Эйкен Конрад: другие произведения.

Ваш некролог красивыми словами...

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Пару лет назад в "колонке кончин" в "Таймсе" попалось мне на глаза одно своеобразное объявление. Эта колонка вообще может нередко подарить что-нибудь из ряда вон: меня всегда изумлял поселившийся в ней крохотный народец "навеки покинутых" и жаждущих распахнуть свои скорбящие сердца на поклёв всякой галке...


Конрад Айкен

  

ВАШ НЕКРОЛОГ КРАСИВЫМИ СЛОВАМИ...

I

   Пару лет назад в "колонке кончин" в "Таймсе" попалось мне на глаза одно своеобразное объявление. Эта колонка вообще может нередко подарить что-нибудь из ряда вон: меня всегда изумлял поселившийся в ней крохотный народец "навеки покинутых" и жаждущих распахнуть свои скорбящие сердца на поклёв всякой галке. Многие возникают там снова и снова. Вот, например, некто "С" регулярно раз в три месяца извещает мир, что "Tout passe, l'amitiе reste". Что за сокрушительная и неповторимая страсть сокрыта в этом кратком послании? Долетело ли оно хоть раз до обожаемого существа, которому предназначалось? Услышало ли оно призыв, откликнулось ли? А может, он ее просто бросил? Или разрубила их узы страшная трагедия, и вовеки уж им не встретиться? Или это не "он", а "она", и будет до самой кончины посылать сии огненные стрелы в безответную пустоту?
   Я никогда не устаю размышлять над такими предметами, но объявление, о котором я упомянул, было совсем иного рода. Под ним стояла подпись "Журналист", и говорилось в нем просто и ясно: "Позаботьтесь о своем некрологе, пока вы живы. Он будет написан красивыми словами. Вы сами сможете его прочесть и поправить к полному собственному удовлетворению". Ну и ну! В первый момент меня лишь охватило восхищенное удивление. Смекалистый, однако, коллега, - подумал я! Вот набрёл на золотую жилу, так набрёл - можно представить себе, какая уйма заказов на роскошные панегирики посыплется ему! Что за потрясающий способ заработать себе на хлеб возложением цветов, так сказать, к той одной ноге, которая уже в могиле. Безо всяких преувеличений ход достойный восхищения, и я стал размышлять, что за птица этот журналист. С ним, конечно, что-то не в порядке: садист, наверно, тип, обуреваемый болезненной страстью к покойницкой, или даже некрофил. Либо, напротив, совершенно равнодушный к своему предмету умный халтурщик, набредший путем исключения на оригинальную идею?..
   От этих размышлений я перешел к другим, а от них - к вопросу весьма для меня занимательному: что же, собственно, человеку хотелось бы увидеть в своем некрологе? Пожелает ли он включить туда обычный набор предметов: "родился", "жил в Риме", "известный знаток искусств и меценат", "заметная фигура в дипломатических кругах трех стран", "блистательный археолог-любитель", "скончался, не оставив завещания" и всякое такое... Или предпочтет он отметить свои личные качества и попросит любезно включить слова о неистощимой щедрости, отзывчивом сердце и необычайной уравновешенности характера?
   Что до меня, то ни тот, ни другой вариант не гарантировал "полного собственного удовлетворения". И тем, кто знали меня, и тем, кто обо мне не имел понятия, такие поверхностные восхваления ни о чем не скажут. А если так, то лучше простейшей надписи на могильном камне, вроде: "родился", "скончался" и "был любящим отцом" ничего не придумаешь. Господин Икс или господин Игрек, прочитав, что я был "археологом-любителем" или "старым добрым приятелем", или "секретарем посольства в отставке" не получат из этого обглоданного сообщения ни малейшего представления о сути моей жизни. Но если не говорить здесь о сути догоревшей жизни, тогда о чем?
   И тут мне пришла мысль, что, возможно, единственный способ составить запись так, чтобы толпы посторонних узрели в ней хоть какой-то смысл - это рассказать только один случай из всего жизненного пути; один-единственный, но такой, в призме которого вспыхнут все цвета и оттенки души. Вспыхнут на миг и угаснут навеки. Живо воспринятый, а затем забытый, если подобное вообще забываемо. Отсюда я перешел к размышлениям, какое же именно из бесчисленных событий наполненной жизни я выбрал бы как открывающее самую суть во мне. Может быть, встречу с моей будущей женой на балу в Калькутте? Какой-нибудь случай из нашего не слишком отрадного совместного пути? Может быть, ссору в Венеции или Лидо? Как я пережил ее самоубийство: весть, что она утопилась в Средиземном море, застигла меня за обедом в "Клубе реформ"?..
   Все три случая, коротко обдумав, я отбросил в сторону. Отбросил, может быть, потому, что они причиняли почти только боль. Не знаю, по той ли, по другой причине, но я их отбросил, и через какое-то время обнаружил, что мысль остановилась на моем коротеньком странном романе с писательницей Райн Уилсон. Трудно сказать, почему именно на нем: в общем-то это приключение трудно было бы назвать не только романом, но и вставной главкой. Ведь между нами действительно ничего не было, кроме простых встреч, как это мне представляется сейчас, и как представилось бы любому постороннему. Да если сравнить это, например, с длинной любовной связью, которая была у меня с миссис М., или даже с быстротечным, но бурным увлечением Хильдой К., то и вовсе говорить не о чем - одно лишь благоуханное дуновение.
