кто из моих студентов писал длинные туманные рассказы, изображавшие "внутреннего человека". Другие своим пером пытались переустроить общество - или хотя бы его разрушить. Один из профессоров заметил, что моя теория литературы идет вразрез с его собственными сочинениями, символическими и часто исполненными мистики. Я попытался объяснить свои взгляды, но ведущий объявил перерыв. Мы спустились в холл, где уже были расставлены напитки и пунш. Прием был в мою честь, но профессора литературы мной пренебрегли и разговаривали между собой, перешучиваясь на какие-то неизвестные мне местные темы. Я двинулся в угол, потягивая пунш - полный аутсайдер.
   Ко мне подошла женщина: лицо показалось знакомым, но я не мог вспомнить ни ее имени, ни где и когда мы встречались. Она выглядела и молодой, и уже стареющей, будто недавно переболела или вышла из какого-то кризиса. Я пытался понять, кто она:
   аспирантка или преподаватель. У нее были черные глаза, черные вьющиеся волосы, высокий лоб и легкий пушок на подбородке. Черное платье ей не шло. Она уже допила свой бокал почти до дна.
   Говорила она неуверенно, будто чуть пьяная.
   - Вы меня не узнаёте?
   - Мне знакомо ваше лицо, но я не могу вспомнить, кто вы.
   - Розалия Кадиш.
   - Бог ты мой!
   Мы потянулись поцеловаться, но помешали бокалы. Я боялся облить ее пуншем. Она сказала:
   - Я постарела, а ты совсем не изменился.
   - Что еще может быть в жизни, кроме возраста? - спросил я. Что ты тут делаешь? Откуда ты приехала? Как жизнь?
   Она язвительно усмехнулась, обнажив неровные пожелтевшие зубы.
   - Я из Святой Земли и читаю курс современной ивритской литературы. Еще пишу диссертацию.
   - А что с тем твоим юным другом, неевреем?
   - Ты еще помнишь? Женился на богатой разведенной даме.
   - Потерял охоту к спасению человечества?
   - Он у жены под каблуком: у нее четверо детей от первого брака, а сейчас ждет пятого.
   - Где они живут?
   - В Калифорнии, как все помешанные.
   - А у тебя что?
   Она подмигнула:
   - А что у меня?
   Рассказала о себе: в Иерусалиме влюбилась в молодого преподавателя, который должен был со дня на день развестись, но всё не уходил от жены. Был роман со студентом-итальянцем на много лет ее младше, но о браке не было и речи. Еще имела связь с одним арабом, а сейчас полностью отвергла любовь.
   - Что же вместо?
   - Покуриваю травку.
   - Заменяет?
   - Лучше, чем выслушивать признания импотентов.
   - А дошло уже до этого?
   - Да, я становлюсь циничной, - сказала она. - Потеряла всякие иллюзии насчет чего бы то ни было. Но нужно написать докторскую: без этого совсем никакого заработка.
   - Как твои родители?
   - Перестали ждать, что из меня выйдет толк.
   Было уже поздно. Розалия сказала:
   - У меня здесь квартира. Не хочешь зайти на чай или кофе? Раньше двух ночи я не ложусь. Завтра у меня нет лекций. Не беспокойся, я не стану тебя соблазнять.
   Перед уходом я хотел попрощаться, но ведущий и его жена куда-то пропали, а других участников я не знал. Университет был как целый город. Когда мы выходили, Розaлия взяла меня под руку. Нa улице было морозно, и дул ледяной ветер. Я экипировался теплыми зимними ботинками, толстыми перчатками, маской для лица с прорезями для глаз и выглядел, наверно, ку-клукс-клановцем. Мы шли по тускло освещенным заснеженным улочкам, и ветер толкал нас вспять. Он продувал одежду, добираясь до костей. Вокруг мела поземка. Я вспоминал описания путешествий к Северному и Южному полюсам, о которых читал мальчишкой. Опушенные снегом уличные фонари рассеивали смутный свет. Тротуар был скользкий, и мы держались друг за друга, чтобы не упасть. Высоко над крышами мерцала зеленовато-голубая звездочка. На земле было двенадцать мороза, а над ней, наверно, жар в сотни миллионов градусов.
