Стаффорд Джин: другие произведения.

Пастораль

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    С каждой метелью сани во дворе всё глубже уходили в снег изъеденными полозьями. Из дыр занозистого сидения с выцветшей, но когда-то черной кожаной обивкой, торчали пучки конского волоса. Радостные изгибы возка горевали не столько о заброшенности, как об иссякшем порыве, будто усталые лошади замерли на этом месте, не в силах больше сделать ни шагу. Сани шли в придачу к дому...


Джин Стаффорд

  

ПАСТОРАЛЬ

  
   С каждой метелью сани во дворе всё глубже уходили в снег изъеденными полозьями. Из дыр занозистого сидения с выцветшей, но когда-то черной кожаной обивкой, торчали пучки конского волоса. Радостные изгибы возка горевали не столько о заброшенности, как об иссякшем порыве, будто усталые лошади замерли на этом месте, не в силах больше сделать ни шагу. Сани шли в придачу к дому. Его владелица, расторопная деловая дама из Кастина, скупавшая и перепродававшая старые дома со всеми их недолеченными недугами, обратила на сани их внимание: "А это, мне кажется, весьма живописная деталь", и тут же отвернулась от саней к колодцу, многословно расхвалив его водоносные достоинства. Мэй и Даниелю деталь показалась скорее неуместной, чем живописной, вроде предмета народного творчества с выставки на открытом воздухе. Когда они отъезжали с хозяйкой в ее машине, та снова показала на сани рукой: "Покрасьте чем-то веселеньким, и они будут прекрасно глядеться в конце двора". Их обоих передернуло, и они решили, что, прежде всего, избавятся от этих саней.
   Но частью из-за более важных дел, а частью потому что не знали, куда их деть (ведь сани просто так не "выбросишь"), и еще потому что те определенно были частью двора, имея полное право находиться в нем наравне с деревьями, ничего с санями они делать не стали. Все лето у них на глазах птицы мимолетно присаживались на косой передок, свежие дожди омывали полозья, а осенью золотые листья устлали сидение, забившись в его прорехи. И сейчас, когда пошел снег, сани вновь погрузились в сугробы.
   Они были хорошо видны из просторной светлой кухни, где Мэй с Даниэлем и завтракали, и обедали, и ужинали, порой ошеломленные сельской уединенностью до такой степени, что им не хотелось разговаривать, и, забыв о еде, они просто глядели в окно на сани, воображая их историю. Может быть, раскатывал на них франтоватый отпрыск из семьи морского капитана, или чинно отправлялось в церковь семейство унитаринацев, или дамы объезжали в них окрестности, творя добрые дела. Каково могло быть назначение саней, они между собой не обсуждали, и это молчание часто досаждало Мэй: ей казалось, что они слишком уж много и как-то угрюмо молчат. Если даже такая нелепая и вызывающая вещь, как эти сани - думала она - которую мы вместе разглядываем, ставшая нашей, пусть и нежеланной, собственностью, не побуждает нас к разговору, что же его вызовет? Но она не нарушала приватных раздумий Даниэля, прикусывала себе язык и краешком глаза наблюдала, как он созерцает зимнюю шубу саней, и, будто складывая в уме длинные цифры, пыталась разгадать, что так сковывало их речь, потому что раньше, до болезни Даниэля, им не хватало дня, чтобы выговориться.