   Благоуханное дуновение! Вот именно - этим, как я понимаю теперь, оно мне и дорого. Быстрое и мимолетное, оно вобрало в себя всю скудную поэзию моей жизни. И если позволено мне будет чуть поромантизировать на свой счет, то, уподобив себя дереву, скажу, что тогда на нем распустился единственный цветок редкостной красоты, который, в отличие от других его цветов, не принес плода, но затмил их прелестью и сладостью. Переходя на прозу, я тут загнул лишнего, но это - самое точное определение, которое я могу дать тому, что случилось.
   А случилось это, когда я был еще молод - года через четыре после женитьбы. Уже тогда ощущение несчастья и беспокойства, пусть и неосознанно, вселилось в меня, потому что не было во мне в тот момент явного желания пуститься на поиски приключений. Тем не менее, и сейчас мне это совершенно очевидно, я подсознательно стремился к бегству и к новым страстям. Я немало шатался по разным местам, и шатался в одиночку. Я пристрастился к посещению всяких литературных чаёв и коктейлей и вскоре приобрел немало знакомых среди молодых писателей, обретавшихся тогда в Лондоне. Среди них была группка совсем зеленых, которые задумали раз в месяц выбрасывать в свет свой "Стяг" - журнальчик, как и многие прочие в таком роде, озарявший нас своими нерегулярными вспышками, пока года через два окончательно не погас в банкротстве. О нем я впервые услышал от своего приятеля Эстлина, обратившего мое внимание на Райн Уилсон, первый роман которой печатался с продолжениями в этом журнале, где ее муж был замредактора. Я прочел две первые главы "Скерцо" и был, скажу без преувеличения, потрясен. Мне показалось, что написан он самой изумительной прозой из всего читанного мной: необычайно живой, поэтичной и изысканно женственной. То была проза женщины, объятой всеохватным чувством, с душой, вечно пребывающей в трепетном предвосхищении. Может ли, - удивленно вопрошал я Эстлина, - столь эфирно-тонкое, столь ранимое мироощущение принадлежать живому существу? И он ужаснул меня ответом: "Нет, не может", и объяснил, что Райн Уилсон во всех смыслах погибала. У нее было больное сердце - совершенно безнадежный случай. Она могла умереть в любую минуту: по всем канонам медицины, ей давно уже не полагалось быть на свете.
   Объяснение потрясло меня и разожгло страшное любопытство, так что когда Эстлин однажды предложил пойти вместе с ним отобедать в обществе Уилсонов, упрашивать меня не пришлось. Мы должны были встретиться в небольшом французском ресторанчике на Уордур-стрит - увы, давно закрывшемся - а по пути туда заглянули в паб принять стаканчик шерри. Именно там, предваряя встречу, Эстлин сказал мне, что в ситуации Уилсонов не всё, как у людей.
   - Не всё, как у людей? - удивился я.
   - Да, никто пока не разобрался. Видишь ли, они жили вместе до брака года три, оба писали для "Таймса". А потом вдруг поженились; и как только поженились - престо! - как только по закону поженились, мигом разъехались. Она сняла квартиру в Хэмстеде, а он -в Блумсбери. Раз в неделю они до сих пор устраивают прием на ее квартире. Но, насколько известно, не пробыли вместе ни дня. Он, вроде бы, ни за кем не приударил, она - тем более. Остались полнейшими друзьями - даже страстно преданными, но живут врозь. Она всегда называет его по фамилии: "Уилсон", и даже обращается к нему: "Уилсон". Черт-те что!
   Я согласился и задумался. Может быть, спросил я, из-за сердца? Слишком большая для нее нагрузка?.. Но Эстлин не согласился, впрочем, не совсем уверенно. Ему даже казалось, что с сердцем стало хуже после разъезда. Покачав головой, он изрек: "Муть какая-то", и мы пошли на встречу с ними. Ни с того, ни с сего он вдруг добавил, что я ей должен понравиться.
   Я ей понравился, а она - мне. С первого взгляда. Мне трудно описать впечатление, которое она произвела на меня - прежде всего, меня поразила ее немыслимо хрупкая внешность, хрупкость из иного мира, будто была она прозрачным духом или душой, уже покинувшей тело. Она сидела у маленького столика, за вазоном с папоротником, наполовину скрывавшем ее лицо. Ее карие глаза под прямой черной челочкой были круглы, как у куклы, и столь же напряжённы.
   - Не похоже ли это на встречу в джунглях? - спросила она, еле заметным жестом указав на папоротник. Меня поразили эта сдержанность и ее странный довольно низкий и хорошо контролируемый голос, который, тем не менее, выдавал такое жгучее напряжение духа, какого мне прежде не приходилось встречать. В ее самообладании было что-то настороженное и очень пугающее. Мне казалось, что я прежде не встречал человека, который бы вцепился в жизнь так осознанно. Казалось, она судорожно сжимает рукой крохотный сверкающий камешек, боясь в любой миг его выронить. А если удастся его удержать и не выронить, он может сгореть собственным живым огнем. Сидя рядом с ней, наблюдая за напряженной сдержанностью всех ее жестов и выражений, прислушиваясь к горячечному самообладанию ее речи, невозможно было сразу не разделить с ней этого странного отношения к жизни. Неощутимо для себя ты сам становился инвалидом. Пламень жизни неостановимо слабел, он слабел для каждого, но тем больше в нем было красоты и чистого совершенства; и ты входил в этот тайный заговор самоотверженных защитников драгоценного пламени.
  

