Джоши С.Т.: другие произведения.

Лавкрафт: жизнь, глава 9

"Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь|Техвопросы]
Ссылки:
Конкурсы романов на Author.Today
Загадка Лукоморья
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Наконец-то удалось добавить новую главу. :))))


Г.Ф. Лавкрафт: Жизнь

С.Т. Джоши

по изданию Necronomicon Press, 1996

9. Непрерывное лихорадочное карябанье (1917-1919 [II])

   Тем временем, политические события продолжали привлекать внимание Лавкрафта. Если он сам не мог участвовать в Мировой войне, то, по крайней мере, мог пристально следить за ходом конфликта - особенно после запоздалого вступления в него Америки. Легко догадаться, что Лавкрафт написал ряд стихов, увековечивающих союз США с "матерью"-Англией в битве с Германией - "Iterum Conjuctae" ("Tryout", май 1917 г.), "Американец - Британскому флагу" ("Little Budget", декабрь 1917 г.), "The Link" ("Tryout", июль 1918 г.), - или воспевающих британских солдат: "Britannia Victura" ("Inspiration", апрель 1917 г.), "Ad Britannos" ("Tryout", апрель 1918 г.). Часть этих стихов была перепечатана "National Enquirer". Ни на одном не стоит останавливаться.
   Несколько политических стихов того периода обращаются к более интересным темам. "К Греции, 1917" ("Vagrant", ноябрь 1917 г.) - пламенный призыв к грекам сражаться против германцев. С начала войны Грецию раздирал политический конфликт, и Лавкрафт упрекает короля Константина I за его прогерманский нейтралитет ("Shame on thee, Constantinos! Reign no more, / Thou second Hippias of the Attic shore!"). Естественно, Лавкрафт превозносит Элефтериоса Венизелоса, премьер-министра Греции с 1909 г., который поддерживал союзников и в 1916 г. сформировал временное правительство, вынудив Константина покинуть страну. Стихотворение содержит одну примечательную строку - напоминание о том, как греки при Фермопилах "Snatch'd infant Europe from a Persian grave". Скорее всего, она была написана до июня 1917 г., когда греки действительно вступили в войну на стороне союзников.
   "На поле боя в Пикардии" ("National Enquirer", 30 мая 1918 г.) - пронзительная лирическая ода об опустошении Франции:
  

Here all is dead.

The charnel plain a spectral legion knows,

That cannot find repose,

And blank, grey vistas endless stretch ahead,

Mud-carpeted,

And stain'd with red,

Where Valour's sons for Freedom bled.

And in the scorching sky

The carrion ravens fly,

Scanning the treeless waste that rots around,

Where trenches yawn, and craters pit the ground.

And in the night the horn'd Astarte gleams,

And sheds her evil beams.

  
   Становится ясно, насколько хорошим (или, по меньшей мере, приличным) поэтом мог бы стать Лавкрафт, не будь он в юности столь рабски привязан к героическим двустишиям.
   Вероятно, самое часто переиздаваемое стихотворение Лавкрафта - "Доброволец" ["The Volunteer"], который впервые появился в "Providence Evening News" 1 февраля 1918 г., затем был перепечатан в "National Enquirer" (7 февраля 1918 г.), "Tryout" (апрель 1918 г.), "Appleton Post" [Висконсин] (несомненно, по совету Мориса У. Мо), "St. Petersburg Evening Independent" [Флорида] (возможно, с помощью Джона Рассела?) и в "Trench and Camp", армейской газетой из Сан-Антонио, Техас. Стихотворение стало ответом на стих "Всего лишь доброволец" за авторством сержанта Хейнса П. Миллера, 17-ая эскадрилья, США, который был напечатан в "National Enquirer", а также в "Providence Evening News". Ни одно из двух стихотворений не похоже на бессмертный шедевр: Миллер горько жалуется, что с ним, добровольцем, обрпащаются намного хуже, чем с призывниками ("...the honor goes to the drafted man, / And the work to the volunteer!"), на что Лавкрафт возражает, что доброволец - это истинный патриот, и заслужит народное признание.
   Это стихотворение стоит сравнить с очень любопытной вещью под названием "Новобранец" ["The Conscript"], написанной, вероятно, в 1918 г., но, видимо, не опубликованной. В нем мы узнаем мысли обычного новобранца ("I am a peaceful working man - / I am not wise or strong..."), который не понимает, почему ему велели "I must write my name / Upon a scroll of death":
  

I hate no man, and yet they say

That I must fight and kill;

That I must suffer day by day

To please a master's will.

  
   Это крайне нехарактерные для Лавкрафта высказывания - если, конечно, стихотворение не замышлялось пародийным или циничным.
   В декабре 1917 г. Лавкрафт сообщает, что "Моя анкета прибывала вчера, и я обсудил ее со старшим врачом местной призывной комиссии". По совету этого человека (он был другом их семьи, а также дальним родственником) Лавкрафт, хотя он сам хотел определиться в класс I, записал себя в класс V, подразделение G - "целиком и полностью негоден". По горькому замечанию Лавкрафта "не слишком лестно получить напоминание о своей полной никчемности дважды на протяжении шести месяцев", однако он понимал справедливость слов врача, что "недостаток физической выносливости, скорее, сделает меня помехой, чем подмогой в любом деле, требующем графика и дисциплины".
   По поводу текущего хода войны Лавкрафт в том же письме замечает: "Что до ситуации в целом, то сейчас она не внушает оптимизма. Возможно, потребуется вторая война, чтобы привести все в норму". Этот комментарий - на первый взгляд, определенно, пророческий - был сделан в наихудший для союзников момент войны: немцы добились значительных успехов и, казалось, могли выиграть войну, прежде чем удалось бы мобилизовать новые американские силы. Так что вполне возможно, что Лавкрафт на самом деле имел в виду вероятность победы немцев, и "вторая война" потребовалась бы, чтобы восстановить государственные границы по состоянию до 1914 года. Довольно любопытно, что мне не попалось ни одного комментария Лавкрафта по поводу конца войны; но, возможно, дело в том, что многие письма 1918-19 гг. были потеряны, либо уничтожены.
   Судя по тяжеловесному эссе, "Лига" ("Консерватор", июль 1919 г.), посвященному Лиге Наций, Лавкрафт уделял большое внимание мирной конференции в Версале. Эссе было опубликовано только через два месяца после того, как 28 апреля 1919 года был единогласно принят договор о Лиге. "Лига" красноречиво говорит о неизбежности войны и невозможности предотвратить ее договорами. Начиная с высокопарного псевдофилософского зачина, подобного тем, что встречаются в некоторых его рассказах ("Безгранична доверчивость человеческого ума", Лавкрафт далее пишет:
  
   Только что пережив период неописуемого опустошения, вызванного алчностью и вероломством неверной нации, которая захватила доверчивую цивилизацию врасплох, мир еще раз вознамерился принять политику милой доверчивости и положиться на ничтожные "клочки бумаги", известные как договоры и соглашения...
  
   Возражения Лавкрафта против Лиги сводятся к трем пунктам: во-первых, он не представлял, каким образом она реально сможет предотвратить войну, поскольку любая нация, достаточно сильно желающая чего-то, будет бороться за это, невзирая на последствия; во-вторых, цель Лиги - полное разоружение - опасно, если нет способов гарантировать, что государства втайне не станут производить оружие; и, в-третьих, если возникнет серьезный конфликт, Лига быстро "будет разорвана дюжинами подпольных внутренних лиг", созданных прежними странами-союзниками.
   Эти возражение - смесь трезвого здравого смысла и крайне-правой паранойи. Основной мерой, которой Лига "предотвращала" бы войну в отдельно взятой стране, было бы применение экономических санкций. Лавкрафт, несомненно, испытал громадное удовлетворение, когда в начале 1920 г. США не смогли ратифицировать свое вступление в Лигу - детище ненавистного президента Вильсона; но Лавкрафт не знал, что неучастие в Лиге того, что уже стало лидирующей мировой экономической державой, действенно свело к нулю угрозу экономических санкций, так как США теоретически всегда могли поддерживать страну, против которой их выдвинули. Пункт о разоружении достаточно здрав, и действительно Конференция Лиги Наций по разоружению, которая периодически созывалась в конце 1920-х гг., фактически доказала свою несостоятельность после того, как в начале 1930-х гг. не смогла решить на вопрос о перевооружении Германии. Пункт о "подпольных внутренних лигах" история Лиги, похоже, не подтвердила. На поверку в 1920-х гг. Лига Наций неплохо справлялась с урегулированием мелких разногласий, и к концу десятилетия США начали полуофициально участвовать в ее работе. Альтернативное предложение Лавкрафта - создание основными державами (США, Великобритания, Франция и Италия) "простого и практичного альянса", чтобы помешать Германии и прочим разжигателям войны начать новую войну, - хорошо на бумаге, пусть даже Лавкрафт никак не мог предугадать, что через три года возвышение Муссолини направит Италию в совершенно ином направлении - прочь от недавних союзников. Лавкрафт всегда любил считать себя жестким, несентиментальным политическим реалистом; и от человека, который в 1923 г. скажет, что "Единственная реальная сила в мире - это сила волосатой мускулистой правой руки", вряд ли стоило ждать благосклонного отношения к организации, которую он считал бестолковой и левацкой.
   Одно замечание в "Лиге" весьма интересно: "Это должна быть очень обаятельная и привлекательная Лига, говорят нам; полная мер предосторожности против обыкновенной войны, пусть даже и несколько лишенная мер предосторожности против большевизма". Предсказуемо, что Лавкрафт оказался вовлечен в послевоенную "Красную панику" [Red Scare]. Я не нашел никаких злободневных упоминаний об Октябрьской революции, но ведь тенденции русского социализма стали очевидны только после войны. В другом эссе из июльского "Консерватора" 1919 г., "Большевизм", Лавкрафта беспокоят "тревожные тенденции, наблюдаемые в этом веке... растущее пренебрежение общепринятыми силами закона и порядка". Отчасти это пренебрежение порождено "пагубным примером почти недочеловеческой русской черни", но другие находятся поближе к дому:
  