   Решил врач, а не они сами, что им лучше пожить здесь в торжественной глуши, когда дачный народ разъедется в своих фургончиках. Северное солнце, первозданный воздух, сельские прогулки и беззвучные ночи, говорил доктор Телленбах, вздыхая, вероятно, по родной Швейцарии, принесут больше пользы выздоравливающему легкому "профессора", чем все доктора и клиники на свете. Мэй он отдельно объяснил, что после столь длительного пребывания в санатории (Даниэль оставался там целый год), где всё было приглушенным, "мальчику" (уже не "профессору", хотя Даниэлю было под пятьдесят, и он был на двадцать лет старше своей жены и на десть лет старше доктора) будет трудно, а то и разрушительно, вдруг вернуться к бурной университетской жизни с ее интригами, к тому, что доктор насмешливо называл "сутолокой преподавательской жизни". Суровость сельской зимы, настаивал он, ничто в сравнении с напряженной враждой и коктейлями. Каждый профессор хочет написать книгу, это естественно. Вот и Даниэлю, превосходно овладевшему всем возможным материалом, этот год в уединении даст возможность сотворить свое главное, о чем он скромно помалкивает. Мэй соглашалась, что может оно и так, но не была в этом уверена. Она чувствовала, что отвечает с неохотой, и отводила глаза от доктора на горы за окнами санатория. В те тягучие месяцы, когда Даниэля не было с ней, она утешалась, думая о том времени, когда они вернутся (вот вернутся ли?) к той суматошной жизни, о которой сокрушался доктор, но поскольку их суматоха была очень умеренная и воздержанная, она улыбнулась разочаровавшей ее швейцарской невинности низенького доктора, и объяснила, что они живут тихо и скромно, обедают почти всегда дома, а приглашают к себе знакомых не чаще двух раз в неделю.
   - Два раза в неделю! - повторил он с ужасом.
   - Боюсь, - возразила она, - что второго года без дела ему не вынести. Он действительно собирался писать книгу и думал, что напишет ее в Англии. Но ведь теперь ему нельзя в Англию.
   - Англия! - воздел руки доктор. - Чистый воздух - вот что я рекомендую вашему мужу. Чистый воздух и поменьше разговоров.
   - Нет, я думаю, что ему как раз нужно разговаривать, - сказала она. - Всё это время, за исключением моих визитов, ему приходилось общаться с самим собой.
   Доктор посмотрел на нее с преувеличенным терпением, а потом произнес вежливо, но властно:
   - Не сочтите за навязчивость, но я хорошо знаком с вашим мужем и как врач предписываю ему уединение. И он с этим вполне согласен.
   Мэй укололо, что между Даниелем и доктором Тенненбахом существует большая степень доверия, чем между Даниэлем и ей самой. Она опять стала возражать и вспомнила случай, когда муж, положа голову на руки, пожаловался: "Вокруг меня одни только разговоры о мокроте и рентгене. Кажется, никого больше не интересует, что происходит в мире"?
   Но доктор Телленбах был непреклонен и, в конце концов, когда она встала, собираясь уйти, сказал:
   - Вы, конечно, увидите, что он несколько изменился. Долгая болезнь отрывает человека мысли от его ближних. Это как жить с требовательной пассией, которой мало лишь половины внимания мужчины, а нужно всё целиком. Фигура речи показалась ей нелепой, и она сочла ниже своего достоинства переспрашивать, что он имел в виду.