II

  
   Во время обеда мне почти не представилось возможности побеседовать с Райн, так сказать, "приватно": разговор был общим. И не только общим, но и, как можно было ожидать, довольно литературным, и я, вынужденно, почти не принимал в нем участия. Уилсон поразил меня самоуверенностью, бесцеремонной развалкой и раздражающе подчеркнутым "оксфордским стилем". Сознаюсь, что я сразу невзлюбил его и счел довольно глупым. Я только недоумевал, чем это ему удалось привлечь столь тонкое создание, каким была его жена? Ведь он был груб и, я мог бы поспорить, бесчестен. Казалось, он постоянно хитрит и лишь представляется человеком от литературы. Мне подумалось, что громогласный энтузиазм - лишь уловка неискреннего человека, стремящегося произвести впечатление и придать себе убедительности. Неужели Райн всего этого не замечала? А может быть, напротив - всё прекрасно видела, и именно поэтому они разошлись?
   Я вдруг обнаружил, что стал его оппонентом в разговоре, но не потому, что выкладывал какие-то контрдоводы, а тем, что почти всё время молчал. Я нарочно довел до предела свою обычную немногословность и сдержанность, стараясь при этом высказываться всё более колко и кратко: я чувствовал - это именно то, чего она ждет и в чем нуждается. И был вознагражден: в тех немногих репликах, которыми мы обменялись, ее симпатия ко мне была несомненной. Помню, что когда Уилсон стал разглагольствовать о потрясающей пустоте Генри Джеймса и полнейшем отсутствии у него понимания человеческой сути, я дождался паузы и очень мягко возразил, что согласиться не могу, и что, напротив, Джеймс представляется мне прекраснейшим аналитиком взаимовлияния характеров, особенно в ситуациях отклонения от нравственной нормы. Райн взглянула на меня так, будто эта мысль явилась для нее откровением, и взгляд ее переполнился ярким светом радости.
   - А ведь он именно таков! - шепнула она. - Никто ведь, ну, никто другой не смог создать столь затейливой красоты из радужных пятен нравственного распада!..
   Не помню, что я ответил на это, может быть, и ничего не ответил, но ощутил себя в тот момент будто посвященным ею в рыцари, будто мы вдруг остались с ней одни, а ее муж "Уилсон" и мой юный приятель Эстлин куда-то испарились. Я, наверно, покраснел, потому что внезапно почувствовал на себе ее невероятно проницательный взгляд, взгляд несомненного одобрения и восторга. Мы обнаружили, точнее, она обнаружила, что между нами есть связь, и мы станем друзьями. Несомненно станем. Нечто неуловимое возникло между нами, но было оно столь же "решенным", как если бы мы выразили его тысячей слов. И когда мы стали прощаться после обеда, казалось само собой разумеющимся, что она пригласила меня к себе на чай в следующее воскресенье. И была насчет этого очаровательно тверда, будто решилась показать, что не потерпит никаких глупостей. Обратилась она ко мне, а не к Эстлину (чем Эстлин был немало позабавлен), и мне первому она подала руку.
   - Вы, конечно, придете на чай в воскресенье? И приходите, пожалуйста, с господином Эстлином.
   Я пробормотал, что чрезвычайно польщен - мы улыбнулись друг другу - и тогда, опершись о руку Уилсона (сердце во мне заныло от такой картины), она повернулась и медленно вышла через стеклянную дверь на Уордур-стрит.
   Эстлин улыбался сам себе и качал головой.
   - Ну, ты потрясный парень, - сказал он, - просто потрясный!
   - Почему вдруг?
   Конечно, я прекрасно понимал, почему, но мне льстило услышать от Эстлина, какое необычное впечатление я произвел на Райн Уилсон.
   - Ты, может, и не знаешь, - добавил он, - но ей чертовски трудно угодить. Она ведь сноб, каких свет не видывал, а кто ей не по вкусу - насмерть изжалит! Вот подожди... Застукает тебя, что ты восхищен не тем, чем следует!..
