Мэтчен Линда: другие произведения.

Зингер и его рассказы

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь] [Ridero]
Реклама:
Читай на КНИГОМАН

Издавай на SelfPub

Читай и публикуй на Author.Today
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Прижизненный очерк о писателе и его творчестве.


Линда МЭТЧЕН (Linda MATCHAN)

  

ЗИНГЕР И ЕГО РАССКАЗЫ

   Еврейский писатель на идиш, лауреат Нобелевской премии Исаак Башевис Зингер, которому недавно исполнился восемьдесят один год*, возвращается с утренней прогулки. Он шагает быстро, наклонив голову, глядя в землю и опережая свою чуть задыхающуюся супругу Альму, на которой он женился сорок пять лет назад.
   Как обычно в этот час, он направляется к своему многоэтажному дому у самого моря на Коллинз-авеню в Майами-Бич. Это рядом с бульваром Исаака Зингера, названного в его честь после присуждения писателю в 1978 году Нобелевской премии. Сегодня прогулка была короткой, а обычно он вышагивает по пять миль, или восемьдесят нью-йоркских кварталов - так он привык мерить расстояния, и таков неизменный распорядок их жизни. Они с Альмой только что позавтракали в кафетерии при аптеке Шелдонов, где начинают почти каждый свой день, если не уезжают в Нью-Йорк или в швейцарский Веген, где у них тоже есть квартиры.
   Он минует лавку с корсетами, магазин ортопедической обуви, пекарню, известную тем, что хлеб здесь пекут почти без соли: это район пожилых. Прохожие тут шагают медленно, и машины движутся медленно. На всём лежит тень отставки, преклонных лет и свободного времени, которое нужно как-то убить. Громадные животы, бермудские шорты, бронзовая морщинистая кожа, варикозные вены. На идише, родном языке Зингера, в Америке говорит лишь тающее сообщество пожилых еврейских иммигрантов и хасиды. Но здесь этот язык можно услышать не реже английского. В меню ресторанов есть непременно сливовый сок и тушеный чернослив. Но в дряхлеющий мирок своих говорящих на идиш современников Зингер никак не вписывается: он ходит быстро и совсем не загорел, хотя неделями температура здесь не опускается ниже двадцати пяти градусов. Он сухощав, и, в отличие почти ото всех обитателей этих пляжных мест, всегда при галстуке, в белой рубашке, тяжёлых чёрных туфлях и лёгком синем пиджаке. На голове - элегантная соломенная шляпа. Костюм, галстук, шляпа: облик Старого Света, от которого он никогда не отрекался, и говорит, что знать не знает о бермудских шортах.
   Зингер всегда спешит: в разговоре, как и при ходьбе. Уже одиннадцать утра, и в запасе у него лишь час, потому что "они" не дадут ему покоя. "Они", объясняет Зингер, "это телефон". Всё утро его отвлекают звонки: то просят об интервью, то читатели предлагают свои рукописи, то расспрашивают о работе, то почитатели изливают чувства, то приглашают на какие-то собрания. "Кто ни позвонит, обязательно скажет: "Я большой поклонник вашего таланта", или "Я читал вас ещё до Нобелевской премии", - не без сарказма замечает Зингер на английском с польским акцентом, и вид у него, когда он молча поднимается на лифте и открывает дверь залитой солнцем небольшой квартиры в кооперативе-кондоминиуме, загнанный.
   Сегодня воскресенье, но день у Зингера не праздный. Нужно подготовиться к занятиям в литературной студии, которую он ведёт по понедельникам со своим другом Лестером Гораном, профессором английского языка в Университете Майами. Он согласился дать мне интервью, и кажется, что это обещание угнетает его больше всего, но готов смириться, потому что "не любит подводить людей". В этот вечер его пригласили на ужин, куда ему тоже не хочется идти. И, конечно, нужно выкроить время для собственной работы: сейчас он пишет роман "Возвращение домой"
   (Der Weg Aheim), который печатается с продолжениями раз в неделю в нью-йоркской еврейской газете "Форвард"(The Jewish Forward). Издатель, Шимон Вебер, ждёт следующего отрывка, и читатели тоже ждут.
   Телефонный звонок раздаётся очень скоро: какая-то женщина приглашает его на обед.
   - Должен сказать вам, что я себя неважно чувствую, - пытается отговориться он. - Если бы вы могли уволить меня...