   Но когда подошло время переезжать в новый дом, и она не обнаружила в муже никаких перемен, а, с другой стороны, увидела, как приятна ему сельская жизнь, то понемногу простила доктора. Сперва это было похоже на повторение медового месяца, потому что они переехали в северный край, где прежде никогда не бывали, и стали знакомиться с его чудесными видами и звуками. А, кроме того, у них никогда раньше не было собственного дома, потому что жили они по городским квартирам, и, хотя купленный ими дом был старым и заброшенным, его силуэт, двери и окна просто сводили их с ума. Всё лето они без конца повторяли: "Подумать только, что он наш! В самом деле наш!" Они ходили из комнаты в комнату, восхищаясь окнами, которые теперь стали их окнами, и ни один пейзаж за ними не оскорблял глаз. С южной стороны текла речка, к северу - было озеро, на западе - сосновый лес, где всегда в тщетной мольбе вздыхал ветер, а на востоке длинный луг богатого соседа тянулся вниз по холму к его старому строгому дому. Правда даже в те волшебные дни, когда они отправлялись на озеро, и Мэй собирала водяные лилии, а Даниэль медленно греб, она замечала на его лице тень отчуждения, и понимала, что его унесло куда-то очень далеко, может быть, в мысли о болезни, воспоминания о санатории (о котором он не проронил ни слова) или в размышления о книге, которую он собирается писать, когда придет зима и не останется ничего, как заняться делом. Иногда это выражение вдруг пугало ее, и она вспоминала слова доктора, но тогда она мгновенно возвращала себя в надежность замужней жизни, хватала рукой еще одну лилию и тянула ее за длинный стебель. Они вместе садовничали, особенно гордясь табаком, наполнявшим своим ночным ароматом их спальню. Вместе вели увлеченные разговоры с плотниками, штукатурами и трубочистами. В голубые вечера они, удобно устроившись, читали, не слыша ни звука, кроме ночных птиц - гагар на озере и сов на вершинах деревьев. Когда дни стали прохладней и короче, их дом благословил сверчок, стрекотавший по ночам за печкой. Они завели двух толстых, полосатых и ленивых кошек, которые бесчувственно дремали у камина, изредка потягиваясь с коротким мурчанием.
   Они не перебрались до июля, а к тому времени мастеровых людей уже расхватали, и весь крупный ремонт дома пришлось отложить до весны. В октябре, когда Мэй с Данэлем закончили всё, что могли, своими силами, а Даниэль засел за свою книгу, Мэй вдруг обнаружила, что осталась совсем без дела. День за днем она лишь готовила завтрак, обед и ужин, выходила на короткую прогулку в осеннем тумане, гладила кошек и ждала, когда Даниэль спустится из своего кабинета, чтобы поговорить с ней. Она вспоминала с тоской о заполненных днях в Бостоне, еще до болезни Даниэля, и даже о следующем годе, когда она ходила на концерты и выступления, помогала детям-калекам и без конца покупала подарки, чтобы как-то скрасить скуку невольной ссылки мужа. Она укоряла себя за эту тоску, как будто, желая другого, она изменяла этой жизни, и с укорами погружалась в сон. Иногда она засыпала днем на несколько часов, подобно кошкам, и когда, наконец, поднималась, должна была оттолкнуть отупляющий сон, как дверь.
   Как-то за обедом она попросила Даниэля выйти с ней на длинную прогулку к ферме, хозяин которой сам коптил колбасы.
   - Ты никогда не выходишь, - сказала она, - а доктор Телленбах велел тебе гулять. И день такой хороший.
   - Не могу, - ответил он. - Извини, хотел бы, но не могу. Я занят. Сходи сама.
   Охваченная приступом одиночества, она сорвалась и выкрикнула:
   - Ну, пойми, Даниэль, ведь мне совершенно нечем заняться!
   Наступило короткое молчание, и он ответил:
   - Дорогая, мне так горько, что я свалил на тебя всё это, но ты ведь понимаешь, разве я виноват в том, что заболел?
   Быстрыми чрезмерными извинениями, которые она стала произносить со стыдом, и с повторениями, что в мире нет ничего важнее его здоровья и спокойствия, она еще больше усугубила неловкость. Наконец, он коротко ответил:
   - Не будь ребенком, Мэй. Давай оставим друг друга в покое.
  
   Эта вспышка, первая за пять лет их брака, лишь открыла собой долгий ряд размолвок. Почти не было дня, когда бы они не стали пререкаться из-за чего-то. Они могли начать перебранку из-за какого-то факта, завести спор о вкусах, подлавливать друг друга на неточностях, и каждая ссора кончалась тем, что Даниэль говорил ей:
   - Ну, почему ты не оставишь меня в покое?
   Раз он сказал:
   - Я болен, а, кроме того, я теперь занят и не могу, как мальчишка, каждый раз переключать внимание, когда у тебя появится какой-то каприз.
