Зингер Исаак Башевис: другие произведения.

Встреча Нового года

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:


Исаак Башевис ЗИНГЕР

  

ВСТРЕЧА НОВОГО ГОДА

  
   Мне позвонила женщина и сказала:
   - Я уверена, что вы меня не помните, но я знаю вас уже лет двадцать по вашим произведениям, и мы даже однажды встречались. Меня зовут Перл Лейпцигер.
   - Хорошо вас помню, - ответил я. - Я читал ваши стихи, а встретились мы у Бориса Лемкина на Парк-авеню.
   - Значит вы меня помните. Я звоню вот почему. Несколько еврейских писательниц и поклонники литературы на идиш решили вместе встретить Новый год. Придет Борис Лемкин - это фактически его идея. Будут несколько дам и, кроме вас, еще двое мужчин: Борис Лемкин и Гарри, его тень. Я понимаю, вы - известный писатель, а мы - просто горстка начинающих. Но мы любим литературу, и мы - ваши преданные читатели. Честное слово, вы окажетесь в кругу ваших искренних поклонников.
   - Для меня ваше приглашение - большая честь. Назовите мне адрес, и когда мне следует приехать?
   - А для нас это огромная радость. В конце концов, Новый год - это ведь и наш праздник. Приезжайте, когда хотите - чем раньше, тем лучше. Подождите, у меня идея: почему бы вам не прийти на обед? Борис будет с нами, а Гарри и другие подойдут позднее. Я знаю, вы сейчас скажете, что вы вегетарианец. Положитесь на меня: я вам сварю такой суп, как варила ваша мама.
   - Откуда вы знаете, какой суп варила моя мама?
   - Из ваших рассказов, конечно.
   Она дала мне свой адрес в Восточном Бронксе с подробнейшими инструкциями, как туда добраться на подземке, и опять многократно благодарила меня. Я знал, что Перл уже за пятьдесят, но голос ее звучал молодо и твердо.
   В предновогодний день выпал густой снег. Улицы побелели, и небо к вечеру стало фиолетовым. Нью-Йорк напоминал мне Варшаву: не хватало только запряженных саней. Ступая по снегу, я воображал, что слышу звон их бубенцов. Я купил бутылку шампанского и изловчился поймать такси до Бронкса, что в новогодний вечер оказалось немалым подвигом. Было еще рано, но дети уже дудели в рожки в преддверии торжественной минуты. Такси катило по еврейскому кварталу: то тут, то там я видел елки в огоньках и блестящей мишуре. Некоторые магазины уже закрылись, а в других запоздалые покупатели разбирали снедь и выпивку. Всю дорогу я упрекал себя, что избегаю общества писателей и не хожу на их собрания и вечеринки. Беда в том, что не успевал я встретить кого-то из них, как на меня вываливали кучу сплетен, что, дескать, кто-то что-то не так обо мне сказал, а другой написал обо мне что-то еще. Левые были недовольны, что я не поддерживаю их дело мировой революции, а сионисты - что не изображаю достаточно драматично борьбу, которую ведет еврейское государство, и героизм его пионеров.
   Борис Лемкин был богатый бизнесмен, ворочавший недвижимостью и опекавший с умеренной щедростью еврейских писателей и художников. Авторы посылали ему свои книги, а он им - чеки. Покупал Борис и картины. Жил он на Парк-авеню со своим старым приятелем из Румынии, и звал его "мой диктатор". На самом же деле, Гарри, или Гершель, был его дворецким и поваром, а Борис Лемкин - известным гурманом и женолюбом. Много лет назад он расстался со своей женой. Говорили, что он собрал громадную коллекцию порнографических снимков и фильмов.
   В четверть седьмого мое такси остановилось перед домом, в котором жила Перл, и я поднялся на лифте на четвертый этаж. Она ждала меня у открытой двери своей квартиры: низенькая, пышногрудая, широкобедрая, с круглым лбом, крючковатым носом и большими черными глазами, в которых сияла польско-еврейская радость жизни, не омраченная никакими бедами. На ней было вечернее платье в блестках и золотые лайковые башмачки. Недавно покрашенные волосы возвышались черным стогом, а ногти сияли малиновым лаком. На шее у нее висела золотая звезда Давида, в ушах болтались длинные серьги, а на пальцах поблескивали бриллианты: всё, несомненно, подарки Бориса Лемкина. Она, кажется, уже выпила, потому что, едва узнав меня, тут же расцеловала. Не успев переступить порог, я ощутил запах супа моей мамы: овсянка, чечевица, сушеные грибы и жареный лук. Гостиная была заставлена всякой всячиной. По стенам висели картины, как я догадался, протеже Бориса Лемкина.
   - А где Борис? - спросил я.
   - Как всегда опаздывает, - ответила Перл, - но позвонил, что скоро будет. Давайте пока выпьем. Что вы предпочитаете? У меня есть почти всё, что вы сможете назвать. Я испекла анисовые пирожные, которые вам нравятся - только не спрашивайте, откуда я это знаю.
   Когда мы вкушали шерри с анисовыми пирожными, Перл сказала:
   - У вас есть много врагов и много друзей, а я - ваш истинный защитник. Я не позволю никому возводить на вас напраслину в моем присутствии. Чего они только ни говорят! Что вы сноб, циник, мизантроп, отшельник. Но, я Перл Лейпцигер, защищаю вас как львица. Один бесстыжий тип намекал здесь, будто я ваша любовница. А я им всем отвечаю, что не успею раскрыть их книгу, как начинаю зевать, но если...
   Зазвонил телефон, и Перл схватила трубку:
   - Да он здесь. Пришел минута в минуту и принес шампанское как настоящий кавалер. Борис? Нет пока. Наверно, проводит время с какой-то из своих пустоголовых болтушек. Мои литературные акции, наверно, упали, но я напоминаю себе, что перед Богом мы все равны. Для Него и муха не меньше Шекспира. Не опаздывай. Что? Нет, ничего не надо. Я накупила столько тортов, что хватит до Пасхи.
  