   ...длинноволосые анархисты проповедуют общественный переворот, который означает ничто иное, как возврат к дикости или средневековому варварству. Даже среди этой традиционно законопослушной нации число большевиков, открытых и завуалированных, достаточно велико, чтобы требовались лечебные меры. Постоянные безрассудные забастовки ценных работников, по-видимому, с целью беспорядочного вымогательства, а не разумного увеличения заработной платы, представляют собой опасность, которую следует обуздать.
  
   Единственное, что тут можно сказать, - за десять лет Лавкрафт заметно изменит свой настрой (на самом деле, на диаметрально противоположный). Вряд ли он лично знал хоть одного "большевика", открытого или завуалированного; и, разумеется, не имея отношения к рабочему классу, не имел и представления об ужасающих условиях труда, господствовавших тогда во многих ключевых отраслях промышленности, и вслед за правыми комментаторами бездумно повторял выдумку, что рабочие волнения по большей части вызываются иностранными социалистами. И снова Лавкрафт показывает себя кухонным политическом аналитиком - наивным, предвзятым и совершенно неосведомленным о реальном положении дел в стране.
   Упомянутый "возврат к дикости" приводит нас к основному догмату всей тогдашней политической философии Лавкрафта - тому, которого он, возможно, придерживался всю свою жизнь, хотя и выражал чуть менее преувеличенно. Слова Лавкрафта, написанные в 1929 г.: "Моя единственная забота - это цивилизация, состояние прогресса и организации, которое способно удовлетворять сложные ментально-эмоционально-эстетические нужды высокоразвитых и высокочувствительных людей", - могли бы послужить сердцевиной всей его политической мысли. Чистая правда, что его идеалом "цивилизации" было состояние общества, создававшее комфорт для людей, подобных ему самому; однако большинство философов и политиков склонны печься о своих интересах, так что в это Лавкрафт не одинок. Больше всего его волновал возможный крах цивилизации - и крайне остро в период, последовавший после мировой войны, - особенно учитывая его низкое мнение о человечестве. Суть, как пишет Лавкрафт в статье "С корня" ["At the Root"] ("United Amateur", июль 1918 г.), в том, что мы вообще не слишком далеко ушли от примитивного состояния:
  
   Мы должны отдавать себе отчет в неотъемлемой глубинной дикости животного по имени человек и вернуться к старым, здравым принципам государственной жизни и обороны. Мы должны сознавать, что природа человека останется прежней, пока он остается человеком; что цивилизация -лишь тонкий покров, под которым чутко дремлет властелин-зверь, всегда готовый пробудиться.
  
   Многие вещи - спиртное, война, большевизм - могут привести к катастрофе, и общество следует организовать таким образом, чтобы ее предотвратить. Ответом для Лавкрафта в тот период (а, на самом деле, всю его жизнь, даже во время и после обращения в умеренный социализм) была аристократия. Этот момент я затрону ниже.
   Здесь мы можем вписать в общую картину расизм Лавкрафта, так как он явно расценивал наплыв иностранцев (которые, по его мнению, не могли соответствовать ценимым им культурным стандартам) как угрозу англо-саксонской цивилизации Новой Англии и США в целом. Эссе "Американизм" ("United Amateur", июль 1919 г.) воплощает эту точку зрения. Для Лавкрафта "американизм" - ничто иное, как расширенный вариант "англосаксонства":
  
   Это дух Англии, пересаженный на почву громадных расстояний и многообразия и вскормленный пионерскими условиями, которые предсказуемо усилили его демократические аспекты, не ослабив его фундаментальных достоинств. ...Это самовыражение величайшей расы мира в самых благоприятных социальных, политических и географических условиях.
  
   Как мы уже видели, ничто здесь не является новым или необычным для человека в социо-экономическом положении Лавкрафта. То же касается и полного неприятия идеи "плавильного котла":
  
   Самое опасное и ошибочное среди ложных представлений американизма - это так называемый "плавильный котел" народов и традиций. Правда, что эта страна переживает огромный наплыв иммигрантов-неангличан, которые являются сюда, чтобы вдоволь наслаждаться свободами, которые наши британские предки создали тяжким трудом в поте лица. Также правда, что те из них, что принадлежат к тевтонской и кельтской расам, способны ассимилироваться с нашим английским типом и стать ценными членами популяции. Но из этого не следует, что примесь полностью чуждой крови или идей принесла или способна принести что-то помимо вреда. ...Иммиграцию, наверняка, невозможно прекратить совсем, но следует понимать, что чужаки, выбравшие Америку своим местом жительства, должны принять местный язык и культуру как свои собственные; и не пытаться ни изменить наши установления, ни сохранить свои собственные в нашей среде.
  
   Повторюсь, что подобные заявления - вероятно, оскорбительные для многих - были вполне нормальны для янки, окружавших Лавкрафта. Давайте пренебрежем вопиющей ложью, что иммигранты явились сюда, исключительно чтобы наслаждаться "свободами", созданными тяжким трудом двужильных англосаксов: и снова полное неведение Лавкрафта о трудностях, которые претерпевали иммигранты, чтобы устроиться к этой стране, приводит его к грубой ошибке. Ключевое слово здесь "ассимиляция" - идея, что иностранные переселенцы должны избавиться от своего культурного багажа и перенять традиции господствующей (англо-саксонской) цивилизации. В настоящее время идея "плавильного котла" отвергается не менее яростно, чем у Лавкрафта, пускай и с иной позиции. В своей пьесе "The Melting-Pot" (1909) Израэль Зэнгуилл предвидел "сплавление" разных культурных традиций Америки воедино, порождающее новую цивилизацию, непохожую ни на одну из обособленных культур Европы, Азии или Африки. В наши дни многие из нас, очевидно, желают, чтобы этнические и культурные группы сохраняли свои традиции, порождая новую метафору - "радуга"; но отнюдь не очевидно, что сильная фрагментация американского народа по этническим признакам дала что-то помимо усиления расового напряжения и коренного отсутствия общности целей. Во времена Лавкрафта ожидалось, что иммигранты станут "ассимилироваться"; как отмечает один современный историк: "Ожидалось [в начале XX века], что новоприбывший - неважно, откуда он родом - приспособится к англо-саксонским паттернам поведения". Лавкрафт, оставаясь крайне правым во взглядах на Первую мировую войну и Лигу Наций, в вопросе ассимиляции иммигрантов был центристом.
   У меня нет сомнений, что Лавкрафт встретил одобрением три важнейших иммиграционных закона того периода: 1917 года (который ввел проверку грамотности), 1921 г. (который ограничил иммиграцию из Европы, Австралии, с Ближнего Востока и из Африки до 3% от численности популяции каждой некоренной нации, проживающей в США) и, самый значительный, 1924 г. (сокративший квоту до 2% и взявший за ее основу перепись 1890 г., что в качестве дополнительного эффекта дало резкое сокращение иммиграции из Восточной и Южной Европы, так как иммигранты из этих стран в 1890 г. составляли незначительный процент от населения). Лавкрафт не упоминает ни один из этих законов, но его упорное молчание на тему нашествия иностранцев в 1920-х гг. (за вычетом его нью-йоркского периода) наводит на мысль, что этот вопрос казался ему - по крайней мере, на тот момент - удовлетворительно урегулированным. В течении сравнительно мирного республиканского правления 1920-х гг. политика стала для Лавкрафта скорее предлогом для теоретических спекуляций, чем чередой опасных кризисов. Именно тогда у него сложились представления об аристократии и "цивилизации" - идеи, которые претерпят существенные изменения с началом Депрессии, но сохранят общее направление, приведя к развитию своеобразного "фашистского социализма".
  
