Зингер Исаак Башевис: другие произведения.

Эгоист

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:


Исаак Башевис ЗИНГЕР

ЭГОИСТ

  
   Когда я жил в доме на Риверсайд-драйв, двумя этажами выше у меня была соседка, Мария Давыдовна. Знаменитые эмигранты из России - анархисты и социалисты - часто наведывались к ней. Она была высокая, темноволосая, стройная, с серыми глазами за толстыми стёклами пенсне. Волосы она укладывала узлом, всегда носила темные юбки и блузки со стоячим воротничком и являлась для меня олицетворением русских революционерок, которые прятались по чердакам, набирали вручную запрещённые брошюры или собирали бомбы, предназначенные царским приспешникам. Я познакомился с ней, когда у нас сломался лифт и я помог ей втащить наверх потрёпанную русскую энциклопедию, которую она купила на Четвёртой авеню. Когда мы сошлись чуть ближе, она стала приглашать меня к себе на партию в шахматы, и всегда ставила мне мат.
   Постепенно я познакомился и с её друзьями, особенно с тремя постоянными посетителями. Один из них, Попов, когда-то возглавлял фракцию в русской Думе. В Нью-Йорке он овдовел и снова женился на дальней родственнице Марии Давыдовны. Жил он в нескольких кварталах от нас. Его жена болела, и Попов сам ходил за покупками и готовил. Я много раз встречал его с тележкой в супермаркете: невысокого, широкоплечего, с пышной седой шевелюрой, седой козлиной бородкой, багрового и коротконосого. Он всегда носил один и тот же двубортный костюм, тупые ботинки и завязывал галстук широким узлом. Мне иногда казалось, что он вырядился так лет сорок назад и с тех пор не сменил ни костюма, ни выражения лица, которое было как на фотографии в книге о России. Каждый раз, встречаясь, он протягивал мне свою увесистую руку и дарил сперва долгим, а потом коротким пожатием. Русского я не знал, и общались мы на ломаном английском. В среде русских политических групп он имел репутацию миротворца, предотвратившего немало расколов. Суть его добродушных разговоров сводилась к тому, что, не взирая на сложности, мы должны быть благодарны судьбе за то, что живём в свободной стране.
   Второй посетитель, профессор Булов, написал историю русской революции от декабристов до Сталина. Это был широкоплечий гигант с квадратным желтым лицом и косыми глазами монгола. Говорил он редко, и лишь покачивал головой. Мария Давыдовна рассказала мне, что приехал он откуда-то с севера Сибири, а в молодости ходил с рогатиной на медведей. Потом просидел несколько лет в тюремной одиночке и поэтому стал таким неразговорчивым. У него был плоский нос, низкий лоб, толстые губы и волосы ёжиком, а стальные глаза горели неукротимой ненавистью к большевикам. Его счёт, я подумал, мог идти ещё со времён Чингисхана. Мария Давыдовна рассказала, что Булов так и не простил Попову, что тот возражал против ареста Ленина. Мне рассказывали, что Булов сумел бежать из России, убив какого-то гепеушника. Начиная говорить о теперешней России, он клал на стол кулак, и я кожей чувствовал, что стол готов вот-вот рухнуть под его весом.
   Третьим посетителем был Кузенский. Он родился графом, пошёл в революционное движение еще в ранней юности и сыграл важную роль при Керенском. Кузенский был высокий, тощий, большелобый, с острой бородкой, которая оставалась чёрной, хотя ему уже шел седьмой десяток. Глаза его были карие и откликались умудрённой улыбкой.
   Он слыл скептиком, остряком и любимцем дам. Одевался элегантнее других русских гостей Марии Давыдовны и носил зимой и летом гетры. Однажды я видел, как Мария Давыдовна гладит ему рубашку. Один писатель, знавший эту компанию, сказал мне, что у Кузнецкого - душа фельетониста, а не борца. Его колкости раздражали. С ним меня сближало только одно: Мария Давыдовна неизменно ставила мат и ему. Иногда мы играли против неё вдвоём.