   Было уже без двадцати семь, но Борис всё не появлялся. За один час мы так сблизились с Перл, что она поведала мне все свои секреты.
   - Я из набожной семьи, - говорила она, - и если бы кто-то сказал мне, что я выйду замуж не по закону Моисея и Израиля, я бы сочла это неумной шуткой. Но Америка всё в нас разрушила. Моему отцу пришлось работать по субботам, а для него и для мамы это был страшный удар. Это фактически его и убило. Я стала ходить на собрания левых, где проповедовали атеизм и свободную любовь. На одном из них я и встретилась с Борисом. Он поклялся мне, что в ту же минуту, когда получит развод от своей крикливой, как станет со мной под свадебным шатром. Я всё это принимала за чистую монету: такой врун, что столько лет не могла его раскусить. Даже сегодня не хочет сознаться что он с другими шляется, а мне от этого просто тошно. Зачем мужчине в семьдесят лет столько приключений? Он как те римляне, которые срыгивали один обед, чтобы наполнить желудок следующим. И мозги у него набекрень. Вы никогда не узнаете, какие у него вывихи, но если дело идет к деньгам - тут он всех обскачет. За четыре недели до краха биржи в 1929 году он продал все свои акции, и у него оказалось полмиллиона наличными. Тогда на эти деньги можно было купить пол-Америки. Сейчас он сам не знает, сколько у него денег, но всё равно каждый грош отдает мне как милостыню. Когда садится играть, может спустить тысячи, и вдруг зажмет десять центов. Слышите, кто-то пришел - это он, наконец.
   Перл подскочила к двери, и скоро я услышал голос Бориса: он не говорил, а ревел. Кажется, он уже успел выпить. Он стоял коротенький, круглый, как бочка, седой, багровый, с белыми пушистыми бровями над блестящими глазками. Был он в смокинге, розовой рубашке в складках и лаковых штиблетах. Из толстых губ торчала сигара. Он протянул мне руку с кольцами на трех пальцах и пробасил:
   - Шалом алейхем! Я прочел каждое ваше слово. Только, пожалуйста, не соблазняйте мою Перл: она для меня - всё. Чем бы я был без нее? Полным ничтожеством. Перл, дорогая, дай мне что-то выпить, у меня в горле пересохло.
   - Потом успеешь. Сейчас мы будем ужинать.
   - Опять есть? Кто это придумал? Только не на Новый год.
   - Нравится тебе или нет, а есть ты будешь.
   - Если она требует, чтобы я ел, я буду есть. Видите, какой у меня живот? Туда влезет целый гастроном, мясная лавка в еще место останется. Я завещал свой труп докторам: пусть кромсают после смерти - большой клад для медицины.
   Он направился на кухню, и хотя говорил, что не голоден, мигом выхлебал, чавкая и сопя, две полные тарелки супа. Перл сказала: "Как был свиньей, так и остался".
   - Моя мама была умница, - сказал Борис, - и говорила мне правильно: "Кушай всё, сынок, пока можешь. В могиле не накормят". У нас в Бесарабии готовили карнацлех, и один американец умел их делать. Ничего другого этот евнух не умел. Можно было ему сунуть под нос пять долларов и убедить, что это все сто, но что касается блюд, то шеф Вальдорфской Астории сам держал бы свечку, пока он работает. Если Гарри советует мне купить какие-то акции, я не жду ни секунды. Сразу звоню брокеру и велю ему покупать. А когда Гарри говорит продать - я продаю. Он абсолютно ничего не смыслит в акциях, называет "Дженерал моторс" "Дженерал мутерс", и как вы это объясните?
   - Объяснений нет ни для чего, - ответил я.
   - Вот это прямо мои слова! Бог есть, это несомненно, но последние четыре тысячи лет он молчит и даже рабби Стефену Мудрому слова не сказал, поэтому мы Ему ничего не должны. А жить мы должны, как записано в Агаде: "Ешь, пей и веселись!".
   К девяти стали съезжаться писательницы. Одну из них, Миру Ройшкец, лет восьмидесяти, я помнил еще по Варшаве. Вся в морщинках, но глаза были живые и ясные, как у девушки. Мира напечатала книгу: "Человек - это Бог". Она принесла Перл сладенький пирог, который сама испекла.
   Матильда Файнгевирц, невысокая, широкая, с большой грудью и лицом польской крестьянки, сочиняла любовные вирши. Ее взнос состоял в бутылке сиропа, которую надлежало вылить на ханукальные сласти. Берта Козацки с растрепанными морковными волосами писала какие-то несусветные романы на идиш. Ее героинями были селянки, соблазненные городскими распутниками, а потом становившиеся проститутками и кончавшие с собой. Еще до ее прихода Перл клялась мне, что та еще девственница. Берта принесла ромовую бабу, и Борис Лемкин, едва увидев, тут же отхватил себе и съел половину, громогласно возвещая, что лишь святые в раю вкушают такие яства.