   Не помогает.
   - Расскажите мне хотя бы, кто там будет? Собираются в ресторане или дома? Когда заедет машина?.. Я повторяю, я действительно неважно себя чувствую, поэтому, я возможно, уеду пораньше...
   Женщина настаивает. Зингер долго слушает и, наконец, уступает.
   - Ну, хорошо, дорогая. Хотя я неважно себя чувствую, может быть, среди людей мне станет лучше. Ладно, ладно, договорились...
   Наступает пауза.
   - И передайте привет вашему мужу. Спасибо.
   На девятом десятке лет Зингер достиг пика известности, признания и работоспособности. В прошлом году он запустил две новые пьесы на Бродвее, опубликовал четыре книги: "Любовь и изгнание"(Love and Exile), "Рассказы для детей" (Stories for Children), "Дары"(Gifts) и "Образ и другие рассказы"(Image and Other Stories), а, кроме того, ряд статей в New York Times и несколько коротких рассказов, включая три в The New Yorker, два - в Partisan Review и два в еврейском журнале Moment. Его романы печатаются еженедельными частями в "Форвард", для которой он регулярно пишет ещё с 1935 года и где появились почти все переводы его работ, в том числе "Волшебник из Люблина"(The Magician of Lublin), "Раб"(The Slave), "Господский дом" (The Manor), "Поместье"(The Estate) и "Кающийся" (The Penitent).
   Считается, что он - единственный еврейский писатель, которому удалось в переводах привлечь внимание американцев. Вообще же, его произведения выходили на шестнадцати языках. Пишет он очень много. Некоторые сюжеты связаны с Америкой, но большую часть он черпает в канувшем мире местечек и гетто довоенной Польши.
   Простым и ясным слогом он рисует этот заповедный край конных дрожек, простаков и мудрецов, гулящих девок, арестантов, фанатиков и сумасбродов. Там набожные юноши ходят в габардиновых лапсердаках и отращивают пейсы, а интеллигенты обсуждают в варшавских кафе революцию, сионизм, Кафку и Спинозу. Там духи, демоны и вселившиеся в душу диббуки - часть обыденной жизни.
   Но прежде всего - это мир, в котором идёт нескончаемая борьба добродетели со страстью, добра со злом, традиции с обновлением. Его рассказы текут по руслу людских судеб: женатый волшебник-еврей, владеющий тайной силой и имеющий несколько любовниц неевреек, вдруг бежит в покаянное одиночество от беспутной жизни, к которой его продолжает тянуть и которой он страшится. Женщина, героиня его рассказа, столь неистова, мстительна и полна гневом, что огонь преследует её по пятам и, в конце концов, пожирает. Тщеславная замужняя дама из Крашника предаётся эротическим фантазиям и, соблазнённая чёртом, проходит сквозь зеркало в своём будуаре.
   В мире Зингера, однако, не одни лишь тьма и разлад: именно разнообразие влекло к нему многих читателей. У него есть и удивительно смешные рассказы, и мягкие утешающие сказки для детей. Есть чудные истории о любви и преданности, как, например, "Маленькие сапожники"(The Little Shoemakers): трогательный рассказ о тяжком труде семейства сапожников, которое, и переехав в Америку, не бросает своего ремесла; или всем известный "Гимпель-дурень" (Gimpel the Fool), наивный и милый ротозей, рассказывающий историю бесконечных насмешек и шуток над ним.
   Прошло уже почти семь лет после присуждения Нобелевской премии, но лекции Зингера и выступления, на которых он читает свои произведения, продолжают собирать огромные аудитории. Его постоянно приглашают, и он находит в себе силы читать лекции, раздавать книги с автографами в библиотеках, посещать еврейские центры и колледжи по четыре раза в месяц. Чаще всего он бывает в Нью-Йорке, но иногда и в других частях страны.
   Многие стремятся взять у него интервью, и почти всегда бывают им очарованы. В описаниях он неизменно предстаёт увлечённым дедушкой-рассказчиком, а когда он читает - его голубые глаза загораются. Он мастер шутливой фразы ("Я вегетарианец, потому что забочусь о здоровье - здоровье цыплят!"; "Бог наделил меня таким количеством фантазий, что для меня заботит не то, как их осуществить, а как от них избавиться"). Он остроумен, энергичен, приветлив. The New York Times Magazine назвал Зингера, наряду с Карнеги Холлом и Бруклинским мостом, одной из "причин, почему Нью-Йорк так ужасно привлекателен".