   Кузенский дымил сигаретой, мурлыкал какую-то русскую мелодию, грыз орешки и халву, которыми хозяйка потчевала нас, выпивал несметное число стаканов чая с лимоном и делал один неверный ход за другим, не переставая сыпать остротами, а я в его присутствии становился полнейшим шахматным олухом. Когда мы, наконец, получали мат, Кузенский говорил: "Не волнуйся, товарищ. Победа будет за нами! Час расплаты настал". Он подмигивал Булову и корчил уморительные рожи. Это была насмешка над верой Булова в русскую контрреволюцию, готовую разразиться в любой день.
   И Кузенский, и Булов были холостяками. Из проговорок Марии Давыдовны и надписей на книгах, которые они ей дарили в день рождения, я догадался, что оба были в неё влюблены. Что до Булова, он, кажется, и сейчас был ею увлечён: жадно устремлял не неё свои косые глаза с тяжёлыми мешками под ними, а когда она заваривала на кухне чай, ловил каждый звук. Мария Давыдовна помогала собирать материал для его пространной книги. Одно я знал точно: он не проводил в своей квартире ни одной ночи. Как-то я встретил его спускающимся в лифте в два ночи. Он был чем-то очень рассержен: лоб пересекла изогнутая морщина, и он не ответил мне на приветствие. Лицо его с высокими скулами позеленело. Я думал, что Булов вечно ревнует, подозревая каждого мужчину в отношениях с Марией Давыдовной и едва сдерживает ярость, которая может вырваться в любой миг с сибирской необузданностью.
   Иногда Мария Давыдовна приглашала меня, когда других гостей у неё не было. Я получал свой шахматный мат, после чего мы пили чай с вареньем и вели беседы о сионизме, Талмуде и литературе на идиш. Поскольку мы оба говорили на чужом для нас языке, разговоры не могли быть особенно глубокими.
   Мария Давыдовна получила образование, много читала и знала русскую и французскую литературу, но у неё был ум социального теоретика: ей хотелось во всём найти логику. В ней сохранилась юная прямота, так и не остепенившаяся с годами. В каком-то смысле она всё ещё оставалась гимназисткой, барышней из времён до первой мировой войны. Я не сомневался, что она ведёт дневник. Она привезла из России толстый альбом выцветших фотографий, где была запечатлена несметное число раз в кругу студентов, подруг и родственниц. Почти у всех молодых людей были бороды, а у многих - чёрные блузы, подпоясанные кушаками с кисточкой. Я часто перебирал эти снимки и задавал вопросы. Она близоруко всматривалась, будто сама не совсем помня, кто там кто, и, наконец, отвечала: "Погиб на войне", "Большевики расстреляли", "Умер от тифа".
   Я пытался расспросить её о дружбе с Кузенским и Буловым, но она уклонялась от ответов. Всё же я выяснил кое-какие подробности. Мария Давыдовна была дочерью богатого лесоторговца и окончила гимназию в Киеве с золотой медалью. Ещё в седьмом классе она вошла в революционный кружок. Краткое правление Керенского было временем её триумфа. Она была близка к меньшевистским лидерам, и выполняла важные правительственные поручения. Каждый день был удивителен: это был год без зимы, потому что Революция началась весной и закончилась осенью, когда большевики взяли власть. С тех пор Мария Давыдовна как бы погрузилась в долгий траур. Она бежала из России, недолго жила в Варшаве, Вене, Праге и Лондоне, и не могла нигде обосноваться. Она училась в нескольких университетах и нигде не закончила курса. В Нью-Йорке она жила уже несколько лет, но терпеть не могла этот прозаический города с вечным шумом, спешкой, грязью и жадностью. Она настаивала, что в Нью-Йорке нет ни одного красивого здания, ни одного gemЭtlich* ресторана или кафе и, несмотря на всё электричество, ночью темно, как в джунглях, а подземка - просто кошмар.
   Однажды, совершенно неожиданно, Мария Дмитриевна открыла мне своё сердце. Я сказал, что она мне кажется мирской монахиней частного монастыря. Услышав эти слова, она сняла пенсне, и лицо её стало голым и горестным. По обеим сторонам носа были глубокие синие вмятины от пенсне. Она подняла красные веки и спросила:
   - Вы когда-нибудь видели живой труп? Не в переносном смысле, а в прямом?
   - В прямом, не случалось.
   - Вы пишете о привидениях и тому подобных вещах, и я хочу, чтобы вы знали, что перед вами живой труп.
   - Когда вы умерли?
   - После большевистской революции.
   - Каким образом?
   - Долго рассказывать. Фактически, я была мёртвой ещё в молодости. Я хотела от жизни слишком многого, а те, кто хочет многого, не получает ничего. Мой отец редко бывал дома - не знаю почему, он избегал моей матери. Она была красива, хоть и меланхолична, и умерла, когда я ещё была в гимназии. Я была их единственной дочкой. Каждый день я брала ранец, шла в школу, и спрашивала себя: "Зачем я живу? Какой в этом смысл?" Это был не каприз: мне всегда очень хотелось умереть. Я завидовала мёртвым.
   Я ходила на греческое кладбище и стояла часами перед фотографиями умерших в надгробиях. Февральская революция оттащила меня от смерти. Это был хмель. Но даже тогда я понимала, что дурман скоро пройдёт. У режима Керенского были все признаки опьянения: какой-то карнавал, которому суждено было скоро кончиться, а большевики - это, увы, тяжкое похмелье...
   Мы помолчали, и я спросил:
   - Что за человек Кузенский?
   - Он эгоист - самый страшный эгоист, которых я встречала. Всю свою жизнь прячется от действительности. От этого карнавала осталась лишь куча мусора, но для него праздник продолжается, его собственный праздник жизнелюба. Пожалуйста, не спрашивайте меня больше. Я и так сказала слишком много.
   И Мария Давыдовна опять надела пенсне.
   Я стал замечать, что Кузенскому нездоровится: лицо его пожелтело, щеки впали, а когда он закуривал сигарету, спичка дрожала у него в длинных пальцах. Однажды вечером, когда Кузенский зашёл в гости к Марии Давыдовне, Попов принёс целую кастрюлю борща, который сам сварил. Кузенский съел только одну ложку.
   Попов сказал:
   - Борщ - это лекарство. Я варю его с настоящим лимоном, а не с кислым порошком.
   - Весь мир знает, какой вы чудный повар, после той каши, что вы заварили в России.
   Кузенский продолжал острить, но всё остальное в нём переменилось. Когда я играл в шахматы с Марией Давыдовной, он больше не давал мне советов, и даже перестал напевать свою любимую мелодию. Он то и дело вставал, шёл в ванную и возвращался на нетвердых ногах. Борода его вдруг поседела, и я подумал, что раньше он, быть может, её подкрашивал. Мне рассказали, что он пишет мемуары и даже получил субсидию от какого-то фонда.
   В книгах Марии Давыдовны о России встречались фотографии Кузенского: гимназиста, студента университета, политического ссыльного, оратора на митинге в Петрограде. Он был частью истории России, а значит и мировой истории. И вот он лежал здесь, на диване Марии Давыдовны, кашлял в платок, и часто впадал в дрёму.
   Мария Давыдовна поругивала его за то, что он не соблюдает диеты и боится пойти к врачу или лечь в больницу.
   Слова Марии Давыдовны о том, что она - живой труп, запали в меня глубже, чем обычно западают такие сентенции. Мне стал чудиться в её квартире сладковатый запах тлена. Хотя по вечерам все лампы были зажжены, комната оставалась в полумраке, может быть, потому что её стены до потолка были заставлены книжными полками. Каждый раз, когда я брал книгу, пересохшая бумага отламывалась кусочками. Ещё я заметил, что Булов и Кузенский разговаривают только с Марией Давыдовной, но не между собой.
   Может быть они поссорились, или им уже просто нечего было больше сказать друг другу? Я стал опасаться Булова. Иногда, когда он сидел молча, скосив узкие глаза, мне казалось, что он всё ещё в сибирской тайге - по капризу природы, первобытный человек вдруг оказался профессором в двадцатом веке. Я перестал заходить к Марии Давыдовне.