   Самой миниатюрной из пришедших была товарищ Цловех, букашечка, которая, как говорили, сыграла огромную роль в революции 1905 года. Ее мужа, Файвеля Блехера, повесили за покушение на комиссара варшавской полиции. Цловех и сама неплохо умела делать бомбы. Ее подарок Перл состоял в паре шерстяных носков, какие полвека назад носили гимназистки в Варшаве.
   Последним пришел Гарри с громадной бутылью шампанского, которую Борис поручил ему купить для вечера. Высокий, худощавый, с длинным веснушчатым лицом и рыжеватыми волосами без единой проседи, Гарри выглядел как ирландец. На нем были котелок, галстук-бабочка и летнее пальто. Едва вошел Гарри, Борис закричал:
   - Где утка?
   - Я не смог достать.
   - Что, во всем Нью-Йорке ни одной утки не осталось? - гремел Борис. - Пришла утиная эпидемия? Или всех уток депортировали обратно в Европу?
   - Борис, я не смог найти ни одной утки.
   - Ладно, обойдемся без утки. Когда я проснулся утром, мне страшно захотелось жареную утку. За каждую утку сегодня вечером в Нью-Йорке я бы брал по миллиону долларов.
   - Зачем вам столько денег? - спросил я.
   - Я бы скупил всех уток во всей Америке.
   Хотя Перл жила на боковой улице, но время от времени даже сюда долетали звуки праздничных рожков. Матильда включила радио, и диктор сообщил, что на Таймс-сквер встречать Новый год собралось сто тысяч. Сообщил он и об ожидаемом числе транспортных аварий во время праздников. Борис Лемкин уже расцеловал Перл и других дам. Он наливал себе рюмку за рюмкой, его лицо багровело, а волосы казались еще белее. Он хохотал, хлопал в ладоши и старался вытащить бомбистку товарищ Цловех на танец с собой. Он подхватил Перл в воздух, и она потом жаловалась, что порвал ее подвязки.
   Гарри всё это время сидел на диване спокойно и трезво с серьезностью лакея, который должен присматривать за хозяином. Я спросил, как давно он знаком с Борисом, и он ответил:
   - Мы еще в хедер вместе ходили.
   - Он выглядит лет на двадцать старше вас.
   - В нашей семье не седеют.
   Зазвонил телефон, и Перл подошла ответить. Заговорила по-варшавски напевно: "Кто? Что? Ну, вы меня, наверно, дразните? В самом деле? Нет, я не пророк". Вдруг голос напрягся: "Да, слушаю", - сказала она полушепотом. Борис ушел в ванную. Дамы обменялись любопытными взглядами. Перл не произносила ни слова, но на ее лице удивление сменилось гневом и отвращением, хотя глаза иногда смеялись. До того, как заняться писательством, Перл одно время играла в идишном театре. Наконец, она опять заговорила. "Кто он - шестимесячный ребенок, которого украли цыгане? Мужчина в семьдесят лет должен знать, чего он хочет. Я его соблазнила? Простите, но когда он начал вас обхаживать, я еще в люльке лежала",
   Борис вернулся в гостиную.
   - Почему такая тишина? Вы произносите безмолвную молитву?
   Перл прикрыла трубку ладонью:
   - Борис, это тебя.
   - Меня? Кто это вдруг?
   - Твоя прабабушка встала из могилы. Иди в спальню, там есть спаренный телефон.
   Борис вопросительно взглянул на Гарри и неуверенно прошел в спальню. У двери он бросил на Перл взгляд, будто спрашивая: "Ты собираешься слушать?" Перл сидела на углу дивана, прижав трубку к уху. Мы слышали приглушенный крик. Гарри сдвинул рыжие брови. Одни писательницы покачали головами, а другие зашикали.
   Я вышел посмотреть на картины, развешанные в сводчатом фойе: евреи молятся у Стены Плача, пляска хасидов, школьники за талмудом, невеста вступает в свадебный шатер. Я снял книгу с полки и прочел эпизод в одном из романов Берты Козацкой о мужчине, который пришел в бордель и встретил в там свою бывшую невесту. Когда я поставил книгу на место, Борис уже вернулся из спальни.
   - Мне не нужны шпионы, и я никому ничего не должен! - орал он. - Пошли вы все к черту, паразиты, бездельники, пиявки!
   - Пузырь лопнул, - торжествующе произнесла Перл Лейпцигер.
   Она пыталась зажечь сигарету, но зажигалка испортилась.
   - Какой пузырь? Что лопнуло? Мне не нужна здесь компания старых перечниц, которые вытянули из меня все соки, и им еще мало. Я никогда не обещал быть верным никому из вас и всей прочей дряни. Вот вам!
   - Правда колется?