   Мы поднялись на три марша к ее квартире. Повсюду валялись книги и журналы: на тумбочке у кровати, на стульях, на полу, даже на холодильнике и на газовой плите. Она быстро сгребла их и поставила чайник. Предложила мне ликер и печенье. Я вообще не выпивоха, но сейчас хотелось согреться с мороза. Мы чокнулись "лехаим", и она сказала:
   - Я тебя помнила всё время, хотела писать диссертацию по твоим работам, но не смогла подобрать литературу.
   Вдруг я вспомнил, что обещал позвонить Рейзл: сейчас она ждала в Бронксе. Пытается, наверно, до меня дозвониться. Я сказал Розалии, и она ответила:
   - Не смущайся, звони ей!
   Я набрал номер и услышал сердитый голос Рейзл: она еще не простила мне отъезда.
   - Как доклад?
   - Так сяк.
   - Ты забыл, что у нас время на час позже, я уже спать собралась.
   - Был коктейль в мою честь, я не мог позвонить оттуда.
   - Ты сейчас у себя?
   - Да, - соврал я, - тут же пожалев.
   - Нет, ты не у себя, врушка. Я тебе звонила пять минут назад.
   - Я только что вернулся, - сказал я, понимая, что непоправимо запутываюсь. Рейзл сказала:
   - Ладно, вешай трубку. Сейчас перезвоню.
   Я хотел что-то ответить, но она уже бросила трубку. Онемев, я сел. Я слышал, как ее звонки раздаются в пустой квартире. Слышал гневные тирады Рейзл. Ну, на этот раз, подумалось, я уж точно ее потерял: между нами - всё.
   Розалия искоса посмотрела:
   - Не волнуйся, она с тобой помирится.
   - Ни за что!
   - Попробуй, потяни травку. Ничего тебе не будет: с одного раза не привыкают.
   - Лучше налью еще ликера.
   Я пытался утешить себя. Какое же несчастье эта любовь, думал я: вся романтическая дребедень не стоит и медного гроша. Правы нынешние молодые: они больше не требуют верности и покончили с ревностью. Девяносто девять целых и девять десятых наших так называемых инстинктов - лишь результат социального гипноза.
   Розалия подала чай и печенье. Не было никакого смысла спешить домой. Она культурная, и выглядит неплохо. Да мы-то с ней всё равно из одного племени саморазрушителей.
   Прошла неделя или чуть больше, и мне опять предстояла лекционная поездка. Газеты писали о снежных заносах и небывалой волне холода, охватившей почти всю страну. Поезда не могли пробиться, и приходилось направлять помощь их замерзающим и голодным пассажирам. Зимой я предпочитал ездить поездом, а не летать. В моей записной книжке значился город М. на Среднем Западе, куда я должен был прибыть к вечеру, и гостиница, где мне забронировали номер. Когда-то я получил письмо от пригласившей меня организации и затолкал его в портфель вместе с конспектом лекции. Обычно у меня не было необходимости в адресах или разъяснениях, как добраться: как только я поселялся в гостинице, организатор программы связывался со мной по телефону и брал на себя все заботы до самого моего отъезда. Я читал одно и то же в синагогах и в университетах, на собраниях дам из обновленческого движения и библиотекарей.
   В Чикаго я попытался заказать отдельное купе или хотя бы место в спальном вагоне, но не было ни того, ни другого. Из-за погоды я решил приехать за пятнадцать часов до лекции. Поезд приходил в четыре утра. Не беда, решил я, остановлюсь в гостинице и поработаю. Представители организации наверняка пригласят на обед и на ужин.
   Я отвык ездить в обычном сидячем вагоне, но не в моем характере переживать из-за пустяков. Устроился у окна. В вагоне было тепло. В городе я успел купить газету, журнал и автобиографию сексуального маньяка. Еще я взял на дорогу бутерброд и яблоко, если проголодаюсь ночью. Я боялся только, что рядом сядет какой-то занудливый тип, но вагон оказался полупустым.