  
  
   Конец десятых годов увидел Лавкрафта, воздвигшегося над крохотным мирком самиздата. Избранный Президентом на 1917-18 гг., Лавкрафт на первый взгляд получил хорошую возможность продвигать в ОАЛП свою программу, которая одновременно поддерживала бы чистую литературу и служила орудием просвещения. Под официальным редакторством талантливой Верны Мак-Гу, которая занимала эту должность два срока подряд (1917-19 гг.), "United Amateur" действительно превратился в солидное литературное издание. Но в воздухе уже чувствовалось приближение грозы. Еще в январе 1917 г., когда Лавкрафт опубликовал в "Консерваторе" статью "Стандарты Самиздата", ему пришлось отражать атаки на литературный курс ОАЛП.
   На какое-то время Лавкрафт, однако, обрел возможность продвигать свои планы. На съезде 1917 г. была принята поправка, создающая посты третьего и четвертого вице-президентов - эти должностные лица отвечали за "вербовку" соответственно в колледжах и в школе. Третьим вице-президентом Лавкрафт назначил Мэри Генриетту Лер, а в ноябре 1917 г. Альфред Гальпин стал четвертым вице-президентом. Набор новых членов в этих учреждениях, с точки зрения Лавкрафта, заметно улучшил бы общую грамотность в организации, противостоя обычно малообразованным "юным печатникам" в духе НАЛП и новичкам, юным и не очень, которые видели в самиздате только место для публикаций скверной писанины, которую нигде бы больше не напечатали.
   Верне Мак-Гу принадлежала идея постоянной колонки в "United Amateur" под названием "Читальный стол", которая предлагала бы читателю азбучные рассказы о великих литературах мира и путеводитель по "великим книгам" Западного мира. Плану понадобилось некоторое время, чтобы сдвинуться с мертвой точки, но в сентябрьском номере 1918 г. Мак-Гу опубликует свою статью о "греческой литературе". Следом, в ноябре 1918 г., Лавкрафт печатает "Литературу Рима".
   Более поздняя "Литературная композиция" ("United Amateur", январь 1920 г.), хотя и не относясь в "Читальному столу", продолжает усилия Лавкрафта по обучению самиздатовцев основным литературным навыкам. Это элементарный, подчас бесхитростный обзор грамматики, синтаксиса и азов художественной литературы. Уклон в сторону беллетристики сам по себе интересен (как и постоянное цитирование По, Бирса и лорда Дансени в качестве примеров стиля и наррации), указывая на отход Лавкрафта от эссеистики и поэзии. Он обещает новые статьи по этим темам, но они так и не были написаны.
   Другая идея Лавкрафта по поощрению активности самиздата заключалась в выпуске кооперативных изданий - газет, в которые свои вклады, финансовые и литературные, будут делать несколько человек. Он попытался подать пример, приняв участие в подобном издании, "The United Co-operative", которое опубликовало три выпуска: в декабре 1918 г., июне 1919 г. и апреле 1921 г. Работы Лавкрафта есть в каждом выпуске: "Мания Простого Написания" (3 стр.) и стихотворение "Честолюбие" ["Ambition"] (1/2 стр.) в декабре 1918 г.; "Аргументы за классику" (3 стр.), стихотворение "Джон Олдэм: защита" (1/2 стр.) и стихотворение в прозе "Память" (1/2 стр.) в июне 1919 г.; совместный с Уинифред Виржинией Джексон рассказ "Хаос Наступающий" (6 стр.) и "Lucubrations Lovecraftian" (8 стр.) в апреле 1921 г. Джексон также была одним из кооперативных редакторов.
   Лавкрафт также работал в редколлегии газеты "The Bonnet", которая была печатным органом Объединенного Женского Пресс-Клуба Массачусетса. Официальным редактором была Уинифред Виржиния Джексон. Мне известно о выходе только одного номера (июнь 1919 г.), содержащего неподписанную передовицу, несомненно, авторства Лавкрафта, "Trimmings", и неподписанное стихотворение "Хелен Гоффман Коул, 1893-1919: от Клуба" - также явно его авторства. Я уже упоминал, что Лавкрафт был помощником редактора в журнале "The Credential" (апрель 1920). До того он поработал помощником редактора, минимум, для одного номера (июнь 1915 г.) "Барсука" ["The Badger"; обыгрывается традиционное прозвище жителей Висконсина] под редакцией Джорджа С. Шиллинга и для специального номера (апрель 1917 г.) "The Inspiration" под редакцией Эдны фон дер Хайде.
   Когда летом 1918 г. срок президентства Лавкрафта истек, он был назначен новым президентом Рейнхартом Кляйнером на свою старую должность Председателя отдела публичной критики. В 1919-20 гг. Лавкрафт не занимал никаких постов, хотя, несомненно, с удовольствием стал победителем в номинациях Лучший Рассказ, Эссе и Передовица года (за "Белый корабль", "Американизм" и "Псевдо-Союз" соответственно). Однако летом 1920 г. он снова был избран официальным редактором, прослужив на этом посту четыре из следующих пяти лет. Теперь он еще сильнее контролировал содержание "United Amateur" и сам делал большую часть журнала, открыв его страницы для литературных материалов своих товарищей, старых и новых. Кроме того, он писал редакционные статьи почти для каждого номера а также отвечал за рубрику "Новости", освещавшую приезды и отъезды разных самиздатовцев, включая его самого.
   Недовольство некоторых самиздатовцев к тому времени стало более отчетливым. В июле 1919 г., выдвинув кандидатуру Энн Тиллери Реншо на пост официального редактора (она действительно его получила), Лавкрафт был вынужден дать бой "кливлендскому подрывному элементу", совершая прямые нападки на Уильяма Дж. Дауделла, который баллотировался против Реншо, и его газету "Cleveland Sun". В ноябре 1920 г., уже как официальный редактор, он был вынужден отвечать на обвинения в "чрезмерной централизации власти" ("От редактора", "United Amateur", ноябрь 1920 г.). Действительно, в период 1917-20 гг. сравнительно узкий круг лиц занимал официальные должности в ОАЛП; но складывается ощущение, что членов ОАЛП охватила определенная апатия, и их вполне удовлетворяло, что одни и те же лица продолжают занимать должности из года в год. Личные издания приходили в упадок, "Консерватор" самого Лавкрафта, загруженного официальными обязанностями, в 1918 г. и 1919 г. вышел только по разу в год, а затем и вовсе перестал выходить до 1923 г.
   Однако есть свидетельства того, что сам Лавкрафт начал вести себя в довольно фашистской манере. Вероятно, раздраженный медленным прогрессом в литературном развитии большинства участников, он все чаще призывал к силовым решениям. В лекции, озаглавленной "Любительская журналистика: вероятные нужды и улучшения" (видимо, произнесенной на съезде в Бостоне 5 сентября 1920 г.), он предлагает учредить "некую централизованную власть, способную благожелательно, надежно и более-менее незаметно направлять в делах эстетических и художественных". Вот как должен был работать этот проект:
  
   Компетентные участники должны взвалить на себя новое бремя помощи одновременно авторам и издателям. Они должны пойти к неопытным авторам, чьи работы небезнадежны, и к неопытным издателям, чьи газеты являют проблески стремления к лучшему, предлагая им правку и цензуру, которая освободят публикации упомянутых статей и изданий от всех грубых погрешностей стиля и техники.
  
   Лавкрафт, разумеется, предвидя возражения "идеалистичных и ультра-сознательных персон", которые могут возражать против "якобы олигархические стремлений" данного плана, подчеркивает тот факт, что во все периоды расцвета - Афины при Перикле, Рим при Августе, Англия XVIII века - литература возглавлялась "властными кружками избранных". Очевидно, что спортивные газетенки, плохие стихи и бесполезная официальная критика просто вывели Лавкрафта из терпения. Нет нужды говорить, что этот проект принят не был.
   Когда критика в адрес Лавкрафта исходила от людей вроде Дауделла, он легко мог ее отразить; однако теперь она исходила от более авторитетных лиц. Лавкрафт, должно быть, был захвачен врасплох, когда в октябре 1921 г. "Woodbee" напечатал резкую критику Лео Фриттера, давнего члена ОАЛП, чью кандидатуру на пост президента сам Лавкрафт поддержал в 1915 г. Фриттер, сославшись на "широкое недовольство" редакторской политикой Лавкрафта в "United Amateur", обвиняет Лавкрафта в попытке принудительно загнать членов Ассоциации в рамки, установленные им деспотично, согласно собственным идеалам. Лавкрафт попробовал возразить, что он получал "многочисленные и полные энтузиазма заверения противоположного характера", и еще раз описал свой идеал ОАЛП:
  
   Само существование и поддержку Союза оправдывает только его более высокий эстетический и интеллектуальный склад; его цель - безусловное требование самого лучшего, каковое требование, кстати говоря, не следует истолковывать, как дискриминирующее даже самого неопытного новичка, буде он честно воодушевлен этой целью. ...Мы должны честно рассмотреть истинную шкалу ценностей и принять эталон подлинного мастерства и к нему стремиться. ("От редактора", "United Amateur", сентябрь 1921 г.)
  
   Когда Лавкрафт заключает, что "Этот вопрос - из числа тех, которые следует окончательно решать голосованием", он, как мы скоро убедимся, не совсем понимал, что говорит.
  