   Я расхохотался с несколько тягостным предчувствием: я и сам предвидел для себя такую возможность. Да и как мне, дилетанту, продержаться на таких высотах? Недурно, конечно, разок влепить прямо в десятку насчет Генри Джеймса, но суть долго не спрячешь, вылезет, как пить дать, что не того я полета птица... А вдруг мы с ней как раз из одной стаи?.. Должен, увы, признаться, что было во мне достаточно тщеславия и надежды считать себя столь утонченной, богатой и изысканной особой, чтобы привлечь ее внимание. Так ли уж тщетны эти надежды? Ведь я ей понравился, она пришла в восторг от моего замечания, мы действительно нашли друг друга весьма необычным образом, и с какой пронзительностью она дала это понять. А я, должен сознаться, был этим всем чрезвычайно взволнован. Она, как ни посмотри, была самой замечательной из встретившихся мне женщин. Не знаю, как объяснить - дело было не в ее словах, а в том, чем была она сама, и как их произнесла. Обжигающая напряженность духа, оголенная честность восприятия, страшная невероятность ее столь живого и радостного раскрытия при том, что огонек жизни мог в любой миг угаснуть в ней - всё это при очаровательной и несколько странной внешности, кукольной серьезности лица и кукольных глаз, создавали образ не только пленительный - для меня он таил пугающую угрозу: я мог влюбиться в нее страстью глубокой и беспощадной.
   Мог влюбиться - я выразился так не случайно. Потому что в таких знакомствах есть точка, дойдя до которой уместно сказать, что ты можешь влюбиться, но еще не влюбился; точка, в которой ощущаешь неодолимо чарующий соблазн другого человека, чувствуешь, как тебя затягивает, и понимаешь, что, если не сопротивляться всеми силами, попадешь в рабство. И всё же в этой точке еще можно оказать сопротивление. Можно повернуться спиной к сирене, можно развернуть судно от острова Цирцеи, уплыть прочь, если только обладать самой малостью мужества и здравого смысла. Здравого смысла? Пожалуй, нет. Просто затесалась избитая фраза из викторианских времен. А в моем случае, правильнее было бы сказать - трусость. Или, предпочтительнее, осторожность. Или - соблюдение условностей. Вот именно оно... В течение пяти дней между тем обедом и приглашением на чай я много об этом думал. Я знал совершенно определенно, что, если бы дал себе волю, то мог бы влюбиться. Но не говоря уже о домашних обстоятельствах - а отношения с женой были у меня уже достаточно сложными - что хорошего могло бы это мне дать? Я был полон отчаянной, жуткой и несчастной уверенности только в одном-единственном: Райн меня не полюбит. А если вдруг полюбит, то разлюбит вдвое скорее. Вот когда воронам будет пир...
   Я думал об этом, всё думал и думал. Часы медленно ползли к воскресенью, но никакого решения у меня не было. Конечно, я приду на чай - здесь никаких сомнений. Это, и только, я себе позволил сразу. Вреда не будет, во всяком случае, более того, что уже причинен. До чего ж изобретателен готовый влюбиться в подыскании предлогов, оправдывающих встречу с предметом грез! Ну, конечно, на чай я приду и там уже решу, что делать дальше. Если я опозорюсь - если она меня разоблачит - или, что вероятнее, просто найдет малоинтересным: так себе, симпатичный мальчик, есть у него парочка мыслей в голове, но на "Стяг" не тянет - ну, тогда и поставлю точку. Но если, напротив, наше взаимное тяготение усилится, если всякими хитростями я продлю обман или, если на самом деле выйдет, что я ей пара - тогда что?
   Что будет с нами?.. С моей женой?.. С противным "Уилсоном", наконец?.. А что станет с ней, с ее слабым сердцем?
  