   Потом всегда были извинения, Даниэль возвращался в свой кабинет и не выходил оттуда до следующей еды. Наконец, ей стало казаться, что любовь, самая суть их жизни, выцвела, состарилась, похоронила себя. И теперь, во враждебном молчании или потоке мелочных упреков, они судорожно пытались оживить ее и не знали как - могли лишь забить ее в неухоженной могиле. Даниэль, отрешившись от нее и от дома, с головой ушел в свое исследование, о котором он ничего не рассказывал, лишь буркнув однажды, что ей это будет скучно, и его - так, во всяком случае, казалось Мэй - совсем не заботило, что с ними происходит. Ей казалось, что холодный старый дом опутал ее со всех сторон, будто став их общим врагом, и коварно подталкивает их к беде. В обеденный час, утонув в неверии, они тупо глядели на ненужные и нелепые сани, брошенные здесь среди нескончаемой зимы.
   Мэй вдруг обнаружила себя в размышлениях, что если бы мы их отреставрировали и покрасили, наш дом стал бы немного напоминать придорожную гостиницу Генри
Форда. Если я ему об этом скажу, он пренебрежительно отмахнется, и у нас появится тема для разговора. Может быть, мы сможем поговорить об Уильямсбурге, и как он нам не нравился. Ум ее упорно долбил эту тему. Уильямсбург был из нашего свадебного путешествия. Мы стояли под ивой запутавшись ногами в каких-то корневых побегах и целовались, целовались. Вскоре она обнаружила, что эти мысли ни к чему, и ей всё равно, что скажет Даниэль. В своих воображаемых разговорах с Даниэлем она никогда не вспоминала о санях. К этому исхудавшему и недужному книжному червю, в котором научная работа и болезнь заняли ее место, она стала испытывать все более тяжелую, хоть и лишенную остроты, неприязнь.
   Открытие, отнюдь не удивившее ее, случилось на Рождество. Оно упало, как свинцовый отвес. В ту минуту она думала о санях, связав их с запахом амбара в сырые дни, и что впрягали в них, вероятно, тех самых зверюг, которые стояли здесь в стойлах и пропитали все бревна своим запахом. Когда-то, наверно, этот дом был полон жизни, но это было давно. Все говорили, что земля сразу за амбаром была очень тучной из-за лошадей, хотя больше полувека здесь уже не было ни одной. С мыслями об этой земле, которую прежде она так любила сыпать сквозь пальцы, Мэй вдруг поняла, что сейчас она совсем не ждет прихода весны, что у нее нет ни малейшего желания копаться в саду и, дав свободу мысли, увидела, что ей больше не нужны ни море, ни дети, ни любимые картины. Ни даже ее собственное лицо в счастливый день. Минуты две она была поглощена этим состоянием неохоты, но потом быстро очистившись от фальшивого, как она понимала, цинизма, осознала, что одно желание у нее всё-таки есть: желание желать. Теперь она ощутила себя неподвижно стоящей в центре водоворота, и тут же вообразила порыв ветра, опустившего на сидение саней последний лист со стоящего рядом вяза. У нее мелькнуло уме, что можно сопрячь дерево, из которого сделаны сани, с живым деревом и лошадями, которые, хотя давно уже были мертвы, напоминали ей всякий раз, когда она заходила в амбар за дровами, о взмыленной, страстно мчащейся жизни.
   В то утро они сидели на залитой солнцем кухне и, обращаясь не к нему, а к саням, к сосулькам, к темному неподвижному сосновому лесу, она сказала: "Я подумала, что в такой день они после обеда, наверно, привозили к себе пастора". Даниэль смотрел отсутствующим взглядом на сверкающие серебром снежные заносы у колодца и ничего не ответил. Проехал фургон, который тащили два вола с колокольчиками на ярме. Он проезжал всегда в этот час, доставляя к неизвестному месту назначения старика в меховой шапке и старуху в шали. Мэй и Даниэль вслушивались.
   Вдруг Даниэль спросил с неожиданной злостью:
   - Что ты сейчас сказала?