   Мы проехали через город в снегу и густом тумане. Грузовики и легковушки еле ползли по дороге. Фабричные трубы выплевывали дым, а кое-где изрыгали пламя. Посидев немного, я опустил абажур лампы и стал читать. Газета, как обычно, сообщала об убийствах, изнасилованиях и пожарах; передовицы были посвящены мафии и опасности, создаваемой пристрастившимися наркоманами. Журнал отдал много страниц актрисе, вдруг ставшей знаменитостью и получавшей двадцать тысяч долларов за выступление. Сексуальный маньяк рассказывал об обстоятельствах, которые привели его к психозу: разбитая семья, пьющий отец, шатания по бардакам, любовники матери. Всё шокировало и всё было нудно. Я стал размышлять о будущем литературы: что писатель может добавить к голым фактам? Сенсации и мелодрама стали повседневной пищей.
   Невероятное стало очень даже вероятным.
   Зевая, я переворачивал страницы, съел бутерброд и яблоко, хоть и не был голоден, взял за четвертак подушку у кондуктора, откинулся на сидении и попытался вздремнуть. Тьма постепенно окутывала вагон. Я закрыл глаза в полудреме-полураздумьи. Да, Рейзл я, конечно, потерял: сколько я ни звонил ей, она бросала трубку.
   Ладно, кто-нибудь появится, подумал я, слыша сквозь сон, как кондуктор выкрикивает названия станций. Позже я, наверно, крепко заснул, потому что ему пришлось меня будить: мы прибыли в М. Я подхватил пальто, одежный пакет и портфель. Из всего поезда сошел здесь только я. Дул ледяной ветер. Н-да, между теплым вагоном и платформой есть разница... Добрую сотню лет эта станция была олицетворением шума и суеты, а сейчас лежала пустая и темная. На скамейке похрапывал негр. Я стал искать такси. Почти безнадежно, но одно всё же показалось. Шофер взял мои вещи, я назвал гостиницу.
   - Где это? Никогда не слыхал.
   Я сунул руку в нагрудный карман, чтобы проверить, но там записной книжки не было. Шофер сам выудил какой-то справочник и стал с фонариком разбираться в нем. Я был удивлен: обычно мне бронировали номера в известных первоклассных отелях. Мы пронеслись по ярко освещенным улицам и заехали в какие-то темные проулки. Я ощутил недоброе. Может, он решил меня ограбить? Такси остановилось у жалкой третьеразрядной гостиницы. Я негодовал на пригласивших меня, и решил вернуться в Нью-Йорк на следующее же утро. Я расплатился с шофером, который позвонил и постучал в запертую дверь. Через несколько минут показался заспанный служитель в свитере. Я спросил, забронирован ли номер на мое имя. Он пожал плечами:
   - У нас нет никакой брони.
   Что-то было не так. Служитель повел меня по узкой лестнице. Пахло газом и угольным дымом. Он открыл дверь и включил свисавшую с потолка одинокую лампочку. Отставшие обои на стенах, на полу рваный линолеум, железная кровать и рахитичный комод. Я вспомнил меблирашки своих убогих лет. Служитель ушел, и только теперь я обнаружил, в какую передрягу влип: в поезде я схватил вместо портфеля чью-то чужую сумку, а портфель с текстами докладов, другими важными бумагами и даже с записной книжкой остался в вагоне. Беда не приходит одна: в портфеле остались и мои дорожные чеки. До сих пор не пойму, зачем я их туда засунул: наверно, силы небесные, ведущие человека по жизни, решили причинить мне очень крупные неприятности. На руках у меня было лишь два доллара и немного мелочи.
   Я стал искать телефон, но в номере его не было. При всем волнении, сидел во мне какой-то бесёнок и вовсю потешался над западней, в которой я застрял. Оставалась одна надежда, что пригласившие меня завтра сюда придут. Но теперь я стал сомневаться в ту ли гостиницу заехал. Любая организация постеснялась бы поселить приглашенного докладчика в такой дыре.
   Это, конечно, ошибка. Ясно, что судьба наказывает меня за то, что я обидел Рейзл. Ее проклятия начинают сбываться. Как обычно, в моменты несчастий просыпалась моя вера.
   Я почувствовал, что в номере холодно. На радиаторе лежал слой пыли, краска потрескалась - тепла он не излучал. Я заметил серую простыню и грязноватую наволочку на кровати. Чувствовался запашок клопиной отравы. Закрыв глаза, я стал прислушиваться к бессознательному во мне, к силам, которые, согласно Хартманну, никогда не ошибаются. Как и что загнало меня в этот капкан? Были все признаки того, что подрывную работу против себя вел я сам.
