Киницик Карбарн: другие произведения.

Стивен Эриксон Пыль Снов

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
Оценка: 8.00*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Малазанская Книга Павших - 9. За сотни тысяч лет существования мира его властители сделали множество ошибок, свершили множество преступлений - и вот, наконец, магическая ткань реальности готова расползтись. Ну разве не самое подходящее время для борьбы за власть, для темных интриг и сведения старых счетов? Если читатели думали, что уже видели всю меру жестокости смертных и безответственности богов - они ошибались. Давно забытые расы восстают из праха, готовя гибель всему, и только тот, кто опирается лишь на свои силы и помощь друзей, сумеет устоять в грядущей схватке. Может быть. Армия Таворы Паран выступает на восток, преследуя цели, которые любому показались бы безумными и смертельно опасными - если бы хоть кто-то, кроме командующей, знал эти цели. Внешне ее план прост: пройти через пустынный центр Летерийского континента и обрушиться на некоего ничего не подозревающего врага. Но недаром в тех местах уже давно нет жизни... Здесь каждый шаг грозит гибелью, здесь заключаются неожиданные союзы между врагами, а ближайшие союзники замышляют измены, здесь происходят мрачные чудеса, здесь начинается схождение судеб главных героев всех романов "Книги Павших".

  
  
  
  От автора
  
  Хотя я, разумеется, не любитель создавать тома, коими впору подпирать двери, окончание "Малазанской Книги Павших" всегда казалось мне требующим чего-то большего, нежели способно предложить современное книгоиздание. До сих пор я избегал писать истории, обрывающиеся на самом интересном месте. Увы, "Пыль Снов" - первая часть двухтомного романа, и "Увечный Бог" завершает его. Потому не ждите окончания различных сюжетных линий, вы их не найдете. Замечу также, что здесь нет эпилога, так что структурно "Пыль Снов" не соответствует традиционной схеме романа. Я прошу вас быть терпеливыми. Знаю, вы на это способны, ведь иначе вы не ждали бы так долго. Верно?
  
  Стивен Эриксон, Виктория, Канада.
  
  
  Действующие лица:
  
  
  Малазане
  
  Тавора, Адъюнкт
  Быстрый Бен, Верховный Маг
  Банашар, отставной жрец
  Кенеб,
  Блистиг, Кулаки
  Лостара Ииль,
  Добряк,
  Скенроу,
  Фаредан Сорт,
  Рутан Гудд,
  Скор,
  Нечистый Ром, армейские капитаны
  Прыщ,
  Ребенд, лейтенанты
  Гриб,
  Синн, подростки
  
  Взводы
  
  Сержант Скрипач
  Капрал Тарр
  Корик,
  Улыба,
  Бутыл
  Корабб Бхилан Зену'алас
  Каракатица
  
  Сержант Геслер
  Капрал Буян
  Курнос,
  Острячка,
  Поденка
  
  Сержант Корд
  Капрал Шип
  Хром,
  Эброн,
  Хрясь (Джамбер Бревно)
  
  Сержант Хеллиан
  Капрал Нерв
  Капрал Увалень
  Балгрид,
  Навроде
  
  Сержант Бальзам
  Капрал Мертвяк
  Горлорез,
  Гвалт,
  Лоб,
  Наоборот
  
  Сержант Фом Тисси
  Тюльпан,
  Чайчайка
  
  Сержант Урб
  Капрал Рим
  Мазан Гилани,
  Лизунец,
  Слабак
  
  Сержант Смола
  Капрал Превалак Обод
  Мед,
  Шелковый Ремень,
  Мелочь,
  Оглянись
  
  Сержант Бадан Грук,
  Капрал Досада,
  Накипь,
  Неп Борозда,
  Релико,
  Больше Некуда
  
  Сержант Чопор,
  Капрал Целуй-Сюда,
  Ловчий,
  Мулван Бояка,
  Неллер,
  Смертонос,
  Спешка
  
  Мертвый Еж
  Алхимик Баведикт
  Сержант Восход
  Сержант Соплюк
  Капрал Шпигачка
  Капрал Ромовая Баба
  
  Хундрилы
  
  Желч, Вождь Войны
  Хенават, его жена
  Джарабб,
  Шельмеза,
  Ведит,
  Елк,
  Джарабб,
  Рефела,
  Генап, воины
  
  Серые Шлемы из Напасти
  
  Кругхева, Смертный Меч
  Танакалиан, Надежный Щит
  Ран'Турвиан, Дестриант
  
  Летер
  
  Теол, король
  Джанат, королева
  Багг, канцлер
  Багг, Цеда
  Багг, казначей
  Брюс Беддикт, брат короля
  Араникт, Атри-Цеда
  Норло Траб, Преда
  Хенар Вигальф, вестовой
  Оденид, корнет-улан
  Яни Товис, Полутьма
  Йедан Дерриг, Дозорный
  Стяжка,
  Сквиш, ведьмы
  Шерк Элалле, капитан
  Скорген Кабан, ее старший помощник
  Аблала Сани, Тартенал
  Краткость,
  Сласть, с Острова
  Ракет, из Гильдии Крысоловов
  Урсто Хобот, бродяга
  Пиношель, его подруга
  
  Болкандо
  
  Таркальф, король
  Абрасталь, королева
  Фелаш, принцесса
  Рева, канцлер
  Авальт, покоритель
  
  
  Акрюн
  
  Иркуллас, Скипетр
  Инфалас, его дочь
  Илдас,
  Сегент, воины
  
  
  Баргасты
  
  Онос Т'оолан, Вождь Войны
  Хетан, его жена
  Стави,
  Стория,
  Абс Кайр, их дети
  Бекел,
  Страль,
  Риггис,
  Крин,
  Сефанд Грил, воины клана Сенан
  Бельмит,
  Хега,
  Джайвиса,
  Эстрала,
  Феранда,
  Един, женщины клана Сенан
  Тальт, вождь клана Нит'ритал
  Бедит,
  Камз, воины
  Столмен, вождь клана Гадра
  Секара, его жена
  Зарвоу,
  Бенден Ледаг, воины
  Марел Эб, вождь клана Барахн
  Кашет,
  Сагел, его братья
  Хессанрала,
  Релата, из клана Акрата
  Спакс, вождь клана Гилк
  Кафал, ведун
  Сеток Волчья Дочь
  Талемендас, древопойманный кудесник
  Ливень, последний из овлов
  
  Змея
  
  Рутт
  Хельд
  Баделле
  Висто
  Седдик
  Брайдерал
  
  Форкрул Ассейлы
  
  Мирный
  Ловкий
  Опора
  Суровая
  Надменная
  
  Имассы
  
  Онрек
  Кайлава
  Ульшан Праль
  
  Т'лан Имассы
  
  Лера Эпар,
  Лид Гер,
  Ном Кала, клан Бролд
  Кебралле Кориш,
  Кальт Урманел,
  Рюсталле Эв,
  Бролос Харан
  Ильм Эбсинос,
  Инистрал Овен,
  Улаг Тогтиль, клан Оршайн
  Уругал, Несвязанный
  
  Джагуты
  
  От
  Варандас
  Сувелас
  Бурругас
  Санад
  Гедоран
  
  К'чайн Че'малле
  
  Ганф'ен Ацил, Матрона
  Ганф Мач, Единая Дочь
  Брениган, Часовой Дж'ан
  Сег'Черок,
  Кор'Туран,
  Руток, Охотники К'эл
  Гу'Ралл, Ассасин Ши'гел,
  Сулькит, трутень
  Келиз, Дестриант (из Элана)
  
  Прочие
  
  Сильхас Руин,
  Рад Элалле, Солтейкены
  Телораст,
  Кодл, неупокоенные ящерицы
  Странник (Эрастрас),
  Драконус,
  Килмандарос,
  Сечул Лат,
  Маэл,
  Олар Этиль, боги
  Тук Младший, Глашатай Худа
  Удинаас, провидец
  Шеб,
  Наппет,
  Таксилиан,
  Виид,
  Асана,
  Последний,
  Вздох,
  Раутос, из Пустошей
  Финт,
  Чудная Наперстянка,
  Картограф,
  Грантл,
  Амба,
  Джула,
  Маппо, Трайгалл Трайдгилд
  Сендалат Друкорлат, Тисте Анди
  Вифал, ее муж
  Хруст,
  Писк,
  Шлеп, нахты
  Крюк,
  Мошка, собаки
  
  
  ПРОЛОГ
  
  
  Равнина Элан, к западу от Колансе
  
  
  И пришел свет, и сразу пришла жара. Он встал на колени, заботливо проверяя надежность каждой тонкой складки, убеждаясь, что на кожу девочки не упадут лучи солнца. Затянул капюшон, пока не осталась лишь дыра размером с кулак для смутно видимого в темноте личика; потом нежно взял ее на руки и уложил на сгиб левого локтя. Все это было вовсе не трудно.
  Они разбили стоянку неподалеку от единственного на всю округу дерева, но не прямо под ним. Это дерево гамлех, а гамлехи не очень дружелюбны к людям. На закате ветви были густо усыпаны серыми трепещущими листьями - по крайней мере, пока они не подошли близко. Утром ветви оказались голыми.
  Встав лицом к западу, Рутт качал девочку, которую назвал Хельд. Он видел бесцветные травы. В иных местах они выдраны сухим ветром; потом этот ветер подкопал корни, выставил на солнце бледные луковицы, и растения зачахли, умерли. Ветер унес прах почвы и луковиц, оставив только гравий. Кое-где выступили и камни, черные, уродливые. Равнина Элан теряет волосы... так могла бы сказать зеленоглазая Баделле, вечно созерцающая слова внутри головы. Нет сомнений, у нее дар. Но некоторые дары, знал Рутт, больше похожи на замаскированные проклятия.
  Баделле тотчас подошла к нему: сожженные солнцем руки худы, словно шея журавля, повисшие вдоль костистых бедер ладони покрыты пылью и кажутся несоразмерно большими. Она дунула, разгоняя скопившихся на корках губ мушек, и напевно произнесла:
  
  Рутт, он держит Хельд
  крепко завернув
  от лучей зари
  а потом встает...
  
  - Баделле, - сказал он, зная, что она не закончила стих, но понимая также, что не обидит ее. - Мы еще живы.
  Она кивнула. Эти три слова стали для них ритуалом, но ритуал никогда не терял привкуса необычности, некоего недоверчивого удивления. Спиногрызы особенно злобно наседали на них всю ночь, но была и хорошая новость: похоже, они наконец оставили позади Отцов.
  Рутт поудобнее уложил девочку Хельд на локоть и двинулся, подпрыгивая на опухших ногах. На запад, в сердце Элана.
  Ему не нужно было оглядываться, чтобы знать: все пошли следом. Те, что смогли. Об остальных позаботятся спиногрызы. Он не просил права вставать во главе змеи. Он ни о чем не просил, но он был здесь самым высоким и, возможно, самым старшим. Может быть, ему было тринадцать или даже четырнадцать.
  Баделле напевала сзади:
  
  Он идет вперед
  по заре шагая
  Хельд держа в руках
  а ребристый хвост
  вьется по земле
  словно язычок
  высунуло солнце.
  Будет нужен нам
  длинный язычок
  воду отыскать
  прежде чем ее
  выхлебает солнце...
  
  Баделле следила за ним и за тем, как все идут по его следу. Вскоре она сама встанет в ребристую змею. Она сдула мух, но они, конечно же, вернулись, окружили ранки на губах, ползают, сосут влагу из уголков глаз. Когда-то она была красивой - зеленые глаза, светлые волосы, подобные золотым нитям. Но красота дарит вам лишь улыбки. Когда в брюхе пусто, красота вянет. - И мухи, - шепнула она, - выводят по коже узоры страданий. А страдания - это некрасиво.
  Она смотрела на Рутта. Он стал головой змеи. Он еще и клыки змеи, но это их личная, тайная шутка.
  Змея забыла, что такое еда.
  Она была среди тех, что брели с юга, из шелухи домов Корбансе, Крозиса и Канроса. Даже с островов Отпелас. Многие, как она сама, миновали берега Пеласиарского моря, попав на западную границу Стета, где некогда росли великие леса; там они обнаружили деревянную дорогу, пень-дорогу, как они иногда ее называли - деревья срублены, чтобы сделать плоские плахи, и эти плахи уложены рядами, насколько видит глаз. Другие дети явились из самого Стета, пробравшись по руслам пересохших рек, через путаницу трухлявых упавших стволов и покрытых коростой кустарников. Были признаки, что в прошлом в Стете росли леса, по праву давшие ему прозвище Лесного Края, но Баделле не очень в это верила: все, что здесь можно найти - изрытые неудобья, руины и запустение. Ни одного дерева не видно. Они называли это пень-дорогой, но иногда - лесной дорогой. Еще одна личная шутка.
  Понятное дело, нужны были деревья, чтобы замостить такую дорогу, так что некогда здесь был лес. Но он давно пропал.
  На северной окраине Стета, выходя на равнину Элан, они наткнулись на другую колонну детей, а через день присоединилась третья, с севера, из самого Колансе; во главе ее шел Рутт. Неся Хельд. Он высокий; локти, плечи, колени вступают из - под растянувшейся, вялой кожи. У него большие, сияющие глаза. У него до сих пор сохранились все зубы. Каждое утро он встает во главе колонны. Он - клыки; остальные просто тащатся следом.
  Все верили, будто он знает, куда идти, но не спрашивали - вера стала важнее истины, ведь истина в том, что он так же заблудился, как и все они.
  
  Рутт качает Хельд
  бережно несет
  кутает в тени
  это очень трудно
  Рутта не любить
  но не любит Хельд
  и никто не любит
  маленькую Хельд
  только Рутт.
  
  ***
  
  Висто пришел из Окана. Когда алчущие и белая кость - инквизиторы вошли маршем в город, мать велела ему бежать, взяв за руку сестричку, которая была на два года старше; и они бежали по улицам между пылающих зданий, и крики заполняли ночь, алчущие выбивали двери и вытаскивали людей и делали с ними ужасные вещи, а белая кость стояла и говорила, что это необходимо, что все происходящее необходимо.
  Они вырвали сестру из его объятий, и вопли ее до сих пор отдаются в черепе. Каждую ночь он мчится по дороге сна, пока утомление не захватывает его, и тогда он пробуждается, лишь почуяв бледный лик зари.
  Он бежал, кажется, целую вечность, на запад, подальше от алчущих; он ел что мог найти, мучился от жажды. Когда алчущие отстали, появились спиногрызы - огромные стаи никого и ничего не боящихся тощих красноглазых псов. А потом и Отцы, закутанные в черные одежды. Они врывались на устроенные по обочинам дороги стоянки и крали детей; однажды несколько подростков выследили один из их лагерей и увидели среди тускло-серых углей кострища маленькие расколотые кости, и так поняли, что именно Отцы делают с похищенными детьми.
  Висто помнил, как впервые увидел Стет: ряды голых, покрытых бесчисленными пеньками холмов. Корни напомнили ему костяные загоны, окружившие родной город - все, что осталось от погибшего в бескормицу скота. В тот миг - узрев остатки великого некогда леса - Висто и понял, что мир погиб.
  Ничего не осталось. Некуда идти.
  Однако он брел вперед, став сейчас одним из тысячи, десяти тысяч, а может и большего числа - целой дороги детей, в лиги длиной. Сколько бы ни умирало каждый день, прибывали новые. Он не мог прежде вообразить, что бывает столько детей. Они подобны великому стаду, последнему стаду. Единственному источнику пищи для последних, отчаявшихся охотников мира.
  Висто было четырнадцать лет. Он еще не начал вытягиваться - и уже не успеет. Живот его стал круглым и тяжко колыхался, выступая так сильно, что прогнулся позвоночник. Он шагал как беременная женщина - расставляя ноги, болезненно вздрагивая. Он был полон Наездников Сатра - червей, беспрестанно плавающих внутри тела, становящихся все больше. Когда придет нужный день - скоро - черви изольются из него. Из ноздрей, из уголков глаз, ушей, пупка, пениса и ануса, изо рта. Тем, кто это увидит, покажется, будто он сдулся. Кожа провиснет морщинистыми бороздами, он внезапно станет похожим на старика. А потом умрет.
  Висто почти с нетерпением ждал этого. Надеялся, что спиногрызы сожрут его тело, примут яички Наездников Сатра и тоже умрут. Лучше бы Отцы - но они не так глупы, он уверен - нет, они его не тронут. Жалко.
  Змея оставила позади Лесной Стет, и деревянная дорога стала грязным, разбитым трактом, глубокими колеями, вьющимися по Элану. Итак, он умрет на равнине, и дух покинет сморщенную вещь, которой стало тело, и начнет долгий путь домой. Чтобы найти мать. Найти сестру.
  Но дух его уже устал, так устал!
  
  ***
  
  В конце дня Баделле заставила себя залезть на старый "длинный курган" эланцев, на дальнем конце которого растет, колыхая серыми листьями, древнее дерево; отсюда она смогла, обернувшись на восток, увидеть всю дорогу, проследить бесконечный путь последнего дня. За беспорядком стоянки тянулась к горизонту цепочка простертых тел. Это был особенно плохой день - слишком жаркий, слишком сухой. Единственным источником воды оказалась яма с кишащей пиявками жижей. Покрытая слоем мертвых насекомых вода отдавала тухлой рыбой.
  Она долго стояла и глядела на ребристую линию Змеи. Тех, что падали на пути, не оттаскивали, а просто топтали; дорога ныне покрыта плотью и костями, трепещут пряди волос и - она знает это - смотрят в небо раскрытые глаза. Змея Ребер. Чел Манагел на эланском языке.
  Она сдула мух с губ. И завела новую поэму:
  
  Рано поутру
  видели мы древо
  серые листочки
  мигом улетели
  едва мы подошли
  в полдень один мальчик
  с откушенным носом
  упал и не поднялся
  и слетелись листья
  пировать
  на закате древо
  новое нашли мы
  серые листочки
  ночевать слетались
  а заря наступит
  снова улетят.
  
  
  
  Эмпелас Укорененный, Пустоши
  
  
  Машины были покрыты пыльной смазкой, мерцавшей в темноте, когда по ним скользил слабый свет фонаря; ей казалось, что они шевелятся. Иллюзия несуществующего движения чешуи огромных рептилий была жестоко правдоподобной. Она тяжело дышала, спеша по узкому коридору, то и дело приседая, чтобы подлезть под свисающие с потолка перепутанные черные кабели. Воздух был спертым и недвижным, в носу и в горле застыл кислый металлический запах. В окружении вывороченных кишок Корня она ощущала себя осажденной неведомыми тайнами, зловещими загадками. Но она сама сделала темные заброшенные проходы местом унылых скитаний, отлично понимая, какие именно мотивы, какие самообвинения лежат за этим выбором.
  В Корне можно заблудиться, а Келиз воистину заблудшая душа. Не то чтобы она не могла найти путь через бесчисленные кривые коридоры, сквозь обширные залы застывших, молчаливых машин, не попадая в провалы никогда не закрывающихся люков, не увязая в хаосе металла и выпавших из-за стенных панелей проводов - нет, после месяцев скитаний она знала все здешние пути. Проклятие беспомощного, безнадежного непонимания поразило ее дух. Она вовсе не такая, какой ее хотят видеть... но их невозможно в этом убедить.
  Она рождена в одном из племен равнины Элан. Она выросла там - из девочки в девушку, из девушки в женщину - и никогда не случалось ничего, отмечающего ее уникальность, доказывающего наличие неких неожиданных талантов. Она вышла замуж через месяц после первой крови, она родила троих детей. Она почти полюбила мужа, она приучилась жить с чувством слабой неудовлетворенности. Яркая молодость уступила место скучной зрелости. Она на самом деле вела жизнь, ничем не отличающуюся от жизни матери, и поэтому видела - здесь не требовались никакие особенные таланты - тропу будущей жизни: год за годом, медленное увядание тела, потеря упругости, морщины на лице, обвисшая грудь, жалкая слабость мочевого пузыря... Однажды она не смогла бы ходить, и тогда племя бросило бы ее позади. Умирать в одиночестве, ибо смерть всегда дело одинокое, и так должно быть. Эланцы знают суть лучше оседлых жителей Колансе со всеми их криптами и грудами сокровищ для мертвецов, с фамильными слугами и советниками, которым перерезают горло и бросают на пол склепа - служить дольше самой жизни, служить вечно.
  Все умирают в одиночестве. Достаточно простая истина. Истина, которой не следует страшиться. Духи ждут, прежде чем устроить суд над душой - ждут, чтобы душа, умирая в отделенности от всего, свершила суд над собой, над прожитой жизнью, и если на нее снизойдет мир, то и духи смилуются. Если же страдание помчится на Дикой Кобылице - что же, духи будут жестоки. Когда душа предстает перед собой, солгать невозможно. Обманчивые доводы звенят пустотой, и так легко заметить их фальшь, их невесомость.
  Это была жизнь. Далекая от совершенства, но почти лишенная несчастий. Жизнь, которую можно окутать пеленой довольства, даже если в результате получится бесформенная кукла. Она не ведьма. У нее нет дыхания шамана, ей никогда не стать Ездоком на Пестром Коне. А когда конец жизни пришел к ней и ее народу, когда утро принесло ужас и насилие... что же, все, что она смогла явить - подлое самолюбие. Она отказалась умирать, она сбежала от всего родного.
  Это не добродетели.
  В ней нет добродетелей.
  Дойдя до центральной лестницы-спирали (каждая ступень слишком широка и низка для ноги человека) - она пошла наверх. Она дышала все чаще и тяжелее, одолевая уровень за уровнем, попав в нижние камеры Жиров; затем она отпустила противовес лифта и вознеслась по вертикальной шахте, минуя шевелящиеся колонии грибов, клетки, забитые ортенами и гришолями. Платформа задрожала, со скрежетом вставая на низшем уровне Чрева. Здесь ее осадила какофония юности, шипение и крики боли - это творилась жестокая хирургия, это судьбы писались горькими соками. Вернув некоторое спокойствие разуму, она поспешила миновать ярусы буйной ярости, пахнущие калом и паникой; покрытые маслом формы, мягкие кожистые тела ворочались по сторонам, но она старалась не видеть их, она закрыла уши руками.
  Из Чрева в Сердце, пройти между нависающих, не обращающих на нее внимания фигур. Ей приходилось подныривать и вилять, иначе ее растоптали бы когтистые лапы. Солдаты Ве'Гат стояли по сторонам главного прохода - дважды выше ее, закованные в украшенную сложной резьбой броню. Причудливые забрала скрывали головы, видны были только короткие рыла; изгиб челюстей придавал пастям зловещую ухмылку, словно грядущее предназначение радовало воинов. Истинные солдаты К'чайн Че'малле пугали Келиз гораздо сильнее, чем всякие К'эл или Дж'ан, пугали до сердцевины души.
  Матрона производит их в ужасающих количествах.
  Не нужно иных доказательств. Война близится.
  То, что Ве'Гат причиняли Матроне жестокую боль, вылетая с потоками крови и жгучей жидкости, перестало играть значение. Необходимость, знала Келиз, самый суровый хозяин.
  Ни один из охранявших проход Солдат не помешал ей ступить на каменный помост. Он был покрыт выбоинами, приспособленными для когтистых лап; снизу шел поток холодного воздуха - погружение в температуру прохода, должно быть, помогало К'чайн справляться с инстинктивным страхом перед подъемом на лифте, со скрипом и скрежетом доставляющим их через уровни Сердца в Глаза, Внутреннюю Твердыню, в Гнездо Ацил, дом самой Матроны. Сейчас она ехала одна, механизм не был перегружен, и все, что она слышала - это свист ветра. Как всегда, чувства обманывали ее: казалось, она не возносится, а падает. Пот на лбу и руках быстро стал ледяным. К тому времени, когда подъемник замедлился и замер на основном уровне Глаз, она дрожала от холода.
  Часовые Дж'ан заметили ее появление у подножия расположенных полукругом ступеней, что ведут в Гнездо. Как и Ве'Гат, они остались равнодушными - зная, без сомнения, что ее вызвали, но не находя в ней ни малейшей угрозы для Матроны, защищать которую они рождены. Келиз не просто безобидна; она бесполезна.
  Горячий пряный воздух окружил ее, словно плащ. Она шагнула на ступени, начиная неловкое восхождение во владения Матроны.
  Наверху застыл один - единственный часовой. Бре'нигану было не меньше тысячи лет; тощий и высокий - вдвое выше могучих Ве'Гат - он был покрыт тусклой чешуей, делавшей его каким-то призрачным, словно вырезанным из отбеленной солнцем слюды. В разрезах глаз не видно ни зрачков, ни радужек - одна мутная желтизна с пятнами катаракт. Келиз подозревала, что Бре'ниган слеп - но точно сказать нельзя, ведь двигается Бре'ниган с полной уверенностью, изящно и элегантно, будто сделан из жидкости. Длинный слегка изогнутый меч висел в медном кольце, наполовину утопленном в коже поясницы ящера. Меч был длиной с Келиз; лезвие из какого-то сорта керамики имело светло-пурпурный оттенок, хотя безупречно острые лезвия блестели серебром.
  Она приветствовала Бре'нигана кивком, не вызвавшим никакой заметной реакции, и прошла мимо стража.
  Келиз надеялась... нет, она молилась... и поэтому, увидев двоих К'чайн Че'малле, что стояли перед Матроной, поняв, что больше здесь нет никого, впала в уныние. Тоска хлынула потоком, угрожая поглотить ее. Она с трудом набрала воздух в стесненную грудь.
  За недавно прибывшими громоздилась на помосте Ганф'ен Ацил, Матрона, излучавшая волны мучительной боли. Это осталось как прежде, это не изменится - но Келиз ощутила исходящую от громадной королевы горькую струю... еще чего-то.
  Выбитая из равновесия, опечаленная Келиз только сейчас заметила, в каком состоянии прибыли двое К'чайн Че'малле: жестокие, плохо залеченные раны, хаотический рисунок шрамов на боках, шеях, бедрах. Твари выглядели истощенными, доведенными до грани отчаяния, готовыми на насилие. Сердце сжалось в судороге сочувствия.
  Но эмоция быстро ушла. Осталась только истина: Охотник К'эл Сег'Черок и Единая Дочь Ганф Мач не справились с заданием.
  Матрона заговорила в разуме Келиз, хотя это была вовсе не речь - скорее неотвратимое вложение знаний и смыслов: - Дестриант Келиз, ошибка выбора. Мы остаемся сломанными. Я остаюсь сломанной. Ты не можешь починить, не одна...
  Ни знание, ни смысл не стали благом для Келиз, ибо она могла ощутить за словами Ганф'ен Ацил безумие. Матрона, нет сомнений, сошла с ума. Безумны и задания, которые она навязывает своим детям и самой Келиз. Переубедить ее невозможно. Похоже, что Матрона знает об убеждении Келиз - знает, что ее считают сумасшедшей - но ей все равно. Древнюю королеву переполняют лишь боль и мука неотложной нужды.
  - Дестриант Келиз, они попытаются снова. Сломанное следует починить.
  Келиз не верилось, что Сег'Черок и Единая Дочь переживут еще одно странствие. Очередная истина, не способная поколебать намерения Ацил.
  - Дестриант Келиз, ты будешь участвовать в Искании. К'чайн Че'малле слепы, им не узнать.
  Итак, наконец дело дошло до неизбежного. Все ее надежды, все молитвы... - Я не могу, - прошептала она.
  - Сможешь. Хранители избраны. К'эл Сег'Черок, Руток, Кор'Туран. Ши'гел Гу'Ралл. Единая Дочь Ганф Мач.
  - Не смогу, - повторила Келиз. - Я лишена... талантов. Смертный Меч и Надежный Щит... мне их не найти. Простите...
  Огромная рептилия переместила тяжелое тело - раздался звук, подобных скрипу булыжников о гравий. Устремила на Келиз сверкающие глаза, излучая волны подчинения.
  - Я избрала тебя, Дестриант Келиз. Это мои дети слепы. Неудача лежит на них и на мне. Мы проигрываем каждую войну. Я последняя Матрона. Враг ищет меня. Враг уничтожит меня. Твой род процветает в этом мире - даже мои дети не совсем слепы. Среди вас я отыщу новых поборников. Мой Дестриант должен их найти. Мой Дестриант отправляется с рассветом.
  Келиз замолчала, зная, что возражения напрасны. Миг спустя она поклонилась и ушла из Гнезда, пошатываясь как пьяная.
  С ними пойдет Ши'гел. Смысл этого вполне ясен. Новой неудачи быть не должно. Провалиться - испытать неудовольствие Матроны. Ее суд. Трое К'эл и Единая Дочь, и сама Келиз. Если они провалят задание... против гибельного гнева Ассасина Ши'гел им не устоять.
  Придет заря, поняла она, и отряд начнет последнее странствие.
  Наружу, в Пустоши, на поиски поборников... которых вообще не существует.
  Это наказание ее душе, вдруг сообразила она. Ей придется пострадать за трусость. "Нужно было умереть с остальными. С мужем. С детьми. Не следовало мне бежать. Теперь я заплачу за эгоизм".
  Единственное утешение: когда смерть придет, придет быстро. Она даже не заметит, тем более не ощутит смертельного удара Ассасина Ши'гел.
  Матрона никогда не производит более трех ассасинов одновременно, наделяя их соками вражды, не позволяющими вступить в союз между собой. Если один решит, что Матрону следует ликвидировать - остальные двое по самой природе своей помешают ему. Таким образом каждый Ши'гел защищает Матрону от других. Отпускать одного в Искание - серьезный риск, ведь теперь с ней остаются только двое защитников.
  Но ведь... Келиз идет на смерть. Какое ей дело до жутких тварей? Пусть начнется война. Пусть таинственный враг обрушится на Эмпелас и прочие Укорененные, порубит последних К'чайн Че'малле. Мир о них жалеть не станет.
  Она сама все знает насчет вымирания. Настоящее проклятие - когда ты оказываешься последней из рода. Да, она хорошо понимает такую участь, она познала истинную глубину одиночества - о нет, это не жалкие, мелкие игры жалости к себе, которыми тешатся смертные, а жестокое понимание, что ты одна, что нет лекарства, нет надежды на спасение.
  Да, каждый умирает в одиночку. Можно сожалеть. Можно скорбеть. Но эти страдания - ничто перед муками последней из рода. Ибо для нее нет возможности забыть истину. Неудача. Полнейшая, сокрушительная неудача. Поражение целого племени, раскинувшееся во все стороны и нашедшее последнюю пару плеч, на которые можно свалить вес вины. Вес, который не вынести в одиночку.
  В языке К'чайн Че'малле таился побочный дар, и этот дар теперь терзает Келиз. Разум ее пробужден, она постигла гораздо больше, чем за всю прошлую жизнь. Но знание - не благо; сознание стало болезнью, поразившей весь дух. Она могла бы вырвать себе глаза - и все равно она будет видеть слишком многое.
  Ощутили ли шаманы племени сокрушительную тяжесть вины, когда наступил конец? Он вспомнила, какие блеклые были у них глаза, и поняла их так, как не смогла бы прежде. Нет, ей остается лишь проклинать гибельные дары К'чайн Че'малле. Проклинать от всей души, с ненавистью.
  Келиз начала спуск. Ей нужна теснота Корня; ей хочется видеть по сторонам полуразрушенные машины, слышать капель вязкого масла, вдыхать спертый воздух. Мир сломался. Она последняя из Элана, и единственная доставшаяся ей задача - следить за гибелью последней матроны К'чайн Че'малле. Есть ли в этом утешение? Если так, это злое, порабощающее утешение.
  В ее народе верили, что смерть прилетает со стороны заходящего солнца, черным, рваным знамением скользит низко над землей. Она станет таким зловещим видением, осколком убитой луны. Она падет на землю, как падут все, рано или поздно.
   "Вот вам истина.
  Видите, какие блеклые у меня глаза?"
  