   - Ничего, - ответила она и добавила поле паузы - Как славно должно быть сегодня на пруду!
   Он обернулся к ней и грохнул кулаком по столу:
   -Я об этом не спрашивал!
   Его худые щеки побагровели, и он прерывисто выдохнул:
   - Ты опять хочешь уложить меня в больницу. Тебе так хорошо было без меня, разве не правда?
   - Что ты, Даниэль! Это был просто ад!
   - Тогда, по логике вещей, сейчас у нас рай, - усмехнулся он, как экзаменатор, подловивший студента на ошибке.
   - Блаженство, - сказала она с горечью.
   - Так почему же ты не уедешь? - выкрикнул он.
   Жалкий, безутешный, честный, несправедливый тупик. Она не ответила.
   Потом он сказал:
   - Я почти уверен, ты что-то скрываешь от меня.
   Она сразу разрыдалась, выдавливая сквозь слезы слова:
   - Ты это уже говорил. Что я могу ответить? Что я тебе сделала?
   Он смотрел на нее, не тронутый слезами, без милости, но без презрения.
   - Не знаю, но ты что-то сделала.
   Ей казалось, будто она роется в чьих-то беспорядочных шкафах и комодах, ищет в них неназванный ей предмет, и не может нигде обнаружить своего страшного проступка.
   По-домашнему, она спросила его, не налить ли еще кофе, но он резко отказался и разражено спросил:
   - Ну почему ты вечно меня изводишь? Тебя что-то толкает изнутри? Ты не можешь себя сдержать? Ты сходишь с ума?
  
   После этого дня что-то стронулось в ее одиночестве. Иногда она отрывалась от книги, чтобы взглянуть, на месте ли печная заслонка, прислушаться к шороху крысы, обновлявшей свой дом в их доме, посмотреть на шествовавших мимо волов с колокольчиками, и нянчила свою рану, лелеяла ее, повторяя те жуткие слова в точности, как он их произнес, складывая свои губы, подражая его бескровным губам, и вздрагивая от взгляда его ярких всевидящих глаз. Она не могла ни сосредоточиться на чтении, ни шить. Ей стали безразличны перемены в доме, которые она прежде задумала: ободрать песком краску с пола, чтобы открылось дерево широких досок, или представить, как будут выглядеть весной большие филеночные окна гостиной, если занавесить их желтыми бархатными шторами. Сейчас, наученная его молчанием и равнодушием, она перестала обращать внимание на домашнее обветшание и разорение, которое приносили ветер и снег, и, глядя на старые и грязные обои или на истертый кухонный пол не испытывала, как и Даниэль, никакого отвращения к ним. Однажды она поняла, что сани тоже будут стоять во дворе столько, сколько они сами будут здесь жить. И каждая мысль возвращала ее к глубокой кровоточащей обиде. Он как-то спросил ее, не тронулась ли она умом.