   Однажды вечером, когда я читал у себя газеты, кто-то постучал. Обычно, не договорившись заранее, ко мне приходили только истребители тараканов. Но они наведываются днём.
   Я вышёл в переднюю и спросил:
   - Кто там?
   - Это я, Мария Давыдовна.
   Я узнал её голос, он был сдавлен. Я открыл ей дверь. Мария Давыдовна стояла без пенсне, её лицо побледнело и переменилось.
   - Простите за беспокойство, - сказала она, - но случилось ужасное. Совершенно не знаю, к кому обратиться. Кузенский только что умер.
   - Умер? Каким образом? Где?
   - У меня в квартире. Я звонила, но никого нет: ни Булова, ни Попова. Может быть, я неправильно набрала номер. Я потеряла очки и просто ничего не вижу.
   - Вы вызвали врача?
   - Он никогда не обращался к врачам. Будьте добры, пожалуйста, поднимитесь со мной. Я без очков как слепая.
   Меня охватил детский страх, но я не мог отказать Марии Давыдовне и оставить её наедине с трупом. Мы не стали вызывать лифт и молча поднялись по лестнице. Мария Давыдовна держалась за мою руку. Мы прошли через длинную прихожую её квартиры, гостиную и оказались в спальне. На широкой кровати Марии Давыдовны лежал Кузенский в костюме с галстуком бабочкой и ботинках с гетрами.
   Его прямой нос изогнулся крючком, жёлтая кожа потемнела, а седая бородка задралась вверх и сузилась. В уголках глаз застыла насмешка.
   Поколебавшись, Мария Давыдовна спросила:
   - Как вы считаете, нужно вызвать полицию?
   - Полицию? Зачем? Нужно, наверно, сообщить в русскую газету.
   - Там вечером никого нет. Я так разволновалась, что уронила очки. Просто чудо, что я сумела найти вашу дверь. С ним кончилась и моя жизнь.
   Тон её переменился:
   - Вы не можете поискать мои очки?
   Я осмотрел пол, ночной столик, комод, но пенсне Марии Давыдовны нигде не находилось. Я предложил:
   - Может быть, стоит позвонить в английские газеты?
   - Им понадобятся подробности, а я сейчас в таком смятении, что ничего не помню. Звонят по телефону - подождите!
   Мария Давыдовна вышла из комнаты. Я хотел было последовать за ней, но постыдился показаться трусом. Я стоял и смотрел на Кузенского, и моё сердце колотилось. Лицо его было жёлтым и жёстким, как кость. Маленький беззубый рот полуоткрыт. На коврике у кровати я увидел его вставные зубы - странно длинные на пластмассовом нёбе. Носком туфли я задвинул их под кровать.
   Вернулась Мария Давыдовна.
   - С ума сойти! Мне только что сказали, что я выиграла два бесплатных урока в танцевальной студии. Что мне делать?
   - Если вы помните телефонные номера, я сам позвоню Попову и Булову.
   - Совершенно определённо их нет дома. Булов должен зайти ко мне. Я жду его в любую минуту. Мы пили чай и играли в шахматы. Вдруг он упал на кровать - и всё.
   - Милостивый конец.
   - Он жил как эгоист и покинул нас как эгоист. Что мне делать? Каждая секунда - сущий ад. Пожалуйста, присядьте.
   Я сел на стул, Мария Давыдовна - на другой. Я расположился так, чтобы не видеть трупа. Мария Давыдовна стиснула ладони. Она говорила нараспев, будто причитала как матери или бабушки.
   - Всё только для себя - и хождение в народ, и тюрьма, всё, всё. Галантный до последней секунды. Всё, что он отдавал, должно было быть жертвенным - даже его любовь. Слишком гордый, чтобы сходить к врачу. А я... Все мои годы ушли впустую. Даже забыла, что когда-то я была еврейской девочкой. На днях я прочла в Библии, как израильтяне поклонялись идолам, и сказала себе: "Моим идолом была Революция, и за это Бог меня покарал".
   - Хорошо, что вы поняли это сейчас.
   - Слишком поздно. Он приходил, когда ему было удобно, а я умирала тысячу раз. Однажды они связали все свои надежды с Революцией, а последние тридцать лет жаждали контрреволюции. Только какая разница? Все теперь старые и больные, а новое поколение не узнает истины. Им только и осталось, что продлить агонию. Он, по крайней мере, это признавал.
   Зазвонил телефон: на этот раз уже Попов. Мария Давыдовна сообщила ему известие. Я слышал, как она без конца повторяет: "Да, да, да, да".