  ***
  
  Ши'гел Гу'Ралл стоял на краю Брови; ночной ветер завывал, касаясь тощего высокого тела. Самый старший среди касты, ассасин на долгой службе у Ацил победил и убил семерых Ши'гел. Он прожил шестьдесят и один век, он вырос, став вдвое выше взрослого К'эл, ибо, в отличие от Охотников (соки приводят их к внезапной смерти в возрасте примерно тысячи лет) Ши'гел созданы беспорочными. Он может, потенциально, пережить саму Матрону.
  Рожденный с острым разумом Гу'Ралл не питал иллюзий относительно душевного здравия Матери Ацил. Матрона ищет людей-поклонников, людей-слуг. Но люди слишком слабы, слишком хрупки, чтобы иметь значение. Женщина Келиз - отличное тому доказательство, несмотря на сок понимания, переданный ей Ацил. Понимание должно было даровать силу и уверенность, но слабый разум исказил их, сделав инструментами самообвинения и жалости к себе.
  Во время искания сок иссякнет. Кровь Келиз уже разжижает дар Ацил, а ежедневной добавки не будет. Дестриант вернется к природному уровню разумения, убогому по любым меркам. В бессмысленном странствии она станет обузой, лишней ответственностью.
  Лучше бы ее убить как можно скорее; но увы, приказы Матери Ацил не допускают подобной гибкости. Дестриант должна найти Смертный Меч и Надежный Щит среди своей расы. Сег'Черок отчитался о неудачах первого выбора. Избранник - овл Красная Маска - оказался скопищем пороков.
  Гу'Ралл не верил, что Дестрианту повезет больше. Люди могут процветать во внешнем мире, но так же плодятся и дикие ортены. Всего лишь преимущество быстрого размножения, иных добродетелей в них не найти.
  Ши'гел поднял короткое рыло и раскрыл щели ноздрей, втягивая холодный воздух ночи. Ветер с востока, как и всегда, нес запах смерти.
  Гу'Ралл погружался в жалкие воспоминания Дестрианта, поэтому знал, что спасения не найти на востоке, на равнине Элан. Сег'Черок и Ганф Мач были посланы на запад, в Овл'дан, но и там их ждали лишь неудачи. Север - запретное, безжизненное царство льда, скованных морей и жуткого мороза.
  Итак, остается путь на юг.
  Ши'гел не покидал Эмпелас Укорененный уже восемь столетий. За такой короткий промежуток времени вряд ли хоть что-то изменилось в регионе, который люди зовут Пустошами. Тем не менее имеет смысл тактическая разведка.
  Подумав так, Гу'Ралл взмахнул месяц назад отращенными крыльями, расправляя продолговатые перочешуи, чтобы они смогли раскрыться под давлением ветра.
  Затем ассасин спрыгнул с острого уступа Брови, захлопал крыльями, распластывая их во всю ширину; раздалась песнь полета, тихий бормочущий звук, который для Ши'гел является музыкой свободы.
  Покинуть Эмпелас Укорененный... как давно Гу'Ралл не чувствовал такого... такого возбуждения. Два новых глаза на челюсти открылись в первый раз, и двойная картина - небеса вверху, проносящаяся земля внизу - на миг смутила его; но вскоре ассасин сумел произвести необходимое разделение, найдя верное соотношение двух точек обзора, узрев обширную панораму окружающего мира.
  Новые соки Ацил амбициозны, поистине блестящи. Неужели безумие приводит к раскрепощению творческих сил? Вполне может быть.
  Это возможность для новой надежды? Нет. Надежда невозможна.
  Ассасин скользил в ночи, взлетал высоко над опустошенной, практически мертвой равниной. Словно осколок убитой луны.
  
  
  Пустоши
  
  Он не был одинок. На самом деле он не помнил, что такое одиночество. Это невозможная идея, насколько он мог понять. Все, что он мог сказать - что лишен тела и наделен сомнительной привилегией перемещаться из одного спутника в другого по малейшему желанию. Если они погибнут или каким-то образом отвергнут его... что же, тогда он, несомненно, умрет. А он так хочет оставаться в живых, наслаждаясь и восторгаясь друзьями, своей забавной, во всём несогласной компанией.
  Они бредут по пустыне, разоренной и всеми брошенной, по стране битого камня, наметенных ветром дюн серого песка, полей вулканического стекла, начинающихся и оканчивающихся без видимого порядка. Холмы и гребни сталкиваются и переплетаются; ни одно дерево не пятнает волнистые горизонты. Солнце над головами - мутный глаз, едва пробивающий путь между облаками. Воздух сухой, ветер не прекращается никогда.
  Единственным источником пропитания для группы служат выводки странных чешуйчатых грызунов - их жилистое мясо отдает пылью - и большие ризаны, у которых под крыльями есть карманы с молочного цвета водой. День и ночь за ними летят плащовки, терпеливо поджидая, когда кто-нибудь упадет и не встанет. Но это кажется маловероятным. Перетекая из одной персоны в другую, он мог ощутить в них внутреннюю решимость, необоримую силу.
  Увы, крепость тел не мешала им бесконечно плакаться и жаловаться на несчастья. Это стало основным предметом всех бесед.
  - Что за расточительство, - бормотал Шеб, почесывая под клочковатой бородой. - Пробурите несколько колодцев, сложите камни, сделав дома, лавки и так далее. У вас появится нечто ценное. Пустая земля бесполезна. Я жажду дня, когда все это будет пущено в оборот. Повсюду на поверхности мира. Города, переходящие один в другой...
  - Не будет ферм, - возразил Последний, как всегда скромно и мягко. - Без ферм нечего будет есть.
  - Не будь идиотом, - рявкнул Шеб. - Конечно, фермы будут. Но не будет всякого рода бесполезных земель, где живут только треклятые крысы. Крысы в земле, крысы в воздухе, и жуки, и кости - вы могли бы поверить, что бывает столько костей?
  - Но я...
  - Тише, Последний, - сказал Шеб. - Ты никогда ничего путного не говоришь.
  Асана подала свой голос, слабый и дрожащий: - Не ссорьтесь, прошу. И так все ужасно плохо без твоих нападок, Шеб...
  - Помолчи, карга, или будешь следующей.
  - Попробуешь на меня, а? - сказал Наппет. И сплюнул. - Нет, не думаю. Ты болтаешь, Шеб, вот и все. Однажды ночью, едва ты заснешь, я вырежу у тебя язык и скормлю клятым ризанам. Кто возразит? Асана? Последний? Вздох? Таксилиан? Раутос? Никто, Шеб. Мы танцевать будем.
  - Избавьте меня от всего этого, - застонал Раутос. - Я всю жизнь страдал от сварливой жены. Надо вам сказать, я о ней вовсе не жалею.
  - И вот выходит Раутос, - рявкнула Вздох. - Моя жена сделала это, моя жена сказала то. Меня тошнит, не хочу слушать про твою жену. Ее ведь здесь нет? Ты, похоже, утопил ее, вот почему ты в бегах. Ты утопил ее в изящном фонтане у дома, ты держал ее, смотрел, как глаза выпучиваются, как рот раскрывается, как она кричит под водой. Смотрел и улыбался, вот что ты делал. Я не забыла, не могу забыть. Это было ужасно. Ты убийца, Раутос.
  - Опять она, - сказал Шеб, - бормочет о своем утоплении.
  - Может, и ей язык отрезать, - ухмыльнулся Наппет. - И Раутосу. Хватит говна насчет утоплений и жен, хватит жалоб... Остальные еще ничего. Последний, ты ничего не говоришь, так что никого не злишь. Асана, ты почти всегда умеешь держать рот на замке. А Таксилиан вообще рта не раскрывает. Останемся только мы, и...
  - Вижу что-то, - сказал Раутос.
  Он ощутил, как их внимание перемещается, фокусируется, он увидел их глазами смутное пятно на горизонте, нечто вздымающееся в небо, слишком узкое для горы, слишком массивное для дерева. В лигах отсюда. Торчит словно зуб.
  - Хочу на это посмотреть, - провозгласил Таксилиан.
  - Говно какое-то, - буркнул Шеб, - но куда еще идти?
  Остальные молча согласились. Они бродят, кажется, целую вечность, и споры о том, куда идти, давно угасли. Ни у кого нет ответов, никто из них не знает, где они оказались.
  И они пошли к далекому загадочному сооружению.
  Он был всем доволен, доволен, что идет с ними. Он заметил, что разделяет любопытство Таксилиана - и оно усиливается, без труда побеждая страхи Асаны и сонмище одержимостей, мучающее остальных - утопление Вздох, несчастный брак Раутоса, бессмысленную жизнь изгоя - Последнего, злобу Шеба и извращенную жестокость Наппета. Разговоры затихли, слышались лишь хруст и скрип под босыми ногами и неумолчное бормотание ветра.
  Высоко вверху двадцать бабочек-плащовок выследили фигуру, одиноко бредущую по Пустошам. Их привлек гомон голосов, но обнаружили они единственного тощего мужчину. Пыльно-зеленая кожа, клыки во рту. Он несет меч, но совсем лишен одежды. Одинокий бродяга, говорящий семью голосами, знающий себя под семью именами. Его много, но он один. Они все заблудились, как и он сам.
  Плащовки жаждали, чтобы жизнь его окончилась. Но проходили недели, месяцы - а они все жаждали.
  
  ***
  
  Это были узоры, и они требовали осмысления. Элементы оставались разобщенными, они плавали перед его взором щупальцами, смутными черными пятнами. Но ведь он может видеть, а это уже нечто! Рваная тряпица была сорвана с его глаз, унесена течениями, которых он не ощущал.
  Ключ в расшифровке всего можно найти в рисунках. Он был уверен. Если бы только удалось соединить их - он все понял бы, он узнал бы все, что требуется знать. Он сумел бы найти смысл в терзающих его видениях.
  Странная двуногая ящерица - вся в мерцающих черных латах, хвост похож на толстый обрубок - стоит на каком-то каменном помосте; по бокам в канавах текут реки крови. Нелюдские немигающие глаза устремлены на источник всей этой крови - дракона, приколоченного к путанице деревянных балок. Ржаво-красные штыри покрыты обильной росой. Он твари исходят волны страдания: она жаждет недоступной смерти, жизнь превратилась в вечную боль. Над двуногой ящерицей поднимается облако жестокого удовлетворения.
  Вот другое видение: два волка следят за ним из высоких трав, прячась за узловатыми побегами. Осторожно, с беспокойством, словно увидели соперника. За ними ливень пластами обрушивается с небес. Он понимает, что отвернулся, как бы равнодушный к их присутствию, и бредет по голой равнине. Вдали поднимаются над землей дольмены, десятки дольменов, поставленные без видимого порядка, но очень сходные - возможно, это статуи. Он подошел ближе и нахмурился, видя странные формы: тощие тела под бесформенными плащами, спины сутулятся, хвосты обвивают ноги. Почва под ними блестит, будто усеянная алмазами или битым стеклом.
  Едва он приблизился к молчаливым, неподвижным стражам, едва протянул руку к ближайшему, тяжелая тень скользнула над головой, воздух внезапно стал ледяным. Охваченный отчаянием, он замер, поглядел вверх.
  Ничего кроме звезд, все они сорвались с привязи и блуждают, словно соринки в медленно сохнущем пруду. Слабые голоса падают вниз, касаясь его лба, как снежинки, сразу же тающие. Всякий смысл потерян. Это доводы Бездны, но он не понимает ни одного. Глядеть ввысь... он ощутил потерю равновесия, ноги оторвались от земли. Он летел. Его разворачивало в полете.
  Поглядев вниз, он увидел еще больше звезд, но среди них были двенадцать яростных солнц зеленого огня, прорывавшихся сквозь ткань мироздания, оставляя по следу кровоточащие раны. Чем ближе они подлетают, тем больше становятся, ослепляя его. Водоворот голосов стал ураганом, а то, что он считал снежинками, казалось ныне искрами, обжигающими лицо.
  Если бы он смог соединить фрагменты, восстановить мозаику и тем самым понять истины рисунков... если бы он...
  Завитки. Да, это именно они. Движение не обманывает, движение открывает большую форму. Завитки, пряди шерсти.
   "Татуировки... вижу их, вижу!"
  И тотчас же, едва татуировки обрели форму, он вспомнил себя.
   "Я Геборик Руки Духа. Дестриант свергнутого бога. Я вижу его...
  Вижу тебя, Фенер".
  Тело, такое тяжелое, такое потерянное. Неспособное двигаться.
  Его бог попался в ловушку и, как сам Геборик, стал немым свидетелем нашествия ослепительных нефритовых солнц. Он и его бог у них на пути, а такие силы не отклонить в сторону. Нет щита достаточно надежного, чтобы блокировать грядущее.
   "Бездна не заботится о нас. Бездна пришла, чтобы бросить свои доводы, и нам не устоять.
  Фенер, я обрек тебя. А ты, старый бог, ты обрек меня.
  Нет, я больше не сожалею. Так и должно было быть. Ведь мы не знаем иного языка. Воюя, мы призываем на себя уничтожение. Воюя, мы наказываем детей, оставляя им негодное наследие крови".
  Теперь он понял. Боги войны именно таковы, в этом сама их сущность. Глядя на приближающиеся нефритовые солнца, он был ошеломлен осознанием тщетности всех обманов, всей наглой самоуверенности.
   "Видите, мы вздымаем боевые стяги.
  Видите, куда это приводит нас?"
  Последняя война началась. Против этого врага не найти защиты. Ни слова, ни дела не поколеблют ясноглазого судью. Неуязвимый ко лжи, равнодушный к оправданиям и скучным разговорам о необходимости, о выборе меньшего из двух зол... о да, именно эти доводы он и слышит. Пустые как пространство, из которого они падают.
   "Мы распрямили спины, стоя в раю. А потом мы призвали богов войны, накликав гибель на себя, на наш мир, нашу землю, воздух, воду, на мириады жизней. Нет, не корчите удивления, не изображайте ошеломленной невинности. Ныне я вижу глазами Бездны. Ныне я вижу глазами врага, я буду говорить его голосом.
  Узрите, друзья. Я справедливость.
  Когда мы, наконец, встретимся - удовольствия вам это не доставит.
  И если в конце в вас пробудится ирония, смотрите, как я рыдаю нефритовыми слезами, и отвечайте улыбкой.
  Если хватит смелости.
  Есть ли у вас смелость, друзья?"
  
  
  
  КНИГА ПЕРВАЯ
  "... МОРЕ НИКОГДА НЕ МЕЧТАЛО О ВАС"
  
  
  Я пойду тропой проторенной
  На шаг впереди тебя
  На шаг позади тебя
  Задыхаясь в твоей пыли
  Пыль тебе вздымая в лицо
  Во рту одинаково горько
  Будешь ли врать, что не так?
  Здесь, на тропе проторенной
  Обновляется древняя воля
  И вздыхаем мы как короли
  Как лубочные императрицы
  Посреди нарисованных благ
  Я пойду тропой проторенной
  Хоть недолго осталось
  Звезд алмазы возьму я
  В ладони
  И разбрызгаю по сторонам
  Пусть сверкают на солнце
  Пусть осядут как снег
  На тропе проторенной
  За тобой и за мной
  Между прошлым и будущим
  Шагом
  Погляди же хоть раз
  Прежде чем я уйду.
  
  Сказитель сказок,
  Фесстан из Колансе
  
  
  Глава 1
  
  
  Жуткую нищету одеяло скрывает, но гораздо более обнажает.
  
  Теол Неповторимый, Король Летерийский
  
  
  Война пришла на неровную, заросшую травой почву около башни мертвого Азата, что стоит в городе Летерасе. Выводки ящериц вторглись с берега реки. Обнаружив изобилие странных насекомых, они начали неистовый пир. Самой необычной разновидностью мелкой живности являются здесь двухголовые жуки. Четыре ящерицы выследили одно такое существо и окружили. Насекомое заметило опасность обеими головами и начало осторожно поворачиваться - только чтобы найти новые опасности. Тогда оно упало на спинку и притворилось мертвым.
  Не сработало. Одна из ящериц, что ползают по стенам, тварь с широкой пастью и золотистыми глазками, подскочила и проглотила насекомое.
  Подобные сцены творились повсюду: ужасная бойня, торжество истребления. Рок, как кажется, беспощаден к двухголовым жукам.
  Но не всякая добыча оказывается такой беспомощной, как можно подумать. Роль жертвы в природе переменчива, и пожираемый иногда становится пожирателем - вот вечная игра выживания.
  Одинокая сова, уже наглотавшаяся ящериц, оказалась единственной свидетельницей волны судорог, внезапно охватившей покореженную землю. Из ртов умирающих ящериц выползали гротескные существа. Оказывается, истребление вовсе не является столь уж неминуемой угрозой для двухголовых жуков.
  Но совы, относящиеся к наименее разумным птицам, невосприимчивы к урокам. Вот эта просто следила, широко раскрыв пустые глаза. А затем она начала чувствовать непонятное шевеление в кишках, быстро отвлекшее ее от множества смертей внизу, от ящериц, чьи бледные брюшки усеяли почву. Сова даже впоследствии не вспомнила о сожранных ящерицах, о том, как неловко пытались они вырваться из загребущих когтей.
  Сове предстоит долгая ночь мучительного отрыгивания. Даже тупоголовым тварям не все съеденное идет на пользу.
  Мир доносит до нас уроки способом тонким - или же грубым и жестоким; даже последним глупцам приходится зазубривать эти уроки. Или так, или они умрут. А для более разумных существ непонимание непростительно.
  Жаркая ночь Летераса. Камни сочатся потом. Каналы кажутся загустевшими, вода неподвижна, поверхность стала странно блеклой и опаловой, в ней полно мусора и пыли. Насекомые танцуют над водой, словно отыскивая свое отражение - но гладкая патина скрывает все, глотает россыпи звезд, пожирает бледный свет факелов уличного патруля - и крылатые мошки пляшут беспрестанно, словно сойдя с ума от лихорадки.
  Под мостом, на проглоченном темнотой берегу, затрещали, словно капельки вонючего масла, панцири сверчков: двое сошлись вместе и присели в сумраке.
  - Он ни за что не вошел бы, - хрипло прошептал один из них. - Вода воняет. Смотри, никакой ряби, ничего. Он перебежал на ту сторону, куда-нибудь на ночной рынок, где сможет затеряться.
  - Затеряться, - буркнула женщина, вынимая кинжал закованной в латную перчатку рукой и разглядывая острие, - это бы хорошо. Как будто он сумеет. Как будто кто-то из нас смог бы.
  - Думаешь, он успел переодеться?
  - Не было времени. Он просто рванул. Сбежал. Запаниковал.
  - Похоже на панику, это точно, - согласился ее спутник, покачав головой. - Никогда не видел ничего такого... разочаровывающего.
  Женщина спрятала кинжал. - Они его выкурят. Он побежит назад, и мы как напрыгнем!
  - Глупый. Думал, что сумеет уйти.
  Миг спустя Улыба снова вытащила кинжал и уставилась на острие.
  Горлорез, что был сзади нее, закатил глаза, но ничего не сказал.
  