   Я разделся и забрался в постель, накрывшись пальто поверх одеяла.
   Хоть бы записная книжка у меня осталась! Я не помнил ни одного телефона, кроме своего собственного и телефона Рейзл. В моей нью-йоркской квартире, конечно, никого нет, а Рейзл не станет со мной разговаривать. Я боялся, что не смогу заснуть, но провалился в тяжелое забытьё.
   На следующее утро я пошел на телефонную станцию и попытался вызвать Рейзл за счет абонента. Никто не ответил. Я сделал попытку еще через час, потом - через два и через три.
   Безрезультатно. Обычно, когда Рейзл уходила, трубку брала ее мать. Что, она на самом деле убила мать и покончила с собой? Я пытался вспомнить другие телефонные номера, но ничего не смог извлечь из своей памяти. Оставалось только одно: найти каких-то евреев и выяснить, где должна была состояться моя лекция в этот вечер. Сперва, впрочем, надо поесть. Я не завтракал, и меня мучил голод. Я зашел в кафе, взял пару плюшек, булочку и кофе, что обошлось в восемьдесят пять центов. Мое состояние теперь сократилось до одного доллара пятидесяти восьми центов. Такси исключалось.
   Я брел, пока не наткнулся на какие-то лавки. На вывеске одной значилось: "Моррис Шапиро". Я подумал, что смогу что-нибудь здесь разузнать. А вдруг Моррис Шапиро как раз собирался пойти сегодня на мою лекцию? Я зашел внутрь. Торговый зал был большой, но товар третьесортный. На прилавках были навалены ночные сорочки, блузки, платья, свитеры, шарфы, чулки и всякая дешевая мелочь. Стоял ясный день, но здесь горел свет. Мне пришла в голову притча о Царе Соломоне. Асмодей забросил его за четыреста миль от Иерусалима, и Царь Израильский шел, крича: "Я - Соломон". Но он-то был царем, а я - кто? Один из многих тысяч что-то пишущих в Америке, к тому же пишущих на идише.
   Я оглядывал магазин, выискивая, кто бы здесь мог быть Моррисом Шапиро, но в зале находились только покупательницы и продавщицы.
   Я подошел к одной:
   - Не скажете, мистер Шапиро здесь?
   Она улыбнулась:
   - Мистер Шапиро ушел.
   - А когда он вернется?
   - Зачем он вам?
   Я стал невнятно объяснять. Она слушала вполуха, а потом подозвала другую продавщицу, крашеную блондинку в кудряшках вокруг кукольного личика.
   - Мистер Шапиро сегодня уехал в Чикаго, - наконец сказала.
   - Как мне найти синагогу или раввина?
   - Я не еврейка - эй, Сильвия!
   Она показала на низенькую черноволосую женщину в голубом фирменном халатике. Сильвия обслуживала покупательницу. Я ждал, пока дама средних лет дважды примеряла передник, все не решаясь купить. Сильвия стояла рядом с отсутствующим видом и жевала резинку. Наконец, покупательница сказала: "Я хочу посмотреться в зеркало".
   Я стал рассказывать Сильвии о своих бедах. Ее это раздражало - я отнимал время. Она сказала:
   Ђ Здесь несколько синагог, но, думаю, открыты они только по субботам.
   - Вы не знаете, где живет раввин?
   - Понятия не имею. Поищите в телефонной книге.
   - А где мне взять книгу?
   - В отделении "Вестерн юнион".
   - А где оно?
   - Через дорогу.
   Я поблагодарил ее и вышел, но нигде не мог обнаружить вывески "Вестерн Юнион". Что, она надула меня, или я ослеп? На часах было уже четверть третьего, а мое выступление должно было начаться в восемь. Несмотря на холод, на улице было полно прохожих, и машины двигались плотно, бампер к бамперу, как в Нью-Йорке или Чикаго. Люди казались хмурыми и суетливыми. Пожилая женщина тащила на поводке пса, который замер у дерева и не желал сдвинуться. Женщина осыпала его ругательствами.