   Обожание и восхищение объясняются отчасти и тем, что в нём видят ходячий музей еврейской жизни в Восточной Европе. На его выступлениях люди - молодые и пожилые, студенты, профессора и просто читатели - буквально выстраиваются в очередь, чтобы сказать, как они благодарны ему за возможность ощутить мир польских местечек. "Все повторяют одно и то же, - говорит Двойра Менаше, секретарь и личный помощник Зингера, - `Вы вернули мне моё наследство. Вы воскресили мир моей бабушки'".
   Розалина Шварц, куратор посвящённой Зингеру выставки в нью-йоркском Институте еврейских исследований (YIVO Institute for Jewish Research), рассказывает, как растроганы бывают посетители, как по много раз возвращаются к одному и тому же экспонату, а случается даже плачут.
   "Куда бы вы ни приехали, вы всегда найдёте живой интерес к нему, - рассказывает нью-йоркская писательница Доротея Штраус (Dorothea Straus), жена зингеровского издателя Роджера Страуса. Её книга "Под шатром"(Under the Canopy) - это рассказ о двадцатилетней дружбе с писателем. "Другого такого писателя я не знаю", - говорит она.
   Идут похвалы и от критиков. Критик и историк Ирвинг Хоу (Irving Howe) писал, что Зингер - "гений", чья проза на идише "отличается несравненным словесным и ритмическим блеском".
   Писатель Лесли Фидлер (Leslie Fidler), профессор литературы в State University of New York at Buffalo, называет его "создателем подлинного мифа", а Сол Джительман (Sol Gittleman), проректор Tufts University, читающий курс культуры на языке идиш - "одним из величайших фантазёров - Шагалом литературы на идиш".
   Хулителей тоже хватает. Утверждают, что его произведения "отрицательно сказываются на евреях", что "он описывает женщин "зло и унизительно", а его книги - "слишком грязные". Некоторые из знающих его лично, говорят, что он бывает резок, груб и мелочен. Вспоминают, как он в одном газетном интервью разнёс в пух и прах Барбару Штрайзанд (Barbara Streisand) за экранизацию "Ентла"(Yentl) - одного из своих рассказов, назвав её работу "самоубийством художника" и заметив, что "она совершенно противоречит духу этого произведения". Говорят, что прошлой весной он отказался побеседовать с создателями этого фильма, когда по предварительной договорённости они целой группой прилетели из Финляндии в Майами.
   Но почти всем, кто так или иначе был связан с ним, ясно, что есть нечто незаурядное в этом писателе, в этом хрупком на вид человеке с тонкими пёрышками волос и прядающими ушами, чьё официальное образование ограничилось лишь полутора годами раввинской школы.
   Даже сейчас, перевалив на девятый десяток, он чрезвычайно плодовит, и сам не знает в точности, сколько книг он написал, но издательство Farrar, Straus & Co., в котором вышло большинство переводов его произведений, сообщает, что на английском языке опубликовано 10 книг его коротких рассказов, 13 книг для детей, три собрания сочинений и четыре книги мемуаров. Многие из рассказов, уже появившихся в "Форвард", ещё предстоит перевести.
   "Сейчас, достигнув преклонных лет, - говорит он, - мы вместе с Двойрой пытаемся спасти их от забвения и напечатать на идише и на английском".
   Несмотря на то, что он получил самую престижную награду, о которой только может мечтать писатель, и что его рассказы публиковались в самых изысканных американских журналах, почти всё написанное он предлагает прежде всего скромному еврейскому "Форварду". Этому еженедельнику уже восемьдесят восемь лет. Когда-то он был ежедневной газетой, которую читали в каждом еврейском доме по всей стране, но теперь от былой славы осталась лишь тень. Его читатели на идиш уходят в мир иной, и тираж упал с 220 000 в 1924 году до 25 000 сегодня.
   Тем не менее, Зингер с гордостью говорит, что работал для этой газеты каждый день, кроме праздника Йом-Киппур, хотя, по словам самого издателя Шимона Вебера (Simon Weber), здесь ему платят гроши по сравнению с тем, что он мог бы получить в The New Yorker. Почему же? Просто потому, объясняет Зингер, что он был связан с этой газетой и её читателями так много лет. Это - часть его жизненного распорядка, и это заставляет его не расслабляться.