  
  
   Этот период, тем не менее, увидел Лавкрафта, который постепенно превращался из полного анахорета в человека, пускай и не коммуникабельного, но способного занять свое место в обществе родственных по духу людей. Эту трансформацию, когда то новая череда друзей (как правило, из самиздата) приезжает его навестить, то он сам отваживается на короткие вылазки, поистине приятно видеть.
   Два дружеских визита, имевших место в 1917 г., поучительны свом контрастом. В середине сентября 1917 г. У. Пол Кук, который совсем недавно познакомился с Лавкрафтом, нанес ему визит в Провиденсе. Вот как занятно Кук рассказывает эту историю:
  
   В первый раз, когда я увидел Говарда, мы чуть было не разминулись... Я направлялся из Нью-Йорка в Бостон и нарочно сделал остановку в Провиденсе, чтобы повидаться с Лавкрафтом. Я ехал на поезде, так что смог заранее дать знать о времени своего прибытия с разбросом всего в несколько минут. Прибыв на Энджелл-стрит по адресу, который позднее стал самым известным адресом в Любительской журналистике, я был встречен на пороге матерью и теткой Говарда. Говард всю ночь занимался и писал, только что пошел в постель и его ни в коем случае нельзя беспокоить. Если я пойду в гостиницу "Корона", зарегистрируюсь, сниму номер и подожду, то они позвонят, когда - и если - Говард проснется. Это был один из тех моментов в моей жизни, когда я благодарил богов за то, что они дали мне чувство юмора, пусть и извращенного. Важно, чтобы я был в Бостоне к вечеру, что давало мне около трех часов на Провиденс, но был поезд, отходящий через полтора часа, на который я мог успеть, если бы поспешил. Я словно въяве увидел, как слоняюсь по Провиденсу, ожидая, пока Его Величество не изволит меня принять! Позднее мы с миссис Кларк не раз смеялись, вспоминая этот случай. Я уже был на полпути к тротуару, и дверь за мной почти закрылась, как вдруг возник Говард в шлафроке и тапочках. Разве это не У. Пол Кук и разве они не понимают, что он должен был увидеть меня сразу по прибытии? И меня почти силой протащили мимо стражей врат в кабинет Говарда.
  
   Рассказ Кука о трех часах, проведенных вместе с Лавкрафтом (вполне естественно, что они преимущественно обсуждали любительскую журналистику), примечателен только одной деталью, на которой я остановлюсь ниже. Теперь давайте послушаем рассказ Лавкрафта об этой встрече, изложенный в письме к Рейнхарту Кляйнеру:
  
   Всего неделю назад я имел честь лично встретиться с мистером У. Полом Куком... Я был несколько удивлен его внешним видом, ибо он оказался более провинциальным & небрежно одетым, чем я ожидал от столь знаменитого человека. По сути, его старомодный котелок, неглаженный наряд, потрепанный галстук, желтоватый воротничок, нечесаные волосы & не то, чтобы чистые руки напомнили мне о моем старом приятеле Сэме Джонсоне... Но беседа с Кука искупает все внешние недостатки, которыми он может обладать.
  
   Прежде чем проанализировать эти рассказы, давайте обратимся к встрече с Лавкрафтом Рейнхарта Кляйнера, которая также произошла в 1917 г. - вероятно, позднее визита Кука, так как в вышеприведенном письме Лавкрафт пишет, что до того встречался только с Уильямом Б. Стоддартом и Эдвардом Х. Коулом (в 1914 г.), но не упоминает встречи с самим Кляйнером. Вот что рассказывает Кляйнер: "У двери дома 598 по Энджелл-стрит меня приветливо встретила его мать - женщина чуть ниже среднего роста, с седеющими волосами и глазами, которые казались главной чертой ее сходства с сыном. Она была очень радушна и даже оживлена и мигом проводила меня в комнату Лавкрафта".
   Откуда такая разница реакции его матери на Кука и Кляйнера? Полагаю, основная причина - социальный снобизм. Неряшливый внешний вид Кука не мог угодить ни Сюзи, ни Лиллиан, и они явно не желали пускать Куку за порог своего дома. В порыве искренности Лавкрафт признается, что "О самиздате в целом у нее [Сюзи] было невысокое мнение, ибо она обладала особой эстетической сверхчуткостью, из-за чего его примитивность выглядела слишком очевидной и очень ее раздражала". Он признается, что Лиллиан тоже не нравился самиздат - "учреждение, чья крайняя демократичность и редкая разнородность подчас вынуждали меня за него извиняться". Если Лилиан по этим причинам не любила самиздат, тогда совершенно ясно, что для нее много значили социальные соображения: "демократичность и редкая разнородность" могут означать только то, что в движении "любителей" участвовали люди всех слоев общества, с разным образованием.
   Кляйнера, лощеного и обходительного бруклинца, радушный прием ждал потому, что в глазах Сюзи по социальному положению он, по крайней мере, был ровней Лавкрафту. Далее Кляйнер продолжает:
  
   Прямо перед тем, как предложить немного прогуляться, я по рассеянности вытащил из кармана свою трубку. Не знаю, почему, но внезапно мне почудилось, что курение в этом доме было бы не совсем уместно, и я сунул ее обратно в карман. Именно в тот момент его мать снова показалась в дверях и приметила трубку, засунутую в мой карман. К моему удивлению она издала радостное восклицание и попросила, чтобы я уговорил Говарда начать курить трубку, поскольку это будет для него "так успокоительно". Возможно, это была новоанглийская учтивость, чтобы замаскировать неловкость гостя, но я-то знал, что никогда не сделаю ни малейшей попытки склонить Лавкрафта к табакокурению!
  
   Враждебность Лавкрафта к курению почти равнялась его активной неприязни к пьянству. Кляйнер не совсем точен, когда говорит, что никогда не пытался склонить Лавкрафта к табакокурению - вопрос о курении несколько раз всплывает в их переписке. Лавкрафт признается Кляйнеру, что "хотя я курил, когда мне было лет двенадцать - просто чтобы казаться взрослым, - я бросил, стоило мне получить длинные штаны"; и далее - "Я до сих пор не понимаю, что привлекательного в привычке превращать себя в дымоход!" Но самый интересный момент в приведенном рассказе снова социальный: Кляйнер инстинктивно почувствовал, что курение в этом доме будет faux pas [светской ошибкой], и, возможно, Сюзи, оценив его такт, попыталась спасти его от "неловкости" советом, который, как она, наверняка, прекрасно знала, ее сын отверг бы с презрением.
   Эти рассказы лучше всего проливают свет на тогдашнюю жизнь Лавкрафта (и его отношения с матерью). Кук с Кляйнером единодушны в описании крайней опеки, которой Сюзи и Лилиан окружали Лавкрафта. Кук замечает: "Ежеминутно мать Говарда или его тетка, или обе сразу, заглядывали в комнату, чтобы посмотреть, не стало ли ему дурно, не утомился ли он..." Рассказ Кляйнера еще более примечателен: "Я заметил, что примерно раз в час его мать появлялась на пороге со стаканом молока, и Лавкрафт тотчас его выпивал". Это вечное обращение с ним как с ребенком, несомненно, помогло Лавкрафту взлелеять чувство собственной "инвалидности".
   Кляйнер предложил прогуляться, и Лавкрафт повел его смотреть колониальные достопримечательности Провиденса - этот тур он неизменно устраивал всем своим иногородним гостям, ибо ему никогда не надоедало хвалиться чудесными пережитками XVIII века в своем родном городе. Но незнакомство Лавкрафта с нормальным социальным поведением становится ясно, когда Кляйнер пишет:
  
   На обратном пути к его дому, пока мы еще были в даунтауне, я предложил зайти в кафетерии выпить чашку кофе. Он согласился, но себе взял только молоко и с некоторым любопытством наблюдал, как я разделываюсь с кофе и пирожным (или, скорее, пирогом). Позже до меня дошло, что этот визит в людную кафешку - самую, что ни на есть, скромную - мог быть явным отступлением от привычного для него распорядка.
  
   Очень похоже на то: не только из-за тающих финансов его семьи, но и из-за привычки Лавкрафта к затворничеству (невзирая на все разрастающуюся переписку) поход в ресторан тогда вряд ли был для него обычным делом.
   Однако переписка привела-таки к знакомству Лавкрафта с двумя замечательными (каждый по-своему) людьми, которые станут его друзья на всю жизнь: Сэмюэлем Лавменом и Альфредом Гальпином. Лавмен (1887-1976), который дружил с тремя выдающимися представителями американской литературы (Амброузом Бирсом, Хартом Крейном и Г. Ф. Лавкрафтом) и вдобавок был хорошо знаком с Джорджем Стерлингом и Кларком Эштоном Смитом, на первый взгляд кажется просто "прихлебателем" при великих людях. Но он сам был состоявшимся поэтом - лучшим поэтом в кругу Лавкрафта, за исключением, может быть, Кларка Эштона Смита - и на голову превосходил самого Лавкрафта. В редко выходящем самиздатовском журнале Лавмена, "The Saturnian", печатались его собственные изысканные, декадентские стихи, а также его переводы из Бодлера и Гейне; и он одаривал своей поэзией другие любительские и малые журналы с такой изумительной беззаботностью, нимало не волнуясь о ее сохранении, что в 1920-х гг. Лавкрафт заставит его декламировать свои стихи вслух, чтобы он смог их записать - чего сам Лавмен не озаботился сделать. Лучшая его работа - поэма "Гермафродит" (написанная, вероятно, в конце 1910-х гг. и изданная в 1926 г. У. Полом Куком), великолепное воскрешение духа классической Греции:
  

I murmured: "For three thousand years

Is that tale done, yet bitter tears

Come to me now - to clasp and close

The delicate ecstasy of those

That vanished by no fault of mine.