   - Правда в том, что ты такая писательница, как я турок! - ревел Борис. - Каждый раз, когда ты что-то нацарапаешь, мне нужно хорошенько подмазать издателя, чтобы он стал это печатать. И это всех вас касается! - показал Борис на других дам. - Я пытался читать ваши стишки. Разлюбил-позабыл! Сердце-шмерце! Восьмилетний школьник сложит лучше. Кому нужна ваша пачкотня! Только селедку в нее заворачивать!
   - Пусть Бог опозорит тебя, как ты позоришь меня! - закричала Перл.
   - Бога нет. Пошли, Гарри!
   Гарри не двинулся.
   - Борис, ты перепил. Пойди в ванную и вымой лицо. Может быть, у вас есть сельтерская, - спросил он у Перл.
   - Так я перепил? Все мне правду в глаза тычут, а когда я говорю правду, называют меня пьяницей. Не надо мне мыть лицо и не надо сельтерской. Я велел тебе принести утку, но тебе лень было поискать. Ты, как все они. Ты shnorrer, ты сачок и прилипала! - орал Борис. - Если я не получу жареную утку сегодня вечером, выгоню тебя к чертовой матери! Завтра утром выброшу на улицу твои шмотки, и чтобы духа твоего в моем доме больше не было! Ясно?
   - Куда яснее.
   - Так ты мне принесешь сегодня вечером утку или нет?
   - Сегодня вечером нет.
   - Сегодня вечером или никогда. Я ухожу, а ты можешь оставаться.
   Борис направился к фойе. Вдруг он увидел меня и ошарашено отпрянул.
   - Это я, конечно, не о вас. Куда вы пропали? Я думал, вы уже ушли.
   - Я рассматривал картины.
   - Какие это картины? Копии, мазня. Эти хасиды пляшут уже сто лет. Так называемые художники разводят грязь на холсте и хотят, чтобы я за это им платил. Перл себе отложила в укромном гнездышке золотое яичко из моих денег. Вот отчего она такая гордая и смелая. Всего два года прошло, как я больше не работаю по шестнадцать часов в день - теперь я работаю только по десять. Этот недоучка Гарри думает, что я без него не обойдусь. Он мне нужен, как дырка в голове. Подписаться даже не умеет. И гражданином Америки он никогда не станет. Водит машину с моими правами, а я должен сидеть спереди, потому что он дорожных знаков не выучил. Всё, бросаю эту кодлу и еду в Европу или в Палестину. Где мое пальто?
   Он ринулся к дверям, но Перл стала ему поперек пути, раскинув руки с малиновыми ногтями и закричала:
   - Борис, ты не можешь вести машину в таком состоянии! Ты сам убьешься и еще десятерых потянешь за собой. По радио сказали...
   - Я убью себя, а не тебя. Где мое пальто?
   - Гарри, не позволяй ему уйти? Гарри! - визжала Перл.
   Гарри медленно подошел.
   - Борис, ты делаешь из себя дурака.
   - Заткнись! Можешь перед ними строить из себя джентльмена, но я знаю откуда ты вылупился. Твой папа был подручным у фурмана, а мамочка... И сам ты удрал в Америку, потому что украл лошадь. Это правда или нет?
   - Правда или нет, но я работал на тебя сорок лет. Мог бы нажить целое состояние, а не получил ни гроша. Как сказал Иаков Лавану: "Не взял я ни быка, ни осла твоего".
   - Это Моисей сказал евреям, а не Иаков Лавану.
   - Пускай Моисей. Если хочешь убиться, открой окно и прыгай вниз, как те облапошенные во время краха, только зачем гробить Кадиллак?
   - Идиот, это мой Кадиллак, а не твой, - Борис закатился таким диким хохотом, что дамы разбежались. Его согнуло вдвое будто грузом этого смеха. Одной рукой Гарри схватил Бориса за плечо, а другой влепил ему подзатыльник. Мира Ройшкец бросилась на кухню и принесла стакан воды. Борис выпрямился.
   - Чего ты притащила мне воду? Водка мне нужна, а не вода.
   Он схватил Гарри в объятия и расцеловал:
   - Не оставляй меня, дружище. Ты же мой брат и наследник. Я тебе оставлю всё мое состояние. Все другие мои враги - жена, дети, бабы. Что мне нужно от жизни? Немножко дружбы и кусок утки.
   Лицо Бориса исказилось, и на глазах навернулись слезы. Она закашлялся, засопел и разразился такими же дикими рыданиями, как хохотом минуту назад.
   - Гарри, спаси меня!
   - Пьяный, как Лот, - покривилась Перл Лейпцигер.
   - Иди, полежи. - Гарри взял Бориса под руку и отвел в спальню.
   Борис упал на кровать Перл, захрапел и мгновенно заснул. Лицо Перл, в начале вечера казавшееся молодым и оживленным, покрылось морщинами и увяло. В глазах застыла странная смесь грусти и гнева.
   - Что ты будешь делать с такими деньгами, Гарри? - спросила она. - Станешь таким же дураком, каким был он?
   Гарри усмехнулся:
   - Не беспокойтесь, он нас всех переживет.
  