   Просто так ему нравится.
   Его преданность "Форварду" тем более примечательна, что часть его читателей - люди, знающие описываемый им мир, или, по крайней мере, хорошо знающие идиш - первыми набрасываются на него с критикой. Некоторые смотрят на него с подозрением, обвиняют в сенсационности, гротеске, профанации и непристойностях.
   Утверждают, что отрицательные персонажи, демоны и черти в его историях унижают евреев и несовместимы с еврейской жизнью. "Я был почитателем Зингера, пока его злые гномы и домовые плюс нечто близкое к порнографии не отбило у меня охоту", - говорит бостонский адвокат Люис Ванштейн. Рассказывают, что кое-кто из наборщиков в "Форвард" отказывался прикасаться к его рукописям: так оскорбляли они их ортодоксальные чувства.
   В каком-то смысле, Зингер - тот пророк, которого не признают в его отечестве. Аарон Лански, руководитель Национального центра еврейской книги (National Yiddish Book Center), задачей которого является сохранение литературы на идиш, вспоминает своё посещение еврейской библиотеки в Монреале как раз в день, когда пришёл "Форвард" с известием о присуждении Зингеру Нобелевской премии. Что тут поднялось! Библиотека была полна читателей, и все что-то кричали, спорили, рвали газету друг у друга из рук, чтобы увидеть сообщение своими глазами, будто не веря сказанному.
   "Все были в ярости, - вспоминает Лански, - и разгорелся шумный спор, почему не следовало присуждать эту премию именно Зингеру".
   По мнению некоторых специалистов по литературе на идиш, он не должен был её получить, потому что у других писателей на этом языке было больше оснований претендовать на такую награду. Часто назвалось имя поэта и новеллиста Хаима Грейда (Chaim Grade), умершего в 1982 году и описывавшего еврейскую жизнь в Восточной Европе между двумя мировыми войнами. Он, вероятно, более всего известен своим посмертным сборником трёх переводных новелл "Раввины и жёны" (Rabbis and Wives).
   Некоторые читатели жалуются, что Зингер выставляет евреев в плохом свете. Другие говорят, что ему следовало бы писать как настоящие классики еврейской литературы 19-го и 20-го века: Шолом-Алейхем, И.Л. Перец и Мендель Мойхер Сфорим. Они, утверждают критики, находят место для еврейской жизни в современном мире, а в произведениях Зингера, как выразился Аарон Лански, "либо законопослушность, либо полное беспутство".
   Другие говорят, что произведения Зингера - во всяком случае последние - не производят на них впечатления. "Путь домой" просто скучен, - утверждает один из нью-йоркских читателей, несколько десятков лет следивший за публикациями Зингера в "Форвард". - Прочитав полстолбца я уже устал от него. Он пишет о первом, что придёт ему на ум - я бы не начинал каждый раз с описаний деревьев и солнечного света. Иногда он приступает сразу к сути рассказа, но часто уходит в длинные разглагольствования, не имеющие отношения к теме".
   Впрочем, Зингера эта реакция не обескураживает: "Такова уж природа читателя, - говорит он, - особенно нашего еврейского читателя: вечно он на что-то жалуется. Не стоит принимать это близко к сердцу. Я пишу не для ублажения читателей. Первый читатель - я сам, и то, что я пишу, должно прежде всего нравиться мне самому".
   Исаак Башевис Зингер пишет в своё удовольствие с шестнадцати лет. Он родился в 1904 году в Леончине, в Польше, и был третьим из четверых детей. Его талантливый старший брат, Исраэль Джошуа (Israel Joshua), которого Зингер часто называет своим "отцом и наставником", первым в этой семье взялся за перо. Он опубликовал такие известные романы, как "Братья Ашкенази"(Brothers Ashkenazi) и "Йоше Кальб" (Yoshe Kalb). Даже сейчас кое-кто называет Исраэля "настоящим писателем" в этой семье. Их старшая сестра, Хинде Эстер (Hinde Esther), осталась безвестной. Угнетённая и болезненная, она тоже обладала некоторым писательским даром и печаталась под псевдонимом Эстер Зингер Крейтман (Esther Singer Kreitman). Недавно был переиздан ее автобиографический роман "Дебора" (Deborah).