   "О Всевышний, зачем тебе всё это надо?"- пробормотал я и в тот же миг увидел вывеску "Вестерн юнион". Я вошел внутрь, взял телефонный справочник и открыл его на букву "Е": там должны были быть перечислены организации, начинающиеся со слова "еврейский", но евреи на Среднем Западе, кажется, не стремились афишировать свои филиалы. Что человеку остается делать в таких обстоятельствах - лечь и помереть? У меня был издатель в Нью-Йорке, но я не мог вспомнить его телефона. В любом случае, он стоял на краю банкротства: одна секретарша недавно жаловалась, что ей не платили уже пять недель. А кроме того, издатель разводился и сейчас пребывал где-то в Рено.
   Я стал листать желтые страницы под рубрикой "Церкви" и обнаружил там две синагоги. Хотел туда позвонить, но не нашлось монеты для телефона, а между тем кто-то уже занял единственную кабину и по тому, как он в ней расположился, было ясно, что выйдет он не скоро.
   За годы, что я стал зарабатывать писательством и чтением лекций, я успел забыть вкус бедности: сейчас он возвращался. Я поздно позавтракал, но уже снова проголодался. Я ждал, чтобы телеграфистка разменяла мне монеты для телефона, но она стучала на аппарате и не оборачивалась в мою сторону. Я подумал, что писателю никогда нельзя становиться богатым и даже иметь регулярный доход. Сытый голодного не разумеет. Люди, имеющие свой дом, не могут влезть в шкуру тех, кто спит на улице: памяти и воображения недостаточно. Может быть, провидение решило напомнить мне о моей писательской миссии?
   Минут через десять-пятнадцать телеграфистка разменяла мой четвертак. Я позвонил в обе синагоги. По первому номеру никто не ответил. По второму секретарша сказала, что раввин уехал в Англию в рабочий отпуск. Насколько ей известно, никакая лекция на этот вечер не запланирована. Отвечала она раздраженно, и я решил, что нет смысла объяснять ей свою ситуацию.
   Я поклялся: если Всемогущий вызволит меня из этой беды, я проявлю доброту и окажу помощь, кто бы ко мне за ней ни обратился. И еще - "в последний раз", сказал я себе - я позвонил Рейзл. Никто не ответил. Очевидно, там стряслось несчастье: Лея Хинда умерла или у нее случился сердечный приступ. А может быть, Рейзл наказала ей не снимать трубку?
   Я вернулся в гостиницу и стал шарить в карманах своих трех костюмов: вдруг там завалялась еще какая-то записная книжка? А может быть, я найду там еще пару долларов? Но обнаружил я только пластинку жвачки и тут же стал жевать, чтобы утолить голод. После этого я взялся за прихваченную в поезде сумку, излив на нее всю свою желчь, и сломал замок. Мое предположение сбылось: сумка принадлежала женщине. Я извлек ночную сорочку, пластмассовую косметичку, чулки, белье, блузку и свитер: никаких намеков на имя или адрес. В портфеле были мой адрес и телефонный номер в Нью-Йорке, но если бы женщина и догадалась позвонить, ей бы никто не ответил. Кроме того, она, возможно, и не взяла с собой мой портфель, а отнесла его в камеру забытых вещей. Надо бы позвонить на железнодорожную станцию, но у меня не было сил.
   Я растянулся на кровати и стал обдумывать планы самоубийства. Если существование человека и спокойствие его разума покоятся лишь на дорожной сумке с бумагами, то жизнь не стоит и понюшки табаку. Достаточно потерять пару бумажек - и ты уже изгой. Может быть, заложить костюм или часы? Уже двадцать минут четвертого - через час начнет темнеть. Трубы радиатора были чуть теплыми. Я не побрился и даже не почистил зубы. Лицо обросло колючей щетиной.
   Может быть, обратиться в полицию? Занимаются ли там случаями вроде моего?
   Я стал задремывать, но заставил себя собраться. Нужно снова попытаться дозвониться к Рейзл. Мне пришло в голову, что в справочном бюро можно узнать телефоны людей, адреса которых я помнил. Почему это не пришло мне в голову раньше? Проклятие, что я теряю голову в тот миг, когда что-то начинает не ладиться.
   Любой в моем положении уже нашел бы за это время какой-то выход.
   Мне стало стыдно за свою беспомощность, и что я так и остался учеником из иешивы. Если бы не холод, может быть, и я был бы поактивнее. Холод парализовал меня.