   Все четыре писательницы жили на Восточном Бронксе, и Гарри повез их домой. Я сидел рядом с ним спереди. Намело столько, что Гарри едва пробрался к их переулкам. Как сельский извозчик былых дней, он проводил каждую спутницу через сугробы до парадной двери. Всю дорогу он молчал, но когда мы вырулили на Симен Авеню, буркнул:
   - Вот и встретили Новый год.
   - Слышал, что вы прекрасно готовите карнацлех, - сказал я, просто чтобы что-то сказать.
   Гарри сразу разговорился.
   - Никаких в этом секретов. Если мясо хорошее, и вы знаете, сколько чего надо положить, то получится. У вас в Польше евреи ходили к раввину. В Литве они учились и ешивах, а у нас в Бесарабии ели мамалыгу, карнацлех и запивали вином. Там круглый год Пурим. Борис обозвал меня неучем. А я учился, я ходил в хедер по пятницам и знаю главу из Пятикнижия лучше, чем он. Только здесь, в Америке он малость поднабрался английского, у меня на это терпения не хватило. А идиш я знаю лучше него. И чего ради мне становиться гражданином? Здесь никто паспорт не спрашивает. Он пошел в бизнес, а я работал в лавках. Несколько лет мы вообще не встречались. Когда я пришел к нему, у него была жена, Генриетта. Гарпия и стерва.
   Я у него спросил:
   - Где ты выкопал себе такую Ксантиппу?
   - Гершель, - сказал он. - Это было умопомрачение. Помоги мне, потому что, если ты не поможешь, она загонит меня в гроб.
   Тогда они еще не развелись. У него была контора, и я туда переехал. От Генриеттиной стряпни у него началась язва желудка: она всё переперчивала. Черт ее знает, может хотела его отравить. В конторе была газовая плита, и я стал ему готовить. У него есть права, но он не умеет водить. Когда он ведет, обязательно попадает в аварию, так что я стал его шофером. Я сам умею читать знаки, и мне его помощь не нужна. Если я раз проехал по дороге, то потом узнАю ее, хоть среди ночи. Мы стали как братья, даже ближе. Он позволял ей терзать себя еще года два, и всего у него от нее две дочки и сын. Все никудышные. Старшая разводилась пять раз, а вторая злющая старая дева. Сынок стал адвокатом у гангстеров. Когда эти бандюги собираются на дело, то сперва идут к нему, и он учил их, как перехитрить закон. Борис говорит, что я лошадь украл. Не крал я ее: это была лошадь моего отца. На чем я остановился? Что Генриетта не давала ему развода. А зачем ей разводиться, если она имела всё, что ей надо. Сейчас стало проще отделаться от дрянной жены, а тогда каждая ента в Америке считала себя принцессой, и могла привлечь мужа к суду. Борис с ума сходит по бабам, а меня к ним не тянет. Почти все женщины охотятся за золотом. Им только деньги нужны. Я терпеть не могу их лисьи хитрости, а Борису нравилось, когда его за нос водят. Готов на колени становиться перед этими писательницами, художницами, артисточками, просто голову теряет, когда они начинают с ним говорить гладко, по-книжному. Когда он разошелся с Генриеттой, то переехал в квартиру на Парк-авеню, и я тоже переехал к нему из конторы. Часто возвращается домой и орет:
   - Генри, у меня сил нет терпеть!! Все они притворные, как поганые боги!
   - Так пошли их к черту.