   И мать, и отец Зингера вышли из семей раввинов, а отец, Пинчос Менахем, тоже стал раввином. Материально бедный, но духовно богатый, он был целиком погружён в хасидскую набожность, и его единственным желанием было "иметь силы, чтобы служить Господу и изучать Тору", о чём Зингер вспоминает в своей автобиографической книге "Любовь и изгнание".
   Он верил в чудеса и был убеждён, что над миром властвуют тайные силы. В их доме часто говорили о диббуках - духах мёртвых, вселяющихся в тела живых - и о жилищах, где обитают домовые и бесы. Светский мир мало интересовал отца, а светские книги он считал ересью. Когда у него спрашивали, чем занимаются его сыновья, он отвечал: "Продают газеты".
   Мать Зингера, Батшеба, как и его отец, была истово верующей, но, как писал её сын, "между ними была разница". По характеру она была скорее скептиком и смотрела на религию и поступки людей куда рациональнее своего мужа.
   Контраст их характеров и мировосприятия прекрасно описан Зингером в мемуарной книге "Суд моего отца"(My Father's Court). К отцу в страшном волнении прибежала женщина и рассказала, что купила на обед двух зарезанных гусей, но когда стукнула их друг о друга, гуси закричали, хотя были без голов. Пинчос Менахем торжествующе заявил, что это раз и навсегда доказывает существование посылаемых с неба знамений. Батшеба махнула на его слова рукой, возразив, что зарезанные гуси не кричат. Все напряглись: семейная стычка принимала драматический оборот. Маленький Исаак, не зная, на чью сторону стать, заплакал. В конце концов, верх одержала мать: она сообразила, что женщина, наверно, просто забыла вытащить у птиц трахею.
   Этот конфликт - пример почти одновременного утверждения ортодоксальной веры и её разрушения - наряду с разъедающим воздействием современности на традиционный образ жизни, стал частью сознания мальчика, и проявляется во многих произведениях писателя по сей день.
   Конечно, он был подвержен и другим влияниям. Была Крахмальная улица в Варшаве, по существу, гетто, где селились евреи, и куда их семья переехала в 1908 году. В этом доме его отец основал "Бет Дин"- раввинический суд. "Здесь совместились суд, синагога, школа и, если хотите, кабинет психоанализа, где павшие духом могли выговориться", - писал Зингер в своей книге. Ещё мальчиком, он потихоньку накопил большую часть тех впечатлений и воспоминаний, доводов спорщиков, историй разводов, легенд и разговоров, которые годы спустя украсят его рассказы, романы и хасидские сказки.
   "Суд моего отца был для меня школой, в которой я мог изучать человеческую душу, её причуды, устремления и преграды", - пишет Зингер в "Любви и изгнании", сборнике трёх мемуарных книг, которые он называет "своей духовной биографией - вымыслом на фоне правды". Мальчик любил читать, фантазировать, задавать вопросы и с жадным любопытством впитывал в себя всё, что происходило в этой комнате, ловя и запоминая каждую мелочь, чем изумлял и даже пугал свою мать. "Какая память! - удивлялась она. - Да не сглазит тебя злая сила".
   В 1917 году Зингер уехал с матерью к её отцу-раввину в Билгорай. Четыре года он прожил в ортодоксальном, старозаветном местечке, где ничто не менялось уже многие поколения. Это тоже глубоко отразилось на его сочинениях и, вероятно, само местечко вошло в его роман "Горайский чёрт" (Satan in Goray) о лжепророке XVII века и во многие рассказы.
   Но, вероятно, самое большое влияние на жизнь Зингера оказал его брат, который ввел его в круги еврейского журнализма и театра и привозил домой книги Толстого, Достоевского и даже Марка Твена в переводе на идиш. Брат был неверующим, бросал вызов ортодоксальным взглядам отца и открыл перед юным Исааком возможности современной светской жизни.
   Он же и проложил путь обратно в Варшаву, куда Исаак последовал за ним в 1923 году. В бурлящем городе, в ту пору восточноевропейской столицы еврейской общественной и культурной жизни, Зингеру едва удавалось, работая корректором, сводить концы с концами. Он проводил долгие часы в библиотеках, где пожирал научные журналы и книги по философии, психологии, астрономии, физике и биологии. Он увлёкся оккультизмом и психическими исследованиями.