   Перед уходом я натянул два свитера и обмотал шею еще одним шарфом. Я боялся наступления ночи в чужом холодном городе. Я зашел в аптечный магазин у гостиницы и стал на ощупь пересчитывать деньги в кармане, припоминая всех, кто мог бы меня выручить. Поднял с пола брошенный конверт и нацарапал на нем адреса друзей и знакомых, которые, как мне казалось, я помнил. Беда в том, что я не был уверен ни в одном из них.
   В магазине было четыре телефонных кабинки, и все заняты. Ожидая, я молил создателя, заповеди которого нарушил, вызволить меня из несчастья. Я поклялся отдать на благотворительность восемнадцать долларов. Чуть позже я добавил еще восемнадцать. Я должен принести покаяние, решил я. Я покаран за неисполнение заповедей Торы. Бесёнок во мне потешался над моей набожностью и предрекал, что я стану прежним, как только вернусь в Нью-Йорк. Господь, вероятно, всё же услышал мою молитву, и, выйдя на справочную города, где я читал свой университетский курс, я получил номер Розалии, и - я едва поверил своим ушам - она сняла трубку.
   Услышав мое имя, она согласилась оплатить разговор. Я объяснил, что случилось, говоря с отчаянием человека в состоянии смертельной опасности.
   - Я сделаю всё, что можно, дорогой, - сказала она. - Сейчас пошлю тебе телеграфом немного денег. Я бы сама привезла, но у меня завтра встреча с профессором, который ведет мою диссертацию.
   - Розалия, я никогда этого не забуду, клянусь последним дыханием. Деньги я, конечно, сразу же верну.
   - Чего ты так перепугался? Выяснил бы просто, где должна состояться твоя лекция.
   - Как?
   - Сходил бы в полицию: они там умеют выяснить всё, что угодно.
   Я продиктовал Розалии адрес своей гостиницы и вновь поклялся в вечной благодарности.
   Она ответила:
   - Хочу к тебе приехать, у меня эта диссертация в печенках сидит.
   Ошеломленный удачей, будто только что избежав смерти, я положил трубку. Я был исполнен любовью к Розалии. Она вела себя беспутно и курила марихуану, но в ней была жива искра Божья, потому что она готова была помочь своему ближнему. Она в тысячу раз лучше Рейзл, пищал голосок внутри. Я был готов жениться на Розалии сию же минуту. Ее прошлое меня не касается: новые отношения должны установиться между полами. Нужно положить конец скуке и обману теперешней семейной жизни.
   Из телефона выпала моя монетка, и я вновь бросил ее, чтобы еще раз попытаться позвонить Рейзл. Какая-то сверхъестественная сила твердила мне, что на этот раз она окажется дома. Я почти видел, как она стоит у телефона. Я услышал гудки, а потом ее голос. Я еле выдавил: "Рейзл, умоляю тебя всем святым, прими этот разговор!"
   - Вы будете оплачивать вызов или нет? - нетерпеливо требовала телефонистка. Секунду поколебавшись, Рейзл сказала, что да. Голос у нее был хриплым, будто перед этим она долго ругалась или плакала.
   - Рейзл, со мной произошла ужасная история: я потерял свой портфель, а в нем дорожные чеки и записную книжку. Я застрял без гроша в холодной и подозрительной гостинице в этом городе. Выслушай, если в тебе осталось что-то человеческое.
   - Где ты сейчас, скотина, кобель, убийца?
   - Рейзл, сейчас не время сводить счеты, если ты, конечно, не хочешь, чтобы я погиб.
   После того, как Розалия обещала быстро помочь мне, я понимал, что причин для отчаяния уже нет. Но я не был уверен, что она выполнит обещание. Я рассказал Рейзл всю историю, задыхаясь и покачиваясь, и стыдясь самого себя за преувеличение своих несчастий.
   Рейзл сказала:
   - Ты, наверно, привел какую-то потаскуху - она тебя и обчистила.
   - Клянусь тебе, я рассказал правду.
   Прошла минута.
   - Что мне сделать? - наконец спросила она. - Я не могу оставить маму одну.
   - Пошли мне, по крайней мере, деньги на расходы. Мне нужно выбраться из этой дыры.