  ***
  
  Бутыл выпрямился, жестом подозвал к себе Корика и принялся с интересом наблюдать, как широкоплечий полукровка-сетиец локтями и коленями прокладывает путь сквозь толпу, оставляя за собой след из злобных взглядов и втихомолку брошенных ругательств. Конечно, опасности для него почти нет. Треклятый иноземец выглядит так, будто напрашивается на ссору, а инстинкты во всем мире одинаковы, и они шепчут людям: с этим лучше не связываться.
  Тем хуже. Было бы здорово увидеть (тут Бутыл улыбнулся), как скопище разъяренных летерийских торговцев наваливается на мрачного варвара, побивая его черствыми булочками и хороня под грудами репы.
  Но такое зрелище им вовсе ни к чему. Не сегодня, когда он нашел добычу, когда Тарр и Корабб уже обходят таверну, чтобы не позволить ей выскочить в заднюю дверь, а Мазан Гилани с Навроде засели на крыше - на случай, если жертва выкажет сообразительность.
  Корик подошел весь вспотевший. Он скрипел зубами. - Жалкие недоноски, - пробурчал он. - Что за жажда тратить деньги? Рынки - чепуха.
  - Делают людей счастливыми, - отозвался Бутыл. - Если не совсем счастливыми, то... временно удовлетворенными. Та же функция.
  - Какая?
  - Избавление от проблем. От неприятных проблем, - добавил он, видя, что Корик наморщил лоб и рыскает глазами. - Тех, что появляются, когда народ имеет время думать, по-настоящему думать - когда все понимают, в каком собачьем дерьме оказались.
  - Звучит как одна из речей короля - я от них засыпаю, прямо как от тебя сейчас, Бутыл. Так где он в точности?
  - Одна из моих крыс сидит у стойки бара...
  - Которая?
  - Дитятко Улыба - она самая шустрая. Так или не так, но она уже смотрит на него своими бусинками. Он за столом в углу, под запертым окном. Даже будь оно открыто, через такое никто не смог бы вылезти. Короче, - заключил Бутыл, - он загнан в угол.
  Корик нахмурился еще сильнее: - Слишком легко, да?
  Бутыл почесал обросший подбородок, переступил с ноги на ногу. Вздохнул. - Да, похоже, слишком легко.
  - А вот Геслер и Бальзам.
  Сержанты подошли к ним.
  - Что вы тут делаете? - выпучив глаза, спросил Бальзам.
  Геслер сказал: - Он опять за свое. Не обращайте внимания. Похоже, нам предстоит драчка. Опасная. Он легко не сдастся.
  - Так какой у нас план? - спросил Корик.
  - Буян идет первым. Он должен его спугнуть. Если он рванет к заднему выходу, ваши друзья его перехватят. То же самое, если полезет наверх. Но я догадываюсь, он увернется от Буяна и попробует уйти через переднюю дверь. Я сам бы так сделал. Буян у нас парень здоровый, а значит, не особо быстрый. Вот зачем мы сюда пришли. Мы вчетвером будем ждать ублюдка - и мы его повалим. Буян подоспеет сзади и закроет дверь, не давая ему уйти.
  - Он выглядит нервным, он в дурном настроении, - предупредил Бутыл. - Скажи Буяну - он может просто упереться и начать драку.
  - Услышим какой шум - мигом врываемся внутрь.
  Златокожий сержант пошел предупреждать Буяна. Бальзам стоял около Корика, дико озираясь.
  Люди забегали и выбегали из таверны, словно это был дешевый бордель. Вскоре показался Буян, возвышавшийся над всеми головами - красное лицо и еще более красная борода - он словно был объят пламенем. Стащив "ленту миролюбия" с меча, он вошел в двери. Увидев чужака, люди начали разбегаться. Столкнувшись с одним из завсегдатаев на пороге, капрал схватил его за рубаху и отбросил в сторону. Бедолага завопил, упав лицом вниз на мостовую шагах в трех от малазан, и принялся извиваться, зажимая лицо окровавленными руками.
  Едва Буян скрылся в таверне, вернулся Геслер, перепрыгнувший через павшего горожанина. Зашипел: - К дверям, быстро, все!
  Бутыл позволил Корику побежать первым. Бальзам рванул было в противоположную сторону, но Геслер его удержал. Когда дело доходит до крутой драчки, Бутыл предпочитает предоставить грязную работу другим. Свою работу он ведь сделал - выследил и указал жертву.
  Таверну охватил хаос - слышался треск мебели, удивленные крики, вопли ужаса. Затем что-то взорвалось, из дверей повалил белый дым. Снова треск мебели, тяжелый стук - фигура вывалилась из проема...
  Локоть ударил в челюсть Корика, заставив полукровку упасть как дерево.
  Геслер поднырнул под вылетевший кулак - как раз навстречу колену. Звук вышел такой, словно разбились два кокоса. Нога добычи подвернулась, заставив ее совершить дикий пируэт, а Геслер в довольно удобной позе сел на мостовую, широко раскрыв стеклянные глаза.
  Визжащий Бальзам отскочил, хватаясь за меч - и Бутыл рванулся к сержанту, удерживая за руку. Добыча пробежала мимо, быстро, но неловко ковыляя к мосту.
  Буян выскочил из таверны. Нос его был в крови. - Вы его не взяли? Треклятые идиоты - поглядите на мое лицо! Я пострадал ни за что?
  Мимо фаларийца протискивались постояльцы, кашляя и заливаясь слезами.
  Геслер неуклюже встал на ноги, потряс головой. - Идем, - пробубнил он, - идем за ним. Надеюсь, Горлорез и Улыба его задержат.
  На сцене появились Тарр и Корабб. - Корабб, - сказал Тарр, - оставайся с Кориком, приведи его в чувство. - Он подошел к Бутылу и прочим. Все двинулись по следу беглеца.
  Бальзам сверкнул глазами на Бутыла:- Я мог бы завалить его!
  - Нам он нужен живым. А ты идиот.
  Сержант раззявил рот: - Живым?!
  
  ***
  
  - Погляди! - зашипел Горлорез. - Вот и он!
  - Хромает что надо, - заметила Улыба, снова пряча кинжал. - Напрыгиваем с обеих сторон, хватаем за лодыжки.
  - Отличная идея.
  Горлорез отошел влево, Улыба вправо. Они присели по сторонам входа на мост. Шаги хромающей жертвы слышались все отчетливее. С рынка на том берегу канала раздались вопли. Беглец ускорился.
  В нужный момент, едва добыча сделала шаг на камни моста, малазанские морпехи выпрыгнули из укрытий, хватая бегущего за ноги.
  Все трое упали и смешались. Беспорядочно дергались ноги, растопыренные пальцы искали, куда вонзиться, раздавались злобные крики...
  Через несколько мгновений остальные охотники прибыли к клубку, сумев наконец пришпилить жертву к камням.
  Бутыл подошел последним, поглядел сверху вниз в покрасневшее, покрытое синяками лицо. - Ну реально, сержант, ты же знал, что это бесполезно.
  Скрипач сверкал глазами.
  - Погляди, что ты сделал моему носу! - крикнул Буян, схвативший Скрипача за руку и явно вознамерившийся разорвать ее надвое.
  - Ты использовал в таверне дымок? - спросил Бутыл. - Какое расточительство.
  - Вы все поплатитесь, - запыхтел Скрипач. - Вы даже не представляете...
  - Наверное, он прав, - сказал Геслер. - Итак, Скрип, нам вечно тебя держать - или пойдешь по доброй воле? Если Адъюнкт чего желает, Адъюнкт это получает.
  - Тебе легко, - зашипел Скрипач. - А глянь на Бутыла. Похож на счастливца?
  Бутыл скривился: - Нет, я не счастлив. Но приказ есть приказ, сержант. Ты не можешь просто сбежать.
  - Жаль, у меня не было пары долбашек, - сказал Скрипач. - Все бы решил раз и навсегда. Ну ладно, можете отпускать. Похоже, колену конец. Гес, у тебя гранитная челюсть, ты знал?
  - Да, и профиль красивый.
  - Мы ловили Скрипа!? - вдруг спросил Бальзам. - Боги подлые, это бунт или что?
  Горлорез похлопал своего сержанта по плечу: - Всё путем, сержант. Адъюнкт желает, чтобы Скрипач читал, вот и всё.
  Бутыл моргнул. "Вот и всё. Точно, ничего более. Но я дождаться не могу".
  Они поставили Скрипача на ноги и, поддерживая за руки, увели к казармам.
  
  ***
  
  Нечто серое, продолговатое, призрачное свисало с притолоки двери в мертвый Азат. Оно выглядело неживым, но на деле...
  - Можно камнями бросать, - сказала Синн. - Они ночами ведь спят?
  - Почти всегда, - отвечал Гриб.
  - Может, они сейчас тихие.
  - Может.
  Синн заерзала. - Камни?
  - Кинь, и они проснутся и вылезут черным роем.
  - Всегда ненавидела ос. Насколько себя помню. Наверное, меня сильно укусили. Как думаешь?
  - Кого не кусали? - пожал плечами Гриб.
  - Я могу тут все поджечь.
  - Никакой магии, Синн. Не здесь.
  - Ты вроде сказал, дом мертв.
  - Да... думаю. Но двор, может, и не мертв.
  Она огляделась. - Люди здесь уже копались.
  - Ты говоришь с кем-нибудь кроме меня?
  - Нет. - Слово казалось абсолютным, неумолимым. Места для дальнейшей дискуссии не было.
  Гриб поглядел на девушку. - Ты знаешь, что случится ночью.
  - Мне плевать, даже близко не подойду.
  - Не имеет значения.
  - Может быть, если мы укроемся в доме, нас не коснется.
  - Может быть, - допустил Гриб. - Но сомневаюсь, что Колода действует именно так.
  - Откуда тебе знать?
  - Я не знаю. Только Дядя Кенеб сказал, что Скрипач говорил обо мне в тот раз, и я спрыгнул за борт, хотя меня в каюте не было. Он знал, точно знал, что будет.
  - А ты зачем спрыгивал?
  - Я искал нахтов.
  - Откуда ты знал, что они там? Бессмыслица, Гриб. Да они вообще ни к чему. Только вокруг Вифала трутся.
  - Когда не охотятся за мелкими ящерицами, - улыбнулся Гриб.
  Но Синн было так легко не отвлечь: - Я гляжу на тебя и думаю... садок Мокра.
  Гриб не ответил. Вместо этого он прокрался по неровным плитам, внимательно глядя на осиное гнездо.
  Синн пошла следом. - Ты знаешь, что будет, так?
  Он фыркнул: - А ты нет?
  Они встали на пороге. - Думаешь, заперто?
  - Шш.
  Гриб присел, подлезая под огромное гнездо. Оказавшись за ним, медленно распрямился и коснулся защелки. Она осталась в руке, окруженная облачком трухи. Гриб молча глянул на Синн. Потом снова повернулся к двери и легонько толкнул.
  Дверь треснула, словно была сделана из вафель. Снова посыпалась труха.
  Гриб надавил обеими руками.
  Преграда развалилась грудой щепок, пыль взлетела столбом. За порогом лязгнул о камни металл; еще миг - и облако пыли втянулось внутрь, словно его кто-то вдохнул.
  Гриб перешагнул груду обломков гнилого дерева и пропал в сумраке.
  Чуть помедлив, Синн торопливо шагнула следом, низко присев.
  
  ***
  
  В густой тени одного из мертвых деревьев Азата буркнул что-то себе под нос лейтенант Прыщ. Он подозревал, что следует их отозвать; но сделать так - значит выказать свое присутствие, а приказы капитана Добряка (высказанные с намеренной небрежностью и нечеткостью, похожие на хлипкий настил над полной гадюк ямой), кажется, требуют преследовать недоносков скрытно.
  К тому же он кое-что открыл. Синн вовсе не немая. Просто упрямая телка. И она втюрилась в Гриба, да как сладко - она сладка как смола, затягивающая веточки и насекомых, взрослый мужчина готов от такой растаять и стечь в бездонное море сентиментальности - а вот дети просто играют. Вполне возможно, их игра закончится убийством.
  Да, Прыщ отлично помнит об этой разнице. Он помнит детство во всех деталях; сумей он вернуться в прошлое, дал бы вертлявому свинтусу хорошую затрещину, и поглядел в ошеломленное, обиженное лицо, и сказал бы как-то так: "Привыкай, маленький Прыщ. Однажды ты встретишь человека по прозвищу Добряк..."
  Ну, так или иначе, мышки заползли в Дом Азата. Может быть, что-то внутри о них позаботится, подарив ему достойное завершение бессмысленного задания. Гигантская десятитысячелетняя нога опускается, раз и два. Хрясть, шмяк, словно раздавили вонючие ягоды. Гриб стал пятном, а Синн - комком.
   "Боги, нет, что за гадость!" Ругаясь под нос, он пошел за ними.
  Впоследствии он понял, что должен был заметить проклятое гнездо ос. Хотя бы на пороге должно оно было привлечь его внимание! Вместо этого он вляпался в гнездо лбом.
  Узнавание, понимание и затем - вполне обоснованная слепая паника.
  Прыщ вихрем развернулся и побежал.
  Тысяча или еще больше разгневанных ос составили ему эскорт.
  Шесть жал могут повалить коня. Он завопил, когда огонь вспыхнул на загривке. И снова, когда второе жало впилось в правое ухо.
  Он махал руками. Там, где-то впереди, должен быть канал - они же пересекали мост. Там, слева.
  Еще один мучительный взрыв - около локтя.
   "Забудь про канал! Тебе нужен целитель! Скорее!"
  Он уже не мог слышать жужжания; все начало расплываться перед глазами, тьма сочилась из теней, мутные огни за окнами кололи его в глаза. Ноги отказывались двигаться.
   "Туда, в Малазанские Казармы.
  Мертвяк. Или Эброн".
  Он шатался, он с трудом сфокусировал взгляд на воротах - он хотел позвать охраняющих вход солдат, но язык вспух и забил рот. Ему трудно дышать. "Беги...
  Не осталось времени..."
  
  ***
  
  - Что это было?
  Гриб вышел из коридора, покачал головой: - Кто-то. Разбудил ос.
  Они стояли в главной палате - у стены огромный камин, по сторонам старомодные кресла; сундуки и ящики расставлены у другой стены. У третьей стены, что напротив камина, виднелась резная кушетка под выцветшим гобеленом. Подробности с трудом можно было различить в зернистой полутьме.
  - Нам нужен фонарь или лампа, - сказала Синн. - Потому что, - добавила она колко, - я не могу пользоваться магией...
  - А может, и можешь, - подумал вслух Гриб. - Мы уже не во дворе. Тут нет никакого... присутствия. Дом по-настоящему мертв.
  Торжественным жестом Синн пробудила угли очага. Пламя было до странности тусклым, его языки имели голубой или зеленоватый оттенок.
  - Слишком легко для тебя, - сказал Гриб. - Я даже не заметил садка.
  Синн промолчала. Она пошла изучать гобелен.
  Гриб пошел за ней.
  Как и следовало ожидать, там была изображена батальная сцена. Кажется, герои могут существовать лишь в окружении смерти. Едва различимые на потускневших нитях вооруженные рептилии сражались с Тисте Эдур и Анди. Затянутое дымом небо полнилось летающими крепостями - почти все пылали - и драконами. Некоторые из драконов выглядели огромными, в пять или шесть раз больше остальных, хотя находились они в отдалении. Сцену обрамляли языки пламени. Обломки крепостей падали на головы солдат враждующих отрядов. Всюду виднелись сцены резни и безжалостного истребления.
  - Чудесно, - мурлыкнула Синн.
  - Проверим башню, - предложил Гриб. Вся эта огненная картина напомнила ему И'Гатан, то, как он увидел выходящую из огня Синн. Она могла бы участвовать в той давней битве. Он боялся, что если вглядеться в гобелен пристальнее - заметишь ее среди сотен извивающихся фигурок: на круглом лице довольное выражение, темные глаза удовлетворенно сверкают.
   Они пошли в квадратную башню.
  Снова оказавшись в коридоре, Гриб помедлил, чтобы глаза привыкли к полутьме.
  Через мгновение зеленое пламя выплеснулось из только что покинутой палаты, растягиваясь по полу, подбираясь все ближе.
  Синн усмехалась, озаренная зловещим сиянием.
  Пламя следовало за ними по перекошенным ступеням на верхний этаж. Там не было мебели. Под выбитым, затянутым паутиной окном валялся высохший труп. Гриб сразу заметил необычность строения костяка: лишние суставы около колен, лодыжек, локтей, плеч. Даже грудина имела горизонтальное сочленение, как и выступающие вперед ключицы.
  Кожа существа была до странности белой, безволосой; Гриб знал, что если он склонился и коснется тела - оно рассыплется прахом.
  - Форкрул Ассейл, - шепнул он.
  Синн взвилась: - Откуда ты узнал? Как ты вообще все узнаешь?
  - На гобелене внизу, - пробормотал он, - были ящеры. Я думаю, это К'чайн Че'малле. - Он поглядел ей в глаза, дернул плечом. - Этот Азат не умер. Просто... ушел.
  - Ушел? Как?
  - Думаю, он просто вышел вон. Вот как.
  - Откуда тебе знать! Как ты можешь утверждать такое?
  - Спорим, Быстрый Бен тоже знает?
  - Знает что? - раздраженно зашипела она.
  - Это. Всю истину.
  - Гриб...
  Он спокойно встретил яростный взор девушки. - Ты, я, Азат. Все меняется, Синн. Все меняется.
  Ее изящные руки сжались в кулаки. Пламя выбилось из каменного пола, облизало косяки, затрещало, выбрасывая искры.
  Гриб фыркнул: - У тебя даже огонь говорит...
  - Он еще может кричать, Гриб.
  Гриб кивнул: - Так громко, что сломает мир.
  - Я могла бы, ты сам знаешь, - сказала она неожиданно громко, - просто чтобы поглядеть, что получится. На что я способна.
  - И что мешает?
  Она скорчила гримасу, отвернулась. - Ты можешь закричать в ответ.
  
  ***
  
  Теол Неповторимый, Король Летерийский, вступил в комнату и, раскинув руки, закружился. Широко улыбнулся Баггу: - Что думаешь?
  Лакей держал в коротких стертых пальцах бронзовый горшок. - Вы взяли урок танцев?
  - Нет, смотри на одеяло! Любимая супруга начала его подшивать - видишь, вон шов над левым коленом?
  Багг чуть склонился. - А, вижу. Очень мило.
  - Очень мило?
  - Ну, я не могу понять, зачем там шов.
  - И я. - Теол замер. - Она не так уж хороша, да?
  - Нет, она ужасна. Но ведь она академик...
  - Точно, - согласился Теол.
  - В конце концов, имей она опыт шитья и так далее...
  - То никогда не пошла бы по ученой стезе?
  - Считается, что люди, во всем ином бесполезные, становятся академиками.
  - Ты высказал мои мысли в точности, Багг. Могу спросить, что не так?
  - Не так?
  - Мы знаем друг друга долгое время, - сказал Теол. - Мои чувства отточены до совершенства, они улавливают малейшие колебания твоих настроений. Талантов у меня мало, но, скажу без ложной скромности, мне дано снимать с тебя точную мерку.
  - Да, - вздохнул Багг, - впечатляет. Как вы поняли, что я огорчен?
  - Кроме того, что ты бранил мою супругу?
  - Да, кроме того.
  Теол кивнул, указывая на горшок в руках Багга. Тот опустил глаза - чтобы увидеть, что это уже не горшок, а уродливая кучка смятого металла. Он со вздохом позволил бывшему горшку упасть на пол. Звон огласил комнату.
  - Тонкие детали, - говорил Теол, поправляя складки Королевского Одеяла. - Нечто, о чем можно сообщить моей жене... случайно, разумеется, на бегу. На быстром бегу, в полной готовности отступить - ведь у нее в руках будут острейшие иголки.
  - Малазане. Или скорее один малазанин. С разновидностью Плиток в потных руках. Могучей разновидностью. Это не шарлатан, это адепт потрясающей силы.
  - И он готов разбросить Плитки?
  - Деревянные карты. Весь остальной мир отказался от Плиток, государь. Они называются Колодой Драконов.
  - Каких это драконов?
  - Не спрашивайте.
  - Ну, неужели тебе некуда спрятаться, о жалкий и хилый Старший Бог?
  Багг состроил кислую гримасу: - Вряд ли. Но это не единственная проблема. Есть еще Странник.
  - Он еще здесь? Его не видели несколько месяцев...
  - Колода представляет для него угрозу. Он может быть против ее раскрытия. Может сделать что-то опасное.
  - Гмм. Малазане наши гости, и раз они оказались под угрозой, подобает их защитить или, если мы не в силах, хотя бы предостеречь. Если и этого не сможем, остается бежать.
  - Да, государь, возможно, так будет мудрее.
  - Бежать?
  - Нет, предостеречь.
  - Я пошлю Брюса.
  - Бедный Брюс.
  - Ну, разве я виноват? Бедный Брюс, это точно. Пора бы ему заслужить свой титул, каким бы он ни был, а я в данный момент не припоминаю. Что меня больше всего бесит - так это его бюрократическая натура. Таится в темноте конторы, безликий работник, прячется туда и сюда, едва ответственность постучится в дверь. Да, я не могу терпеть такого человека, брат он или нет...
  - Государь, вы поставили Брюса над армией.
  - Неужели? Разумеется, поставил. Поглядим, как он теперь спрячется.
  - Он ожидает вас в тронном зале.
  - Ну, он не дурак. Понимает, что загнан в угол.
  - Ракет тоже там, - сообщил Багг, - с петицией от Гильдии Крысоловов.
  - Петицией? Насчет чего - умножения крыс? Вставай, старый друг, пришло время встретиться с народом. А всё это королевское величие - штука весьма утомительная. Зрелища, парады, десятки тысяч обожающих меня подданных...
  - Вы еще не устраивали зрелищ и парадов, государь.
  - А они уже обожают.
  Багг встал и пошел перед королем Теолом через комнату, в коридор и в тронный зал.
  Там их поджидали только трое: Брюс, Ракет и королева Джанат. Теол приблизился к Баггу, когда всходил на престол. - Видишь Ракет! Обожает! Что я говорил?
  Король воссел на трон и улыбнулся королеве, уже занявшей второй трон, слева. Откинулся на спинку, вытянул ноги...
  - Не надо, брат, - сказал Брюс. - Вид отсюда...
  Теол выпрямился. - Уф, самый что ни на есть королевский.
  - Насчет этого, - начала Ракет.
  - С облегчением вижу, что ты сбросила бесчисленные стоуны веса, Ракет. Весьма рад. Насчет чего?
  - Обожания, о котором вы шептались с Баггом.
  - А я думал, у тебя петиция.
  - Я желаю спать с вами. Я желаю, чтобы вы обманывали жену, Теол. Со мной.
  - Это и есть петиция?
  - А что, плохая?
  Королева Джанат сказала: - Меня не обманешь. Обманывать нужно было за спиной. Хитрость, уловки, измена. А я, между прочим, сижу здесь, Ракет.
  - Точно так. Давайте без мрачных деталей. Свободная любовь для всех. - Она улыбнулась Теолу. - Особенно для вас и меня, сир. Ну, не совсем свободная, ведь я ожидаю, что вы оплатите ужин.
  - Не могу, - сказал Теол. - Никто больше не хочет моих денег, хотя они у меня есть. Вот так всегда. К тому же... публичная измена Короля? Что за пример я подам?
  - Вы носите одеяло, - указала Ракет. - Какой в этом пример?
  - Ну... пример возвышенного апломба.
  Брови ее взлетели: - Почти все взирают на ваш апломб с ужасом, государь. Но не я, - добавила она с обольстительной улыбкой.
  - О боги, - вздохнула, потирая лоб, Джанат.
  - Ну что это за петиция? - воскликнул Теол. - Ты же не Гильдию представляешь, а только себя?
  - Не только. Я желаю упрочить наши связи. Как знают все, секс - это клей, удерживающий общество от рассыпания, и я подумала...
  - Секс? Клей? - Теол подался вперед. - Теперь я заинтригован. Но давай отложим твое дело на миг. Не издать ли нам указ: Король будет иметь секс с каждой могущественной женщиной королевства? Только нужно будет доказать, что она именно женщина, изобрести некий способ проверки. Пусть потрудятся Королевские Инженеры.
  - Зачем останавливаться на могущественных женщинах, - спросила супруга Джанат. - Не забывай о могучей скотине в домохозяйствах. И как насчет аналогичного указа насчет королевы?
  Багг подал голос: - Было некогда племя, в котором король и королева имели право первой ночи на каждую невесту и жениха соответственно.
  - Правда?
  - Нет, Ваше Величество, - признался Багг. - Я только что придумал.
  - Я могу записать это в историю, если хочешь, - сказала Джанат с плохо скрываемым нетерпением.
  Теол скорчил гримасу: - Моя супруга ведет себя неподобающе.
  - Я только кинула монетку в кучу дурацкого идиотизма, любимый супруг. Ракет, нам с тобой нужно посидеть вдвоем, потолковать.
  - Никогда не общаюсь с женщинами. - Ракет выпрямилась, вздернула подбородок.
  Теол хлопнул в ладоши. - Ну, еще одна аудиенция окончена! Чем займемся? Я намерен пойти в постель. - Он метнул взгляд на Джанат. - Разумеется, в компании дражайшей супруги.
  - Мы еще не ужинали, супруг.
  - Ужин в постель! Можем пригласить и... нет, нет, вычеркните это.
  Брюс выступил вперед.
  - Насчет армии...
  - О, ты всегда насчет армии. Закажи больше сапог.
  - Вот именно. Нужно больше денег.
  - Багг, дай ему больше денег.
  - Сколько, государь?
  - Сколько нужно на сапоги и так далее.
  - Не в сапогах дело, - сказал Брюс, - а в обучении.
  - Солдаты обучаются без сапог? Необычайно.
  - Я хочу использовать расквартированных в городе малазан. Этих "морских пехотинцев" и их тактику. Я намерен заново изобрести все военное дело Летера. Нанять малазанских сержантов.
  - Адъюнкт сочтет это приемлемым?
  - Сочтет. Солдаты скучают, а это всегда нехорошо.
  - Воображаю. Мы знаем, куда они уходят?
  Брюс нахмурился: - Меня спрашиваешь? Почему не спросить ее?
  - Ага, вот и готова повестка следующей встречи.
  - Мне предостеречь Адъюнкта? - спросил Багг.
  Теол потер подбородок, кивнул: - Это было бы мудро, Багг. Да. Весьма мудро. Что же, дела закончены.
  - Как насчет моей петиции? - требовательно спросила Ракет. - Я приоделась и всё такое.
  - Буду иметь в виду.
  - Отлично. А пока что - как насчет Королевского Поцелуя?
  Теол заерзал на троне.
  - Весь апломб сдулся, супруг? Ясно, что он лучше тебя знает границы моего терпения.
  - Ну хотя бы, - сказала Ракет, - Королевские Объятия?
  - Есть идея, - предложил Багг. - Поднять налоги на гильдии.
  - Чудесно, - бросила Ракет. - Я ухожу. Очередной проситель отвергнут королем. Толпа станет еще более беспокойной.
  - Какая толпа?
  - Та, которую я соберу.
  - Не соберешь.
  Женщина скривилась: - Толпа опасна, Ваше Величество.
  - Ох, поцелуй ее и обними, супруг. Я отвернусь.
  Теол резко вскочил - и ту же сел снова. Моментик, - пропыхтел он.
  - Вот и новая регалия - Королевское Достоинство, - прокомментировал Багг.
  Но Ракет улыбнулась: - Будем считать это долговой распиской.
  - А толпа?
  - Чудесным образом рассосалась, исчезла как сонный вздох, о Канцлер или кто ты там.
  - Я Королевские Инженеры. Да, сразу все. И еще Казначей.
  - И Смотритель Плевательниц, - добавил Теол.
  Все наморщили лбы.
  Багг скривился: - Я был так приятно отвлечен - и вдруг такое. От вас!
  - Что-то не так? - вмешался Брюс.
  - Ах, брат, мы должны послать тебя к Адъюнкту с предостережением.
  - О?
  - Багг?
  - Я иду с вами, Брюс.
  Когда мужчины ушли, Теол поглядел на Джанат - и на Ракет - обнаружив, что обе все еще хмурятся. - Ну?
  - Что-то, что мы должны знать? - спросила Джанат.
  - Да, - сказал Ракет. - Ради Гильдии Крысоловов, разумеется.
  - Не совсем, - ответил Теол. - Маловажный вопрос, уверяю вас. Кое-что насчет разгневанных богов и разрушительных гаданий. А теперь пора переходить к Поцелую и Объятиям... нет, погодите. Сначала вздохну поглубже. Моментик... еще один...
  - Может, поговорим о моем вышивании?
  - Да, это было бы идеально. Начинай. А ты, Ракет, сядь поближе.
  