   Он падал на колени и клялся душой своего отца, что ноги его больше у них не будет, но на следующий день опять заваливался то к одной, то к другой.
   - Он меня называет евнухом, а я - нормальный мужчина. Женщины любят меня за меня самого, а не за мои чеки. Откуда у меня возьмутся чеки? Борис помешался на деньгах, а для меня дружба дороже его миллионов. Я работаю на него задаром, как те рабы в Библии. Никогда ничего не имел от него, кроме куска хлеба и кровати. Нравилась мне одна девушка, и у нас могло с ней что-то получиться, но когда Борис услышал, устроил такой дебош, будто я его убить собрался. "Как ты можешь так со мной поступить!" - кричал он. Обещал взять меня партнером в свое дело - что угодно. Столько меня пилил, что я спасовал. К книгам меня никогда не тянуло, а вот театр я любил. Водил ее в еврейский театр. Всё с ней пересмотрели: Адлера, Томашевского, Кесслера. Мы с ней обменивались впечатлениями, как говорится, но я позволил Борису нас разлучить. У меня слабый характер. Он сильный, а я человек слабый. Он из кого угодно может веревки вить. Из-за него жены уходили от мужей. Он сманивал женщин из приличных домов и крутил с ними романы. Эта Перл Лейпцигер - для него просто пятое колесо в телеге. Некоторые его подружки уже состарились и скончались, другие - хворают. Одну он отправил в приют. Хвастается своим брюхом, а на самом деле у него язва не заживает. И давление высокое. Другой бы уже давно дух испустил, а он решил дотянуть до ста. Если он что-то решает, то делает. Была одна актриса, звали ее Розалия Карп. Красавица, каких мало, а голос - за пол-улицы слышно. Когда она выходила на сцену и играла Клеопатру, мужики с ума сходили. Тогда еще Борис мне всё рассказывал, и никаких секретов от меня не было. Один раз он вернулся из театра и говорит:
   - Гарри, я влюбился в Розалию Карп.
   - Желаю удачи, мазлтов, - говорю. - Только этого тебе не хватало.
   - А в чем дело? Она создана для мужчин, а не для ангела Габриэля.
   В те годы, если Борис влюблялся, то слал подарки своей избраннице: огромные букеты, коробки шоколада, даже меха. Конечно, мне приходилось мотаться между ним и ней, и не могу передать, сколько колкостей Розалия отпустила в мой адрес. Грозилась даже вызвать старшего. Один раз прямо сказала мне: "Что ему от меня надо? Знать его не желаю". Потом говорит с усмешкой: "Если бы я вдруг оказалась на необитаемом острове с вами двумя, кого, ты думаешь, я бы выбрала?" Говорила так томно и со всякими женскими ужимками. Любой другой на моем месте знал бы, что делать, но я не могу фальшивить.
   - Чем же кончилось, Борис ее добился?
   - О чем спрашивать? А через два года выбросил, как старую калошу. Вот вам и Борис Лемкин.
   Машина остановилась у моего дома на Сентрал-парк-вест. Я хотел выйти, но Гарри попросил:
   - Подождите минуту.
   На Нью-Йорк опустилась предрассветная тишина. Переключился светофор, но не проехала ни одна машина. Гарри сидел, о чем-то задумавшись. Кажется, он ухватился за загадку смысла своей жизни и пытался ее решить. Потом он сказал мне и самому себе: "Где я могу среди ночи достать утку? Нигде".
  