   Она расквиталась с ним в сумрачный полдень, когда он беззвучно сидел, запершись, в своей комнате, выдавая свое присутствие, лишь когда подбрасывал дрова в камин или тихо прохаживался, глубоко погруженный в свои мысли. Она сидела за кухонным столом, упершись взглядом в сани, и ответила ему на обиду оскорблением, вообразив себе любовника. Она не придумала ему лица, но представила его сшитый с изысканным вкусом дорогой костюм и его манеры, светские и предупредительные к ее малейшей прихоти, его исполненную ума речь, его близость и понимание, когда, едва взглянув на сани, он сказал: "Я их сейчас же уберу, потому что вижу, как они тебе надоели". Пусть она будет вдовой, или разведенной, или прелюбодейкой. Да и какая нужда придавать конкретность этому ничем не запрещенному увлечению. Не было в этом нужды до некой точки, а достигнув ее, она приняла как факт, что не только верит в своего любовника, но на самом деле любит его, и не представляет себе жизни без его дружеского присутствия. Она жаловалась ему на Даниэля, и Даниэль утешал ее; а она рассказывала ему истории из своего девичества, когда весело спешила на вечеринки среди табунка неравнодушных парней ее возраста; иногда она поражала его глубокими замечаниями о прочитанной книге. Теперь же от созерцания саней ее охватывали слабость, немощь и чувство голода. Часто, когда она занималась стряпней, мыла посуду, поддерживала огонь или шла за покупками в сельский магазин, к ней приходили мысли, что она должна следить за каждым своим шагом, что именно так и сходят с ума; тогда она на какое-то время возвращалась к вопросу Даниэля и оттачивала его до бритвенной остроты. Но не могла удержать свои потусторонние мысли в загоне, и когда покупала дробленый горох, ее вдруг охватила дрожь от страха, что топтавшийся у печи старик вдруг заметит кишащий вокруг нее сонм грехов. Она не могла избавиться от этих мыслей, когда они вдруг обрушивались на нее во время чаепития с какой-то из стареющих набожных дам, и посреди разговора с диаконисой из Бата она вдруг устранялась, стремясь к своему возлюбленному, который являлся безликий, простирая руки к ней, сидевшей прямо в бостонском кресле-качалке или принимавшей от хозяйки еще одну чашку чая. Она медлила над блюдечком с пирожным и затягивала разговор, чтобы отсрочить возвращение домой к Даниэлю, которому непрерывно изменяла. Вскоре после того, как она осознала свою влюбленность, она стала просыпаться рано, еще до рассвета и весь день была чутка к любой мелочи, ловила в своем муже каждый признак возраста и чудаковатости - в ее глазах достойные презрения - и сравнивала его с тем человеком, которого, как ей сейчас казалось, она любила каждой жилкой всю жизнь.
  
   Однажды, когда Даниэль в редком настроении поцеловал ее, она невольно отстранилась, и он мягко произнес: "Хотел бы я знать, что ты, бедняжка моя, наделала". И стал всматриваться в ее лицо, будто читая написанные на нем слова.
   - Ты ведь говорил, что знаешь это, - ответила она в ужасе.
   - Знаю.
   - Почему же ты говоришь, что хотел бы знать? - спросила она в смятении высоким до истерики вскриком. - Ты несешь вздор!
   - Нет, дорогая, - сказал он успокаивающе. - Я всегда говорю со смыслом. Это тебя куда-то уносит.
   Ее взгляд, крадучись, коснулся саней.
   - Просто я хотел бы понять, что тобой движет, - равнодушно объяснил он.
   Вдруг ей показалось, что они оба тронулись умом и отвечают друг другу на вопросы, которые не были заданы, не касаясь самой сути, потому что не знают, в чем она. Но в следующий миг - когда он резко повернулся к ней и, обхватив ее голову ладонями, сказал, как терпеливый отец: "Милая, я прощаю тебя, потому что ты не сознаёшь, как ты меня преследуешь. Никто, кроме пораженного болезнью, не знает, какова она", - она безнадежно поняла, что даже в их странностях нет гармонии.
   Зимние дни приходили и уходили, и каждый раз после завтрака и череды быков, она грызла себя за скрытое прегрешение. Она больше не могла с чистой совестью отрицать свою вину, потому что была влюблена, и ощущала уклончивые нотки в своем голосе и виноватый жар в жилах. Даниэль тоже это знал и следил за ней. Оставаясь одна, она ощущала защитительное присутствие своего любовника, когда спускалась мимо одеревеневшей таволги с ледяными нитями между ветвей к озеру, где черную немереную воду скрывала крышка льда; когда она в густых сумерках поднималась вверх от берега и, завидев сани, сдерживала дыхание. Но иногда это восхитительное существо потешалось над ней, когда она, оцепенев от страха последствий своего греха, взбегала по ступенькам в комнату Даниэля и, прижав голову к его плечу, звала: "Ну, спустись же! Мне так одиноко, спустись ко мне!" Но он никогда не приходил, и, наконец, успокоенная его хладнокровно испытующим взглядом, ожесточенно возвращалась одна и стояла перед кухонным окном, полузакрытая стыдливой занавеской.