   - Хорошо, записываю адрес.
   Я сказал ей, где остановился. Если женщины выполнят обещание, я получу сразу два перевода, но никогда нельзя знать, как люди поведут себя и что может случиться. Как бы то ни было, судьба благоволила ко мне, позволив связаться Рейзл и Розалией по телефону - верный признак, что гибель мне пока не грозит.
   Выйдя на улицу, я почувствовал, что совсем обессилел от холода, ветра и собственного волнения. Я зашел в супермаркет, купил пакет молока, булку и остался с девяноста восьмью центами в кармане. Когда я вышел, уже сгустились сумерки. Хоть я и старался запоминать дорогу, гостиницу я отыскал с трудом. Становилось холодно, нос задеревенел, предметы едва различались в холодном тумане, каждую минуту я проверял, не потерял ли ключи и клочок бумаги с адресом гостиницы. У многолюдного тротуара сгрудились вокруг брошенной хлебной корки голуби: они не могли ни справиться с ней, ни оставить. Птички пробудили во мне сострадание и гнев, обращенный на их Создателя. Где проводят они ночи этой суровой зимой? Им, наверно, холодно и голодно. Этой ночью они могут погибнуть. Я хотел подобрать кусок хлеба и раскрошить его для них, но знал, что они сорвутся и улетят, лишь только я приближусь к их пище. Я достал булку и стал отламывать и подбрасывать им кусочки. Прохожие толкались, но голуби охотно принимали мой подарок. Я отламывал кусочки и подбрасывал их птицам.
   Подошел полицейский:
   - Вы мешаете движению, - сказал он. - Есть постановление, запрещающее кормить голубей на улицах.
   - Они голодные.
   - Не очень-то они голодные, - зло посмотрел на меня полицейский.
   Я пошел дальше, но только полицейский отвернулся, бросил голубям еще кусок булки. Перепуганные птицы улетели. Каббалисты правы: наш мир худший из всех созданных - в нем правит сатана. Я спросил у кого-то дорогу, и оказалось, что я стою прямо у входа в гостиницу.
   Служитель окликнул меня:
   - Сколько вы собираетесь у нас оставаться?
   - День или два. Я жду телеграфного перевода.
   Он смерил меня недоверчивым взглядом:
   - Послезавтра вы должны освободить номер.
   Я пошел наверх и принялся за ужин. С каким удовольствием поглощал я свежую булку с молоком! Каждый кусок возвращал мне жизненные силы. Я ел в полутьме. Я вкушал святость бедности и вдруг сообразил, что у меня нет никакого документа, удостоверяющего личность. Даже если перевод придет, мне его могут не выдать. Что мне тогда делать? Тут раздались шаги и резкий стук в мою дверь. Я подскочил и дрожащими пальцами повернул ручку. В полутемном холле стояли служитель и еще несколько человек.
   Один из них спросил:
   - Почему здесь так темно?
   Потом он назвал мое имя. Всё разъяснилось за несколько минут: пригласившая организация разыскивала меня по всему городу. Я включил свет и увидел лица вполне состоятельных руководителей общины. Говорили все вместе. Они разыскивали меня весь день. Наводили справки в гостиницах, на железной дороге, в аэропортах. Дали знать в полицию. Позвонила женщина, которая взяла мой портфель.
   Кому-то пришло в голову, что я мог остановиться не в той гостинице. Название жалкого заведения, в котором я оказался, было похоже на название первоклассного отеля, где мне забронировали номер.
   Кто-то гордо произнес:
   - От нас вы не спрячетесь!
   - Это наш Шерлок Холмс, - сказал другой, показывая на первого.
   Они шутили и смеялись. Один представился президентом и насмешливо показал пальцем на недоеденную булку и молоко.
   - Сию минуту поедете с нами! Билеты проданы.
   - Но у меня нет конспекта выступления: он остался в портфеле.
   - Пошлем за ним: всего миль пятнадцать отсюда. Эта женщина - в нашей общине.
   - Мне должны прислать сюда деньги.
   - Перешлют в гостиницу, где мы вам номер забронировали.
   Кто-то подхватил мой мешок с одеждой, еще кто-то - открытую сумку. Я сказал, что еще не расплатился с гостиницей, но президент ответил, что об этом уже позаботились. Внизу лестницы на меня пялил глаза ошарашенный служитель. Он кивнул и извинился.