   Здесь же он познакомился с пёстрым сообществом еврейских писателей и интеллектуалов и стал частым гостем Писательского клуба, запечатленного во многих его рассказах, хотя сам оставался с краю. Он испытывал отвращение к любым идеологиям - его не убеждали ни доводы хасидов, ни их противников, ни атеистов, ни сионистов, ни буддистов, ни социалистов. Он считал себя скептиком и человеком вне группы, хотя всё ещё ощущал связь со своими ортодоксальными корнями и со временем создал для себя особую религию и философию. В "Любви и изгнании" он называет её "частным мистицизмом: поскольку Бог совершенно неизвестен и всегда молчит, его можно наделить любыми чертами по своему разумению".
   В Варшаве Зингер начал писать собственные сочинения, и в них тоже шёл своим особым путём. "Темы, которые избирали писатели на идиш, и сами их писания казались мне сентиментальными, примитивными и мелкими, - отмечает он в той же книге. - В них преобладают "штампы представлений о социальной справедливости и еврейском национализме, они остаются провинциальными и отсталыми".
   Как бы то ни было, еврейская литература обходила вниманием проблемы, занимавшие Зингера, например, безудержные и разнообразные любовные опыты, которым он предавался в Варшаве, в результате чего появился сын, названный Израилем. Не говорила эта литература и о горьком чувстве стыда, охватывавшего Зингера от гложущих и неодолимых страстей. Ведь в конце концов, он был сыном глубоко верующего человека и сохранил, как сам писал, "то же представление о жене, которое было у моих родителей: она должна быть добропорядочной и невинной еврейской девушкой".
   "Я любил женщин, - откровенно пишет он в "Любви и изгнании" - и с самого начала писал о плотских наслаждениях, чем повергал в ужас моих еврейских критиков, а иногда и читателей".
   В Варшаве рассказы Зингера стали появляться в еврейских сборниках и периодике, роман о горайском черте печатался с продолжениями в "Глобусе". Но в целом этот период нельзя отнести к особенно продуктивным. К тридцати годам "весь мой вклад в литературу на идише ограничивался одной повестью и несколькими рассказами, напечатанными в журналах и сборниках, которые никто не читал". В 1935 году он, по настоянию брата, уезжает в Америку и поскольку "боялся, что Гитлер вот-вот вторгнется в Польшу", остается там в Нью-Йорке. К тому времени он уже расстался со своим сыном (он стал сейчас израильским журналистом, и Зингер иногда навещает его) и его матерью, Руней, тоже живущей в Израиле.
   В Америке он повстречал Альму, которая родилась в Германии, и женился на ней. Альма работала продавщицей и поддерживала его. Здесь он начал писать статьи и рассказы для "Форвард", но до наступившей в 1945 году смерти своего брата преуспевшего не создал ничего более значительного. Многие, знавшие Зингера, утверждают, что он робел перед могучим дарованием брата и не имел решимости проявить свой собственный талант.
   В Польшу Зингер никогда больше не вернулся, но, по сути, никогда и не покидал её. Большинство его героев, даже в рассказах, действие которых происходит в Америке, так или иначе связаны с Польшей, а в его европейских рассказах описания жизни в этой стране столь ярки, свежи и увлекательны, что трудно поверить, что они созданы за её пределами. Зингер продолжает писать о том, что волновало его в Варшаве: судьбе современных евреев, утративших веру, силах, правящих жизнью человека, борьбе между вожделениями и нравственностью. В "Суде моего отца" он писал, что в его рассказах "от хедера до алькова и обратно - только шаг". Поражает его преданность Старому Миру после полувека, проведённого в Америке, а его собственные объяснения, как и в других случаях, немногословны и просты.
   "Писатели всегда возвращаются к своим юным дням и первой любви, - говорит он. - Если писатель пишет о жизни и относится к ней серьёзно, он непременно возвращается обратно, как преступник приходит на место преступления. Инстинкт влечёт его назад к его корням".
   Но произведения самого Зингера создавались, конечно, не только инстинктом. Кажется, что в них он сознательно лелеет Старый Мир, не позволяя ему исчезнуть. Близко знающая его Доротея Штраус говорит: "Я чувствую, что сознательно или бессознательно он стремится сохранить культуру, которую покинул, и видит только то, что может ему пригодиться в книгах. Очень может быть, что он ни разу в жизни не был на пляже. Насколько я знаю, он почти ничего не тратит на себя. Где бы он ни был - он всегда на польских улицах".