  ***
  
  Лейтенант Прыщ открыл глаза. Точнее, попытался, чтобы обнаружить, что они опухли. Сквозь мутные щелки он увидел нависшую сверху фигуру. Лицо натийца, задумчивое.
  - Узнаете меня? - спросил натиец.
  Прыщ попытался ответить, но кто-то сдавил ему челюсти. Он кивнул, узнав при этом, что шея раздулась в два раза толще обычного. Или так, подумалось ему, или голова сжалась.
  - Мулван Бояка. Взводный целитель. Будете жить. - Натиец распрямил спину и сказал кому-то еще: - Будет жить, сэр. Но пользы от него не будет еще несколько дней.
   Капитан Добряк появился в поле зрения. Костистое, угловатое лицо, как и всегда, было украшено выражением презрительного равнодушия. - За такое, лейтенант Прыщ, попадете в рапорт. Преступная глупость, недостойная офицера.
  - Тут таких целая куча, - пробормотал уходящий целитель.
  - Вы что-то сказали, солдат?
  - Нет, сэр.
  - Наверное, слух ухудшился.
  - Так точно, сэр.
  - Намекаете, что у меня плохой слух, солдат?
  - Никак нет, сэр!
  - А я уверен.
  - Ваш слух идеален, капитан. Я уверен. Примите это как... гм... заключение целителя.
  - Скажите, - продолжал Добряк, - есть ли средство от редеющих волос?
  - Сэр? А, разумеется, есть.
  - И какое?
  - Побриться налысо, сэр.
  - Кажется мне, что вам нечем заняться, целитель. Посему проследуйте в место расположения взводов вашей роты и займитесь жалобами солдат. Да, еще и вшей изгоните. И проверьте мужчин на наличие кровавых волдырей на мошонках - уверен, это симптом опасных заболеваний.
  - Кровавых волдырей сэр? На мошонках?
  - Похоже, плохой слух у вас, а не у меня.
  - Гм... в них нет ничего особенно опасного, сэр. Только не протыкайте, или кровь потечет чертовской струей. Это от долгой езды в седле, сэр.
  - И точно.
  - Целитель, почему вы еще здесь?
  - Простите, сэр! Бегу!
  - Буду ожидать подробного отчета о состоянии вверенных вам солдат.
  - Так точно, сэр! Иду проводить мошоночную инспекцию!
  Добряк снова склонился над Прыщом: - Вы даже говорить не можете, так? Нежданная милость. Шесть ужалений черных ос. Вы должны были умереть. Почему не исполнили? Да ладно. Похоже, недоносков вы потеряли. Придется спустить с цепи овчарку, пусть ищет. Сегодня же ночью. Выздоравливайте поскорее, лейтенант, мне еще нужно шкуру с вас содрать.
  
  ***
  
  Оказавшись вне помещения, Мулван Бояка чуть постоял, а затем торопливо направился к своим товарищам в одну из спален. Он вошел в комнату, оглядел скопище солдат, валявшихся на койках или бросавших кости, и наконец заметил сморщенное черное лицо Непа Борозды, с мрачной улыбкой на губах сидевшего скрестив ноги.
  - Я знаю, что ты сделал, Неп!
  - Э? Уйди-т от мня!
  - Ты проклял Добряка, так? Кровавые волдыри на яйцах!
  Неп кудахтнул: - Черны липки пятна тож, хе!
  - Прекращай. Хватит этого, понял?
  - Слишкм пздно! Они уж наросли!
  - А вдруг он случайно узнает, кто виноват?..
  - Не смей! Свин! Натий фрупаль! Ву бут бу вут!
  Мулван непонимающе выпучил глаза на старика. Метнул взгляд и на Шелкового Ремня, развалившегося на соседней койке: - Что это он сказал?
  Дальхонезец лежал, закинув руки за голову. - Худ знает. Думаю, какое-то шаманское наречие. Готов спорить, это порча.
  Натиец сверкнул глазами на Непа: - Наведи порчу, и я вскипячу твои кости, кислая слива. Ну-ка, отстань от Добряка, или я расскажу Бадану.
  - Бадна здесь нету, а?
  - Он вернется.
  - Паль!
  
  ***
  
  Никто не стал бы клясться, что Преда Норло Трамб - самый восприимчивый из людей; шестеро летерийских стражников, что были сейчас под его командой, пытались спрятаться за спиной начальника, подозревая, что глупость Трамба будет стоить им жизни.
  Норло раздраженно скалился на дюжину всадников. - Война есть война, - твердил он, - а мы были на войне. Люди умерли, не так ли? Такие деяния не должны оставаться безнаказанными.
  Чернокожий сержант сделал едва заметный жест закованной в перчатку рукой, и на стражу нацелились арбалеты. Он сказал на грубом летерийском: - Еще один раз. Последний раз. Они живы?
  - Разумеется, живы, - фыркнул Норло Трамб. - Мы тут свое дело знаем. Но, видишь ли, их приговорили к смертной казни. Мы только ждем чиновника Королевской Адвокатуры, чтобы он поставил печати на приказы.
  - Никаких печатей, - сказал сержант. - Никакой казни. Отпустите их. Мы заберем.
  - Даже если их преступления прощены, - упрямо ответил Преда, - мне нужна печать на соответствующем приказе.
  - Отпустите их всех. Или мы вас перебьем.
  Преда выпучил глаза, повернулся к подчиненным. - Оружие наголо, - рявкнул он.
  - Ни шанса, - сказал страж ворот Фифид. - Господин, едва мы схватимся за мечи, как будем убиты.
  Лицо Трамба потемнело даже в тусклом свете фонарей. - Ты только что заслужил суд трибунала, Фифид...
  - Хотя бы еще подышу, - ответил тот.
  - Остальные?
  Стражники молчали. Оружие оставалось в ножнах.
  - Выдавай их, - зарычал с коня сгорбившийся сержант. - Хватит нежностей.
  - Послушайте этого тупого неразумного иноземца! - Норло Трамб повернулся к малазанину спиной. - Я намерен внести официальный протест в Королевский Суд. Вы ответите за угрозы...
  - Ну.
  Слева от сержанта с коня соскользнул юный, до странности женоподобный воин, положил ладони на рукояти двух огромных фальшионов. Темные, блестящие глаза смотрели томно, словно он еще не вполне проснулся.
  Но тут червь сомнения защекотал наконец шею Трамба. Он облизал внезапно пересохшие губы: - Спенсерд, проведи этого малазанского... гм, воина к камерам.
  - И? - спросил стражник.
  - И освободи заключенных, разумеется!
  - Слушаюсь, господин!
  Сержант Бадан Грук позволил себе чуть слышно вздохнуть - так, чтобы никто не заметил - и с облегчением стал смотреть, как летериец ведет Смертоноса к тюремному блоку, что виднеется у стены казарм.
  Остальные моряки неподвижно сидели на лошадях, но Бадан почти что носом чуял их напряжение. У самого пот течет под кольчугой. Нет, ему не нужны никакие сложности. Особенно кровавая баня. А проклятый Преда с мозгами землеройки чуть не дошел до края. Сердце тяжело стучало в груди. Он заставил себя взглянуть назад, на своих солдат. Круглое лицо Досады стало красным и потным, однако она подмигнула ему, прежде чем поднять арбалет, уперев приклад в пухлое бедро. Релико поместил свой самострел на сгиб локтя, а вторую руку протянул к Больше Некуда - тот только сейчас сообразил, что во дворе казарм что-то пошло не так, и теперь озирается в поисках врагов, которых нужно будет убивать (только задайте правильное направление!) Кони Накипи и Мёда стоят бок о бок, тяжелые штурмовые арбалеты саперов нацелены Преде точно в грудь - но дурак этого даже не замечает.
  Прочие солдаты остались у входа; настроение у всех дурное, ведь их вытащили с веселой пирушки в Летерасе.
  В тюремном блоке клацнула тяжелая дверь.
  Все - и малазане и летерийцы - устремили взоры на четырех медленно вышедших людей. Смертонос почти нес подопечную, да и летериец Спенсерд сгибался под тяжестью. Вызволенные из камер пленницы оказались в плохом состоянии.
  - Тише, Большик, - пробормотал Релико.
  - Но это... эти... я ж их знаю!
  Панцирник тяжко вздохнул: - Мы все знаем, Большик.
  На пленницах не было следов пыток или побоев. На грань смерти их поставило простое небрежение. Самая эффективная пытка из возможных.
  - Преда, - тихо произнес Бадан Грук.
  Норло Трамб повернул лицо: - Теперь что?
  - Их не кормили?
  - Заключенные получают урезанный рацион. Боюсь, что...
  - Как долго?
  - Ну, я уже сказал, сержант, мы ждем прибытия Королевского Адвоката уже больше месяца...
  Два арбалетных болта просвистели у головы Преды, начисто срезав оба уха. Он завопил от внезапной боли и тяжело шлепнулся на задницу.
  Бадан ткнул пальцем в съежившуюся стражу: - Никому не шевелиться! - Затем он развернулся в седле, сверкнув глазами на Накипь и Мёда: - Даже не думайте перезаряжать! Тупоголовые саперы!
  - Прости, - ответила Накипь. - Думаю, у нас обоих... пальцы затекли. - Она пожала плечами.
  Мёд передал ей свой арбалет и слез с коня. - Пойду подберу болты. Кто-то видел, куда они отскочили?
  - Оба упали между вон теми домами, - сказал Релико, показав направление подбородком.
  Потрясение Преды перешло в ярость. Он с трудом встал на ноги; с остатков ушей текла кровь. - Попытка убийства! Я увижу вас под арестом! За такое поплаваете в канале!
  - Ихняя не понимать, - сказал Бадан Грук. - Превалак, приведи запасных лошадей. Надо было взять Бояку, они же едва идти могут. Поддерживайте их на пути назад. Едем медленно.
  Он смотрел на женщин, тяжело опиравшихся на освободителей. Сержант Смола и ее сестрица, Целуй-Сюда. Похожи на грязные подштанники самого Худа. Но живые. - Боги подлые, - шепнул он сам себе. - Они живы.
  
  ***
  
  - Ай! Лапка отвалилась!
  Банашар неподвижно сидел в кресле, следил, как скелет мелкой ящерицы кружится по полу, дергая единственной лапой.
  - Телораст! На помощь!
  Вторая рептилия восседала на подоконнике и смотрела вниз, покачивая головой, словно отыскивая совершенный угол зрения. - Бесполезно, Кодл, - сказала она наконец. - Так ты никуда не убежишь.
  - А мне нужно убежать!
  - От чего?
  - От факта отпадения моей лапки!
  Телораст поскакала по подоконнику, чтобы оказаться поближе к Банашару. - Жрец, промокший от вина, хшш! Погляди сюда, в окно! Это я, та, что поумнее. Та, что поглупее, на полу. Видишь? Ей нужна твоя помощь. Нет, умной ты ее не сделаешь, но не об этом речь. Дело касается лапы, видишь? Веревочка из кишок или чего-то другого перетерлась. Она изувечена, беспомощна, бесполезна. Она кружит кругами, а это нам очень обидно. Понимаешь? О Глист Богини Червей, о Беглец от убивающей поклонников безглазой земной твари! Банашар Пьяница, Банашар Мудрец, Банашар мудростью опьяненный! Прошу, смилуйся и почини лапу моей спутницы, моей милой сестрицы, той, что поглупее.
  - Ты сама можешь догадаться, что я отвечу, - сказал Банашар. - Слушай, если жизнь - шутка, то какая шутка? Веселое ха-ха? Или что-то вроде "ой, я сейчас пукну"? Это умная шутка или тупая, та, которую повторяют и повторяют, пока не пропадает всякий след веселья? От этой шутки смеются или рыдают? Сколько раз мне задавать один и тот же вопрос?
  - Уверена, добрый господин, ты изобретешь еще сто вопросов. Изгнанный, опозоренный, лишенный сущности жрец. Видишь те нитки? На оторванной лапе... ох, Кодл, ты прекратишь вертеться?
  - Я привык смеяться, - бормотал Банашар. - Много. Разумеется, это было до того, как я решил стать священником. Увы, в таком решении нет ничего смешного, как и в жизни святоши. Годы и годы жалких размышлений, ритуалы, церемонии, упорные упражнения в магии. А Осенняя Змея, она же просто терпела нас. А потом выдала заслуженную награду... жаль, я опоздал к раздаче.
  - Жалкий обломок бесполезной учености, не будешь ли так любезен - да, протяни руку, вниз и влево, еще чуть дальше. Ах! Ты взял ее! Сустав! Нитка! Кодл, слушай - смотри - прекрати вертеться сейчас же! Спасение уже близко!
  - Не могу! Все перекосилось! Мир падает в Бездну!
  - Забудь обо всем. Видишь? У него твоя лапа. Он смотрит на нитку! Мозги шевелятся!
  - Там были канавки, - сказал Банашар. - Под алтарем. Чтобы собирать кровь в амфоры - видишь ли, мы ее продавали. Забавно, какую дрянь готовы покупать люди.
  - Что он делает с моей лапкой!?
  - Пока ничего. Слушай, я думаю. И думаю. Он всякий разум растерял, это ясно. У Апсалар, которая не Апсалар, в мочке левого уха было больше ума, чем в этом маринованном червяке. Но забудь! Кодл, используй локти и ползи к нему - хватить дергать лапой! Хватит!
  - Не могу! - тоненько провизжала та.
  Кодл дергалась, описывая круг за кругом.
  - Старая кровь наружу, блестящие монеты внутрь. Мы смеялись, но это не был добрый смех. Скорее неверие, немалый цинизм, презрение к врожденной глупости народа. Так или иначе, мы скопили сундуки и сундуки богатств, больше, чем вы можете вообразить. Подвалы лопались. Клянусь, на такое можно было купить много смеха. А кровь? Что же, любой жрец вам скажет: кровь дешева.
  - Прошу, ох прошу, яви милосердие, столь презираемое твоей бывшей Госпожой. Плюнь ей в глаза и помаши рукой на прощание! Тебя ждет щедрая награда, поверь! Щедрая!
  - Богатства. Бесполезные.
  - Награда иного рода, уверяю тебя. Существенная, значительная, ценная, пришедшая как раз вовремя.
  Он оторвался от созерцания лапы, взглянул на Телораст.
  Скелет качал головой. - Сила, друг мой. Больше силы, чем ты сможешь вообразить...
  - Весьма сомневаюсь.
  - Сила делать что захочешь, с кем захочешь и когда захочешь! Сила хлещущая, переливающаяся через край, оставляющая обширные мокрые пятна! Да, ценная награда!
  - А если я тебя на слове поймаю?
  - Слово мое крепко как лапа, которую ты так крепко держишь!
  - Сделка заключена, - сказал Банашар.
  - Кодл? Слышала?
  - Слышала. Ты сошла с ума? Мы не будем делиться! Никогда не делились!
  - Тише! Он слышит!
  - Заключена, - повторил Банашар, распрямляя спину.
  - Оййй! - завыла, кружась еще быстрее, Кодл. - Ты нас подставила, Телораст! Только что! Оййй, смотри, я не могу!
  - Пустые обещания, Кодл. Обещаю!
  - Заключена, - в третий раз сказал Банашар.
  - Ай! Трижды! Мы обречены!
  - Расслабься, ящерица, - сказал Банашар, склоняясь и хватая вертлявую тварь, - скоро снова танцевать будешь. И, - добавил он, поднимая Кодл повыше, - я тоже.
  Держа в руках ящерицу и оторванную лапу, Банашар поглядел на молчаливого гостя. Тот сидел в тени, блестя единственным глазом. - Ладно, - сказал Банашар. - Теперь я выслушаю тебя.
  - Польщен, - мурлыкнул Странник. - Времени у нас мало.
  
  ***
  
  Лостара Ииль сидела на краю кровати; на ее коленях стояла бадейка с песком. Она погрузила клинок в тыкву со срезанной верхушкой, чтобы смазать железо маслянистой мякотью, а затем положила кинжал в песок, принявшись отчищать.
  Она трудилась над клинком уже два звона. До этого были другие обработки. Больше, чем можно сосчитать.
  Все твердили ей, что более чистого лезвия и найти невозможно... но сама она все еще видела пятна.
  Пальцы ее стерлись, покрылись ссадинами. Кости ломило. В последние дни пальцы болели все сильнее, словно нечто проникло в плоть сквозь кожу и начало превращать ее в камень. Наступит время, когда она вообще перестанет их ощущать, и руки повиснут бесполезными палицами. Но нет, не бесполезными. Ими можно молотить мир. Если бы в этом была хоть какая польза...
  О дверь ударилась рукоять меча; миг спустя вошла капитан Фаредан Сорт. Отыскала глазами Лостару. - Адъюнкт ожидает вас, - сказала женщина бесцветным тоном.
   "Итак, время". Лостара Ииль схватила тряпицу и вытерла лезвие. Капитан стояла в дверном проеме и смотрела. Лицо ее было непроницаемым.
  Лостара встала, вложив кинжал в ножны, и надела плащ. - Вы будете меня конвоировать? - спросила она, направляясь к двери.
  - Один беглец у нас уже есть, - сказала Сорт, зашагав почти за спиной Лостары.
  - Вы что, шутите?
  - Не совсем. Но я буду сопровождать вас этой ночью.
  - Зачем?
  Фаредан Сорт не ответила. Они дошли до украшенных резьбой двойных красных дверей, отмечавших конец коридора. Капитан открыла двери.
  Лостара Ииль вошла в комнату. Потолок жилища Адъюнкта - штаб-квартиры и личных покоев одновременно - был переплетением выступов, сводов и овальных балок. Он весь зарос пыльными паучьими сетями; мертвые мухи висели на паутинках, качаясь под дуновениями сквозняков. Под центральным, до странности неровным куполом поставили большой прямоугольный стол и дюжину высоких кресел. Напротив двери стену прорезали высокие окна; их пересекала платформа с балюстрадой. В-общем, на вкус Лостары это было самое непонятное помещение из ею виденных. Летерийцы называли его Великим Лекционным Медиксом, это был самый большой зал колледжа, ставшего жилищем малазанских офицеров и штабом армии.
  Адъюнкт Тавора стояла на платформе и напряженно рассматривала что-то сквозь толстое стекло.
  - Вызывали, Адъюнкт.
  Тавора сказала, не поворачиваясь: - На столе лежит табличка, капитан. На ней вы найдете имена тех, что должны присутствовать на чтении. Поскольку некоторые могут оказать сопротивление, капитан Сорт сопроводит вас в казармы.
  - Ясно. - Лостара подошла к столу и взяла табличку. Пробежала глазами ряд имен на золотистом воске. Брови ее взлетели: - Адъюнкт? Этот список...
  - Отказов не принимать, капитан. Исполняйте.
  Снова оказавшись в коридоре, женщины замерли, увидев приближающегося летерийца. Скромно одетый, с длинным мечом в простых ножнах, Брюс Беддикт не был наделен потрясающей красотой; но ни Лостара, ни Фаредан не могли оторвать от него глаз. Даже случайно брошенный взгляд обречен был вернуться, притягиваемый чем-то неодолимым и неотразимым.
  Они расступились, пропуская его.
  Брюс остановился, отвесив короткий, но вежливый поклон. - Простите меня, - сказал он Лостаре. - Мне нужно поговорить с Адъюнктом, если это возможно.
   Разумеется, - отвечала она, протягивая руку к двойной двери. - Просто войдите и назовитесь.
  - Благодарю. - Мелькнула улыбка; он вошел в комнату, закрыв двери.
  Лостара вздохнула.
  - Да, - согласилась Фаредан Сорт.
  Через мгновение они ушли.
  
  ***
  
  Едва Адъюнкт повернулась, Брюс Беддикт поклонился и сказал: - Адъюнкт Тавора, приветствия и пожелания всего доброго от Короля.
  - Постарайтесь донести до него мои ответные теплые слова, сэр.
  - Постараюсь. Мне приказано довести до вас предостережения, Адъюнкт, касательно предстоящего ночью гадания.
  - Должна спросить: какое именно предостережение и от кого?
  - Есть один Старший Бог, - отвечал Брюс, - традиционно превращающий королевский двор Летераса в свой храм, так сказать. Он делает это уже бесчисленное число лет. Он чаще всего действует в качестве консорта Королевы, и всем знакомо его имя - Турадал Бризед. Разумеется, почти всегда его подлинная сущность никому не известна... но нет сомнений, он Старший Бог, известный как Странник, Владыка Плиток. Как вы знаете, это летерийское подобие вашей Колоды Драконов.
  - Ага, начинаю понимать.
  - Все верно, Адъюнкт.
  - Этот Странник готов увидеть в гадании на Колоде вызов, узурпацию.
  - Адъюнкт, реакция Старшего Бога непредсказуема, в особенности реакция Странника, ведь он сложным и тесным образом связан с судьбой и случаем.
  - Могу я побеседовать с Турадалом Бризедом?
  - Старший Бог не являлся в этом облике со времени правления императора; его не видят во дворце. Но меня заверяли, что он близко - возможно, его пробудили ваши намерения.
  - Интересно, кто же во дворце способен выяснить подобное?
  Брюс неловко пошевелился. - Это, скорее всего, Багг.
  - Канцлер?
  - Если вы знаете его лишь в этой роли... да, Канцлер.
  Во время разговора она стояла на помосте, но теперь спустилась на четыре ступени и подошла ближе. Бесцветные глаза впились в Брюса. - Багг. Один из моих Верховных Магов находит его... как он выразился? Восхитительным. Но ведь Быстрый Бен склонен к необычным, зачастую сардоническим заявлениям. Ваш канцлер еще и Цеда - ведь так здесь именуют Верховных Магов?
  - Было бы разумным рассматривать его именно так, Адъюнкт.
  Она о чем-то задумалась, затем сказала: - Я уверена в способности моих магов отразить почти любые угрозы... но со Старшим Богом они, похоже, не справятся. Как насчет вашего Цеды?
  - Багга? Гм, ну... не думаю, что его очень пугает Странник. Увы, он намерен удалиться, если вы все же решитесь на гадание. Поэтому я и довожу до вас искреннее беспокойство Короля Теола относительно вашей безопасности.
  Казалось, эти слова ее встревожили, ибо Тавора отвернулась и медленно обошла квадратный стол. Затем обернулась к Брюсу, встав по другую сторону стола. - Спасибо вам, Брюс Беддикт, - сказала она подчеркнуто официальным тоном. - К сожалению, я откладывала чтение Карт слишком долго. Нам необходимы указания и даже побуждения.
  Брюс склонил голову набок. Что намерены делать эти малазане? Такой вопрос часто обсуждается при Дворе, а также, без сомнения, во всем городе. - Понимаю, Адъюнкт. Мы можем помочь еще чем-то?
  Тавора нахмурилась: - Я уже не уверена, учитывая нежелание Цеды быть даже простым свидетелем.
  - Он не желает, чтобы его присутствие повлияло на гадание. Я так подозреваю.
  Адъюнкт открыла было рот, чтобы нечто сказать, но промолчала. Кажется, глаза ее чуть расширились... но она тут же отвернулась. - Тогда какие формы помощи вы можете предложить?
  - Я готов предложить себя самого. Я Королевский Меч.
  Она метнула на него удивленный взгляд: - Странник не пожелает вступить с вами в схватку, сэр?
  Он пожал плечами: - По крайней мере, Адъюнкт, я смогу вступить с ним в переговоры, претендуя на некое знание, с уважением к его прошлому среди нашего народа и так далее.
  - Вы готовы рисковать ради нас?
  Брюс помедлил, ибо не любил лгать. - Риска нет, Адъюнкт, - выдавил он наконец.
  И тотчас заметил в ее отвердевшем взоре неуклюжесть своей лжи. - Вежливость и честь требуют, чтобы я отклонила ваше великодушное предложение, сэр. Но, - тут же добавила она, - я должна опуститься до подлости и сказать, что ваше присутствие будет приветствоваться.
  Он вновь поклонился.
  - Если вам нужно довести всё до сведения Короля, время еще есть. Времени мало, но на короткую аудиенцию, надеюсь, хватит.
  - Это не обязательно.
  - Тогда прошу, налейте себе вина.
  Он поморщился: - Благодарю, Адъюнкт, но с вином я покончил.
  - Вон там, на столике, есть кувшин эля. Фаларского. Уверена, это чудесный напиток. Мне докладывали.
  Он улыбнулся и заметил, что она вздрогнула - и ненадолго удивился, почему женщины так часто реагируют на его улыбку. - Да, я его попробую. Спасибо.
  
  ***
  
  - Чего я не приемлю, - сказал он, - это самого факта твоего существования.
  Мужчина напротив поднял голову. - Взаимно.
  Таверна была переполнена, посетители явно относились к высшим, уставшим от привилегий классам общества. Груды монет, запыленные бутылки, сверкающие золотые кубки, головокружительная пестрота нарядов - почти все являют подобие Королевского Одеяла, хотя "костюм" включает еще и набедренную повязку. Некоторые молодые люди (чрезмерно надушенные) носят также шерстяные штаны, у которых одна штанина заканчивается над коленом.
  В клетке около столика, за которым сидели двое малазан, две странные птицы обменивались гортанными комментариями, выдаваемыми неизменно равнодушным тоном. Птицы были размером со скворцов, с короткими клювами, перья желтые, а головы серые.
  - Может и так, - сказал первый, пригубив душистое вино, - но мы все же разные.
  - Тебе так кажется.
  - Так и есть, вислоухий идиот. Во-первых, ты мертвый. Ты швырнул себе под зад треклятую долбашку. Одежда на тебе была вся рваная. Клочья одни. С пятнами сажи. Мне плевать, сколь хороши портняжки Худа, и сколько миллионов портняжек он уже проглотил - но никто не смог бы собрать ее, залатать. Да и швов нет. Значит, это прежняя твоя одежда. Как и ты.
  - О чем ты, Быстрый? Я сложил себя воедино в подвалах Худа, так? Я помог самому Ганоэсу Парану, я ездил с экипажем трайгаллов. Мертвым ты тоже сможешь делать... разные штуки.
  - Это зависит только от силы воли.
  - Сжигатели возвысились, - подчеркнул Еж. - Стыди за это Скрипа, я ни при чем.
  - Но ты же их посланник?
  - Может быть. Не то чтобы я получал от кого-то приказ...
  - Вискиджек?
  Еж неловко заерзал, отводя взгляд. Дернул плечами: - Забавно всё это.
  - Что это?
  Сапер кивнул на клетку с птицами: - Это ведь джараки?
  Быстрый Бен склонил голову, постучал по лбу костяшками пальцев. - Какая-то тайная подмога, может быть? Какое-то проклятие неуловимости? Или просто упрямая дурость, так хорошо нам знакомая?
  - Ну вот. - Еж потянулся за элем. - Опять ты сам с собою.
  - Ты ловко обходишь некоторые темы, Ежик. Есть тайны, которыми ты не делишься, и я нервничаю. И не только я...
  - Скрип всегда нервничал от меня. Все вы. А дело всего лишь в потрясающем моем шарме и неземной прелести.
  - Ловко, - повторил Быстрый Бен. - Я говорил об Адъюнкте.
  - Ей-то чего нервничать? - удивился Еж. - Опять по кругу пойдем. Эту женщину понять невозможно - ты сам часто так говоришь, Быстрый. - Он склонился, прищуриваясь: - Услышал что-то новое? Насчет куда пойдем? Насчет что будем делать дальше, Худа ради?
  Колдун выпучил глаза.
  Еж хлопнул ладонью по столу, почесал ухо и удовлетворенно откинулся на спинку стула.
  Миг спустя у стола остановились две женщины. Еж поднял взгляд, глаза его виновато забегали.
  - Верховный Маг, сапер, - сказала Лостара Ииль. - Адъюнкт требует немедленного вашего присутствия. Извольте следовать за нами.
  - Я? - спросил (точнее, почти взвизгнул) Еж.
  - Первое имя в списке, - сурово улыбнулась Фаредан Сорт.
  - Ну вот, допрыгался, - прошипел Бен.
  Когда четверо иноземцев ушли, джарак сказал: - Чую смерть.
  - Нет, не чуешь, - каркнул второй.
  - Чую смерть, - настаивал первый.
  - Нет. Это ты смертью пахнешь.
  Через мгновение первый сунул голову под крыло, вытащил и сел ровно. - Прости.
  