Radiant, remote, these friends of thine,

So long ago! Another says

That in Pieria many days

The vintage through an autumn mist

Shone purple amid amethyst,

While in their vines one eve of gold

The tortured god walked as of old,

Bacchus, no doubt".

  
   По словам Лавкрафта, в контакт с Лавменом он вошел в 1917 году. Лавмен в то время находился на армейской базе Кемп-Гордон в Джорджии, где служил в роте Н 4-го пехотного батальона, Вспомогательный полк. Согласно спискам членов ОАЛП, там он оставался до середины 1919 г., когда вернулся в родной Кливленд. Однако Лавмен несколько лет был вне организованного самиздата, и по его свидетельству в первом письмк Лавкрафт, по сути, интересовался - жив ли Лавмен до сих пор:
  
   Суть письма была такая: автор был давним и горячим поклонником моих стихов, и их появление (время от времени) до такой степени возбудило его восхищение, что он набрался храбрости навести справки о моем местонахождении. По его утверждению, он практически оставил всякую надежду меня отыскать, когда был явлен намек на мою дислокацию. Отсюда вопрос: жив я или мертв?
  
   Лавмен, найдя старомодный слог письма (который он здесь пародирует) очаровательным и одновременно чуть нелепым, вполне разрешает сомнения Лавкрафта на этот счет.
   Далее в то же письме Лавкрафт пишет: "Еврей или нет, я весьма горд быть его поручителем для повторного вступления в Ассоциацию". Роберт Х. Во указал на изумительно двусмысленное построение этого предложения - кто тут еврей, Лавмен или Лавкрафт? Было бы неплохо счесть, что Лавмен смог как-то помочь Лавкрафту избавиться от своих предрассудков; на самом же деле Лавмен с точки зрения Лавкрафта был именно тем, чем должны были стать все евреи и прочие не-англосаксы: полностью ассимилированным американцем, отказавшимся культурных связей с иудаизмом. Было ли это так - другой вопрос (я слишком мало знаю о религиозных и культурных взглядах Лавмена, чтобы выносить какое-то суждение), но Лавкрафт явно так считал. Кроме того, неоклассицизм поэзии Лавмена и свойственный ей дух апатичной изысканности мог только понравиться Лавкрафту. Несколько лет подряд их общение шло исключительно на бумаге, пока в 1922 г. они не встретились в Кливленде, а затем, в 1924-26 гг., в Нью-Йорке стали близкими друзьями.
   Альфред Гальпин (1901-1983) был полной противоположностью Лавмену. Этот блестящий юноша (столь же одаренный интеллектом, как Лавмен - эстетическим чутьем) в итоге станет философом, композитором и преподавателем французского, хотя быстрая смена интересов, вероятно, помешала ему отличиться в любой из этих сфер. Гальпин впервые попал в поле зрения Лавкрафта в конце 1917 г., когда был назначен на нововведенный пост 4-го вице-президента, ответственного за привлечение к работе в самиздате учащихся школ. Его кандидатура, скорее всего, была предложена Морисом У. Мо, так как в то время Гальпин уже снискал себе репутацию вундеркинд в школе Эпплтона (Висконсин) и конкретно в Пресс-Клубе высшей школы Эпплтона, который вел Морис Мо. К январю 1918 г., которым датируется первое сохранившееся письмо Лавкрафта к Гальпину, эти двое уж вели задушевную переписку.
   Самое сильное влияние, которое Гальпин оказал на Лавкрафта, было, наверное, философским, и еще в августе 1918 г. Лавкрафт заявит, что "философская система [Гальпина]... ближе всего к моим собственным убеждениям из всех систем, которые я знал", а в 1921 году:
  
   интеллектуально он совсем как я, за исключением диплома. Образованием он бесконечно меня превосходит - он то, чем я хотел бы стать, да не хватило ума. Наши разумы скроены на один манер, разве что его - утонченней. Он один способен уловить направление моих мыслей и развить их. И так мы идем темными путями познания: бедный старый трудяга, а впереди - проворный юный факельщик, чей светоч указывает путь...
  
   Отчасти это шутка, хотя Лавкрафт явно считал, что в ней есть немалая доля правды; возможно, Гальпин действительно помогал придать форму все еще расплывчатым философским воззрениям Лавкрафта, позволив этому "старику" 31 года отроду отточить свой механический материализм. Однако здесь я хотел бы рассмотреть другое - непосредственное влияние Гальпина на творчество Лавкрафта, а именно на создание им очаровательно игривых стихов.
   Разумеется, Лавкрафт посвящал Гальпину более-менее традиционные стихи, главным образом, в честь дня его рождения. В 1919 г. в Пресс-Клуб высшей школы Эпплтона вступила старшеклассница по имени Маргарет Эбрахем; любопытно, что она была ровно на год моложе Гальпина, что позволило Лавкрафту увековечил их общий день рождения в стихе "На день рождения Маргфреда Гальбрахем".
   Неясно, был ли Гальпин увлечен Маргарет Эбрахем; но он явно увлекался другими девочками из своей школы, чем безмерно веселил Лавкрафта. Гальпин в своих воспоминаниях о Лавкрафте кратко упоминает "мелкие эпизоды жизни девятиклассника (или выпускника), включая ряд "увлечений", к которым он [Лавкрафт] выражал острый интерес - острый настолько, что он увековечивал их в стихах". Изучение поэзии Лавкрафта того периода, а также его писем к Гальпину за 1918 г., позволяет нам углубиться в этот вопрос. Упомянутые стихотворения - это "Дамон и Делия, пастораль" ("Tryout", август 1918 г.), "К Делии, избегающей Дамона" ("Tryout", сентябрь 1918 г.), "Дамон - монодия" ("United Amateur", май 1919 г.), а также, возможно, "Гилас и Мирра" ("Tryout", май 1919 г.) и "Мирра и Стрефон" ("Tryout", июль 1919 г.), если два последних все-таки посвящены Гальпину. Дамон - это несомненно Гальпин; имя принадлежит пастуху из 8-ой эклоги Вергилия (одноименный персонаж также фигурирует в первой из "Пасторалей" Поупа).
   Многие из этих стихов забавны, а в письмах к Гальпину обнаруживаются одни из лучших пародий Лавкрафта на любовную лирику. Письмо от 21 августа 1918 г. содержит россыпь пародий на стишки для "дамских альбомов", обыгрывающих реальное "альбомное" стихотворение, написанное Рейнхартом Кляйнером. Лавкрафт подписывает стихи шутливыми псевдонимами - Кляйнхарт Райнер, Анакреон Микроцефалос и (мой любимый) Эй. Олух [A. Saphead]. Вот стихотворение последнего:
  
   Were the blue of the sea and the blue of the skies
   Half as sweet and as pure as the blue of your eyes;
   Were the scent of the fields, and the flow'r-laden air
   Half as potent and rich as your dear golden hair
   nut-brown
   raven
   silver
   crimson
   Then the world were an Heaven, and mine were the bliss
   To write verses forever as freely as this!
  