   Фотограф щелкнул вспышкой. Я должен был радоваться такому повороту событий, но было почему-то грустно. Я знал, что демоны играют со мной, и что эта их игра - не последняя.
   Меня отвезли в первоклассный отель на лимузине. Я еле успел побриться, принять душ, переодеться, и тут же меня потащили в ресторан на ужин с большой группой приглашенных, а пока я ел, принесли мой портфель. Репортер местной газеты подошел взять интервью.
   Поздно вечером, вернувшись в номер, я позвонил Рейзл и Розалии.
   Как просто звонить из роскошного отеля с пачкой чеков в кармане и еще с деньгами за только что прочитанную лекцию! Ни той, ни другой дома не было. Я лег в постель и забылся тяжелым сном.
   Проснулся я на следующее утро около десяти, принял ванну и заказал завтрак. Мне надо было ждать в гостинице, пока не придет перевод. Деньги были мне уже не нужны, но хотелось знать, сдержат ли женщины слово. Кроме того, хотелось немного оправиться от злосчастного приключения. В час зашел президент отвезти меня на обед. По дороге мы проехали мимо магазина Морриса Шапиро, отделения "Вестерн юнион", и я узнал кафетерий, в котором завтракал накануне. Президент вертел в пальцах сигару и всё повторял, что М. - маленький городок, словно извиняясь за его размеры.
   Я сказал:
   - Тем не менее, здесь нетрудно заблудиться.
   - Быть не может!
   Он хотел показать мне всё, чем мог похвастать этот город: музей, школы, сельскохозяйственный колледж. У меня не хватало на это терпения. Я всё еще был усталым и надеялся вздремнуть до того, как президент заедет за мной на ужин. Президент отвез меня назад в гостиницу. Смеркалось. Окна домов синели. Я лег не раздеваясь, время от времени похлопывая рукой по карману с чеками. Потом я заснул.
   Проснулся я от стука. Я сел и огляделся, не в силах сообразить, где я. Ноги были ватными, как после болезни. Я открыл дверь и увидел в ярко освещенном холле два хорошо знакомых лица: Рейзл и Розалии. Я стоял, тяжело дыша. На Рейзл была обтрепанная шубка, которую она раздобыла еще в немецком лагере для перемещенных лиц, а на голове - белый платок. Розалия тоже была в шубке. Обе держали в руках большущие сумки. Я был такой сонный, что даже не удивился.
   Розалия сказала:
   - Ты не собираешься нас пригласить?
   Обе решили приехать лично выручить меня из беды. Они, наверно, встретились в первой гостинице или в самолете, делавшем посадку в Чикаго, но я слишком устал, чтобы о чем-то расспрашивать или оправдываться. Я онемел и долго смотрел на них: еще один бесёнок сыграл со мной еще одну злую шутку. - Ну, когда же черти оставят меня в покое? - Глаза Розалии смеялись, а Рейзл смотрела на меня с насмешливым состраданием. Было ли это моим окончательным падением, или высшие силы ответили на молитву, которую я не осмеливался произнести?
   Я услышал свой голос:
   - Заходите. Мазл тов. Вот так встреча! Сегодня - ночь чудес.
  

-----------------

  

Перевёл с английского Самуил ЧЕРФАС

  
   Isaac Bashevis Singer. The Briefcase
  
  
  
  
   14
  
  
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Н.Мамлеева "Я подарю тебе верность" (Любовное фэнтези) | | А.Довлатова "Геомант" (Попаданцы в другие миры) | | Д.Данберг "Элитная школа магии 2. Факультет Защитников" (Попаданцы в другие миры) | | П.Роман "Игра богов" (Боевое фэнтези) | | М.Кистяева "Я всё снесу, милый" (Эротическая фантастика) | | Н.Сапункова "Жена Чудовища" (Любовные романы) | | E.Maze "Секретарь для дракона" (Приключенческий роман) | | Н.Кофф "Не молчи " (Короткий любовный роман) | | С.Волкова "Жена навеки (И смерть не разлучит нас...)" (Любовное фэнтези) | | Н.Любимка "Власть любви" (Приключенческое фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"