III.

  
   Новый номер "Стяга" вышел в субботу, и в нем, конечно, было продолжение "Скерцо". Я прочел, и отрывок показался мне еще более восхитительным творением руки первоклассного гения, чем предыдущие. Он содержал описание некоего пикника, просто обворожившее меня. Никогда еще не было в прозе столь яркой фрески, столь живо запечатлевшей веселую беготню девчонок, незабываемый лес, голоса заигравшихся в прятки детей, серьезный разговор двух мальчиков, нашедших сдохшую мышку-полёвку и выдумывающих способ ее торжественного погребения, приезд бабушки с полной корзиной гостинцев, а сверх всего - сон Андерхилла. Лишь тончайший гений мог вообразить беднягу Андерхилла, которого в дни его жизненного кризиса вытащили на природу и заставили в такой компании носиться, кувыркаться, рассказывать сказки и разжигать костер; а когда он незаметно смылся ото всех и заснул на поросшей утёсником поляне, о, какой волшебный он увидел сон!
   Сон был так ярок и страшен, что мне казалось, будто видел его я сам. Да, это я сам оказался в том домике во время грозы и тщетно пытался затворить двери и дребезжащие окна под потоками дождя и грохотом града в надежде защитить таинственных "иных людей" -и это я, наконец, потерял всякую надежду и, отчаявшись, стал вскарабкиваться навстречь буре по склизкому склону долины. А описание альпийской долины с гудящими на ветру соснами и елями, и ужасающей белой тучей, которая повисла над ее верхним краем! Кровь застыла во мне, когда я приближался к этой туче и безостановочно бьющей из нее смертоубийственной молнии! Туча была зловеща, как сама смерть.
   И я, сперва было двинувшись к ней по своей воле, вдруг почувствовал, что меня сорвало с земли и подняло в воздух - я поплыл сперва в футе или двух над тропой, потом выше - у вершин деревьев - и с каждым мгновением всё ближе к плотному белому облаку. Лишь теперь я разглядел, что это - величественная холодная арка из зеленоватого льда, непроницаемая и враждебная: на меня повеяло ее хладным дыханием, сверкнула последняя вспышка, и я осознал, что уже мертв... Сокрушительное совершенство! Лишь храбрейший из гениев мог позволить себе развернуть среди вполне реалистического повествования сон столь немыслимых размеров и поместить в нем все муки и трагедию разорванной души.
   Я всё еще был во власти этого потрясения, когда входил в гостиную Райн Уилсон, сопровождаемый молодой женщиной, видимо, бывшей одновременно экономкой и профессиональной сиделкой. Райн встала мне навстречу медленно и с видимым усилием, а когда она подала мне руку, женщина помогла ей пройти к креслу у чайного столика. Она принесла чайник, горячие коржики и вышла. Я сел на кушетку у раскрытого окна. В садике цвело ярко-алыми цветами розовое дерево, наполняя комнату ароматом.
   - Я только что прочел, - сказал я дрогнувшим, как мне показалось, голосом, - ваш последний отрывок из "Скерцо". Я совершенно очарован.
   Райн взглянула, почудилось мне, с тенью враждебности - я был уверен, что совершил неуклюжий промах.
   - В самом деле? - сказала она и тут же добавила с точно отмеренной легкостью. - Вам кусочек или два, мистер Грант?.. Может быть, вы любите чай покрепче?
   Я подошел к чайному столику за чашкой чая и коржиком, которые она мне предложила, и вдруг ощутил страшную робость. Я всё разрушил первым же движением. Я зашел слишком быстро и слишком далеко. Мне следовало понимать ее лучше. Я должен был сообразить, что право задать ход беседы мне следовало оставить за ней, а самому держаться молчаливой манеры, так выручившей меня в прошлый раз. И вдруг этот грубый наскок! На женщину со столь утонченным восприятием! Я ощущал себя неотесанным медведем, которого поделом поставили на место. Я снова присел на кушетку, чувствуя стыд до кончиков ног и рук.
   Но Райн, к моему удивлению, сжалилась.