   Несколько месяцев она жила с ощущением ежедневного бесчестья, смущенная, пристыженная, упрямо вцепившаяся в свой секрет. И всё чаще и чаще ее охватывал всё более глубокий страх, Даниэль говорил ей: "Почему ты мне лжешь? Что значат эти твои настроения?", и не могла уснуть. В сырые ночи она лежала, вытянувшись, рядом с ним, когда он спал, и смотрела в потолок, белый, как отраженный им снег, и старалась не думать о санях под вязом, но могла думать только о них и о мужчине, своем любовнике, который был как-то с ними связан. Она говорила себе, вслушиваясь в его дыхание: "Если бы я призналась Даниэлю, он бы понял, что я была одинока, и утешил бы меня, и сказал бы `Я здесь, Мэй, я никогда больше не оставлю тебя одну'". В эти минуты она была так отрешена от мира, так далека от его прикосновения и его голоса, так одинока, что могла бы подать на него в суд за приставание, как на постороннего. Даниэль спал глубоким сном, и никакая вина не заставляла его вздрогнуть во сне. Он действительно спал так крепко, что ни разу не услышал снежной ночью экскаватора, со стоном взбиравшегося вверх по холму, отбрасывая снег с дороги и предупреждая о своем появлении сперва красными, а потом синими вспышками. Когда он проезжал мимо дома, снопы подброшенного снега вздымались, как языки пламени, и всю ночь она слышала белок, пересчитывавших свои орешки в стенах, как поскрипывают домашние духи на лестницах и мягко топают по ступенькам, поднимаясь в мансарду.
  
   Ранней весной, когда козлодой издает жалобные крики среди зарослей рогоза и болотных камышей, огни северного сияния оттеняют чернью озеро и приливную реку, звезды становятся большими, а длинные вьющиеся стебли кирказона покрываются листьями, Мэй стала ложиться поздно. Каждый вечер она присаживалась на ступеньки за домом, вслушиваясь в тяжелое дыхание пса, со всех ног мчавшегося к дому, и одинокий крик гагары. Вечер за вечером она ждала часа своего возрождения, а Даниэль наверху, вполне терпимо отнесшийся к ее бдениям, спал, храня при себе всё, что он знал о ней. "Просто симптом, - сказал он, сосредоточенно хмурясь, о ее новой привычке. - Пусть себе идет, как идет. Может быть, когда это кончится, ты поймешь причину, почему ты мучишь меня этими наваждениями, и прекратишь. Знаешь, может быть у тебя действительно легкое помрачение. Не надо этого стыдиться; ты должна побыть в лечебнице".
   Однажды ночью, выглянув в окно, она ясно увидела своего любовника, сидевшего на санях. Он прикрыл глаза рукой, а красный шелковый шарф скрывал его подбородок. Шляпы на нем не было, и волосы оказались светлые. Он был высок, и его длинные ноги лениво вытянулись вдоль настила саней. Выглядел он моложе, чем она себе представляла, и, как ей показалось, был довольно хрупкого сложения. Его высокий интеллигентный лоб был нежно бледен, и вся поза болезненно расслабленна. На нем был белый блейзер и фланелевые брюки, а в лацкане - бутон желтой розы. При всей молодости, он был не из ее, или так ей показалось, поколения, реинкарнацией чьего-то дядюшки, скончавшегося полвека назад. Он не шевельнулся, пока не исчез, и тогда, ясно понимания, что это наваждение, она испытала только стыдливую боязнь, смешанную с сомнением; то есть она не была уверена, что он любит ее.
   Той ночью она немного вздремнула, лежа рядом с Даниэлем, улыбавшимся в лунном свете. Она знала, что сон, который свалится на нее этой ночью, будет тяжел, как кома, и она ощутила момент, когда он заполонил ее.