   Вскоре появились Попов и Булов, а за ними другие - седобородые, седоусые. Один старик волочился на костылях. Костюм Попова был в пятнах, а щёки горели, будто он вылез из жаркой печки. Детские глаза под густыми бровями выражали упрёк: "Только посмотрите, как он нас подвёл!", казалось, было написано в них.
   Булов взял мёртвого за руку и стал искать пульс. Он скорчил гримасу, покачал квадратной головой, и в глазах его было написано: "Граф, это против правил. Порядочные люди так не поступают". Со знанием дела он закрыл рот покойника.
   Стали собираться женщины в длинных старомодных платьях, туфлях на низких каблуках, с редкими волосами, уложенными узлом и заколотыми шпильками. У одной на плечах была турецкая шаль - такую носила моя бабушка. В Америке я забыл, что бывают на свете такие морщины и сгорбленные спины. Одна старуха шла с двумя палками. Она шагнула, и я услышал треск стекла: это она наступила на пенсне Марии Давыдовны. Её маленький подбородок с пушком трясся, будто она произносила заклинания. Я узнал её по снимку, который видел в одной книге: прославленная бомбистка, просидевшая долгие годы в одиночке недоброй памяти Шлиссельбургской крепости.
   Я хотел уйти, но Мария Давыдовна попросила меня остаться. Она представляла меня всё новым посетителям, и я слышал имена, знакомые мне по книгам, журналам, газетам: вожди революции, видные думцы, члены кабинета Керенского. Каждый когда-то произносил исторические речи и участвовал в судьбоносных съездах. Хотя я знал лишь польский, а не русский, я примерно представлял, о чём идет речь.
   Старуха с палками спросила:
   - Зажжём свечи?
   - Свечи? Не надо, - ответил Попов.
   Та, в турецкой шали, хрустела ревматическими пальцами.
   - Он и сейчас так красив.
   - Наверно, его нужно укрыть, - сказал старик на костылях.
   - Кто сможет занять его место? - спросил Попов и сам себе ответил: "Никто".
   Лицо его стало апоплектически багровым, и поэтому седая борода показалась ещё белей. Он бормотал:
   - Мы уходим. Скоро никого не останется. Вечность призывает нас - великая тайна. Россия о нас забудет.
   - Сергей Иванович, не преувеличивайте.
   - Так написано в Библии: "Род уходит, и род приходит". Ещё вчера он был юн и дерзок. Орёл!
   Кто-то худой, низенький с острой седеющей бородкой и толстыми очками, за которыми глаза казались сердитыми, выступил с коротким прощальным словом:
   - Он жил ради России и умер за Россию, - сказал он.
   Мария Давыдовна прервала:
   - Он жил только для себя. Мир никогда не узнает, каким он был эгоистом - никогда, никогда!
   Наступило молчание. Зазвонил телефон, но никто не подошёл к нему. Все были смущены, огорчены, глядели с упрёком, готовы простить. Морщинки в уголках глаз Кузенского, казалось, усмехнулись. Мария Давыдовна закрыла лицо обеими руками и хрипло разрыдалась.
   ________________
   * gemЭtlich - уютный (нем.)
  
   * * *

Перевёл с английского Самуил ЧЕРФАС

  
   "Egotist" Из сборника:
   Isaac Bashevis Singer. A Crown of Feathers
   New York,
   Farrar, Straus and Giroux, 1973
  
  
  
  
   6
  
  
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  А.Олефир "Знак змея" (Любовное фэнтези) | | Ю.Цыпленкова "Тридцать дней" (Любовное фэнтези) | | М.Атаманов "Искажающие реальность" (Боевая фантастика) | | К.Юраш "В том гробу твоя зарплата. Трудовыебудни" (Юмористическое фэнтези) | | Н.Самсонова "Помолвка по расчету. Яд и шоколад" (Приключенческое фэнтези) | | И.Арьяр "Тирра. Невеста на удачу, или Попаданка против! Интерактивный" (Любовное фэнтези) | | Э.Тарс "Б.О.Г. Запуск" (ЛитРПГ) | | М.Боталова "Академия Равновесия. Охота на феникса" (Попаданцы в другие миры) | | Тори "Сведи меня с ума (Мир оборотней - 3)" (Фэнтези) | | Н.Романова "Ступая по шёлку" (Любовное фэнтези) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"