   Возможно, для него реально существует лишь мир, находящийся внутри него самого. Он редко ходит в кино, не смотрит телевизор и говорит, что почти ничего не читает из художественной литературы, потому что "у меня нет на это времени". Он так и не научился ездить на велосипеде и водить машину. С трудом вспоминает номер своей квартиры и, если его об этом спрашивают, уточняет у Альмы.
   Он понятия не имеет, как найти свою аудиторию в Майамском университете. Английский факультет нанял лимузин, который заезжает за ним каждую неделю, а он только говорит шофёру, что "мне нужно к фонтану". Там он спокойно ждёт, пока кто-нибудь из студентов не спустится и не проводит его.
   С внешним миром его связывают лишь две женщины: преданная и яростно заботливая Альма, пытающаяся - как правило, безуспешно - не позволять ему так много работать. Каждую неделю, перед тем, как он уезжает на занятия, Альма старательно укладывает ему завтрак в бумажный кулёк, хотя он привозит его обратно нетронутым, забывая поесть. Она ласково называет его "Дулли" и с гордостью вспоминает о времени, когда "мы получили Нобелевскую премию".
   Другая женщина - Двойра Менаше, бойкая и жизнерадостная личная секретарша. Сейчас ей тридцать один, а десять лет назад она ходила на занятия Зингера в Bard College, в двух часах езды к северу от Нью-Йорка. Как-то она сама предложила подвозить его на машине, и он согласился. Сейчас она организует его встречи, помогает в поиске материалов и переводит некоторые рассказы. У неё чёрные густые волосы, проницательные синие глаза, серёжки-капельки и кружевной чёрный свитер, что делает её необъяснимо похожей на европейскую героиню зингеровских книг. "Не дай Бог, с ним что-то случится! - восклицает Менаше. - Он должен прожить до 120 лет".
   Писательский труд и теперь остаётся центром его жизни, которая в других отношениях довольно однообразна и лишена блеска.
   Он ест простую пищу, часто в кафетериях: яйца, варёную картошку, кашу. Почти не бывает в синагоге, хотя утверждает, что верит в Бога и постоянно молится. "Для чего я в моём возрасте должен туда ходить? Чтобы сказать Всевышнему то, что я хочу ему сказать? Я могу это сделать дома или на улице".
   "Начинается мой день часов в восемь-девять, - рассказывает он. - Я сажусь за работу, если они мне дадут". Пишет он от руки мелкими еврейскими буковками на линованной бумаге, работает дисциплинированно и сосредоточенно. Помех он почти не замечает: может ответить по телефону посреди фразы и тут же продолжить начатую мысль, будто разговора и не было. "Смотреть, как он работает, всё равно, что следить за развивающимся действием фильма, - говорит Лестер Горан из университета в Майами, работавший над переводами его сочинений. - Он перевоплощается в своих героев. Всё, что происходит с героями, словно написано на нём. Даже голос у него меняется".
   Вторая половина дня тоже занята делом, ответами на письма и телефоном, вычиткой гранок, доработкой текста на английском с переводчиками. Он предпочитает писать на идише, потому что это единственный язык, который он знает по-настоящему, и говорит, что "у переводчиков английский естественный, а мой - слишком книжный".
   "Он невозможный перфекционист, - утверждает Двойра Менаше. - `Я должен отшлифовать каждый рассказ так, чтобы он блестел', - это его слова. Иногда он встречается с сотрудниками или друзьями. Среди них издатель "Форварда", и другие так или иначе связанные с профессиональными делами. Он живёт и дышит работой. Она для него - и есть общение".
   Часто он подолгу разговаривает с читателями и, хотя жалуется на излишнее к себе внимание, заметно, как оно для него живительно.
   Закончив выступление, он охотно остаётся ещё на час, чтобы подписать книги и поболтать с присутствующими. "Я совсем не хочу отстраняться от людей только потому, что я получил Нобелевскую премию", - говорит он. Его телефонный номер значится в телефонной книге Майами. Предупредив интервьюершу, что у неё только час, он, тем не менее, не может удержаться от того, чтобы не порасспрашивать её саму, и час сильно растягивается. "Вы читали моего "Кающегося"? "Я вам подписал книгу?" "Вы получаете "Нью-Йоркер"?