   "Обратите внимание, что этот шедевр пригоден для девиц любого сорта", - добавляет Лавкрафт. - "Да, в нем нет альтернативы голубым глазам - но в стихах все глаза голубые". Лавкрафт дает Гальпину разрешение "использовать любой или все эти образчики, буде подвернется случай..."
   Последнее слово Лавкрафта о школьных увлечениях Гальпина было сказано в виде очаровательной двухактовой пьесы, написанной белыми стихами в пентаметре и озаглавленной "Альфредо: Трагедия", чья рукопись якобы принадлежит "Бомону и Флетчеру"; она датируется 14 сентября 1918 г. По дате становится ясно, что под двоими из основных персонажей (Ринарто, королем Кастилии и Арагона, и Альфредо, принцем-регентом) подразумеваются Кляйнер и Гальпин, так как в 1918-19 гг. Кляйнер был президентом ОАЛП, а Гальпин - первым вице-президентом. Другие узнаваемые персонажи - это Маурицио (= Морис У. Мо), кардинал; Теобальдо (= Лавкрафт), первый министр; есть и три женских персонажа: Маргарита (= Делия = Маргарет Эбрахем?), Гипатия и Гекатисса.
   Человек, уже знакомый со стихами Лавкрафта о Дамоне и Делии, найдет в сюжете мало нового. Альфредо безнадежно влюблен в Маргариту, но та его отвергает. Теобальдо советует ему притвориться, что он увлечен Гекатиссой, чтобы вызвать ревность Маргариты, но Альфредо отвергает эту идею. В то же время Альфредо - близкий друг Гипатии, в которой красота сочетается с любовью к книгам; Теобальдо убеждает его забыть Маргариту и сделать Гипатию своей женой. Альфредо принимает совет, чем вызывает гнев и Маргариты, и Гекатиссы. На свадьбе перед бракосочетанием должна быть разыграна пьеса, написанная Теобальдо; Гекатисса, которая родом с Востока, готовит смертельный яд, который Альфредо с Гипатией, не ведая, выпивают во время пьесы. После чего персонажи принимаются убивать друг друга ради мести, пока практически никого не остается в живых.
   "Альфредо" был опубликован только в 1966 г.; Лавкрафт явно написал его как jeu d'esprit [розыгрыш]. Но в пьесе есть несколько неплохих штрихов, в частности уже привычные насмешки Лавкрафта над собственной унылой книжностью (Гипатия упоминается "того ветхого болтуна Теобальдо, / Одно лицо которого вмиг омрачит младое счастье"). Лавкрафт действительно сумел передать аромат елизаветинской трагедии (или, скорее, трагикомедии) - с ее песнями и прочими перерывами в ритме пентаметре. Портреты персонажей помимо Альфредо и Теобальдо не слишком примечательны - по крайней мере, мало что в образе Ринарто напомнит нам о Кляйнере. Маурицио фактически единственный персонаж, доживший до финала пьесы, и Лавкрафт не мог не подшутить над религиозностью Мо, заставив его персонажа удалиться со сцены, перебирая четки.
   Не уверен, что стоит вкладывать особый смысл в эти шуточные стихи о Гальпине: любимые поэты-георгианцы Лавкрафта, определенно, на них специализировались, и "Похищение локона" - всего лишь самый известный из примеров. Но, полагаю, здесь стоит упомянуть о точке зрения, согласно которой, умаляя чувство любви в этих и прочих стихах, Лавкрафт таким образом ограждал себя от ее влияния. Вероятность того, что он бы под него подпал, была на тот момент сравнительно мала, но Лавкрафт не собирался давать любви ни единого шанса. Когда он в 1914-16 гг. занимался Любительским Пресс-Клубом Провиденса, кое-кто из участников решил сыграть с ним довольно злую шутку, подбив одну из девушек-участниц позвонить Лавкрафту и напроситься на свидание. Лавкрафт серьезно заявил: "Я должен спросить у матери", и дело, разумеется, кончилось ничем. В одном письме к Гальпину Лавкрафт вскользь замечает, что "насколько мне известно, ни одна поклонница женского пола пока что не озаботилась заметить или оценить мой колоссальный, выдающийся интеллект". Было ли это истинной правдой, будет рассмотрено ниже.
   Гальпин оказал еще одно влияние на творчество Лавкрафта - он вдохновил последнего на любопытную вещицу под названием "Полоумный Старик" ["Old Bugs"]. И это снова очаровательная безделушка, пусть даже она обращается к теме, к которой Лавкрафт обыкновенно относился с величайшей серьезностью: выпивка. В июле 1919 г. Гальпину захотелось хоть разок попробовать спиртное до того, как сухой закон вступит в действие, так что он приобрел бутылку виски и бутылку портвейна и выпил их (до дна?) в леске за эпплтонским полем для гольфа. Он сумел незаметно дотащиться до дома, но когда он поведал о случившемся Лавкрафту, ответом ему стал "Полоумный старик".
   Рассказ, чье действие происходит в 1950 году, повествует об алкоголике по прозвищу Полоумный Старик, который ошивается в биллиардной Шиэна в Чикаго. Хотя он и пропойца, в нем заметны следы культурности и интеллекта; никто не знает, отчего он всегда носит при себе старый снимок красивой и элегантной женщины. Однажды юноша по имени Альфред Тревер приходит в заведение, чтобы "увидеть жизнь, как она есть". Тревер - сын адвоката Карла Тревера и женщины, пишущей стихи под именем Элинор Уинг (имя реальной девушки из Пресс-Клуба высшей школы Эпплтона). Когда-то Элинор была замужем за неким Альфредом Гальпином, талантливым ученым, однако подверженным "дурным привычкам, восходящим к первой выпивке годы назад в уединенном леске". Эти привычки привели к распаду брака; Гальпин заслужил мимолетную славу своими сочинениями, но вскоре пропал из виду. Тут Полоумный Старик, прислушивавшийся к рассказу Альфреда Тревера о его семье, внезапно вскакивает и выбивает у Тревера стакан, поднесенный к губам, разбивая при этом несколько бутылок. (И "несколько мужчин - или существ, бывших когда-то мужчинами, - упав на пол, принялись лакать луж разлитой жидкости...") Полоумный Старик умирает от перенапряжения сил, но весь оборот событий так впечатляет Тревера, что тот надолго теряет интерес к выпивке. Естественно, когда снимок, найденный на теле Полоумного Старика, идет по рукам, Тревер понимает, что на нем - его собственная мать.
   Рассказ отнюдь не так ужасен, как может показаться по пересказу, пусть даже легко сумеет предсказать исход после первых же абзацев. Лавкрафт ухитряется посмеяться и над собой (устами Полоумного Старика) и своим тяжеловесным морализаторством:
  
   Полоумный Старик, покрепче ухватив свою швабру, принялся орудовать ею, как македонский гоплит - копьем, и вскоре расчистил вокруг себя изрядное пространство, попутно выкрикивая бессвязные куски цитат, среди которых примечательно повторялось: "...сыны Велиала, раздутые нахальством и вином".
  
   Неплоха и его имитация простонародного говора: "`Well, here's yer stuff,' announced Sheehan jovially as a tray of bottles, and glasses was wheeled into the room. `Good old rye, an' as fiery as ya kin find anyw'eres in Chi'" ["Ну вот и ваша выпивка", - жизнерадостно провозгласил Шиэн, вкатывая в комнату тележку с бутылками и стаканами. - "Старая добрая рожь - крепче во всем Чикаго не найдешь"]. По словам Гальпина в конце рассказа Лавкрафт приписал: "Теперь-то вы будете хорошим?!"
   Хотя из слов Лавкрафта следует, что его симпатия к Гальпину проистекала преимущественно из сходства их философских взглядов, Гальпин тоже любил фантастику. Это любовь продолжалась надолго; в своих мемуарах Гальпин отмечает, что в старших классах "пребывал в скоротечной фазе любви к По и потустороннему". Но эта фаза привела к, по крайней мере, двум интересным экспериментам Гальпина в фантастике - стихотворению "Selenaio-Phantasma" ("Консерватор", июль 1918 г.), стилизации под "Немезиду" Лавкрафта, и рассказу "Марш-Мэд: Ночной кошмар" ("Философ", декабрь 1920 г.), написанному под псевдонимом Консул Хастинг.
  
  
  
   Хотя любительская журналистика по-прежнему была фокальной точкой мира Лавкрафта, он - вероятно, по настоянию своей матери - начал понемногу покушаться на профессиональную деятельность. Презрение к коммерческому сочинительству мешал ему рассылать свои работы в настоящие журналы, и те немногие из его стихов, которые перепечатал "National Magazine", сперва все же увидели свет в любительских изданиях - и более того, вероятно, не были присланы Лавкрафтом, но отобраны самой редакцией журнала после просмотра любительской прессы. Но если Лавкрафт не был настроен зарабатывать сочинительством, на чем он собирался получать доход? Наследство Уиппла Филлипса, уже подточенное неудачными инвестициями, медленно, но верно таяло; даже Лавкрафт, вероятно, понимал, что он не сможет изображать из себя писателя-джентльмена вечно.
   Первое указание на то, что Лавкрафт реально пытался зарабатывать деньги, появляется в письме к Джону Т. Данну (октябрь 1916 г.). Объясняя, почему он не может полностью погрузиться в дела самиздата, Лавкрафт заявляет: "Многие из моих нынешних обязанностей связаны не с ассоциацией, а с литературной службой Симфонии, которая как раз разбирается с большим числом стихов". Это был ревизионный (или "негритянский") сервис с участием Лавкрафта, Энн Тиллери Реншо, которая редактировала самиздатовский журнал "The Symphony") и миссис Дж. Г. Смит, подруги Реншо (хотя и не по ОАЛП) - обе в то время жили в Коффивилле, Миссисипи. Непохоже, чтобы эта служба просуществовала очень долго.
   Вот первый намек на то, что Лавкрафт приступил к занятию, которое станет его единственным источником прибыли: литературной обработке. Ему никогда не удасться превратить его в источник постоянного дохода, так как он главным образом будет брать работу у знакомых и крайне редко размещать объявления о своих услугах. Во многих смыслах эта работа была самой пагубной для его творчества: во-первых, по характеру она была слишком близка к писательству, так что часто физически и умственно утомляла его настолько, что у него оставалось сил писать свое; а, во-вторых, очень низкие расценки, которые он запрашивал, и необычное количество усилий, которое вкладывал в некоторые работы, приносили ему намного меньше денег, чем принесла бы сопоставимая работа в другой профессиональной области.
   Однако на эту тему почти ничего не слышно до начала 1920 г., когда Лавкрафт замечает "Я только что отошел от форменного `убийцы' [т.е. головной боли], приобретенного работой с половины утра до пополудни над хламом Буша". Это замечание, разумеется, касается самого надоедливого из клиентов Лавкрафта, преп. Дэвида Ван Буша (1882-1959), проповедника, разъездного лектора, популярного психолога и якобы поэта, который будет отравлять существование Лавкрафта на протяжении нескольких лет. В новостном разделе "United Amateur" за май 1922 г. Лавкрафт характеризует его следующим образом:
  
   Др. Дэвид В. Буш, представленный в 1916 г. Эндрю Френсисом Локхартом, в этом году снова присоединился к Союзу и отмечает прогресс, достигнутый за последнее время. В настоящее время др. Буш выступает с лекциями по психологии в крупных городах страны, повсюду собирая беспрецедентные толпы. Он - автор нескольких изданных книг стихов и прозы (последняя преимущественно психологического характера), вознагражденных феноменально высокими продажами.
  