   Прошло года три. Как-то днем я сидел у себя в кабинете, вычитывая гранки, и вдруг увидел Гарри. Волосы его покрылись платиновой сединой, но выглядел он всё еще моложаво.
   - Могу поспорить, вы меня не узнаете, - сказал он, - только...
   - Я прекрасно вас помню, Гарри.
   - Вы, наверно, слышали, что Борис почти год как умер.
   - Слышал. Присядьте. Вы-то сами как?
   - Аа-а, со мной всё в порядке.
   - Слышал даже, что Борис вам ни гроша не оставил, - сказал я, тут же пожалев.
   Гарри стыдливо улыбнулся:
   - Он ничего никому не оставил, ни Перл, ни другим. Все годы он говорил о завещании, но ни одного не составил. Половина состояния ушла к Дядюшке Сэму, а остальное - жене, той самой стерве, и детям. Сынок его, адвокатишка у жуликов, прибежал прямо на следующее утро и вышвырнул меня из квартиры. Хотел даже вещи мои прихватить. Но я от этого не помер - слава Богу, сам себе могу на кусок хлеба заработать.
   - Что же вы делаете?
   - Ну, стал официантом. Не в Нью-Йорке: здесь меня профсоюз не пускает, а в гостинице в Кэтскиллс. Зимой уезжаю на Майами-Бич и работаю поваром в кошерной гостинице. Мои карнацлехи там прославились. А зачем мне деньги?
   Минуту мы помолчали. Потом Гарри спросил:
   - Вы, наверное, думаете, зачем я сюда пришел?
   - Нет, совсем об этом не думаю. Рад вас видеть.
   - Дело вот какое. У Бориса до сих пор нет памятника. Я несколько раз звонил его сыну, напоминал. Тот всё собирается заказать: завтра, попозже, через неделю. Я сам решил заказать ему надгробие: мы ведь были как братья. К нам как-то наставник приезжал в местечко и говорил, что даже Бог не может сделать бывшее не бывшим. Верно ведь?
   - Вроде так.
   - После Гитлера, как Бог может повернуть время вспять и сделать так, чтобы Гитлера не было? Мы с Борисом вместе выросли. Он не плохой был человек - только суеверный и слишком сильно себя ублажал. И завещания он не написал, потому что боялся, что если напишет, то раньше умрет. Мы были вместе больше сорока лет, и я не хочу, чтобы его имя забыли. Сегодня я приехал в Нью-Йорк этим заняться. Пошел к гравировщику и попросил его сделать надпись на идише. Я иврита толком не знаю, и Борис тоже не знал. Хочу, чтобы он вырезал на камне: "Дорогой Борис, будь здоров и счастлив, где бы ты ни был", но резчик сказал, что нельзя писать "Будь здоров" мертвецу. Мы стали спорить, и тогда я сказал ему о вас, что я с вами знаком, и однажды мы вместе встречали Новый год. Он говорит, что если я подойду к вам и вы подтвердите, что так можно, то он это вырежет. Вот зачем я пришел.
   - Боюсь, что резчик прав, - ответил я. - Вы можете сказать "Будь счастлив" мертвецу, если вы верите в загробную жизнь, но здоровье - это свойство тела. Как можно пожелать здоровья разложившемуся трупу?
   - Значит, вы считаете, он может отказаться написать то, что я прошу?
   - Гарри, это не имеет смысла.
   - Но "здоровый" не значит просто здоровый. Говорят ведь: "В здоровом теле здоровый дух".