   И всё же понять его не так просто. Трудно, например, примирить Зингера, вполне традиционного в семейном плане ("Альма, - говорит он с гордостью, - моя верная жена"), с Зингером, который открыто заявляет: "Если я когда-либо согрешил, то только в любви", и который в прошлом году сказал интервьюерше из еврейского женского журнала: "Истинная правда, что уже обзаведясь домом, я много лет жил, да и сейчас ещё живу, как обитатель меблирашек. Я хочу сказать, что порой ещё тайком предаюсь холостяцким радостям".
   Многие из знающих Зингера близко, говорят, что его "не раскусишь" и что он "всегда сам по себе". "Очень многого я в нём не понимаю, - замечает один из его ближайших друзей Шимон Вебер из "Форварда". - Я просто принимаю его таким, какой он есть".
   На публике, однако, Зингер - настоящий артист. Он оживлён, галантен, обаятелен, искренне интересуется собеседниками и может завязать разговор о чём угодно. Он заигрывает с женщинами и неотразимо привлекателен. Разные истории так и сыплются у него из уст: то он расскажет, как какие-то сорванцы спрятали его почту, то, как он купил туфли неподходящего размера, "просто потому что ему жаль было огорчить продавца".
   "С ним так приятно поговорить,- делится официантка, обслуживающая его каждый день в кафетерии при аптеке. - Он сказал мне, когда ему присудили Нобелевскую премию, и всегда что-нибудь рассказывает о своём родном городе. Поговоришь с ним - и легче на душе становится".
   Его не перестают преследовать поклонники, а сам он не перестаёт писать, невзирая на то, что рецензии на последние работы становятся всё менее лестными и даже злыми, а кое-кто из критиков объявил, что он исписался. В 1983 году книжное обозрение New York Times Book Review назвала "Кающегося" "его самой слабой книгой", а последний сборник "Образ и другие рассказы", который сам он считает "одним из лучших", одновременно получил и похвалы за ошеломительный стиль, и упрёки в трафаретности.
   Писательство, по его словам - единственное, что он умеет делать, и невозможно себе представить, что он когда-нибудь бросит писать. Иногда перед началом работы у него начинают шалить нервы, но какое это имеет теперь значение: "Начинают шалить нервы, ну и что? Пусть себе шалят".
   Да, соглашается он, чтобы писать, нужно бороться. "Но я люблю борьбу. Победить можно только, если бросаешься в бой, и мне, похоже, удалось сделать то, к чему я стремился. В этом и состоит моя маленькая победа".
   -------------
   * Очерк опубликован в августе 1985 года.
  
   * * *

Перевёл с английского Самуил Черфас

  
   Linda Matchen. A SINGER OF STORIES
   (Взято из Интернета в 1999 г.)
  

 Ваша оценка:

РЕКЛАМА: популярное на Lit-Era.com  
  Н.Мамлеева "Я подарю тебе верность" (Любовное фэнтези) | | А.Анжело "Сандарская академия магии. Carpe Diem." (Любовное фэнтези) | | А.Кувайкова "Коротышка или Байкер для графа Дракулы" (Современный любовный роман) | | В.Чернованова "Александрин. Яд его сердца" (Романтическая проза) | | М.Эльденберт "Поющая для дракона" (Любовная фантастика) | | Н.Романова "Летняя история" (Современный любовный роман) | | А.Довлатова "Геомант" (Попаданцы в другие миры) | | С.Торубарова "Василиса в стране варваров" (Попаданцы в другие миры) | | E.Maze "Секретарь для дракона" (Приключенческий роман) | | Лаэндэл "Заханд. Метисация" (ЛитРПГ) | |
Связаться с программистом сайта.
Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
М.Эльденберт "Заклятые супруги.Золотая мгла" Г.Гончарова "Тайяна.Раскрыть крылья" И.Арьяр "Лорды гор.Белое пламя" В.Шихарева "Чертополох.Излом" М.Лазарева "Фрейлина королевской безопасности" С.Бакшеев "Похищение со многими неизвестными" Л.Каури "Золушка вне закона" А.Лисина "Профессиональный некромант.Мэтр на охоте" Б.Вонсович "Эрна Штерн и два ее брака" А.Лис "Маг и его кошка"
Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"