   - Как я рада, что вам понравилось! - сказала она с таким облегчением и счастьем в голосе, что уверенность вернулась ко мне с той же резвостью, с какой минуту назад покинула. У меня возникла мгновенная и полная убежденность в том, что можно отбросить всякие предосторожности. Она смотрела на меня широко открытыми глазами и казалось, что смотрит она широко открытой душой. Мы вдруг снова "встретились", и на этот раз еще ближе, чем прежде. До чего же всё вокруг, казалось, способствовало полноте этого взаимного признания. Длинная комната с книжными шкафами по стенам, кремовая деревянная облицовка камина и матово-белые изразцы вокруг топки; и окно, вполне возможно, открытое самим розовым деревом, чтобы впустить сюда ароматы лондонской весны - все эти детали ярко, но как бы под секретом, открывались мне, будто были частью восхищенного слияния наших личностей в то остановившееся мгновение. Разве сам я не был этой комнатой, этим ковром, камином, чайным столиком со всеми приборами на нем и любопытным розовым деревом? Разве сам я не был Райн Уилсон, развлекающей чужого молодого человека, чувствуя к нему тонкое, сводящее с ума и опьяняющее влечение? В этом была судьба - миллиарды лет медленной эволюции и перемен, войн и катастроф, смутных , пересыпающихся, подобно песку, столетий законов и звезд - всё это воплотилось в той последней минуте, в совершенном расцвете двух встретившихся умов. Я безошибочно верил, что и она ощущает то же. Глубинным содроганием души я ощутил такое же содрогание в ней. Если бы это не было правдой, разве так бы держала она чашку в своей руке, разве чуть хмурилась бы так, разве не сдерживала бы очаровательно улыбку радостного признания, которую, я знал, она вот-вот мне подарит.
   - Знаете ли вы, - добавил я, - до чего чудесен тот сон!
   - А вы это ощутили? - воскликнула она. - Какая прелесть! Так вам он действительно понравился? Вам не показалось, что я хватила чересчур?..
   Она потянулась ко мне с нетерпением школьницы, с напряженным взглядом широко раскрытых глаз.
   - Чересчур? Да что вы! Я в жизни не был так очарован.
   - Вы серьезно? Знаете, Уилсон хотел подсократить. Он сказал, что очень, очень, очень затянуто. И другие из "Стяга" тоже... Но вы-то сами думаете, там всё в порядке?
   - Не то что в порядке - ничего другого быть не может. Мне показалось, что в этом сама душа вещи, ее центр и источник света. Только так и должно быть... Я имею в виду сияющий символ всего романа. Этот Гефсиманский сад Андерхилла...
   - О Боже! - воскликнула она. - Да ведь вы - чудо!
   - Я?
   - Вы это сами знаете Я и подумать не смела, что кто-то догадается, какой смысл я вложила в ту сцену, или даже, догадавшись, полюбит ее... Так удивительно!
   Она подарила меня странным легким коротким смешком, без следа горечи, а затем с улыбкой, всё еще очаровательно озарявшей ее тонкое личико, посмотрела рассеянно вниз на турецкий коврик. Я понимал, что она подразумевала под словом "удивительно" - удивительность столь быстрой и легкой встречи двух умов, какой была наша. Я понимал также, что она не хотела слишком подчеркнуть странность и красоту этого.
   - Да, - сказал я со вздохом, - конечно... Можно, я возьму еще коржик.
   - Берите, берите!.. Возьмите снизу, там горячее!
   Я взял коржик и вернулся на кушетку. В комнате вдруг потемнело, набежали тучи, в тишине забарабанили капли по листве розового дерева, и, казалось, их звук раздавался в самой комнате.
   - Дождь пошел! - сказал я. - Я люблю дождь! А вы?
   - Звук дождя?
   - Не только. И звук, конечно, но и свет - дождь, сколько я себя помню, всегда был для меня волшебством. В дождливые дни мной овладевает сладостная меланхолия - меланхолия, исполненная счастья, если такое определение что-то значит для вас. Я предаюсь грустным мечтам, воображение сбрасывает оковы, я угнетен, я не нахожу себе места, и в то же время что-то во мне стремится излиться песней... Я не кажусь вам сентиментальным идиотом?
   - Ну, что вы, - сказала она, - это так мило!
   Она очень осторожно встала и, подойдя к концу кушетки, оперлась о голубой подлокотник, положив одну руку поверх другой. Она глядела в окно на розовое дерево, как его мелкие листочки приседают с реверансом под каплями дождя, а потом вздрагивают, распрямляясь. Я тоже почти дрожал. Я вспомнил о ее сердце: она так немыслимо хрупка. Как может это хрупкое тело, столь эфирное и прозрачно-легкое, вмещать столь яркую и живую душу? Казалось, легчайший взмах крыла - и жар-птица вылетит навсегда из своей клетки.
   - Да, - сказала она почти шепотом, как бы сама себе, - это прекрасно, и хочется петь. Как обожают его дрозды!