   Явно "дутая реклама", которая, однако, сообщает нам несколько важных вещей. Во-первых, очевидно, что Лавкрафт вошел в контакт с Бушем через свои знакомства в самиздате. В письме Буша (28 февраля 1917 г.) в литературную службу Симфония запрашивается информация о "расценках за вычитку м-ром Лавкрафтом 38 страниц стихов". Так как основную работу на Буша Лавкрафт выполнял немного позднее, она будет в больших подробностях обсуждаться ниже.
   В августе 1919 г. Лавкрафт и Морис У. Мо объявляют о создании "нового профессионального литературного товарищества": ради литературной поденщины. В письме к Кляйнеру Лавкрафт обрисовывает план:
  
   Мо давно убеждал меня покуситься на профессионализм, но я отказывался на основании несовременности своих вкусов. Однако сейчас Мо предложил план соавторства, в котором его современные свойства соединятся с моими старомодными. Я должен буду писать материалы - преимущественно художественные - поскольку более плодовит на сюжеты; тогда как он - переделывать их в соответствии со вкусами рынками, поскольку он лучше знаком с современными требованиями. Он также возьмет на себя всю деловую часть; ведь я не выношу торгашества. Затем, ЕСЛИ он сможет "попасть" в прибыльное издание, мы половиним" плоды победы.
   Псевдоним, под которым мы выставим наше совместное творчество на продажу, составлен из наших полных имен: Горас Филтер Мокрафт.
  
   Все это звучит очень занятно, и Лавкрафт, несомненно, рассматривал этот план как забаву; но дело кончилось ничем и, скорее всего, они с Мо в действительности так и не попытались воплотить этот план в жизнь. Позже он будет презирать идею сочинительства для нужд рынка, и одним из столпов его эстетической теории станет потребность в "самовыражения" без всякой оглядки на аудиторию. Соавторство также откажется для Лавкрафта невероятно трудным, так как он со своими соавторами ни разу не сможет сплавить свои идеи в удовлетворительную амальгаму. Одно из величайших достоинств Лавкрафта в том, что не снизошел до поденщины даже перед лицом надвигающейся нищеты: как он горько писал в 1924 г., "Творчество, в конце концов, квинтэссенция всего, что осталось в моей жизни, и если способность или возможность сочинять пропадет, у меня больше не будет ни причин, ни настроения терпеть дурную шутку существования".
  
  
  
   Что происходило в семье Лавкрафта в то время? Мы уже знаем, что Лилиан после смерти своего мужа Франклина Чейза Кларка в 1915 г. проживала в Провиденсе на съемных квартирах. Судя по рассказу У. Пола Кука о своем визите к Лавкрафту в 1917 г. ясно, что она значительное время проводила со своей сестрой и племянником. Энни, после разъезда (по неизвестной причине) с Эдвардом Ф. Гэмвеллом и и смерти своего сына Филлипса в конце 1916 г., уехала из Кембриджа и, вероятно, жила в Провиденсе со своим братом Эдвином. Смерть Эдвина Э. Филлипса 14 ноября 1918 г. в сохранившейся корреспонденции Лавкрафта, виденной мной, прошла совершенно незамеченной; письма того периода, правда, немногочисленны, но молчание, тем не менее, многозначительно.
   Тем временем, сам Лавкрафт продолжает жить вдвоем с матерью в доме 598 по Энджелл-стрит - как он жил с с 1904 года. Характер их отношений в период 1904-19 гг. - загадка. Как уже было сказано, и Сюзи, и Лиллиан не одобряли любительскую журналистику в целом и горячее увлечение Лавкрафта ею в частности. Сын Сюзи мог стать подлинным гигантом в этом царстве лилипутов, но это никоим образом не спасало семью от медленного падения в захудалое состояние. Его спорадические попытки заработать на ревизиях и эксцентричные намерения стать литературным поденщиком создают ощущение, что он был не слишком озабочен средствами к существованию; но мы увидим, что Сюзи этот вопрос очень заботил. Лавкрафт мог до некоторой степени выйти из затворничества 1908-13 гг., но полное отсутствие у него интереса к женщинам не сулило дальнейшему существованию семьи Лавкрафтов из Америки ничего хорошего.
   В целом, отношения между Лавкрафтом и Сюзи не могли быть совсем здоровыми. Лавкрафт по-прежнему почти не выбирался за пределы города, а отсутствие постоянной конторской работы должно быть держало его дома почти весь день напролет, неделю за неделей. И все же Клара Хесс, их соседка на протяжении 25 лет, делает тревожное замечание: "Оглядываясь назад, я не припоминаю, что хоть раз видела миссис Лавкрафт и ее сына вместе. Я ни разу не слышала, чтобы они говорили друг с другом. Может, так просто получилось, но это кажется довольно странным..."
   Затем, в мае 1917 г., была попытка Лавкрафта поступить на службу в R.I.N.G. и, позднее, в регулярную армию. Мы видели, как Сюзи положила конец первой из этих попыток сорваться с поводка; но замечание Лавкрафта в письме Кляйнеру, что она "чуть не слегла от этой новости" красноречиво свидетельствует о смятении, которое, должно быть, охватило ее при мысли о перспективе (хотя и довольно далекой, так как вряд ли Лавкрафта реально послали бы за море) потерять сына на войне. Далее в своем письме Лавкрафт пишет: "Моя мать грозилась пойти на любые средства, законные и нет, если я не признаюсь во всех хворях, которые делают меня негодным для армии". И если он искренен, заявляя, что "Если бы я в полной мере сознавал, как она будет страдать от моего поступка, я бы меньше стремился попасть в армию", тогда его фраза обнаруживает всю бездну неспособности к контакту и эмпатии между матерью и сыном. Сюзи должна была знать о милитаризме Лавкрафта и его страстном желании увидеть, как США вступает в войну союзником Англии; однако она, похоже, была полностью захвачена врасплох этой попыткой пойти в армию добровольцем - которая, если вы помните, имела место еще до объявления президентом Вильсоном нового призыва. Сюзи была вынуждена молча согласиться с регистрацией Лавкрафта как призывника, так как этого требовал закон; но на тот момент существовало предварительное заключение, что он будет признан годным только для канцелярской работы и в итоге не подошел даже для нее.
   Кеннет У. Фейг-мл. несомненно точен, когда замечает, что "Резкое ухудшение состояния Сюзи... похоже, началось со времени смерти ее брата" в ноябре 1918 г. Эдвин был ближайшим живым родственником мужского пола из поколения Сюзи: из двух ее кузенов (сыновей брата Уиппла Филлипса, Джеймса Уитона Филлипса) Иеремия У. Филлипс умер в 1902 г., а Уолтер Х. Филлипс (1854-1923), хоть и был жив, но место его проживания в то время неясно, да и в любом случае непохоже, чтобы он часто общался с Сюзи или ее сестрами. Это означает, что доходы Сюзи, Лилиан и Энни целиком зависели от имущества Уиппла Филлипса и (в случае Лилиан) Франклина Ч. Кларка. (Так как формально Энни никогда не разводилась со своим мужем, Эдвардом Э. Гэмвеллом, неясно, получала ли она от него какую-то финансовую помощь; полагаю, что вряд ли.) Лавкрафт был единственным возможным кормильцем в семье, а он явно не слишком заботился о том, чтобы содержать себя, не говоря уже про свою мать и теток.
   Результат для Сюзи был, вероятно, неизбежен. Зимой 1918-19 гг. она, наконец, сломалась под гнетом финансовых забот. 18 января 1919 г. Лавкрафт пишет Кляйнеру: "Моя мать, чувствуя себя не лучше, отправилась ради полного отдыха навестить мою старшую тетку; оставив мою младшую тетку царствовать в этом жилище". Мне неизвестно, где Лилиан проживала в то время. 13 марта Сюзи, "не показывающая признаков выздоровления", была принята в больницу Батлера, где более двадцати лет назад умер ее супруг и где она сама останется вплоть до своей смерти, последовавшей два года спустя.
   В своем январском письме к Кляйнеру Лавкрафт замечает, что "подобная слабость & отлучка с ее стороны столь беспрецедентны", но действительно ли это было так? И снова Клара Хесс дает весьма тревожное свидетельство:
  
   Я помню, что миссис Лавкрафт говорила со мной о странных, фантастических созданиях, которые в темноте выскакивали из-за домов и из углов, и что, ведя свой рассказ, она дрожала и тревожно озиралась.
   В последний раз, когда я видела миссис Лавкрафт, мы вместе шли "вниз по улице" к остановке на Батлер-авеню. Она была возбуждена и, видимо, не понимала, где она. Все обращали на нее внимание. Я была сильно смущена, так как была объектом всего ее внимания.
  