  ***
  
  Капитан Добряк и виканский пес Крюк, оскалив зубы, разглядывали друг дружку через виканский плетень.
  - Слушай сюда, пес, - начал Добряк. - Я хочу найти Синн и Гриба. Любая попытка порезвиться, например вырвать мне горло, и я поколочу тебя. Морду в задницу засуну. Целиком. Потом отпилю голову и брошу в реку. Отрублю когти и продам злым ведьмам. Срежу шкуру полосками и наделаю гульфиков, какие прячут под койками келий некоторые жрецы - половые извращенцы. И все это я проделаю, пока ты еще жив. Я понят?
  Губы на обезображенной, покрытой шрамами морде пса вздернулись ее выше, обнажая порезы от выщербленных клыков. Из щелей потекла розовая пена. Глаза Крюка пылали, словно два тоннеля в мир вождя демонов, в них кружилось буйное бешенство. Обрубок хвоста неистово дергался, словно пса пронизывали спазмы приятных мечтаний.
  Добряк стоял, держа в руке плетеный ремень с петлей на конце. - Я хочу надеть это тебе на голову, пес. Только зарычи, и я вздерну тебя, и буду хохотать, видя как ты дергаешься. Скажу прямо: я изобрел сто новых способов убийства и ты испытаешь их на себе. Все сразу. - Он поднял поводок, показав псу.
  Тусклый меховой шар, покрытый соринками и кусками грязи, тот, что лежал в углу загона - шар, который уже давно рычал - внезапно пришел в движение. Подпрыгнув несколько раз, он взметнулся в воздух, нацеливая в шею капитана крошечные, но острые зубки.
  Добряк выбросил кулак, перехватив его в воздухе. Тихий хруст, щелканье ничего не поймавших челюстей - хенгезская комнатная собачка по кличке Мошка резко изменила направление полета, приземлилась подле Крюка, кувыркнулась и замерла, ошеломленно высунув розовый язык, тяжко вздыхая.
  Взгляды капитана Добряка и Крюка так и не расплетались.
  - Ох, забудем о поганом поводке, - сказал капитан, чуть помедлив. - Забудем Гриба и Синн. Пусть все будет как можно проще. Я сейчас вытащу меч и порублю тебя на куски, пес.
  - Не надо! - сказал кто-то сзади.
   Добряк обернулся и увидел Гриба, а также Синн за его спиной. Они стояли у входа в конюшни, изображая полнейшую невинность. - Как удобно. Адъюнкту вы нужны.
  - Для чтения? - спросил Гриб. - Нет, мы не можем.
  - Пойдете.
  - Мы думали спрятаться в старом Азате, - сказал Гриб. - Но не получилось...
  - Почему? - спросил Добряк.
  Гриб потряс головой: - Мы не хотим идти. Будет... плохо.
  Капитан показал им поводок с петлей: - Так или иначе, личинки.
  - Синн сожжет вас в угольки!
  Капитан фыркнул: - Она? По ее лицу кажется, скорее себя обмочит. Ну как, пойдем тихо-мирно или иначе? Вы ведь догадываетесь, какой способ мне больше по нутру?
  - Этот Азат... - начал Гриб.
  - Не наша проблема, - рявкнул Добряк. - Хотите похныкать - бегите к Адъюнкту.
  Они пошли втроем.
  - Знаете, вас все ненавидят, - сказал Гриб.
  - И правильно, - ответствовал Добряк.
  
  ***
  
  Она поднялась с кресла, поморщившись от боли пониже спины, и подошла к двери. Посетители выдавались редко - кроме назойливой повитухи, забегавшей то и дело, принося с собой облако дыма д'байанга, и старухи с ближней улочки, которая, завидев ее, предлагала выпечку. Для обоих было уже поздно, и громкий стук в дверь заставил ее встревожиться.
  Серен Педак, некогда бывшая аквитором, открыла дверь.
  - О, - сказала она. - Привет.
  Старик поклонился: - Госпожа, здоровы ли вы?
  - Ну, работы для каменщика пока нет...
  - Аквитор...
  - Я уже не аквитор.
  - Звание сохранено в королевской Палате Сборов, - сказал он. - Вы продолжаете получать жалование.
  - И я дважды посылала запрос, чтобы все это отменили. - Она помолчала, склоняя голову.- Простите, откуда вам знать?
  - Простите, аквитор. Меня зовут Багг, и ныне я занимаю должность канцлера Королевства, а также занимаюсь многими иными... э... делами. Ваши запросы принимались, рассматривались и отклонялись мною. - Он поднял руку: - Тише, тише, вас не вытащат из дома, чтобы заставить заниматься работой. Отныне вы в отставке и будете получать полный пенсион до конца жизни. В любом случае, аквитор, я пришел сегодня по другому делу.
  - О? Так чего вы хотите?
  - Можно войти?
  Она отступила с порога. Он закрыл дверь и пошел за ней по узкому коридору, в скромно обставленную гостиную. - Прошу садиться, Канцлер. Я никогда вас не видела, так что не могла подумать, что милый господин, помогавший мне перенести несколько камней... - Она помедлила. - Если слухи не врут, вы были слугой Короля?
  - Все верно. - Он подождал, пока она не усядется в кресло, а затем сел на единственный стул. - Аквитор, вы на шестом месяце?
  Она вздрогнула: - Да. Но как вы определили? Вычитали в досье?
  - Извините, - сказал он. - Сегодня ночью я неловок. В вашей компании, гм, гм...
  - Я уже давно не вводила никого в смущение, Канцлер.
  - Ну, возможно, это... не совсем вы, аквитор.
  - Мне следует ощутить облегчение, раз вы отозвали комплимент?
  - Теперь вы играете со мной.
  - Да. Канцлер, к чему всё это?
  - Думаю, вам лучше думать обо мне в иных понятиях. Могу предложить звание Цеды.
  Глаза ее медленно раскрывались. - О. Отлично. Похоже, у Теола Беддикта был слуга на все руки.
  - Я здесь, - сказал Багг, бросив короткий взгляд на округлость ее живота, - ради обеспечения мер... безопасности.
  Она ощутила, как внутри заворочался страх. - Меня или ребенка? Защиты от чего?
  Он склонился, сложив руки на коленях: - Серен Педак, отцом ребенка был Тралл Сенгар. Тисте Эдур, брат императора Рулада. Но он был не только братом императора.
  - Да, - сказала она, - он был моей любовью.
  Он отвел глаза. Кивнул: - Есть версия Плиток, состоящая из Домов - формальная структура, наложенная на различные работающие во вселенной силы. Ее называют Колодой Драконов. В Колоде Дом Тени управляется не Эдур, основателями этого королевства, но иными существами. В Доме есть Король, пока без Королевы, а у Высокого Короля Тени есть различные служители. Это роли, которые сами выбирают для себя лица. Лица смертных.
  Она смотрела на него. Во рту стало сухо, как на раскаленных солнцем камнях. Она смотрела, как он сжимает руки, как бегают его глаза. - Лица смертных.
  - Да, аквитор.
  - Тралл Сенгар.
  - Рыцарь Тени.
  - Похоже, его безжалостно вышвырнули.
  - Это не случайность и не пренебрежение. Дома воюют, и война разгорается.
  - Тралл не выбирал себе этот титул, не так ли?
  - Нет. Выбор не имеет особого значения в такой игре. Скорее всего, даже Повелители и Повелительницы Домов не так всемогущи, как им нравится думать. То же самое можно сказать о богах и богинях. Контроль - иллюзия, успокаивающая примочка на жгучем волдыре.
  - Тралл мертв, - сказала Серен.
  - Но Рыцарь Тени продолжает жить, - ответил Багг.
  Внутри рос ужас, ледяной прилив затопил все пространство души, просочился в мысли, топя их одну за другой. Холод страха объял ее целиком. - Наше дитя, - прошептала Серен.
  Взгляд Багга стал суровым. - Странник устроил смерть Тралла, аквитор. Сегодня ночью в городе пробудится Колода Драконов. Такое пробуждение станет реальным вызовом Страннику, станет приглашением на бой. Готов ли он? Есть ли у него силы, достаточные для контратаки? Омоется ли ночь кровью смертных? Не могу сказать. Я решил предотвратить только одно: вдруг Странник решит ударить по врагу через носимое вами дитя?
  - Нет, так не пойдет, - прошептала она.
  Брови Багга поднялись. - Что, аквитор?
  - Говорю, так не пойдет! Кто этот Высокий Король Дома Тени? Как смеет он требовать у меня дитя? Призовите его, Цеда! Сюда! Сейчас!
  - Призвать? Аквитор, если бы я мог... это было бы... прошу, вы должны понять. Призвать бога - даже малую часть его духа - означает разжечь ярчайший маяк. Его увидит не только Странник, но и другие силы. Но сегодня ночью, аквитор, мы не должны делать ничего, привлекающего внимание.
  - Это вам нужно понять. Если Странник решил повредить моему ребенку... вы можете быть Цедой, но Странник - бог. Он уже убил моего любимого - Рыцаря Тени. Вы можете не справиться. Мое дитя - новый Рыцарь Тени? Пусть тогда Король Тени придет сюда и защитит своего Рыцаря!
  - Аквитор..
  - Вызывайте!
  - Серен. Меня достаточно. Против Странника. Против любого дурака, который посмеет приблизиться.
  - Бессмыслица.
  - Тем не менее.
  Она смотрела на него, не в силах скрыть недоверие и ужас.
  - Аквитор, в городе есть иные силы. Древние, благие, но тем не менее опасно могущественные. Если я призову их на подмогу, это облегчит ваше беспокойство? Если они защитят вашего сына?
   "Сына. Красноглазая повитуха была права" . - Они послушаются вас?
  - Я надеюсь.
  Миг спустя она кивнула. - Отлично. Но, Цеда, после этой ночи... я буду говорить с Королем Тени.
  Он вздрогнул: - Боюсь, разговор получится неудовлетворительный, аквитор.
  - Это мне решать.
  Багг вздохнул: - Так и будет, Серен Педак.
  - Когда вы призовете друзей, Цеда?
  - Уже призвал.
  
  ***
  
  Лостара Ииль сказала, что там соберутся одиннадцать человек, не считая самого Скрипача. "Безумие. Одиннадцать игроков для чтения". Бутыл поглядывал на Скрипача, пока они шли по улице в сопровождении двух женщин. Сапер выглядит больным, под глазами круги, рот скривился в гримасе. Черные корни волос делают серебристую шевелюру и бороду похожими на ауру, на знак хаоса.
  Геслер и Буян шагают сзади. Они слишком подавлены, чтобы, как бывает обычно, ругать всё и вся вокруг. "Обычно они хуже супружеской пары. Похоже, чуют неладное".
  Бутыл был уверен, что моряков отличает от всех прочих людей не только кожа с золотистым оттенком. Да уж, рок обнаружил изрядную небрежность, когда выбирал именно этих людей среди стада. У Геса с Буяном едва наберется один мозг на двоих.
  Маг принялся гадать, кто еще будет участвовать. Адъюнкт и Лостара Ииль, разумеется, как и сам Скрипач, и Геслер с Буяном. Может, Кенеб - он же был на последнем? Трудно вспомнить - та ночь стала каким-то размытым пятном. Быстрый Бен? Может быть. Блистиг? Ну, кислый унылый ублюдок сможет их остепенить. Или сделает всё только хуже. Синн? Боги сохраните.
  - Ошибка, - бормотал Скрипач. - Бутыл... что ты сейчас чуешь? Выкладывай.
  - Хочешь услышать как есть? Правду?
  - Бутыл.
  - Ладно. Я слишком испуган, чтобы приближаться к краю. Это старый город, сержант. Здесь есть... кое-кто. Они по большей части дремали. То есть до тех пор, пока мы не появились.
  - И теперь они проснулись.
  - Да. Принюхиваются. Сержант, гадать сейчас так же глупо, как оскорблять Опоннов, оказавшись в лапах у Худа.
  - Думаешь, я сам не знаю?
  - А ты сможешь забить на них, серж? Просто сказать нет, или наврать, будто сила ушла?
  - Вряд ли. Меня ... захватит.
  - И не будет возможности остановиться.
  - Не будет.
  - Серж?
  - Что?
  - Мы скоро вылезем прямо перед ними. Мы сами подставим горло - а эти типы милосердием вряд ли страдают. Так что... как нам защититься?
  Скрипач метнул на него взгляд, подошел ближе. Впереди показался штаб. Они уже опаздывали. - Ничего не могу, Бутыл. Разве что голову себе снесу. Надеюсь, кое-кого из чудищ заберу с собой.
  - Ты будешь сидеть на долбашке, что ли?
  Скрипач поправил кожаный мешок на плече. Бутылу не потребовалось иных доказательств.
  - Серж, когда мы войдем в комнату, позволь мне еще раз попытаться отговорить ее.
  - Будем надеяться, что она соблюдет число.
  - Ты о чем?
  - Одиннадцать плохо, но двенадцать еще хуже. А тринадцать станет катастрофой. Тринадцать - несчастливое число для чтения Карт. Нам не нужно тринадцать. Что угодно кроме...
  - Лостара сказала одиннадцать, сержант. Одиннадцать.
  - Да. - Сержант вздохнул.
  
  ***
  
  Когда раздался стук в дверь, Багг взмахнул рукой: - Позвольте представить их, аквитор.
  Она кивнула. Он встал и пошел открывать новым гостям.
  Серен услышала голоса, подняла глаза. Цеда вернулся в сопровождении двух голодранцев, мужчины и женщины. Едва они встали посреди гостиной, на Серен накатила волна запахов: пот, грязь, перегар. Ошеломленная этакими ароматами, она боролась с желанием убежать.
  Мужчина осклабил зеленоватые зубы под огромной бульбой красного носа: - Приветик, Майхб. Выпить будет что? Да ладно! - Он поднял в темной руке глиняную фляжку. - Любимый мой сосуд. Чаши найдутся?
  Багг поморщился. - Аквитор, это Урсто Хобот и Пиношель.
  - Мне чаша не нужна, - сказала Серен обыскивавшей буфет женщине.
  - Как скажешь, - брякнула Пиношель. - Но от тебя проку в нашей компашке не будет. Типичное дело. От брюхатых проку нет. Вечно носятся с пузом словно с божьим даром. Но красивая ты корова...
  - Хватит этой чепухи. Багг, прогоните их. Сейчас же.
  Урсто подошел к Пиношели и ударил в висок: - Веди себя, ты! - Затем он улыбнулся Серен: - Она завидует, понимашь? Мы пробвали и пробвали. Да только она старая мощинистая кошелка, да и я ж не лучше. У меня отвисает похлеще ее титьки, да и похоти давно нет. Все, что могу - капать и капать и капать. - Он подмигнул. - Конешно, если б мы с тобой, тогда другое дело...
  Пиношель фыркнула: - Ну, от такого приглашения любая скинет, брюхатая или нет!
  Серен сверкнула глазами на Багга: - Вы что, пошутили?
  - Аквитор, это остатки древнего пантеона, которому поклонялись первоначальные жители здешних мест, селения которых погребены в иле под Летерасом. На самом деле Урсто и Пиношель - самые первые, Господин и Госпожа пива и вина. Они явились к бытию как результат появления сельского хозяйства. Пиво предшествовало хлебу, было первым продуктом земледелия. Оно чище воды и очень питательно. Первые виноделы пользовались дикой лозой. Эти существа - стихийные силы истории человечества. Были и другие: приручение животных, первые орудия из камня, кости и рога, рождение музыки, танца, сказительства. Живопись на каменных стенах или на коже. Критические, глубочайшие моменты развития.
  - Тогда, - фыркнула она, - что с ними случилось?
  - Благоразумное и благоговейное причастие к их дарам сменилось бездумными излишествами. Уважение к их дарам утеряно, аквитор. Чем хуже злоупотребляли дарами, тем ниже опускались дарующие.
  Урсто рыгнул. - А мы не в обиде. Хуже ж было бы, если бы нас запретили. Мы стали бы злыми, а мы не хотим быть злыми, правда ведь, моя сладкая Овсянка?
  - Мы всякое время под осадой, - сказала Пиношель. - Вот, я разлила по чашам. Старший?
  - Половину меры, прошу.
  - Извините, - сказала Серен Педак. - Цеда, вы только что описали этих пьяниц как древнейших богов на свете. Но Пиношель назвала вас старшим.
  Урсто хихикнул: - Цеда? Мятныйпряник, ты слыхала? Цеда! - Он отступил к Серен. - О круглая, о благая Майхб, мы можем быть старыми, я и Пиношель, в сравнении с подобными тебе. Но против него мы все равно что дети! Старший, о да. Старший Бог!
  - Пора веселиться! - заорала Пиношель.
  
  ***
  
  Скрипач остановился прямо на пороге. И уставился на воина-летерийца, обнаружившегося около громадного стола. - Адъюнкт, он тоже приглашен?
  - Простите, сержант?
  Скрипач ткнул пальцем: - Королевский Меч, Адъюнкт. Он в вашем списке?
  - Нет. Тем не менее он остается.
  Скрипач уныло поглядел на Бутыла, но ничего не сказал.
  Бутыл оглядел собравшуюся группу, быстро подсчитал головы. - Кого недостает? - спросил он.
  - Банашара, - ответила Лостара Ииль.
  - Он уже в пути, - пояснила Адъюнкт.
  - Тринадцать, - пробормотал Скрипач. - Боги подлые, тринадцать!
  
  ***
  
  Банашар помедлил в переулке, подняв взор к небу. Из окон зданий, от различных ламп и фонарей исходил свет, слишком слабый, чтобы скрыть россыпь звезд. Ему так хочется уйти из этого города! Найти холмик, мягкую траву, чтобы прилечь, держа в руках восковую табличку. Недавно взошедшая луна вселила в него тревогу. Но новое созвездие вызывает в нем еще больший трепет. Фигура, напоминающая лезвия мечей, слабо-зеленая, взошла с юга и словно перечеркнула привычные очертания Дороги Искателя. Он не может быть уверенным... но он думает, что вскоре мечи станут больше. Приблизятся.
  Тринадцать - по крайней мере, так он подсчитал. Может, там больше мечей, еще слишком неярких, чтобы пробиться сквозь огни города. Он подозревает, что точное число очень важно. Судьбоносно.
  Тогда, в Малазе, небесных мечей еще не было видно. И все же...
   "Мечи в небесах, вы отыщете себе горла на земле?"
  Он оглянулся на Странника. Если кто и знает ответ, это он. Самозваный Владыка Плиток. Бог неудачи, игрок судьбами. Презренная тварь. Однако, нет сомнений, могущественная. - Что-то не так? - спросил Банашар, видя, что лицо Странника стало бледным, покрылось липким потом.
  Единственный глаз мельком скользнул по нему. - Твои союзники меня не заботят, - сказал бог. - Но пришел еще один, он поджидает нас.
  - Кто?
  Странник скривился: - Меняем планы. Ты войдешь прежде меня. Я буду ждать полного проявления сил вашей Колоды.
  - Мы согласились, что ты просто помешаешь им начать. Вот и все.
  - Не могу. Не сейчас.
  - Ты уверил меня, что ночь не увидит насилия.
  - Должно было быть именно так.
  - Но сейчас кто-то встал на твоем пути. Тебя перехитрили, Странник.
  В глазу бога сверкнул гнев. - Ненадолго.
  - Я не приемлю пролития невинной крови. Крови моих товарищей. Забери своего врага, но не касайся других, понял?
  Странник оскалился: - Тогда убери их с пути.
  Вскоре Банашар двинулся ко входу в штаб. В десятке шагов снова встал, сделал несколько глотков вина и вошел.
   "В том и проблема с Охотниками, не так ли.
  Никто не сможет убрать их с пути".
  
  ***
  
  Неподвижно стоя в тенях улочки - оставшись один, когда беглый жрец вошел внутрь - Странник выжидал.
  В игру ночи вошел тринадцатый игрок.
  Знай он заранее - сумей он проницать туман, сгустившийся вокруг опасной комнаты и точно подсчитать присутствующих - он повернулся бы кругом и отказался от всех планов. Нет, просто сбежал бы в холмы.
  Но бог выжидал, лелея в сердце убийство.
  А снабженные песочными часами или мерными фитилями колокольни города - бесчувственно равнодушные ко всему, кроме неумолимого течения времени - готовились звонить.
  Возвещая о наступлении полуночи.
  
  
  
  Глава 2
  
  
  Старый друг, сюда не ходи
  не носи погоды дурной
  я был там, где текла река
  а ее словно нет
  вспомни, друг, пролеты моста
  он упал, и серые камни
   в пыль рассыпались
  больше нечего пересекать
  ты войдешь в стоячую воду
  между отмелей будешь блуждать
  и найдешь тот край, за которым
  умирает погода
  коль увижу тебя, то пойму
  наступила пора воскресать
  по колено в слезах
  под темнеющим небом
  ты пойдешь как слепец
  ты руками замашешь
  я повел бы тебя, но река
  ждать не будет
  понесет меня к мелкому морю
  птицы белые в небо взлетят
  старый друг, сюда не ходи
  не носи погоды дурной.
  
  Мост Солнца,
  Рыбак Кел Тат
  
  
  Он стоял среди гнилых обломков корабельных снастей, высокий и сутулый. Если бы не шевелящиеся на ветру рваные одежды и длинные волосы, он мог бы оказаться статуей, вещью из старого мрамора, упавшей с города мекросов на столь чудесно оказавшийся здесь бесцветный лесс. Сколь долго ни смотрел на него Удинаас, одинокий мужчина не шевельнулся.
  Шелест гравия возвестил о приходе из деревни еще кого-то; через миг к ним подошел Онрек Т'эмлава. Воин заговорил не сразу, но его молчаливое присутствие ощущалось очень сильно.
  Это не мир для поспешных действий, подумал Удинаас - хотя он и раньше не особенно старался бежать по жизни. В первое время в Убежище он чувствовал себя так, будто тянет цепи или бредет по грудь в воде. Неспешное течение времени здесь сопротивляется горячке поспешных решений, внушает чувство смирения - а смирение, как хорошо знал Удинаас, всегда является незваным, выбивая двери, разрушая стены. Оно объявляет о себе тычком в затылок, ударом колена под зад. Не буквально, разумеется. Но результат тот же. Ты падаешь на колени, задыхаешься, ты слаб как малое дитя. А мир стоит, нависая над дураком, и не спеша укоризненно поводит пальцем.
   "Тут нужен не один тычок. Да, будь я богом богов, я доносил бы до всех один урок, так часто, как окажется необходимым.
  Но ведь тогда придется трудиться без перерыва, не так ли?"
  Солнце над головой прохладно, оно намекает на скорый приход зимы. Кудесницы сказали, что в ближайшие месяцы выпадет обильный снег. Сухие листья, упавшие в пожелтевшие травы на вершине холма, трепещут и шелестят, как бы дрожа от ужасного предчувствия. Никогда он не любил холода - малейший заморозок и руки становятся онемелыми.
  - Чего он хочет? - спросил Онрек.
  Удинаас пожал плечами.
  - Не прогнать ли нам его?
  - Нет, Онрек, сомневаюсь, что это необходимо. В настоящее время, кажется мне, в нем не осталось желания драться.
  - Ты знаешь его лучше меня, Удинаас. Но разве он не убил ребенка? Разве он не пытался убить Тралла Сенгара?
  - Он скрестил оружие с Траллом? - удивился Удинаас. - Мои воспоминания смутны. Все внимание занимал дух, пытавшийся меня придушить. Ну, тогда, друг, я понимаю, что ты чувствуешь. А насчет Чашки... там все было не так просто, как может показаться. Девочка была мертва, мертва задолго до того, как Азат уронил в нее семя. Все, что сделал Сильхас Руин - разбил кожуру, чтобы Дом смог пустить корни. В нужном месте, в нужное время, обеспечив выживание этого мирка.
  Имасс внимательно смотрел на него. Спокойные серые глаза окружили полосы горестных морщин, ведь он так сильно переживает все происходящее. Яростный воитель, некогда бывший всего лишь сухой кожей на мертвых костях, стал ранимее ребенка. Кажется, это свойство всех Имассов. - Так ты знал все заранее, Удинаас? Знал участь Чашки?
  - Знал? Нет, скорее догадывался.
  Онрек хмыкнул. - Ты редко ошибаешься в догадках. Ну ладно, будь что будет. Поговори с ним.
  Удинаас сухо усмехнулся: - Ты и сам сметлив, Онрек. Останешься?
  - Да.
  Он был этому рад, ведь несмотря на всю его убежденность, что Руин не замышляет насилия, Белый Ворон оставался непредсказуемым. Если Удинаас окончит жизнь под ударом одного из визгливых мечей, его гибель, по крайней мере, не пройдет незамеченной. Онрек не так глуп, чтобы бросаться в атаку, желая мести. В отличие от Рада Элалле.
  Подойдя ближе к Анди - альбиносу, он заметил, что Сильхасу Руину пришлось нелегко после ухода из этого мира. Часть доспехов пропала, оставив голыми руки. Старая кровь запятнала плетеный воротник обгоревшей кожаной куртки. На нем были видны недавние, плохо исцеленные раны и порезы; пятна синяков проступали под кожей, словно мутная вода подо льдом.
  Однако взор оставался суровым и упрямым - очи сверкали в глубоких глазницах, словно свежая кровь. - Тоскуешь о старом кургане Азата? - спросил Удинаас, встав в десяти шагах от исхудавшего воина.
  Руин вздохнул. - Удинаас. Забыл, что ты наделен даром острословия.
  - Не могу припомнить, чтобы кто-то назвал это даром, - ответил он, решив не обращать внимания на сарказм. Пребывание в Убежище как будто притушило его природную колючесть. - Скорее проклятием. Удивительно, что я еще дышу.
  - Да, - ответил Тисте Анди. - Точно.
  - Чего ты хочешь, Сильхас Руин?
  - Мы долго странствовали вместе с тобой, Удинаас.
  - Ходили кругами, да. И что?
  Тисте Анди отвел взгляд. - Я был... введен в заблуждение. Тем, что видел. Судил слишком поспешно. Я вообразил, что весь мир подобен Летеру. А потом мир напал на меня.
  - Да уж, летерийцы всегда судят в свою пользу. Они всегда были самым большим куском в навозной куче. Местная пословица.
  Лицо Руина исказилось гримасой: - А теперь кусок навоза раздавили ногой. Да.
  Удинаас дернул плечом. - Со всеми случается, рано или поздно...
  - Да.
  Повисло молчание. Руин не желал встречаться с ним взглядом. Удинаас отлично понимал его и понимал также, что радоваться смирению Белого Ворона было бы неразумно.
  - Она будет Королевой, - вдруг бросил Руин.
  - Кто?
  Воин моргнул, как будто вопрос удивил его, и снова мрачно поглядел на Удинааса. - Твой сын в большой опасности.
  - Сейчас?
  - Я думал, что приду сюда, чтобы поговорить с ним. Предложить помощь и совет, хотя силы мои столь жалки. - Он обвел рукой окрестности. - Хотя бы это я еще могу сделать.
  - И что тебе мешает?
  Руин выглядел опечаленным. - Для Крови Элайнтов, Удинаас, любая мысль о дружбе нестерпима. Или о союзе. Если дух Летера воплотится во властителе, это будет Элайнт.
  - А, понимаю. Вот почему Быстрому Бену удалось победить Сакуль Анкаду, Шелтату Лор и Менандору.
  Сильхас Руин кивнул. - Каждая намеревалась предать остальных. Это порок в крови. Чаще всего оказывающийся фатальным. - Он помедлил. - Так было со мной и братом Аномандером. Едва драконья кровь обрела над нами власть, мы разошлись. Андарист встал между нами, протягивая руки, пытаясь воссоединить - но новообретенная нами дерзость посрамила его. Мы перестали быть братьями. Разве удивительно, что мы...
  - Сильхас Руин, - прервал его речь Удинаас, - почему мой сын в опасности?
  Глаза воителя блеснули: - Урок смирения чуть не стоил мне жизни. Но я выкарабкался. Когда придет черед Рада Элалле брать уроки, он может оказаться не таким везучим.
  - У тебя были дети, Сильхас? Думаю, нет. Давать советы ребенку - что швырять песок в обсидиановую стену. Не прилипает. Жестокая правда в том, что каждому приходится учиться самому, и невозможно обойтись без уроков, прокрасться сторонкой. Тебе не удастся одарить ребенка своими шрамами. Они покажутся ему паутиной, липкой и удушающей; он будет сопротивляться, пока не порвет нити. Твои намерения весьма благородны, но шрамы, которым способны его научить, он должен заработать сам.
  - Тогда я должен попросить тебя, его отца, об одолжении.
  - Ты серьезно?
  - Да, Удинаас.
  Фир Сенгар пытался ударить этого Тисте Анди ножом в спину, пытался ступить в тень Скабандари Кровавого Глаза. У Фира был сложный характер, но Удинаасу - несмотря на все шутки и насмешки, несмотря на горькую память о рабстве - он чем-то нравился. Благородством восхищаешься даже издалека. К тому же он помнит, как горевал Тралл... - И чего же ты попросишь?
  - Отдай его мне.
  - Что?
  Тисте Анди поднял руку: - Не отвечай сразу. Я объясню всю необходимость этого. Я расскажу тебе о будущем, Удинаас. Когда я это сделаю, ты наверняка всё поймешь.
  Удинаас заметил, что его трясет. Сильхас Руин продолжал говорить, а бывший раб чувствовал, что прочная почва уходит из-под ног.
  Кажущийся неспешным шаг этого мирка - на деле иллюзия, жалкое заблуждение.
  Истина в том, что всё скользит, что сотни тысяч камней несутся по горному склону. Истина проста и ужасна.
  