   Она плыла в каноэ посреди луга водяных лилий, и ее любовник неторопливо очищал сваренное вкрутую яйцо. "Как мило, - произнес он, - завтракать рядом с тобой яйцами". Она опасалась, не перевернется ли лодка, но была очарована его остроумием и тем, как легко он касался ее плеча лакированным веслом.
   - Мэй? Мэй? Я люблю тебя, Мэй.
   И она, очарованная, услышала свой ответ:
   - Боже мой, я тоже люблю тебя!
   Она очнулась и увидела над собой светлые волосы и бледное лицо Даниэля. "Он стар, он болен", - подумала она, но, обманывая его в последний раз, вскрикнула сквозь слезы: "Слава богу, Даниэль!"
   Его знобило, он не мог уснуть и попросил ее приготовить ему чашку чая. Перед тем, как она вышла из комнаты, он поцеловал ее руки и плечи и сказал: "Я опять болен, не покидай меня, Мэй". На кухне, где поселились холодные тени, не пропускавшие рассвет, ей стало зябко. "Который час?", - спросила она вслух, хотя ей было всё равно. Она вдруг вспомнила безо всякой причины, когда они с Даниэлем стояли во дворе в прошлом октябре, решая, нужно ли заглушить лишние дымоходные трубы, и он решил, что не нужно, а потом сказал: "Надеюсь, птицы не застрянут в них, как в ловушке". Она ответила: "Наверно все они уже улетели на юг", а он возразил с упреком человека знающего: "Скворцы здесь зимуют". Она вспомнила, опять без причины, что, когда, охваченная гордостью и волнением, ворвалась в дом с криком: "Я видела горностая! Он совсем не испугался и позволил мне себя разглядывать", Даниэль категорически возразил: "Горностаи здесь не водятся". Она не возражала: только вздохнула, как вздохнула сейчас, и отвернулась к окну. Сани мертвенно бледнели в раннем свете, и никого в них не было; и никто в них не садился уже много лет. В эту минуту кот кузнеца пробежал с оглядкой по росистому полю, взобрался на сани, будто осуществив свой давний план, и свернулся на сидении. Мэй пошуровала в печи и пошла было в амбар за растопкой. Но вспомнила о холоде, сырости, конском запахе и застыла с кочергой в руке, опершись на нее, как на зонтик. Нигде не было теплого места. "Который час?" - хныкнула она с надорвавшимся сердцем и потрогала кочергой львиную ногу нерастопленной печки. Теперь она знала, что ничего не изменится, и что она никогда больше не увидит своего возлюбленного. В полном замешательстве, как сирота в одиночном заключении, она вышла во двор и забралась в сани. Невозмутимый кот кузнеца потянулся и сменил позу, а Мэй села рядом с ним, крепко сомкнув руки на коленях в быстрой череде раздумий, как ей прожить остаток жизни.
  

* * *

  
   Jean Stafford. A Country Love Story
   По сборнику "Love Stories"
   "Айрис Пресс", Москва, 2008
  

Перевел с английского Самуил Черфас


 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Н.Мамлеева "Я подарю тебе верность" (Любовное фэнтези) | | А.Анжело "Сандарская академия магии. Carpe Diem." (Любовное фэнтези) | | А.Кувайкова "Коротышка или Байкер для графа Дракулы" (Современный любовный роман) | | В.Чернованова "Александрин. Яд его сердца" (Романтическая проза) | | М.Эльденберт "Поющая для дракона" (Любовная фантастика) | | Н.Романова "Летняя история" (Современный любовный роман) | | А.Довлатова "Геомант" (Попаданцы в другие миры) | | С.Торубарова "Василиса в стране варваров" (Попаданцы в другие миры) | | E.Maze "Секретарь для дракона" (Приключенческий роман) | | Лаэндэл "Заханд. Метисация" (ЛитРПГ) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"