   Странно, Гарри стал спорить со мной об употреблении слов. Из его примеров я впервые понял, что на идише и "правильный", и "крепкий духом" и просто "здоровый" выражаются одним и тем же словом "gesunt". Я предложил Гарри написать вместо "здоровый" "довольный", но Гарри не согласился:
   - Я лежал много ночей и думал. Эти слова пришли мне в голову, и я хочу, чтобы надпись звучала именно так. Разве в Торе записано, что эти слова запрещены?
   - Нет, в Торе такой закон не записан, но если кто-то пройдет и прочтет, то может улыбнуться.
   - Пусть себе улыбается. Мне всё равно, и Борис никогда не обращал внимания, если над ним смеялись.
   - Значит, вы хотите, чтобы я позвонил резчику и сказал, что так можно?
   - Если вам не трудно.
   Гарри дал мне номер. Хотя телефон стоял на моем столе, я пошел звонить в другую комнату.
   Резчик пытался доказать мне, что желать здоровья трупу, это святотатство. Но я привел в опровержение цитату из Талмуда. Я чувствовал себя адвокатом, защищающим заведомого преступника. Наконец, резчик уступил:
   - Если вы так решили, я так и сделаю.
   - Сделайте, пожалуйста. Я беру ответственность на себя.
   Я возвратился в свой кабинет и сквозь открытую дверь увидел, что Гарри сидит, погруженный в мысли. За окном был Уильямбургский мост и улицы Ист-сайда. Почти все доходные дома сносили или перестраивали, и я сам с трудом узнавал свой район. Золотая пыль осыпалась на останки зданий, канавы, бульдозеры, краны, кучи песка и цемента. Я стоял и разглядывал профиль Гарри. Как же он стал тем, чем стал? Как этот малограмотный человек достиг духовных высот, в которые залетает редко какой поэт или философ? Вернувшись от Перл Лейпцигер в четыре утра, я считал тот новогодний вечер потраченным зря. А теперь, четыре года спустя, я получил урок, который никогда не забуду. Когда я сказал Гарри, что надпись будет такой, как он хочет, лицо его просветлело.
   - Большое вам спасибо. Это так любезно с вашей стороны.
   - Вы один из самых благородных людей, которые встретились мне в жизни, - сказал я.
   - А что я такого сделал? Мы были друзьями.
   - Я не знал, что бывает такая дружба.
   Гарри посмотрел на меня с вопросом. Он встал, протянул мне руку и пробормотал:
   - Всю правду знает только Бог.
  

* * *

  

Перевел с английского Самуил ЧЕРФАС

  
   "The New Year Party"
   A Fawcet Crest Book.
   New York, 1976
  
  
  
  
  
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Н.Мамлеева "Я подарю тебе верность" (Любовное фэнтези) | | А.Анжело "Сандарская академия магии. Carpe Diem." (Любовное фэнтези) | | А.Кувайкова "Коротышка или Байкер для графа Дракулы" (Современный любовный роман) | | В.Чернованова "Александрин. Яд его сердца" (Романтическая проза) | | М.Эльденберт "Поющая для дракона" (Любовная фантастика) | | Н.Романова "Летняя история" (Современный любовный роман) | | А.Довлатова "Геомант" (Попаданцы в другие миры) | | С.Торубарова "Василиса в стране варваров" (Попаданцы в другие миры) | | E.Maze "Секретарь для дракона" (Приключенческий роман) | | Лаэндэл "Заханд. Метисация" (ЛитРПГ) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"