  ***
  
  Онрек издалека смотрел на них. Разговор продлился гораздо дольше, чем ожидал Имасс, и в нем нарастала тревога. Мало доброго выйдет из их беседы - тут можно не сомневаться...
  Он услышал за спиной кашляющий рык и обернулся. Два подросших котенка эмлавы перебежали тропу в сотне шагов. Они повернули тяжелые клыкастые головы в его направлении, они смотрели на него робко, как бы испрашивая позволения; однако по прыгающей походке, по поджатым хвостам он определил, что котята пошли на охоту. И чувство вины, и буйная кровожадность кажутся инстинктивными. Они могут пропасть на день или на неделю: зима быстро приближается, нужно убивать помногу.
  Онрек снова поглядел на Удинааса и Руина. Они шли к нему, бок о бок. Имасс сразу ощутил, что дух Удинааса впал в уныние, поглощен отчаянием.
   "Нет, ничего доброго не выйдет..."
  Он слышал шелест позади: эмлавы дошли до места, в котором извилистая тропа скроет их от глаз Онрека, и помчались, спеша избавиться от его воображаемого внимания. Но ему не хочется призывать их обратно. Он никогда так не делал. Звери просто слишком глупы, чтобы это замечать.
  Вторгнувшиеся в этот мирок оседлали злой прилив, словно авангард легионов хаоса. Перемены запятнали мир, и новые оттенки напоминали о свежей крови. По сути всё, о чем мечтают Имассы - это мир, подтверждаемый ежедневными ритуалами, жизнью стабильной, безопасной и совершенно предсказуемой. Жар и дым очагов, запахи готовящихся клубней, мяса, сочного костного мозга. Носовые голоса женщин, напевающих за обыденными занятиями. Стоны и шепотки любящихся, песенки детей. Кто-то обрабатывает олений рог, расколотую кость или кремень. Другой опустился на колени в ручье, скребет кожу каменными осколками или полированным ножом; рядом видна груда песка, под которой вылеживаются готовые кожи. Когда кому-то нужно отлить, он встает над грудой, чтобы кожи лучше выдубились.
  Старики расселись на булыжниках и следят за стоянкой, за работой сородичей, а сами погрузились в полусны о потаенных местах и тропах, о гуле высоких голосов, о бое барабанов, о картинах на освещенном факелами камне, о полноте глубокой ночи, когда духи показываются на глаза мириадами цветов, когда рисунки отрываются от поверхности и плывут, струятся в дымном воздухе.
  Охота и пир, сбор урожая и обработка камня. Дни и ночи, роды и смерть, смех и горе, сказки, не раз пересказанные; разум открывается, принимая дар и даря себя каждому родичу, каждому теплому, знакомому лицу.
  Это, понимал Онрек, и есть всё, что имеет значение. Все ухищрения ума нужны ради сохранения совершенного мира, чудесной общности. Духи предков собрались рядом, стоят на страже живущих. Воспоминания свиваются в канаты, связующие всех воедино, и чем охотнее делишься воспоминаниями, тем прочнее узы.
  На стоянке за спиной возлюбленная его жена, Кайлава, лежит на груде мягких мехов; несколько дней отделяют ее от родов. Это будет второй их ребенок. Кудесницы подносят ей деревянные чаши, полные жирных, нежных личинок, поджаренных на плоских камнях очага. И медовые соты, и острые чаи с ягодами и целебной корой. Они питают ее без перерыва, будут питать, пока не начнется мука родов. Они поддерживают в ней силу и стойкость.
  Он вспомнил ночь, когда они с Кайлавой посетили дом Серен Педак в странном, испорченном городе Летерасе. Весть о смерти Тралла Сенгара - это был один из худших моментов жизни Онрека. Но встать перед вдовой друга... это оказалось еще мучительнее. Устремляя на нее взор, он ощутил, как внутри все рушится; он зарыдал, не уповая на утешение, а потом удивился силе Серен, сверхъестественному ее спокойствию. Он говорил себе, что она уже прошла ступени горя - во дни и ночи, последовавшие за убийством любимого. Она смотрела, как он рыдает, и в ее глазах была печать - но не было слез. Потом она заварила чай, не спеша, тщательно, пока Онрек беспомощно висел на руках Кайлавы.
  Не сразу он осознал всю бессмысленность, всю ужасающую нелепость гибели друга. А той ночью он пытался говорить о Тралле - о делах, объединивших их с того мига, когда Онрек решил избавить встреченного воина от уз Отсечения. Он снова и снова вспоминал яростные схватки, отчаянные обороны, деяния невообразимой смелости, каждое из которых способно даровать достойный конец, смерть, раздутую значительностью, сияющую жертвенностью. Но Тралл Сенгар пережил всё, превратив боль и потери в торжество.
  Окажись Онрек там, посреди забрызганной кровью арены... спину Тралла было бы кому защитить. Убийца не преуспел бы, совершая акт подлого предательства. Тралл Сенгар жил бы, видел, как его дитя растет в чреве Серен, видел, восхищаясь и полнясь радостью, как лицо аквитора сияет, как она сосредотачивается на внутреннем. Ни одному мужчине не дано ощутить такой завершенности, ибо она стала сосудом продолжения, образом надежды и оптимизма, ликом будущего мира.
  О, если бы Тралл смог ее увидеть... никто не заслужил этого больше, чем он. Все эти битвы, раны, испытания и аура одиночества, которой Онреку так и не удалось пробить - так много было измен, но он стоял не сгибаясь, он делился с другом последним. Нет, в такой смерти нет ничего подобающего.
  Серен Педак была вежлива и мила. Она позволила Кайлаве совершить ритуал, гарантирующий безопасные роды. Но она также дала понять, что больше ничего не хочет, что этот путь пройдет в одиночку, что она достаточно сильна.
  Да, женщины могут наводить трепет. Силой своей, способностью всё вынести.
  Онрек мог, конечно, предложить Кайлаве подарки и вкусные кусочки, но всякая попытка была бы встречена насмешками повитух и гневным рычанием самой Кайлавы. Он научился держать дистанцию, особенно сейчас, перед близкими родами.
  А еще он полюбил Удинааса. Конечно, этот человек более склонен к иронии и сарказму, чем Тралл, ценит острые комментарии. Единственное оружие, которым Удинаас владеет в совершенстве. Но Онрек проник в склад его живого ума и, более того, нашел, что человек проявляет неожиданные добродетели в новой для него роли отца. Черта, которую Онрек намеревается позаимствовать в нужное время.
  В первый раз такую возможность он упустил: его первенец Ульшан Праль вырос под присмотром других - его растили неродные братья, дяди и тети. Даже сама Кайлава чаще отсутствовала. Поэтому, хотя Ульшан был их крови, душой он скорее принадлежал к вырастившему его племени.
  Столь многое изменилось. Мир, кажется, несется мимо, эфемерный и уклончивый; дни и ночи пролетают сквозь пальцы. Снова и снова его парализует чувство потери, ошеломляет отвращение. Очередной миг исчез, очередное мгновение съеживается за спиной. Он старается оставаться бдительным, оттачивает чувства, чтобы ощутить благословенные явления, поглотить, насладиться вкусом мгновения - но тотчас же потоп заливает его, заставляя молотить руками, тонуть в ослепляющем, оглушающем приливе. Слишком много чувств; кажется, слезы стали ответом на слишком многое - на радость и на горе, на нежданные дары и мучительные потери. Похоже, он забыл жизнь смертных, уже не умеет реагировать иначе. Похоже, иные реакции унесло первыми, ведь время стало бессмысленным, жестоким проклятием, оставившим ему лишь слезы.
  Удинаас и Сильхас Руин подошли ближе.
  Онрек почувствовал, что снова плачет.
  
  ***
  
  Побережье Д'расильани выглядело изгрызенным и подгнившим; мутные, полные ила буруны бушевали между рваными выступами известняка и полузатопленными песчаными наносами. Пена оттенка бледной плоти окружала мангровые заросли, покачиваясь на волнах. Насколько мог разглядеть в подзорную трубу Надежный Щит Танакалиан, у линии прибоя наносы песка и гравия чередовались с грудами мертвой рыбы, покрытыми чайками и тварями иного рода, длинными, на коротких ногах - вероятно, рептилиями. Они то и дело врезались в стаи чаек, заставляя тех с воплями разлетаться.
  Он был рад, что не стоит на этом берегу, таким чуждым казался тот уроженцу Напасти, где воды глубоки, чисты и мертвенно-холодны, где всякий залив и фиорд скрывается в темноте утесов, в густой поросли пиний и елей. Он даже не мог раньше вообразить, что такое побережье может существовать. Мерзкое, вонючее, похожее на громадное свиное корыто.
  К северо-востоку у подножия молодых гор, по всем приметам, в залив извергается мощная река, наполняя его илом. Постоянный приток пресной воды, густой и молочно-белой, отравил большую часть бухты, насколько мог судить Танакалиан. Это выглядело неправильным. Ему казалось: он присутствует на сцене обширного злодеяния, фундаментальной испорченности, распространяющейся подобно гангрене.
  - Чего желаете, сир?
  Надежный Щит опустил трубу и нахмурился, щурясь на отдалившееся побережье: - Идите к устью реки, капитан. Я полагаю, что главное русло лежит на той стороне, ближе к восточному берегу. Там, где утесы выше.
  - Но даже отсюда, сир, - возразил капитан, - мы ясно видим отмели и рифы. - Он колебался. - Но меня сильней беспокоят те, что не видны. Надежный Щит, я не порадуюсь даже приливу.
  - Не можем ли мы отойди дальше в море и вернуться уже к восточному побережью?
  - Через течение реки? Возможно, хотя воды будут опасными. Надежный Щит, эти делегаты, которых мы ищем... они не из народа мореплавателей, да?
  Танакалиан улыбнулся: - Гряда почти непроходимых гор отделяет королевство от берега. Даже внутренние склоны гор заняты племенами пастухов. Между ними и Болкандо установлен мир, но все же, сир, болкандийцев не отнесешь к мореходам.
  - Значит, устье реки...
  - Да, капитан. По любезному разрешению Д'расильани делегаты Болкандо остановятся на восточном берегу.
  - Угроза вторжения делает союзниками даже злейших врагов, - заметил капитан.
  - Кажется, так, - согласился Танакалиан. - Но странно, что союз сохраняется и сейчас, когда нет угрозы со стороны Летерийской Империи. Полагаю, некоторые преимущества мира очевидны всем.
  - Выгоды, сир.
  - Взаимные. Да, капитан.
  - А теперь я должен отбыть на свой корабль, сир, если нам придется разведывать подходы к месту высадки.
  Надежный Щит кивнул. Когда капитан удалился, Танакалиан вновь поднял подзорную трубу, оперся о поручень около носовой фигуры. Здесь, внутри безымянной бухты, море не особенно бурное, но вскоре подойдут "Престолы Войны", и он намеревается воспользоваться качкой, чтобы заглянуть чуть подальше за рваные утесы восточного побережья.
  Смертный Меч Кругхева оставалась в каюте. Дестриант Ран'Турвиан после возвращения со встречи с Адъюнктом решил начать длительную медитацию и сейчас тоже сидит под палубой. Присутствие кого-то из них привнесло бы в ситуацию оттенок формальности, и Танакалиана это начало заранее беспокоить. О да, он понимает необходимость проформы, груза традиций, придающих смысл всем деяниям - всему Ордену - но он много времени провел на борту Адъюнкта, в компании малазан. Они демонстрировали такую дружескую близость в совместных лишениях, что Надежный Щит вначале был шокирован. Но потом он понял ценность такого поведения. Когда наступает время битвы, Охотники за Костями не проявляют недостатка дисциплины. Однако истинная сила, что удерживает их вместе, таится в товариществе во времена долгих периодов бездействия, которые приходится терпеть всем армиям. Танакалиан уже начал восторгаться их бравадой, отсутствием внешнего лоска, открытым непочтением и даже странной склонностью доводить всё до абсурда.
  Может быть, это дурное влияние, как намекнул недовольно хмурящийся Ран'Турвиан, когда Танакалиан решился на иронический комментарий. Конечно, у Дестрианта уже возник длинный список разочарований, которые вызывает у него новый Щит Ордена. Слишком юный, ужасающе неопытный и до отвращения склонный к необдуманным суждениям - а такое свойство совершенно недопустимо у человека в ранге Надежного Щита.
  - Ваш ум слишком активен, сир, - заметил как-то Дестриант. - Не дело Надежного Щита судить. Не вам решать, кто достоин ваших объятий. Нет, сир, вы не смеете обнаруживать пристрастие. Вот мой совет!
  Если учитывать его характер, человек этот обошелся с ним еще мягко.
  Корабль медленно пробирался к берегу, поскрипывая на волнах. Танакалиан изучал запретное побережье, изувеченные горы, многие из которых увенчаны конусами, извергающими пепел и зловонные газы. Если бы не идущие в море течения, риск оказаться выброшенными на камни был бы вполне реален. Против такого мрачного умозаключения не станет возражать даже Дестриант.
  С легкой улыбкой Танакалиан опустил трубу, спрятал в кожаный футляр под левой рукой. Спустился с надстройки, двигаясь к люку в трюм. Магия Ран'Турвиана понадобится им для безопасного прохода в устье реки - вот и повод прервать медитацию Дестрианта, тянущуюся уже несколько дней. Ран'Турвиан может лелеять привилегию уединения и право на изоляцию... но некоторых обязанностей не избежит ни один член Ордена. Пора старику выйти на свежий воздух.
  Флагман входил в бухту в одиночестве. Остальные двадцать четыре годных "Престола Войны" держались далеко в море; они способны выдержать любую здешнюю непогоду, кроме тайфуна, разумеется; но сезон тайфунов, как уверяют местные лоцманы, прошел.
  Они передали "Пенного Волка" в распоряжение Адъюнкта, и флагманом стал "Листраль". Старейший среди кораблей - его киль был заложен почти четыре десятилетия назад - "Листраль" был последним из первой линии тримаранов, сохранившим старомодные украшения и приспособления. Он устрашал своим видом: каждая пядь бортов из железного дерева украшена головами рычащих волков, а средний корпус целиком сделан в форме волка, мчащегося в атаку. Корпус на две трети погружен в воду, так что пена вылетает прямо из оскаленной клыкастой пасти.
  Танакалиан любил этот корабль, даже архаические двери кают, расположенных по сторонам первой палубы. "Листраль" может вместить едва ли половину пассажиров в сравнении с кораблями второй и третьей линии; однако каюты на нем сравнительно просторные и даже почти роскошные.
  Убежище Дестрианта занимает две каюты по правому борту. В переборке проделана небольшая дверца. Каюта, что ближе к корме, служит личной резиденцией Ран'Турвиана, тогда как передняя освящена в качестве храма Волков.
  Танакалиан, как и ожидал, нашел Дестрианта стоящим на коленях, склонившим голову перед двухголовым алтарем. Но что-то было неправильно - в воздухе пахло горелой плотью, жжеными волосами, а Ран'Турвиан не пошевелился, когда Надежный Щит постучал по двери.
  - Дестриант?
  - Ближе не подходите, - каркнул Ран'Турвиан почти неузнаваемым голосом; Танакалиан расслышал, как трудно, хрипло он дышит. - Времени почти нет, Надежный Щит. Я ... решил было... что никто меня не потревожит, сколь долго я ни отсутствуй. - Горький смех, похожий на кашель. - Я забыл о вашей... нетерпеливости, сир.
  Танакалиан сделал еще один шаг. - Что случилось, сир?
  - Стойте, там, говорю! - задохнулся Дестриант. - Передайте мои слова Смертному Мечу.
  Что-то блестело на полированном полу вокруг коленопреклоненного человека, словно он начал растекаться - но мочой не пахло, а густая как кровь жидкость отливала золотом в тусклом свете фонаря. Увидевшего это Танакалиана пробрал ужас; слова едва доносились сквозь грохот сердца. - Дестриант...
  - Я странствовал далеко, - хрипел Ран'Турвиан. - Сомнения... растущая тревога... Слушайте! Она не такова, как мы думали. Грядет... измена. Скажите Кругхеве! Клятва... мы совершили ошибку!
  Лужа растекалась, густая словно мед. Казалось, облаченная в рясу фигура Дестрианта тает, проваливается в себя.
   "Он умирает. Во имя Волков, он умирает!" - Дестриант, - сказал Танакалиан, с трудом подавляя вызванный жутким зрелищем страх, проглатывая его. - Вы придете в мои объятия?
  Булькающий смех, казалось, едва прорвался сквозь слой грязи. - Нет. Нет.
  Пораженный Щит отшатнулся.
  - Вы... ты... тебя недостаточно. Ты всегда был слаб... Кругхева ошиблась в очередной раз... Ты подвел меня, ты подведешь и ее. Волки покинут нас. Клятва предала их, понимаешь? Я узрел наши смерти - и эту, и грядущие. Твою, Танакалиан. И Смертного Меча, и всех братьев и сестер ордена Серых Шлемов. - Он закашлялся, и нечто вырвалось из содрогающейся груди, забрызгав алтарь бесформенными ошметками, поползшими по складкам каменного меха. На шеях Волков появились косые линии.
  Фигура жреца осела, изогнувшись под невозможным углом. Когда Ран'Турвиан ударился лбом о пол, звук вышел похожим на треск скорлупы. Кости его черепа оказались не прочнее яйца, так что лицо расплющилось.
  Танакалиан невольно шагнул вперед, вытянув голову. Из разбитого черепа текли струйки воды.
  Этот человек попросту... растаял. Он видел, как кипит мозг, растекаясь струйками серого жира.
  Ему хотелось кричать, выразив ужас... но тут же его охватил ужас еще больший. "Он не примет моих объятий. Я подвел его, сказал он. Я подведу всех. Измена?
  Нет, не могу поверить.
  Не поверю".
  И, хотя Танакалиан и знал, что жрец мертв, он все же заговорил с ним: - Ошибка, Дестриант, была вашей. Вы странствовали далеко, вот как? Подозреваю, что... недостаточно далеко. - Он замолчал, стараясь подавить охватившую тело дрожь. - Дестриант. Сир. Я рад, что вы отвергли мои объятия. Ибо вижу, что вы их не заслуживаете.
  Нет, он не просто Надежный Щит, он не таков, какими были все предшественники, жившие и умиравшие под бременем титула. Ему не нужно простое приятие. Он готов забрать себе боль смертных, да... но не всех.
   "Нет, я не буду таким, как другие Щиты. Мир изменился - мы должны меняться вместе с ним. Должны меняться, чтобы встретить его на равных". Он смотрел вниз, на бесформенное месиво, недавно бывшее Дестриантом Ран'Турвианом.
  Будет потрясение. Отчаяние. Лица исказятся в ужасе и отвращении.
  Орден может впасть в раскол, и на долю Смертного Меча и Надежного Щита выпадет задача удержать руль, пока новый Дестриант не поднимется из рядов братьев и сестер.
  Но пока что возникает забота более неотложная: во время пересечения речного русла они останутся без магической защиты. По его суждению - каким бы шатким оно не было в данный момент - это самая важная забота, просто горный пик.
  Смертный Меч подождет.
  Да и что он может ей сказать?
  "Вы приняли брата нашего, Надежный Щит?
  Разумеется, Смертный Меч. Его боль отныне во мне, как и его спасение".
  
  ***
  
  Разум создает привычки, а привычки разума переделывают тело. Тот, кто всю жизнь ездил верхом, ходит с кривыми ногами; моряк широко расставляет ноги, хотя под ним твердая почва. Женщины, заплетающие косы на сторону, однажды начинают склонять голову набок. Люди, склонные к беспокойствам, скрипят зубами, и годы делают челюстные мышцы утолщенными, истирают короны зубов, становящиеся похожими на пеньки.
  Йедан Дерриг, Дозорный, подошел к краю моря. Ночное небо, давно ставшее привычным для любителя бродить в темноте перед восходом солнца, вдруг показалось ему странным, потерявшим всякую предсказуемость. Мышц его челюстей работали, зубы непрерывно, ритмично скрипели.
  Мутное отражение зеленоватых комет упало на гладь залива, подобно призрачным огням, что возникают иногда по следу кораблей. В небесах появились чужаки. Что ни ночь - они все ближе, словно их кто-то притягивает, призывает. Взошла тусклая луна, что стало некоторым облегчением; но Дерриг ясно видел, как изменились приливы. Привычное перестает быть привычным. Есть от чего впасть в беспокойство.
  Страдание приходит на берег, и трясы не останутся в стороне. Он разделял это знание с Полутьмой; он видел растущий страх в покрасневших глазах ведьм и ведунов, подозревая, что они тоже ощущают приближение чего-то громадного и ужасающего. Увы, но общие страхи не родили желания действовать сообща - политическая борьба не только осталась, но даже усилилась.
   "Глупцы!"
  Йедан Дерриг не был красноречивым человеком. В голове его умещались сотни тысяч слов, готовых складываться в практически бесконечное число сочетаний... но это не означало, что он готов трудиться, придавая им голос. Какой в этом смысл? Люди прозябают в трясине чувств, грязью прилипающих к каждой мысли, замедляющих течение, делающих идеи бесформенными. Требуется внутренняя дисциплина, чтобы очиститься от таких зловредных тенденций, и это всегда слишком тяжело, слишком мучительно. Поэтому почти никто не предпринимает подобных попыток. Но есть и еще более горькое соображение: в мире гораздо больше людей глупых, нежели умных. Однако глупцы умеют очень умно скрывать свою глупость. Редко кто готов искренне наморщить лоб или недоуменно воздеть брови. Нет, люди изображают подозрение, неверие или снисходительное допущение, а иногда, напротив, "глубокомысленно" молчат, хотя никакой глубины в них нет.
  У Йедана Деррига нет времени на такие игры. Он умеет вынюхать идиотов за пятьдесят шагов. Он видит их ловкие увертки, слушает хвастливые речи и снова и снова удивляется: неужели они так никогда не уразумеют, что усилия, бросаемые на сокрытие глупости, было бы лучше пустить на развитие тех крох ума, которыми их одарили? Но ведь это такие крохи, что улучшение невозможно...
  В обществе слишком много механизмов, созданных для сокрытия и ублажения глупцов, ведь глупцам почти всегда принадлежит большинство. Кроме таких механизмов вы можете наткнуться на различные ловушки, капканы и засады, призванные изолировать и затем устранять умников. Никакой аргумент - даже самый блестящий - не отклонит ножа, нацеленного вам в брюхо. Или палаческого топора. Кровожадность толпы всегда заглушает одинокий глас разума.
  Но истинная опасность, считает Дерриг, скрыта в тайных обманщиках - тех, что ломают из себя дураков, хотя и наделены сообразительностью. Они нацелены лишь на удовлетворение своих эгоистических потребностей, но весьма умело эксплуатируют и глупцов и гениев. Такие люди жаждут власти и чаще всего получают ее. Ни один гений не примет (добровольно) власть, ведь он ясно видит все ее гибельные искушения. А глупец не сможет удержать власть надолго; он удовлетворится иллюзорной силой, ролью носовой фигуры корабля, которым правит кто-то иной, скрытый.
  Соберите небольшую группу таких тайных обманщиков - людей с посредственным разумом, ловких, злых, завистливых, амбициозных - и серьезные неприятности не заставят себя ждать. Отличный тому пример - ковен ведунов и ведьм, до последнего времени правивших трясами (насколько вообще можно править народом угнетенным, исчезающим и подавленным).
  Скрипя зубами, Йедан Дерриг присел на корточки. Мелкие волны набегали на носки сапог, затекали в отпечатки на мягком песке. Руки его тряслись, каждая мышца жаловалась на утомление. Но даже соленая вода с ароматом моря не сможет промыть его ноздри, спасти от вони.
  Сзади, среди жалкого скопища хижин, закричали. Он слышал, как кто-то выходит на берег, шатаясь, приближаясь словно бы неровными прыжками.
  Йедан Дерриг опустил ладони в холодную воду, и ясно видимое дно вдруг заслонили темные цветы. Он смотрел, как нежные волны уносят пятна, и мысленно молился:
  
   "Этот дар морю
  этот берега дар
  отдаю я свободно
  и пусть очистятся воды".
  