   Я полагаю, что эти инциденты имели место прямо перед нервным срывом Сюзи. Но Хесс уже отмечала (когда после настоятельных приглашений Сюзи, наконец, посетила дом 598), что "тогда про нее поговаривали, что она ведет себя довольно странно"; это могло произойти еще в 1908 г., ведь именно тогда Сюзи начинает говорить о Лавкрафте, что он "ужасен". И снова, если Лавкрафт не обращал внимания на ухудшающееся состояние Сюзи, его контакты с матерью, похоже, были очень редкими или символическими.
   И все же Лавкрафт был глубоко потрясен болезнью Сюзи. В январском письме к Кляйнеру он пишет:
  
   ...вы лучше всех остальных представить, что такое материнская болезнь & отсутствие. Я не могу ни есть, ни надолго вставать с постели. Писанина и печатанье на машинке чуть не сводят меня с ума. Моя нервная система, похоже, нашла себе отдушину в непрерывном лихорадочном карябанье карандашом... Она каждый день шлет оптимистичные письма, & я пытаюсь отвечать также оптимистично; хотя и нахожу возможным "бодриться", есть & выходить на улицу, как она поощряет меня делать.
  
   Одной из "накарябанных" вещей стало стихотворение "Отчаяние" ["Despair"], которое Лавкрафт включил в свое письмо к Кляйнеру от 19 февраля 1919 г. Это один из самых сильных фантастических стихов Лавкрафта, пусть даже на его общий настрой и даже отчасти лексикон явно повлияло позднее стихотворение Эдгара По "К Энни". "Once", - пишет автор, - "I think I half remember... / Liv'd there such a thing as bliss", но ныне только "Deadly drowsiness of Dis"; чем же все кончится?
  

Thus the living, lone and sobbing,

In the throes of anguish throbbing,

With the loathsome Furies robbing

Night and noon of peace and rest.

But beyond the groans and grating

Of abhorrent Life, is waiting

Sweet Oblivion, culminating

All the years of fruitless quest.

  
   Мало где "космический пессимизм" Лавкрафт достигает столь концентрированного выражения.
   Очевидно, что Лавкрафт чувствовал себя свою близость к матери, однако во многом не мог понять ее, как она не могла понять его. У меня нет основания говорить, что его реакция на болезнь матери патологична; скорее, на мой взгляд, это часть общего паттерна, в соответствии с которым любая серьезная перемена семейной обстановке приводила к сильному нервному расстройству. Смерть бабушки в 1896 г. породила сны о "night-gaunts"; смерть отца в 1898 г. вызвала некий "нервный срыв"; смерть Уиппла Филлипса и потеря родного дома в 1904 г. заставили Лавкрафта всерьез думать о самоубийстве. Даже менее трагичные события приводят к сильным травмам: посещение школы в 1898-99 гг. и уроки игры на скрипке дают новый "нервный срыв"; и еще один срыв становится причиной или следствием его неспособности окончить школу и приводит к многолетнему периоду растительной жизни в одиночестве.
   Собственно состояние здоровья Лавкрафта в течении всего периода составляет загадку, так как у нас по сути имеются только его собственные свидетельства по данному вопросу. Физических недомоганий у него явно не было: медосмотр, хотя и поверхностный, в R.I.N.G. не оставляет место для сомнений. В 1915 г. Лавкрафт делает Артуру Харрису примечательное признание: "Я могу оставаться вне постели не больше трех-четырех часов в день, и эти три-четыре часа в основном загружены массой любительской работы, далеко превышая мои способности". Его письма к Джону Данну и Альфреду Гальпину за 1915-18 гг. полны упоминаний о своей псевдо-инвалидности:
  
   Мне предложили официальное редакторство [в ОАЛП в июне 1916 г.], но пришлось отказаться по причине плохого здоровья.
  
   ...мне довольно трудно решить, как я могу лучше всего помочь [фронту]; ибо мое чахлое здоровье делает меня очень ненадежным, когда требуется постоянная работа.
  
   Я едва ли полужив - большая часть моей силы поглощается бодрствованием и прогулками. Моя нервная система полностью расшатана, и я совершенно скучен & апатичен, пока не обнаруживаю нечто, способное необычно меня заинтересовать. Однако - меня так многое интересует, & интересует сильно, ... что я никогда по-настоящему не желал умереть...
  
   Эта последняя фраза, собственно говоря, неверна, если считать, что он всерьез думал о суициде в 1904 г.; но в целом это заявление невольно показывает, что многие из заболеваний Лавкрафта были чисто психологическими - возможно, как отмечалось выше, стимулируемыми гиперопекой со стороны его матери и теток - и что, как только он искренне увлекался любым интеллектуальным занятием, как "плохое здоровье" забывалось, и он занимался не менее энергично, чем другие. Возможно, здесь стоит привести свидетельство сравнительно беспристрастного очевидца, Джорджа Джулиана Хаутейна, который виделся с Лавкрафтом в Бостоне в 1920 г.:
  
   Лавкрафт честно считал, что он нездоров - навязчиво уверен, что у него врожденная нервозность и утомляемость. Никто не заподозрил бы при его крупной фигуре и хорошем телосложении, что он может чем-то болеть. При взгляде на него хотелось всерьез подумать, прежде чем "зарываться"...
   Многие из нас в чем-то Лавкрафты, в том смысле, что нам навязана масса вещей - и мы не ведаем, как от них избавиться. Мы вечно реагируем на внушение - не назвать ли его проклятьем? - насланное на нас. В великом порядке вещей и не предполагалось, что подобные великолепные физические данные поддадутся какому-то умственному диктату, который прикажет им страдать нервными болезнями и истощением - или что этот удивительный разум станет слепо и ребячливо к нему прислушиваться - ВОТ УЖ НЕТ.
  
   Лавкрафт ответил на эти слова в письме к Френку Белкнэпу Лонгу:
  
   Если бы Хаутейн знал, как непрерывна моя борьба с изнурительными головными болями, приступами головокружения и приступами плохой концентрации, что обложили меня со всех сторон, и насколько лихорадочно я пытаюсь использовать каждый доступный миг для работы, он не стал бы так самоуверенно классифицировать мои болезни как воображаемые. Я не просто так объявляю себя инвалидом по причине плохой наследственности. Состояние говорит само за себя: наследственность - единственный объяснимый фактор.
  
   Словам Лавкрафта следует отдать должное, но все же получается, что Хаутейн попал в цель, и в итоге Лавкрафт это признал:
  
   Лавкрафт не выразил удивления моими заявлениями. По сути, он к ним прислушался. Я пришел к выводу, что он сам хочет это преодолеть - и преодолел бы, но ему не позволяют этого сделать, поскольку его домашние не дают ему позабыть о своей наследственной слабонервности. Если это так, Лавкрафт - умественный и физический великан не из-за, но вопреки этим условиям. Я рискну предсказать, что избавься он от всех мыслей об этой навязанной идее, выйди в свет и смешайся с безумной уличной толпой, он прославится как Национальная фигура в Беллетристике; что его имя будет возглавлять список в летописи современной литературы, а я зайду так далеко, что скажу, что это имя будет у всех на слуху на всей протяженности этой страны.
  
   Даже сейчас последнее предсказание несколько преувеличено, оно оказалось более точным, чем Хаутейн - и Лавкрафт - мог себе вообразить. Как Лавкрафт, в конце концов, вышел - интеллектуально, творчески и психологически - из-под клаустрофобичного влияния дома 598 по Энджелл-стрит, чтобы стать писателем, мыслителем и человеком, которого все мы знаем, - тема следующих глав этой книги.
  
  
  
   Примечание: Перевод не преследует никаких коммерческих целей и делается непрофессионалом исключительно ради собственного удовольствия. Имеющиеся в тексте книги ссылки самого Джоши по большей части не приведены (пока). Все ссылки, помимо специально оговоренных, сделаны мною.

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Новые книги авторов СИ, вышедшие из печати:
Э.Бланк "Пленница чужого мира" О.Копылова "Невеста звездного принца" А.Позин "Меч Тамерлана.Крестьянский сын,дворянская дочь"

Как попасть в этoт список
Сайт - "Художники" .. || .. Доска об'явлений "Книги"