   - Помню, - сказал я , - раз в детстве я пошел купаться в пасмурный день, и, пока я плавал, пошел дождь. Сперва я удивился, и чуть не испугался.
   Вода была совершенно гладкой - ни всплеска волн - и вдруг прямо передо мной возникло восхитительное мягкое шипение: звук капель дождя в море.
   Прозрачный шепчущий звук - в нем было что-то зловещее и что-то божественно утешительное. Я перевернулся на спину и лежал на воде без движения, а капли дождя падали мне на лицо. Я смотрел вверх на тучи, а потом медленно поплыл так, чтобы слышать дождь. Мне кажется, никогда в жизни я не был так счастлив. Будто попал в иной мир... Но когда я вылез на берег, то помню, что бегом бросился в раздевалку, чтобы не промокнуть!..
   - Ну, конечно! - воскликнула она. - Ну, конечно, так и должно было быть!..
   Она присела на кушетку лицом ко мне.
   - Вы мне вернули одно давнее воспоминание. Тогда мне было лет одиннадцать-двенадцать. Шел сильный дождь, просто лило как из ведра. Я зашла в библиотеку поупражняться на пианино. Там было темно, как бывает в обволакивающем утреннем сумраке. Окна были распахнуты в сад, но шторы свисали совершенно неподвижно, потому что не было ни ветра, ни воздушной струи. Шел обложной отвесный дождь в тихий день, такой плотный и густой, как на японских литографиях... Я зашла в комнату и затворила за собой дверь. Звук дождя из сада показался мне таким мощным и упорным, будто его всплески и дробь были в самой комнате, заполненной дождем. Звуки были звуками воды, а свет - светом воды, и мне показалось, что я - рыба в темном аквариуме. Я стояла тихо и долго-долго, впитывая дождь, всматривалась в промокший сад, где все деревья и кусты согнулись под неутомимыми струями. Я где-то раньше видела сильно увеличенные снимки падающих в воду капель и сейчас, подойдя к окну, я увидела, как крупные яркие капли срываются с карнизов и расплескиваются в лужах на кирпичной террасе. Я была невероятно восхищена тем, что мои капли были точь-в-точь, как те капли на снимках. Разбиваясь, они с восхитительным плеском и щебетанием превращались в изящнейшие фонтанчики, зонтики и грибы . Пузырьки подмигивали и пропадали, и есть ли на свете что-нибудь мимолетней дождевого пузырька? - тут появлялись новые пузырьки, долю секунды они скользили вправо или влево, а потом взрывались... Когда я повернулась, чтобы подойти к пианино, у меня возникло странное чувство, будто я сама принадлежу дождю, будто я сама - дождь. И в горле у меня появилась печаль, но исполненная вдохновения, как бывает, когда хочется запеть. Я взглянула на черный глянец пианино, и оно тоже казалось водяным, темной лужей, тускло мерцающей под густой листвой. И когда я села на холодный табурет у пианино и робко коснулась пальцами клавиш, клавиши тоже были холодными, будто я погрузила руки в чистейшую дождевую влагу... Что же удивительного, если музыка казалась мне всплесками капель в саду? Эта мысль пронзила меня иступленным восторгом. Я трижды сыграла короткую сонату, наслаждаясь роскошью ее арпеджио и рулад, которые я брала тихо-тихо, пианиссимо, чувствуя, будто помогаю падать дождю... Боже! Если бы я знала тогда сюиту водяной музыки! Иллюзия была бы полной...
   - Для меня она и сейчас полная, - сказал я, - мне хочется взглянуть на ваши руки и убедиться, что они всё еще влажные.
   Мы улыбнулись друг другу, и наши глаза встретились с робостью, но уже осмелевшей; через мгновенье в общем порыве мы обернулись к дереву с алыми цветами, от которого доносился мягкий и неровный шепоток капель. Мы очень долго молчали. Мне кажется, мы сидели там в полной тишине, пока сиделка не вернулась за чайным прибором; я запомнил всё вплоть до мельчайших деталей садика с кирпичной оградой. Ракитовый куст в самом конце с длинными свисающими соцветиями, столь ярко-желтыми, что каменная стена казалась освещенной солнцем. Люпин вдоль мощеной тропки с блестящими глазками воды в ладони каждого листочка... Всё это до сих пор живо в моей памяти, но я не могу вспомнить, о чем же мы говорили после. Думаю, мы почти не говорили. Мы, наверно, понимали, что всё главное уже сказано. Помню только, что Райн сказала: "Уилсон" ушел куда-то играть в крикет; она говорила еще что-то об унылом дамском чаепитии, на котором была накануне. Но это, кажется, и всё. Вскоре я встал и откланялся.
  