  Она встала за спиной. - Во имя Пустого Трона! Что ты наделал, Йедан?
  - Ну как же, - сказал он устрашенной сестре. - Я перебил всех, кроме двух, Королева.
  Она вошла в море, расплескивая воду, и встала перед ним. Положила руку на лоб и толкнула, чтобы он поднял голову, чтобы она смогла поглядеть ему в глаза. - Но... почему?! Ты думал, что я не возьму их в руки? Что мы вдвоем не сладим с ними?
   Он пожал плечами: - Им нужен был король. Тот, что контролировал бы тебя. Тот, кого они сами контролировали бы.
  - И поэтому ты их убил? Йедан, тот общий дом стал бойней! Ты думал, что просто вымоешь руки - и всё? Ты только что зарезал двадцать восемь человек. Трясов. Моих людей! Стариков и старух! Ты зарезал их!
  Он нахмурился, глядя вверх: - Моя Королева, я Дозорный.
  Она смотрела на него сверху вниз, и он хорошо понимал ее мысли. Она думает, что сводный брат стал безумцем. Она готова отпрянуть в ужасе.
  - Когда Стяжка и Сквиш вернутся, - сказал он, - убью и их.
  - Нет, не убьешь!
  Он понимал, что вести осмысленный спор с сестрой невозможно - не в этот миг, когда в деревне все сильнее нарастают крики потрясения и горя. - Моя Королева...
  - Йедан, - прохрипела она. - Ты не видишь, что ты сделал со мной? Не понимаешь, какую рану нанес... что сотворил от моего имени... - Казалось, она забыла окончание мысли. В глазах блестели слезы. А потом взор стал холодным, очень холодным. Она произнесла: - У тебя два пути. Останься и будешь отдан морю - или избери судьбу изгнанника.
  - Я Дозорный...
  - Тогда мы останемся слепыми к морю.
  - Этого нельзя допустить.
  - Ты дурак... ты не оставил мне выбора!
  Он не спеша встал. - Тогда я приму море...
  Она отвернулась, глядя на темные воды. Плечи задрожали, голова опустилась. - Нет, - проскрипела она. - Уходи прочь, Йедан. На север, в старые земли Эдур. Я не приемлю новых смертей во имя мое. Ни одной. Даже если смерть заслужена. Ты мой брат. Уходи.
  Она не из обманщиков - он это знал. И не из глупцов. Бесконечное противодействие ковена лишило ее части королевской власти. И, возможно, при всем своем уме Яни Товис была рада подобным ограничениям. Будь ведуны и ведьмы мудрыми и трезвыми, осознавай они смертельную опасность амбиций - он мог бы оставить все как есть. Но баланс сил их не интересовал. Они хотели вернуть всё, что потеряли. Они не проявили мудрости, а ситуация сейчас требует мудрости. Поэтому он устранил их, дав сестре абсолютную силу. Понятно, почему она так встревожена. Вскоре, твердил он себе, она поймет, что его действия были необходимы. Что необходимо будет вернуть его в Дозорные, сделав противовесом неограниченной власти.
  Ему придется потерпеть.
  - Я сделаю так, как ты скажешь, - заявил он.
  Она не захотела смотреть на него. Дерриг с поклоном ушел, направившись на север вдоль краю берега. Скакуна и запасного коня он оставил на привязи шагах в двухстах, около линии самого высокого прилива. Мера ума - способность точно предвидеть последствия. Власть эмоций легко может утопить вас, а он не желает добавлять ей лишних проблем.
  Скоро поднимется солнце - хотя надвигается дождь и красный глаз вскоре станет невидимым. И это тоже хорошо. Пусть слезы туч смоют кровь. Вскоре отсутствие пары дюжин наглых, нетерпеливых тиранов будет осознано трясами, пронесется подобно порыву свежего ветра.
  Чужаки летят по ночному небу, и если трясы надеются выжить в грядущих ужасах, политика предательств должна уйти в прошлое. Навсегда. Ведь в этом суть ответственности. Может быть, сестра забыла древние клятвы Дозора. Он - не забыл. И сделал то, что необходимо.
  Он не получал удовольствия от убийств. Удовлетворение - да, как всякий мудрый, разумный человек, сумевший отогнать множество тупоголовых акул, очистить море. Но никакого удовольствия.
  Он шагал по берегу, и справа земля озарялась солнцем. А море слева оставалось темным.
  Иногда грань между стихиями становится поистине узкой.
  
  ***
  
  Переступая с ноги на ногу, Стяжка смотрела в яму. В ней кишели сотни змей, пока еще вялых - но день разгорается и они уже извиваются словно черви в гниющей ране. Она почесала нос (он имел обыкновение зудеть, когда она возвращалась к старой привычке жевать губы), но зуд не утих. Значит, она снова жевала сморщенные тряпки, прикрывающие то, что осталось от зубов.
  Старость - это мерзко. Сначала кожа покрывается морщинами. Потом боль начинает терзать все части тела - даже те, о существовании которых она не подозревала. Ломота, уколы, жжение и спазмы - а кожа все усыхает, морщины становятся глубже, складки складываются. Красота пропадает. Уже нет аппетитно выпирающих ягодиц, невинности плоских, но больших грудей. Лица, презирающего капризы погоды, губ, сладких и ярких. Подушечек жира. Все ушло. Остался лишь разум, воображающий себя молодым, мечтающий о вечности в ловушке, в мешке вялого мяса и хрупких костей. Как нечестно.
  Она снова потянула за нос, пытаясь вспомнить, каким он был. Да, еще и это. Растут ненужные части. Уши и нос, бородавки и желваки. Волосы лезут отовсюду. Тело забыло свои законы, плоть стала старческой. Ум внутри может вопить от ужаса - но ничего не изменится, разве что станет еще хуже.
  Она раскорячилась и послала струю мочи на каменистую землю. Даже самые простые дела становятся сложными. Ох, какая жалкая штука старость.
  Голова Сквиш вынырнула среди кишащих змей. Блеснули глаза.
  - Да, - сказала Стяжка. - Я еще здесь.
  - И давно?
  - День и ночь. Уж утро. Нашла чо искала? У меня все болит. Дурные оспоминания мучают.
  Сквиш начала выкарабкиваться из кучи змей. Они не реагировали на нее, даже не замечали, занятые вечным, бессмысленным размножением.
  - Мож быть.
  Сквиш протянула руку; Стяжка со стоном помогла подруге вылезти из ямы. - Да, богато воняешь, бабка. Змеиная ссака, белая слизь. У тебя яйцы в ухах заведутся.
  - Я шла к холодным духам, Стяжка. Никогда такового больше не сделаю, так что ежли воняю, это сама малая прыблема. Эх, счас бы в море мокнуться.
  Они направились к деревне, до которой было полдня пути.
  - И далько ты зашла, Сквиш? Чо повидала?
  - Плохо и еще плохее, Стяжка. На встоке холодная кровь, ее солнце не согреет. Видала черные тучи, они катятся, железный дождь хлещет, под землею гром. Видала звезды, они ушли, а зеленое сиянье осталось. Холодное, да, холодное как всток. Много цветов, да ветка одна. Понимаешь, одна ветка.
  - Значит, мы верно угадали, и скоро Полутьма лодки запечатает и поведет трясов прочь от берега. Тогда ты встанешь и всё сорвешь. А потом мы проголсуем и ее прогоним. Ее и Дозора.
  Сквиш кивнула, пытаясь одновременно вычесать из волос комки змеиной спермы (безрезультатно). - Чо заслужили, то получат. У трясов всегда глаза ясны были. Неча кидаться и думать, чо мир не кинется в ответ. Еще как кинется. Пока берег не обвалится, а он обвалится, и тогда мы все утонем. Я видела пыль, Стяжка, но не над щедрой землицею. Это были ошметки костей и кожи и снов, как мотыльки пугнутые. Ха! Нас сметут, сестрица, и все чо остается - хохотать и прыгать в море.
  - А я ж не против, - пробурчала Стяжка. - У меня так много болит, чо я стала опредлением самой боли.
  Две трясские ведьмы - последние, как им вскоре придется узнать - шли к деревне.
  
  ***
  
  Возьмите сверкающую, сияющую длань солнечного огня, дайте ей форму, особую жизнь - и после некоторого периода охлаждения может появиться человек вроде Рада Элалле - невинно помаргивающий ресницами, не ведающий, что всё, чего он коснется, может вспыхнуть разрушительным пламенем, войди он в соответствующее настроение. Его можно учить, вести к взрослению, но главная задача все та же: не дать ему повода для пробуждения гнева.
  Иногда, начал понимать Удинаас, лучше не тревожить потенциальную мощь, ведь потенциал в сыне таится весьма опасный.
  Нет сомнений, любой отец осознает ослепляющую, обжигающую истину - в тот миг, когда чувствует неизбежность доминирования сына, физического или чуть менее откровенного в своей жестокости. А может быть, такое чувство - редкость. В конце концов, не у каждого отца сын может перетечь в форму дракона. Не у каждого сына в очах плещется золотистое сияние зари.
  Мягкая невинность Рада Элалле - плащ, скрывающий натуру чудовища. Это неоспоримый факт, это горящие письмена в крови сына. Сильхас Руин говорит на этом же языке, и на лице его написано понимание, выражается болезненная истина. Элайнты, всегда готовые пожинать, жестокие и плодовитые, ищущие лишь собственного ублажения - они видели мир (любой мир) как пиршественный стол. Обещание блаженства кричит в каждом глотке силы. Редко кому из одаренных злой кровью удается победить врожденную мегаломанию. "Ах, Удинаас, - сказал как-то Сильхас. - Мой брат, наверное, Аномандер. Оссерк? Может, да, может, нет. Был когда-то Гадающий по костям... и Джагут - Солтейкен. Горстка других... тех, в ком кровь Элайнтов была разжижена. Вот почему я надеюсь на Рада Элалле. Он третье поколение - разве он не стал противоречить воле матери?"
  Ну, ему об этом рассказывали.
  Удинаас потер лицо. Снова поглядел на окруженную бивнями хижину, гадая, не следует ли вбежать внутрь и прекратить переговоры. Ведь себя Сильхас Руин в числе способных бороться с драконидской кровью не упомянул. Осколок искренности Белого Ворона, чувства, вызванного, скорее всего, раной смирения. Только это и удерживало Удинааса.
  Присевший около него, окруженный облаком дыма от очага Онрек глубоко вздохнул, отчего в носу засвистело. Сломайте нос много раз, и каждый вдох станет сопровождаться уродливой музыкой. По крайней мере, с ним случилось так. - Думаю, он его заберет.
  Удинаас кивнул, не решаясь подать голос.
  - Я... в смущении, друг мой. Как ты решился позволить им встретиться? Как ты убедил себя, почему не стал противодействовать вторжению Тисте Анди? Хижина, Удинаас, может заполниться ложью. Что помешает Белому Ворону предложить твоему сыну сладкий глоток жуткой силы?
  В тоне Онрека слышалась искренняя забота; он заслуживал большего, нежели смущенное молчание. Удинаас снова потер лоб, не понимая, что бесчувственней: руки или кожа лица, гадая, почему хочет ответить как можно точнее. - Я шел по Королевству Старвальд Демелайн, Онрек. Среди костей бесчисленного множества драконов. Подле самих врат тела были навалены, словно груды мух около узкого застекленного окошка.
  - Поистине в природе Элайнтов заложена страсть к саморазрушению. Но тогда, - предложил Онрек, - не лучше ли держать Рада подальше от этого порока?
  - Вряд ли это возможно. Можно ли отказаться от своей природы, Онрек? Каждый сезон лосось возвращается из моря и заваливает умирающими телами горный поток, отыскивает место рождения. Древние тенаги оставляют стадо и умирают среди костей предков. Бхедрины каждое лето мигрируют на равнины, а каждую зиму уходят на окраины леса...
  - Безмозглые твари...
  - Я знавал рабов в селе Хирота, тех, что прежде были солдатами. Они сохли от печали, потому что понимали: никогда им снова не увидеть мест давних битв, мест, на которых они впервые пролили кровь. Им хотелось вернуться, побродить по мертвым полям, постоять перед курганами, в которых лежат кости павших товарищей, друзей. Вспомнить и поплакать. - Удинаас покачал головой. - Мы не так уж отличаемся от зверей, с которыми делим мир. Единственный талант, нас отличающий - способность отрицать истину, и в этом мы чертовски преуспели. Лосось не спрашивает, что его влечет. Тенаг и бхедрин не сомневаются в зове.
  - Итак, ты предоставишь сына его судьбе?
  Удинаас оскалился: - Не мне решать.
  - А Сильхасу Руину?
  - Может показаться, Онрек, что здесь мы в безопасности, но это заблуждение. Убежище отвергло так много истин, что я поражен до глубины души. Ульшан Праль, ты, весь ваш народ - вы силой воли вернулись к жизни, создали для себя мир. Азат у прохода поддерживает ваши убеждения. Но это место, чудесное место, остается тюрьмой. - Он фыркнул. - Мог бы я приковать его здесь? Стал бы? Осмелился бы? Ты забыл, я сам был рабом.
  - Друг, - отвечал Онрек, - я свободно перехожу в иные миры. Я сделался плотью. Я исцелился. Разве это не истина?
  - Если это место будет уничтожено, ты снова станешь Т'лан Имассом. Ведь это так называется? Тлен, бессмертие костей и сухой плоти? А твое племя рассыплется прахом.
  Онрек смотрел распахнутыми от ужаса глазами. - Откуда ты узнал?
  - Я не думаю, что Сильхас Руин солгал. Спроси Кайлаву - я вижу в ее глазах нечто, особенно когда приходит Ульшан Праль или когда она сидит с вами у костра. Она знает. Она не может защитить этот мир. Даже Азату не победить того, что придет.
  - Значит, это мы обречены.
  - Нет. Есть Рад Элалле. Есть мой сын.
  - Вот почему, - после долгой паузы сказал Онрек, - ты отсылаешь его. Чтобы он выжил.
   "Нет, друг. Я отсылаю его... чтобы спасти вас всех". Однако он не мог сказать это вслух, открыть тайну. Он хорошо узнал Онрека, узнал Ульшана Праля и весь здешний народ. Они могут не принять такой жертвы, даже потенциальной. Они не захотят, чтобы Рад пожертвовал жизнью ради них. Нет, они без лишних колебаний предпочтут гибель. Да, Удинаас хорошо узнал Имассов. Их главная черта - не гордость, а сочувствие. Трагический род сочувствия, приносящий себя в жертву, видящий в жертве единственный выбор, делающий выбор без колебаний.
  Лучше взять надежду, взять страх - и утаить в душе. Что он может дать Онреку сейчас, в этот миг? Он не знает.
  Снова повисло молчание. Наконец Онрек сказал: - Ну да ладно. Я понимаю, принимаю. Нет причин, по которым он должен гибнуть с нами. Нет причин, чтобы он видел нашу гибель. Ты готов уберечь его от горестей, насколько это вообще возможно. Но, Удинаас, будет неприемлемым, если ты сам разделишь нашу судьбу. Ты тоже должен покинуть этот мир.
  - Нет, друг. Я так не поступлю.
  - Твой сын будет нуждаться в тебе.
   "О, Рад любит вас всех, Онрек. Кажется, почти так же сильно, как меня. Но я остаюсь, чтобы напоминать ему, за что он сражается". - Туда, куда он уйдет с Сильхасом, я пройти не смогу, - сказал он и хмыкнул, послав Онреку уклончивую улыбку. - К тому же здесь и сейчас, в твоей компании - в компании Имассов - я почти доволен жизнью. И добровольно от такого не окажусь.
  Так много истин может скрыть гладкая ложь! Когда разум обманывает, чувства готовы бунтовать. Так не проще ли мыслить подобно тенагу и бхедрину? Они - истина от кожи до сердца, прочная и чистая. Да, было бы намного лучше...
  Рад Элалле показался из хижины. Через миг вышел и Сильхас Руин.
  Удинаас догадался, поглядев в лицо сына, что формальное прощание окажется слишком мучительным. Лучше расстаться как можно проще. Он встал, и Онрек за ним.
  Остальные стояли неподалеку, внимательно наблюдая - инстинкт подсказал им, что происходит нечто тяжелое и судьбоносное. Уважение и почтение заставили их держаться в стороне.
  - Нужно вести себя... легко, - шепнул Удинаас.
  Онрек кивнул: - Постараюсь, друг.
   "Он плохой обманщик, увы мне. Он менее человек, чем выглядит. Они все такие. Проклятие" . - Ты слишком много переживаешь, - сказал Удинаас как можно мягче, ибо не желал уязвить друга.
  Но Онрек уже утирал щеки. Он молча кивнул.
   "Не похоже на легкость". - Ох, да идем со мной, друг. Даже Рад не выдержит твоего напора.
  Она вместе подошли к Раду Элалле.
  Сильхас Руин отошел от нового подопечного и следил за эмоциональным прощанием глазами, похожими на два кровавых сгустка.
  
  ***
  
  Смертный Меч Кругхева напоминала Танакалиану о детстве. Она могла бы выйти из любой истории или легенды, которые он жадно слушал, свернувшись калачиком в груде мехов и шкур. О, эти захватывающие приключения великих героев, чистых сердцем, смелых и верных, всегда знающих, кто именно заслуживает касания острой кромки меча - способных ошибиться лишь раз, в самом волнующем месте истории - но и тогда правда о предательстве будет раскрыта, виновные понесут должную кару. Дедушка всегда знал, когда следует заговорить густым, торжественным голосом, когда замолчать, усиливая напряжение, а когда и прошептать ужасные откровения. Всё ради восторга в широко раскрытых глазенках внука. Пусть ночь длится и длится...
  Ее волосы имеют оттенок стали. Ее глаза сияют как чистые небеса зимы, ее лицо словно высечено из камня высоких утесов родной Напасти. Ее физическая сила равняется силе воли; кажется, ей не страшна никакая угроза смертного мира. Утверждают, что, хотя ей пошел уже пятый десяток, ни один брат или сестра Ордена не превзойдет ее в поединке на любом из двадцати видов оружия, от охотничьих ножей до палиц.
  Когда Дестриант Ран'Турвиан приходил к ней, рассказывая о страшных снах и яростных видениях, он словно подбрасывал сухих поленьев в негасимое горнило убежденности Кругхевы в высоком предназначении, в неминуемом достижении ею статуса героини.
  Мало какие верования детства выживают под напором унылого опыта взрослой жизни; и, хотя Танакалиан еще считал себя человеком молодым, не достигшим истинной мудрости, он успел повидать достаточно, чтобы понять: под сияющей внешностью Смертного Меча Серых Шлемов Напасти таится истинный ужас. Он даже подозревал, что ни один герой, любого времени и любых обстоятельств, в жизни вовсе не походил на свой сказочный образ. Или, скажем иначе, многие так называемые добродетели, хотя и достойны всяческого подражания, имеют темную сторону. Чистота сердца означает также упертую непримиримость. Негасимая смелость всегда готова принести себя в жертву - и не только себя, но и тысячи солдат. Честь, испытавшая предательство, может превратиться в безумную жажду отмщения. Благородные клятвы способны залить государство кровью, сокрушить империю в пыль. Нет, истинная природа героизма - штука запутанная, мутная, у нее тысячи сторон. Некоторые из этих сторон мерзки, и почти все - ужасны.
  Итак, Дестриант на последнем своем вздохе сделал мрачное открытие. Серые Шлемы преданы. Или скоро будут преданы. Слова предостережения пробудят в Смертном Мече обжигающие огни ярости и негодования. И Ран'Турвиан ожидал, что Надежный Щит тотчас же побежит в каюту Кругхевы, чтобы повторить зловещее послание, чтобы узреть пламя в синих глазах?
  "Братья и сестры! Оружие наголо! Пусть потекут багряные реки, смывая пятно с нашей чести! В бой! Враг окружает со всех сторон!"
  Н-да.
  Танакалиан не только не захотел принимать в себя умирающего Дестрианта и его боль; ему также не хочется вызывать в Серых Шлемах опустошительную ярость. Объяснения, доводы - старик практически ничего не предоставил. Нет нужной информации. Герой без цели - словно слепой кот в яме с собаками. Кто может предугадать, в какую сторону обрушится гнев Кругхевы?
  Нет, нужны зрелые размышления. Уединенного, медитативного рода.
  
  ***
  
  Смертный Меч приняла печальную новость о мучительной смерти Дестрианта именно так, как он и ожидал. Суровое лицо еще более отвердело, глаза блестели льдом; поток вопросов всё нарастал, но Танакалиан не хотел на них отвечать, да и не мог. Вопросы, неведомое - вот главнейший враг для таких, как Кругхева, стремящихся к уверенности - и пусть уверенность не будет иметь никакого отношения к реальности! Он видел, как она словно зашаталась, потеряв почву под ногами; как дергается левая рука, желая ухватиться за меч, за успокоительную надежность тяжелого железного лезвия; как она непроизвольно выпрямляется, как бы уже принимая вес кольчуги. Да, это явно та новость, которую следует встречать во всеоружии. А он застал ее неготовой, уязвимой, словно сам совершал предательство... ясно, что ему нужно быть осторожным, нужно изобразить неуверенность, беспомощность, которую она и сама ощущает, нужно выразить во взгляде и якобы случайных жестах всю меру нужды в утешении, уверении. Короче говоря, прильнуть, словно ребенок, к ее величественной надежности.
  Если это делает его презренным обманщиком, тварью, созданной для интриг и хитрых манипуляций... что же, поистине жестокие обвинения. Он обдумает их как можно беспристрастнее, и вынесет суждение, пусть самое суровое и обвинительное.
  Прежние Щиты, разумеется, не стали бы трудиться. Но нежелание судить других вытекает лишь из нежелания судить себя, бросать вызов своим убеждениям и допущениям. Нет, в такую игру предубежденности он играть не будет.
  К тому же Смертный Меч должна услышать именно то, в чем она больше всего нуждается: ему следует как бы невзначай, инстинктивно напомнить о ее благородных обязанностях. Никому не будет лучше от того, что Кругхева выкажет крайнюю растерянность или, Волки сохраните, явную панику. Они плывут на войну, они потеряли Дестрианта. И так дела обстоят плохо.
  Она должна закалить себя перед глазами Надежного Щита, наедине - чтобы потом, после первого успеха, повторить суровый ритуал перед братьями и сестрами Ордена.
  Но и это подождет, ведь пришла пора приветствовать послов Болкандо. Танакалиану было приятно слышать, как твердо хрустят ее сапоги, ступая по коралловому пляжу высадки. Он идет на шаг позади Смертного Меча; конечно, удивление и любопытство по поводу неподобающего отсутствия Дестрианта уже распространяются среди команды, капитанов и всех, собравшихся на бросившем якоря у округлого выступа речного устья "Листрале", Кругхева и Надежный Щит не обнаруживают никакого волнения, уверенно шагая к многоцветным шатрам болкандийцев. Твердая вера в командиров скоро успокоит рассудки Серых Шлемов. Такие холодные размышления... Он стал циником? Вряд ли. В подобные моменты весьма важно внешнее спокойствие. Не имеет смысла тревожить членов Ордена - это подождет до тщательно определенного времени после окончания переговоров.
  Воздух был знойным; жара лилась по ослепительно-белому пляжу. Разбитые панцири крабов запеклись на солнце, неровной линией украсив полосу прибоя. Даже лениво усевшиеся на мангровые деревья чайки выглядели полумертвыми.
  Двое из Напасти поднялись на обрыв и зашагали по заливным лугам, широким веером простершимся от левого берега реки. Тут и там над илистой почвой выступали кочки ярко-зеленой травы. Вдоль берега, шагах в двадцати от завала коротких, облепленных илом бревен, стояла длинная шеренга дозорных Болкандо. Как ни странно, дозорные - высокие, темнокожие и выглядящие истыми варварами в пятнистых кожаных плащах - стояли лицами к реке и не обращали внимания на гостей из Напасти.
  Еще миг - и Танакалиан вздрогнул: одно из "бревен" пришло в быстрое движение. Он выхватил из футляра подзорную трубу, чтобы изучить берег сквозь увеличительные линзы.
   "Ящерицы. Огромные ящерицы! Неудивительно, что воины Болкандо встали к нам спиной!"
  Если Кругхева и заметила сцену на речном берегу, то вида не подала.
  Павильон Болкандо был таким просторным, что мог вмещать десятки комнат. Завеса над главным входом была откинута и прикреплена золочеными крючками к резным столбикам. Солнце, отфильтрованное тканым занавесом, превращало пространство внутри в прохладный, приятный мир, раскрашенный в оттенки сливок и золота. Танакалиан и Кругхева встали на пороге, удивляясь резкому перепаду температуры. Движимый опахалами воздух донес ароматы редких, неведомых специй.
  Их ожидал некий чиновник, одетый в костюм из кожи оленя и серебряную кольчугу - столь тонкую, что не остановила бы и детский кинжальчик. Мужчина (лицо его было закрыто вуалью) поклонился им в пояс и жестом пригласил гостей из Напасти в отделанный шелками коридор. В дальнем конце - шагах в пятнадцати - стояло двое стражей, также облаченные в невесомые кольчужные доспехи. У каждого на поясе висело по четыре метательных ножа; кожаные, отделанные кусочками кости ножны намекали на наличие более серьезного оружия - возможно, тесаков - но были подчеркнуто пустыми. Солдаты носили шишаки без защиты лица. Подойдя ближе Танакалтан вздрогнул, увидев на угрюмых лицах сложный рисунок шрамов, помеченных к тому же багровой краской.
  Оба воина стояли навытяжку и как бы не замечали прибытия гостей. Танакалиан следовал на шаг за спиной Кругхевы, миновавшей стражей.
  Комната за входом оказалась просторной. Вся видимая мебель - весьма многочисленная - была на шарнирах, как будто готовая к складыванию или разбору; тем не менее выглядела она изящно и красиво. Все детали были украшены кремовым лаком, отчего дерево напомнило Танакалиану полированную слоновую кость.
  Их ожидало двое высокопоставленных лиц, сидевших около прямоугольного, заставленного серебряными кубками стола. За креслами хозяев стояли слуги; еще двое слуг обнаружились за креслами, предназначенными для гостей из Напасти. Стены справа и слева были сделаны из гобеленов, свободно повешенных на деревянных рамах. Танакалиан удивился, когда рисунок - изящный пустой сад - вдруг пришел в движение. Он понял, что гобелены сделаны из тончайшего шелка и по замыслу творцов как бы оживают от малейшего сквозняка. Пока они шли к креслам, вода словно струилась в каменных желобах, головки цветов покачивались под порывами незримого ветерка, колыхались листья... Наполнивший комнату пряный аромат сделал иллюзию прогулки по саду еще более правдоподобной. Даже проникавший сквозь занавесы свет был искусственно пятнистым.
  Разумеется, личность вроде Кругхевы останется вполне равнодушной к подобным тонким нюансам; он непроизвольно представил себе ломящегося сквозь кустарник кабана.
  Официальные представители радушно встали, весьма точно подгадав момент приветствия лязгающих доспехами гостей.
  Кругхева заговорила первой, пользуясь торговым наречием: - Я Кругхева, Смертный Меч Серых Шлемов. - Сказав это, она стянула тугие перчатки. - Со мной пришел Надежный Щит Танакалиан.
  Слуги принялись разливать по бокалам темную жидкость. Когда болкандийцы подняли свои, Кругхева и Танакалиан сделали так же.
  Человек, что был слева - в возрасте не менее семидесяти лет, темное лицо покрыто украшенными жемчугом шрамами - отвечал на том же наречии: - Привет вам, Смертный Меч и Надежный Щит. Я Канцлер Рева из королевства Болкандо, на этих переговорах я говорю за Короля Таркальфа. - Он указал на более молодого человека справа: - А это Покоритель Авальт, командующий Армией Короля.
  Воинское ремесло Авальта было очевидно во всем. Кроме того же кольчужного доспеха, как у стражей в коридоре, он носил чешуйчатые наручи и поножи. На поясе висели ножи (рукояти отполированы от долгого употребления), короткий меч под правой рукой и палаш под левой. Полоски изящно выкованного железа защищали кисти от запястий до костяшек, продолжаясь вдоль пальцев; большой палец скрывала полоса более широкая. Шлем Покорителя остался на столе; пластинки, защищавшие нос и щеки, придавали ему подобие широкой змеиной головы. Лицо воина украшало множество шрамов - ритуальный рисунок был испорчен старым рубцом от меча, проходивших от правой щеки до уголка узкого рта. Удар явно был жестоким: до сих пор можно было заметить следы переломов костей.
  Едва закончив краткое знакомство, делегаты Болкандо подняли кубки. Все четверо выпили.
  Вкус был мерзким - Танакалиан чуть не подавился.
  Видя выражения их лиц, канцлер улыбнулся: - Да, отвратительно, не правда ли? Кровь четырнадцатой дочери Короля, смешанная с соком Королевской Хавы - того самого дерева, шип которого отворил ей яремную вену. - Он помедлил. - В обычае Болкандо ради успеха переговоров приносить в жертву дитя свое, тем самым доказывая желание достичь согласия.
  Кругхева опустила кубок с гораздо большей силой, чем требовалось, но промолчала. Откашлявшись, Танакалиан сказал: - Хотя мы польщены такой жертвой, Канцлер, наш обычай требует, чтобы мы скорбели о гибели четырнадцатой дочери Короля. Мы в Напасти не льем кровь до переговоров, но, уверяю вас, наше слово столь же нерушимо. Если вы ищете в доказательство этого неких жестов, то мы вынуждены будем огорчить вас.
  - Ничего не нужно, друзья, - улыбнулся Рева. - Разве кровь девы не течет в нас?
  Когда слуги наполнили каждый второй кубок из трех, стоявших перед каждым, Танакалиан заметил смятение Кругхевы. Но на этот раз жидкость оказалась прозрачной, от нее донесся деликатный аромат цветов.
  Канцлер, не оставшийся слепым к овладевшей гостями из Напасти неловкости, заулыбался еще сильнее: - Нектар цветов шерады из Королевского Сада. Вы найдете его весьма вкусным и очищающим.
  Они выпили - и действительно, глотки сладкого, острого ликера избавили гостей от неприятного привкуса.
  - Шерада, - продолжал канцлер, - удобряется исключительно мертворожденными плодами жен Короля, поколение за поколением. Эта практика не прерывалась уже семь столетий.
  Танакалиан издал тихий предупредительный звук, почувствовав, что Кругхева - ее самообладание уже порвалось в клочья - готова швырнуть серебряный кубок в лицо канцлеру. Он опустил свой сосуд, быстро выхватил кубок из рук спутницы и поставил на стол.
  Слуги наполнили последние кубки. На взгляд Танакалиана, это была обычная вода... но это уже вряд ли могло его утешить. "Последнее очищение, да, вода из Королевского Колодца, куда бросили пепел сотни сожженных королей! Восхитительно!"
  - Ключевая вода, - промолвил канцлер несколько натянутым тоном, - дабы множество сказанных слов не вызвало жажды. Прошу, садитесь. После окончания речей мы отужинаем самыми изысканными блюдами, которые может предложить королевство.
   "Яички шестого сына! Левая грудь третьей дочери!"
  Танакалиан почти слышал душевные стенания Кругхевы.
  