IV

   Больше я ее никогда не видел. Во-первых, я просто струсил: я боялся, что не смогу выдержать такой высоты. То, что произошло, казалось столь восхитительно совершенным, что любое дальнейшее дополнение могло лишь опошлить его. Если бы я пришел снова, там мог бы оказаться еще кто-то, нам пришлось бы держать себя формально и отчужденно, или вообще не удалось бы поговорить. Там мог бы оказаться Уилсон с нарочито шумным энтузиазмом и отвратительной оксфордской привычкой сидеть развалив ноги в твидовых штанах.
   Но в глубине меня , конечно, удерживал страх. Я влюбился в нее, и я был почти уверен, что и она готова вот-вот влюбиться в меня. Но разве мы уже не вкусили самый сладкий плод? То, что случилось, было цветом и благоуханием, и как ужасно легко было случайным ударом по дереву разрушить всё чудо... А выражаясь менее поэтически, зайдя снова, не выпустил бы я джинна из бутылки? Не нужно забывать о ее больном сердце, и о том, что мы оба, увы, уже состояли в браке. Осложнения и злосчастья, если бы мы допустили продолжение наших встреч, могли бы стать роковыми для нас обоих.
   И всё же у меня нет полной уверенности, что я не посетил бы ее снова, если бы не вмешался рок, в облике Министерства иностранных дел. Через несколько недель меня направили в Рим, где обязанности удерживали меня года полтора. За это время "Скерцо" вышло в виде книги, и Эстлин прислал мне экземпляр. Я тут же сел за письмо к Райн, короткое письмецо, в котором я вновь отметил, какую несравненную радость доставила мне эта книга. Через месяц с небольшим пришло и от нее письмецо из Севильи. Довольно холодное, довольно загадочное и крайне сдержанное. Она поблагодарила меня в формальных выражениях, отметила, что чрезвычайно рада тому, что мне так понравился эпизод со сном, и согласилась, что конец романа несколько "замысловат" и не вполне соответствует общему тону повествования. Вот и всё. В конце была приписка, сделанная менее тщательным почерком, будто она сомневалась, следует ли ее добавлять, а затем всё же решила в последнюю минуту дописать. Фраза была простейшая: "Всегда вспоминаю о вас как о человеке, который любит дождь".
   Вот и всё...
   Еще через несколько дней, открыв "Таймс" в маленьком кафе на Авиа Трионти, я с ужасом увидел ее имя в колонке объявлений о кончинах. "18 марта в Париже скоропостижно..." 18 марта в Париже скоропостижно!.. Я сидел, тупо уставившись на объявление, и так и не дотронулся до чашки кофе с булочкой... Райн Уилсон умерла - Райн умерла. Миниатюрная девочка в темной комнате у распахнутого окна с рукавом, касающимся недвижной шторы, смотрящая на дождь - опустившая руки сквозь чистейшую дождевую влагу на клавиши пианино - видевшая крохотные серебряные зонтики - умерла. Я встал и слепо вышел на сверкающую улицу. Сам не знаю как, я оказался в Садах Борджии. Там есть прудок, по которому плавает во всех направлениях целое стадо крикливых уток, а дети кидают им хлеб в воду. Я сел на скамейку под иудиным деревом: оно было в цвету, и тропинка под ним усыпана пурпурными лепестками. Мама-итальянка отшлепала разревевшегося мальчишку, зло покрикивая: "Piango!.. Piango!.. - Ты мне здесь пореви!" Мне тоже хотелось заплакать, но я не проронил ни слезинки. Романистка Райн Уилсон была еще жива, но Райн Уилсон, темноволосая девочка, в которую я влюбился, умерла, и мне показалось, что я тоже умер.
  
   Проходит всё, лишь дружба остаётся (фр.)
  

* * *

  
   Conrad Aiken. Your Obituary, Well Written
  
  

Перевёл с английского Самуил ЧЕРФАС

  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Н.Мамлеева "Я подарю тебе верность" (Любовное фэнтези) | | А.Анжело "Сандарская академия магии. Carpe Diem." (Любовное фэнтези) | | А.Кувайкова "Коротышка или Байкер для графа Дракулы" (Современный любовный роман) | | В.Чернованова "Александрин. Яд его сердца" (Романтическая проза) | | М.Эльденберт "Поющая для дракона" (Любовная фантастика) | | Н.Романова "Летняя история" (Современный любовный роман) | | А.Довлатова "Геомант" (Попаданцы в другие миры) | | С.Торубарова "Василиса в стране варваров" (Попаданцы в другие миры) | | E.Maze "Секретарь для дракона" (Приключенческий роман) | | Лаэндэл "Заханд. Метисация" (ЛитРПГ) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"