  ***
  
  Солнце уже опустилось, когда были произнесены последние слова прощания и два варвара вернулись к лодке. Канцлер Рева и Покоритель Авальт сопроводили Напасть до половины пути, где встали и пронаблюдали за движениями неуклюжей посудины, качавшейся на волнах, пока гребцы не нашли правильный ритм. Затем переговорщики повернулись и не спеша направились к лагерю.
  - Забавно, не правда ли? - пробормотал Рева. - Безумная жажда идти на восток.
  - Несмотря на все предупреждения, - покачал головой Авальт.
  - Что вы подскажете старине Таркальфу? - спросил канцлер.
  Покоритель пожал плечами: - Дать дуракам все, что им нужно, разумеется, и не особо торговаться. Я также посоветую нанять спасательный флот в Диле - пусть идут в отдалении. По крайней мере до Пеласиарского моря.
  Рева хмыкнул. - Великолепные советы, Авальт.
  Они вошли в павильон, вернулись в главную комнату, вновь ставшую безопасной - даже у слуг тут пронзены барабанные перепонки и вырезаны языки. Хотя, конечно, всегда остается опасность проникновения шпиона, умеющего читать по губам. Значит, четверым несчастным созданиям придется умереть на закате.
  - Эти их сухопутные силы, готовые пересечь королевство, - сказал, садясь, Рева. - Вы предвидите проблемы?
  Авальт взял второй кубок и нацедил еще вина: - Нет. Напасть привержена чувству чести. Они будут верны слову, по крайней мере пока не уйдут отсюда. Те же, что явятся из Пустошей - конечно, если вообще дойдут - смогут лишь подчиниться нашей воле. Мы отнимем у выживших все ценное и продадим в Д'рас как оскопленных рабов.
  Рева скорчил гримасу. - Лишь бы Таркальф не узнал. Мы ничего не ведали, не ждали, и вдруг союзники Напасти обрушились на наши позиции.
  Авальт кивнул, вспоминая внезапную встречу на долгом пути к границам Летерийской империи. Если напасть - варвары, то хундрилы Горячих Слез - почти не люди. Но Таркальфу - проклятие его бугристой крокодиловой коже - они чем-то понравились, и это стало началом кошмара. Нет ничего хуже, на взгляд Авальта, чем король, пожелавший лично возглавлять армию. Каждую ночь десятки шпионов и ассасинов вели жестокую, хотя почти незаметную войну в лагерях. Каждое утро ближайшие болота полнились трупами, над которыми кружились стервятники. А Таркальф стоял, глубоко вдыхая свежий ночной воздух и улыбаясь чистому небу. Бешеный, благословенно тупоголовый дурак.
  Ну, слава девятиглавой богине: король вернулся во дворец высасывать лягушачьи кости, а Горячие Слезы встали лагерем на старом речном русле около восточных болот, умирая от походной лихорадки или еще чего-то.
  Покоритель кивнул: - Мертворожденные плоды... кровь четырнадцатой дочери... у вас всегда было богатое, хотя порядком мрачное воображение, Канцлер.
  - У соуса бельт необычный вкус, иноземцам он редко нравится. Признаю, что почти поражен: ни один из них не подавился, услышав всю эту жуткую чепуху.
  - Погодите, им еще придется немало вытерпеть!
  - Да, кстати... где их Дестриант? Я, разумеется, ожидал увидеть на встрече Верховного Жреца.
  Авальт пожал плечами: - В настоящее время мы не можем проникнуть в их ряды, так что ответа не будет. Но когда они сойдут на берег, у нас будет достаточно носильщиков и прочей военной прислуги, чтобы услышать все, что требуется. - Тут Авальт откинулся в кресле, метнув канцлеру лукавый взгляд: - Четырнадцатая? Это Фелаш? Почему она, Рева?
  - Сучка отвергла мои авансы.
  - Почему же вы ее не похитили?
  Морщинистое лицо Ревы исказилось: - Я пытался. Попомните мой совет, Покоритель: никогда не пытайтесь пройти мимо служанок Королевской Крови - это самые жестокие ассасины в мире. Вести до меня дошли, как же... мои агенты умерли после трех дней и ночей особо страшных пыток. Сучки были так любезны, что прислали мне их глаза в маринаде. Вот наглость!
  - Вы отомстили? - воскликнул Авальт, скрывая ужас за поднесенным к губам кубком.
  - Конечно нет. Я зарвался, домогаясь ее. Урок оказался вовремя. Услышьте же и вы, юный воин. Не каждая пощечина вызывает кровавую междоусобицу.
  - Я услышал все, что следует, друг мой.
  Они выпили, погрузившись каждый в свои думы.
  Что было к лучшему.
  Слуга, стоявший справа от канцлера, молился личному богу, одновременно перемигиваясь особыми знаками со слугой напротив. Он отлично знал, что вскоре ему перережут горло. Но пока два змея таскались провожать людей из Напасти к лодке, он передал приносившей посуду служанке точный отчет обо всем, сказанном в комнате; сейчас она готовится к опасному ночному пути в столицу. Может быть, зарвавшийся канцлер и доволен мрачным уроком смирения, поглядев на то, что осталось от его незадачливых агентов после знакомства с палачами Госпожи Фелаш.... но Госпожа, увы, еще не довольна.
  Говорят, что член Ревы не привлекательнее потрошеной гадюки. Одна мысль о том, как такой червяк ползет по ее бедрам, вызвала у четырнадцатой дочери Короля приступ кипящей ярости. Нет, она только начала учить старого козла - канцлера.
  В крошечном королевстве Болкандо жизнь полна приключений.
  
  ***
  
  Яни Товис хотелось довершить ужасную бойню, учиненную братом... но еще вопрос, сумеет ли она? Взбесившиеся Стяжка и Сквиш плевались, изрыгали проклятия и выводили "шаги убийцы", брызгая мочой во все стороны, пока кожаные стены палатки не стали темными и мокрыми. Сапоги Полутьмы постигла та же участь, хотя они были гораздо больше приспособлены выдерживать всякую грязь. А вот терпение ее оказалось на пределе.
  - Ну, хватит!
  Искаженные злобными гримасами рожи обернулись к ней. - Мы должны его заловить! - зарычала Стяжка.
  - Кровавые проклятья! Крысий яд, рыбья чешуя! Девять ночей боли! И еще девять!
  - Он изгнан, - сказала Яни. - Вопрос закрыт.
  Сквиш набрала полный рот мокроты и замотала головой, обрызгав стену слева от Полутьмы. Зарычав, Яни потянулась за мечом.
  - Случайно! - крикнула Стяжка, прыгая и сталкиваясь с сестрой. Она оттащила побледневшую вдруг ведьму подальше.
  Яни Товис с трудом поборола желания вытащить оружие. Она ненавидела гнев, потерю контроля, ведь когда страсть пробуждалась в ней, ее было почти невозможно удержать. Она оказалась на самой грани. Еще одно оскорбление - ради Странника, еще один косой взгляд! - и она убьет обеих.
  У Стяжки оказалось достаточно мозгов, чтобы распознать угрозу, это было очевидно - она продолжала отталкивать Сквиш, пока обе не оказались у дальней стены. Затем она обернулась и принялась кланяться: - Жаления, Королева. Ужасные жаления. Горесть, эт точно, горесть, Вашство, оно и напустило яду в ее старые вены. Звинения от меня и Сквиш. Ужасное дело, ужасное дело!
  Яни Товис сумела отпустить рукоять длинного меча. Сказала блеклым тоном: - У нас нет времени на пустяки. Трясы потеряли ковен, остались только вы. А я потеряла Дозорного. Нас только трое. Королева и две ведьмы. Пора обсудить, что следует сделать.
  - Разве не говорят, - усердно закивала Стяжка, - разве не говорят, что море слепо к берегу и берег слеп к трясам и морю. А море вздымается. Вздымается, Королева. Шестое пророчство...
  - Шестое пророчство! - прошипела Сквиш, просунув голову за плечо сестры и сверкая глазами на Яни. - А как насчет пятнадцатого? Ночь Королевской Крови! "О она вздымется и берег потонет и ночь заплачет в воду и мир станет красным! Род на род, резня отметит трясов и трясы потонут! В воздухе, который не вдохнуть!" Чо можно не вдохнуть, как не море? Твой брат убил нас всех, убил всех!
  - Изгнанный, - ровным тоном сказала Полутьма. - У меня нет брата.
  - Нам нужен король! - крикнула Сквиш, вырвав клочок волос.
  - Не нужен!
  Ведьмы застыли, потрясенные ее яростью, пораженные словами.
  Яни Товис перевела дыхание. Она не могла скрыть дрожание рук, всю степень своей ярости. - Я не слепа к морю, - сказала она. - Нет... послушайте меня. Молчите, просто слушайте! Вода действительно поднимается. Неотразимый факт. Берег тонет, как говорит часть пророчества. Я не так глупа, чтобы отвергать мудрость древних провидцев. Трясы в беде. На меня и на вас выпало отыскать путь сквозь беды. Для нашего народа. Вражду следует прекратить - и если вы не можете позабыть о произошедшем, прямо сейчас, мне придется изгнать и вас.
  Едва вымолвив слово "изгнать", она с немалым удовлетворением увидела, что обе ведьмы выглядят как-то иначе. Менее дикими и решительными.
  Сквиш облизала сухие губы и осела на кожаную стену. - Нужно бежать с берега, Государыня.
  - Сама знаю.
  - Мы должны уйти. Бросить зов по Островам, собрать всех трясов. Мы должны снова начать странствие.
  - Как пророчствовано, - шепнула Стяжка. - Последнее путь-шествие.
  - Да. Сейчас жители хоронят тела. Они хотят, чтобы вы произнесли последние молитвы. Потом я сяду на корабль. Мы плывем на остров Третья Дева, чтобы организовать эвакуацию.
  - То есть трясов.
  - Нет, Стяжка. Остров скоро скроется под волнами. Мы заберем всех.
  - Мерзавцы тюремники!
  - Убийцы, лодыри, свиногрязы, говноеды!
  Яни Товис снова засверкала глазами на старух: - Тем не менее!
  Ни одна не сумела выдержать взгляда королевы; еще миг - и Сквиш пошла к двери. - Мольбы и мольбы, да, за мертвый ковен и всех трясов и за берег.
  Едва Сквиш выбежала в ночь, Стяжка отвесила неуклюжий поклон и устремилась за сестрой.
  Яни Товис снова упала на сиденье, служившее троном. Ей так хотелось заплакать. От разочарования, от гнева и отчаяния. Нет, ей хотелось плакать по себе. По потерянному брату, снова потерянному.
   "Ох. Проклятие тебе, Йедан".
  Хуже всего оттого, что она понимает его мотивы. За одну кровавую ночь Дозорный уничтожил дюжину опасных заговоров, каждый из которых был направлен на ее свержение. Разве можно ненавидеть его за такое?
   "Но я смогу. Ибо ты уже не стоишь за моим плечом, брат. Сейчас, когда Берег тонет. Сейчас, когда ты очень нужен".
  Ну, похоже, никто не будет раз увидеть рыдающую королеву. Истинная полутьма - не время для жалости. Сожаления - возможно; но не жалость.
  Что если все древние пророчества говорят истину?
  Тогда трясам, разделенным, обезглавленным, потерянным, суждено изменить мир.
   "И я должна их вести. В окружении двух подлых ведьм. Я должна увести свой народ от берега".
  
  ***
  
  В наступившей темноте два дракона взмыли в воздух - один белый словно кость, другой как бы озаренный внутренним пожаром под прочной чешуей. Они сделали круг над мерцающими очагами, означившими стоянку Имассов, и направились к востоку.
  Человек стоял на холме и смотрел им вслед, пока драконы не исчезли. Потом к нему присоединилась другая фигура.
  Если они рыдали, темнота скрыла это в сердце своем.
  Где-то за холмом торжествующе закашляла эмлава, возвестив миру об убийстве. Горячая кровь оросила землю, глаза незряче уставились в небеса; то, что жило, больше не живет.
  
  
  
  Глава 3
  
  
  День последний настал и услышал правду тиран
  Сын давно позабытый из темного мира пришел
  Дерзким знаменем встал пред отцовского замка стеной
  Словно праздные зрители, облепили окна огни
  Горсти пепла посыпались из торжествующих туч
  Не зря говорят, что не ведает верности кровь
  День последний настал, и увидел правду тиран
  Сын во тьме был рожден, под матери жалобный стон
  Он по замку ходил, слыша крики из жутких темниц
  И однажды безлунною ночью бежал, клобук натянув
  От хозяйских тугих кулаков и безумных гримас
  Он продолжил отца, словно слишком длинная тень
  Но вернулась тень зла к тому, кто отбросил ее
  Зла того же желая.
   А правда проста и слепа
  Хоть тиран, хоть святой - одинаково канут во прах
  И дыханье из уст улетит, словно легкая тень
  И отправит их правда в сон вечный, разложит постель
  Из камней.
  
  Шествие Солнца,
  Фер Рестло Феран
  
  
  
  - От твоих поцелуев губы немеют.
  - Это гвоздика, - ответила Шерк Элалле, садясь на край постели. - А зубы не болят?
  - Я бы не сказал.
  Она оглядела разбросанную по полу одежду, потянулась, чтобы подобрать брюки. - Скоро выходите?
  - Мы? Я думаю, да. Но Адъюнкт нам своих планов не открывает.
  - Привилегия командиров. - Она встала и заплясала, натягивая узкие брюки. Нахмурилась. "Толстею? Разве такое возможно?"
  - Вот это сладкий танец. Мне так и захотелось наклониться и...
  - Не советую, милый.
  - Почему?
   "Все лицо онемеет" . - Ах, нам, женщинам, дороги секреты. "Объяснение не хуже других".
  - Я решил остаться здесь, - продолжал малазанин.
  Низко склонившаяся к сапогам Шерк скривила губы: - Еще и полуночи нет, капитан. Я не планировала тихого отдыха.
  - Ты ненасытна. Ну, если бы я хотя бы наполовину был таким, каким хочется...
  Она улыбнулась. На этого типа трудно сердиться. Она даже привыкла к большим навощенным усам под бесформенным носом. Но он прав, хотя сам не знает почему. Поистине ненасытна.
  Она натянула безрукавку из оленьей кожи и затянула подвязочки, поднимающие грудь.
  - Осторожнее, ты дыхание собьешь, Шерк. Видит Худ, местные фасоны рассчитаны на выхолощение женщин. Правильное слово? Выхолощение? Каждая мелочь, похоже, сделана, чтобы вас порабощать, словно свободный дух - это угроза.
  - Мы сами того желали, сладкий мой, - сказала она, надевая ремень с ножнами, подхватывая и встряхивая плащ. - Возьми десять женщин, лучших подруг. Подожди, пока одна не женится - и вот она уже королева горы, презрительно глядящая с высоты брачного трона. А все ее подружки уже охотятся за муженьком. - Она застегнула плащ на плече. - Королева Совершенная Шлюха сидит и довольно кивает.
  - Было дело? Ой, ой. Но так долго не продолжается.
  - О?
  - Точно. Это все цветочки, а вот когда супруг сбежит с одной из лучших подруг...
  Она усмехнулась, затем выругалась: - Проклятие! Говорила же: не смеши меня.
  - Ничто не лишит твое лицо совершенства, Шерк Элалле.
  - Знаешь, что говорят, Рутан Гудд: годы не красят.
  - Тебя преследует образ дряхлой карги? Пока ни намека.
  Она отошла от кровати. - Ты мил, Рутан, хотя и полон едкости. Я о том, что почти все женщины не любят друг дружку. Не то чтобы всегда и всех... Но если одну заковать в цепи, она раскрасит их золотом, не переставая мечтать, как увидит цепи на всех женщинах. Это врожденный порок. Запри дверь, когда уйдешь.
  - Я же сказал: остаюсь на всю ночь.
  Нечто в его тоне заставило ее обернуться. Первой реакцией было - без церемоний выпихнуть его за дверь, напомнив, что он гость, а не Странником клятый член семейства. Но в словах мужчины слышался лязг железа. - Проблемы в малазанском квартале, капитан?
  - Среди морпехов есть адепт...
  - Адепт чего? Не познакомишь?
  Он отвел взгляд, не спеша сел, прислонившись спиной с изголовью кровати. - Наша разновидность бросающего Плитки. Так или иначе, Адъюнкт приказала... разбросить. Сегодня ночью. Уже начинается.
  - И что?
  Мужчина пожал плечами: - Может, я суеверен, но ее идея мне все нервы натянула.
  - Неудивительно, что ты был так энергичен. Хочешь оказаться как можно дальше?
  - Да.
  - Хорошо, Рутан. Надеюсь вернуться до зари. Позавтракаем вместе.
  - Спасибо, Шерк. Эй, повеселись, но не истощай себя.
   "Вряд ли получится, любимый". - А ты отдохни, - сказала она, закрывая дверь. Утром тебе силы понадобятся.
   "Всегда давай им что-то, уходя. Что-то, питающее ожидания, ведь ожидания делают мужчин слепыми к явному несоответствию в... э... аппетитах".
  Она спустилась по ступеням. "Гвоздика. Смехотворно. Требуется снова посетить Селаш". Поддерживать благополучный внешний вид становится все сложнее, уж не говоря о растущих расходах.
  Выйдя на улицу, она вздрогнула: из теней ближайшей ниши вывалилась огромная фигура.
  - Аблала! Тени Пустого Трона, ты меня напугал. Что ты здесь делаешь?
  - Кто он? - заревел великан. - Я его убью, только скажи!
  - Нет, не скажу. Ты снова за мной следил? Слушай, я уже все объясняла, не так ли?
  Аблала Сани уставился под ноги, мыча что-то невразумительное.
  - Что?
  - Я сказал "да", капитан. Ох, я хочу сбежать!
  - Я думала, Теол ввел тебя в Дворцовую Гвардию, - сказала она, надеясь отвлечь простачка.
  - Не люблю чистить сапоги.
  - Аблала, их чистят раз в несколько дней, а еще лучше кого-нибудь нанять...
  - Не свои сапоги. Чужие.
  - Других стражников?
  Он уныло кивнул.
  - Аблала, пойдем со мной. Выпивку поставлю. Или сразу три.
  Они двинулись в сторону канала.
  - Слушай, эти стражники просто пользуются твоей добротой. Ты не должен им чистить сапоги.
  - Не должен!?
  - Нет. Ты гвардеец. Если бы Теол знал... что же, неплохо тебе как бы невзначай упомянуть о лучшем друге, Короле.
  - А он мне и правда лучший друг. Цыплят подарил.
  Они пересекли канал, отмахиваясь от полчищ мошкары, и пошли по проспекту вдоль ночного рынка. Повсюду слонялись малазанские солдаты - явно больше обычного. - Точно. Цыплята. Человек вроде Теола не отдаст цыплят кому попало, верно?
  - Не знаю. Наверное.
  - Нет, нет, Аблала. Ты поверь. У нас друзья в высших сферах. Король, Канцлер, Цеда, Королева, Королевский Меч. Все они рады будут поделиться с тобой цыплятами, а вот с нехорошими стражниками поделятся чем-то совсем другим.
  - Значит, не чистить?
  - Только свои, да и то найми кого-нибудь.
  - А как насчет починки их мундиров? Точки ножей и мечей? А стирка подштанников...
  - Стой! Ничего такого. Теперь я настаиваю, чтобы ты поговорил с друзьями. С любым. Теолом. Баггом. Брюсом. Джанат. Ты так сделаешь - ради меня? Расскажешь, что вытворяют другие стражники?
  - Ладно.
  - И отлично. У твоих ублюдочных товарищей по Гвардии скоро начнутся неприятности. А вот подходящий бар - там не стулья, а скамьи.
  - Хорошо. Я голоден. Ты хорошая подруга, Шерк. Давай займемся сексом.
  - Как мило. Но ты должен понимать: я занимаюсь сексом со многими, и тебя это не должно заботить.
  - Ладно.
  - Аблала...
  - Да ладно, обещаю.
  
  ***
  
  Целуй-Сюда горбилась в седле, пока отряд медленно ехал к городу Летерасу. Она старалась не глядеть на сестру, Смолу, чтобы чувство вины не накатывало неодолимой волной, терзая душу, увлекая в забвение.
  Она всегда знала, что Смола пойдет за ней куда угодно. Когда поезд вербовщиков въехал в их деревушку, что в джунглях Даль Хона... что же, это стало еще одним доказательством давней истины. Что хуже всего, вступление в ряды морской пехоты было всего лишь прихотью. Деревенская скука оказалась дурным пастырем. Ее носило от одного мужика к другому; в каждом побуждении таилось нечто темное. Она уже догадывалась: наступит время, и ее изгонят из селения, объявят отщепенкой до конца дней. Такое изгнание уже не является смертным приговором: обширный мир за окраиной джунглей предоставляет много путей спасения. Малазанская Империя огромна, миллионы ее подданных обитают на трех материках. Да, она знала, что сможет скрыться и стать благословенно неизвестной. Да и компания будет: Смола, такая умелая, такая ловкая, станет наилучшей спутницей в любых авантюрах. К тому же... видит Белый Шакал, сестричка у нее красавица - в мужском внимании недостатка не будет у обеих.
  Вербовщики предлагали легкий и быстрый выход и к тому же обещали оплатить все путевые расходы. И она схватила гиену за хвост.
  Разумеется, Смола побежала за ней.
  Все должно было кончиться быстро. Но в течение их жизни ворвался Бадан Грук. Дуралей втюрился в Смолу.
  Если бы Целуй-Сюда имела обыкновение обдумывать последствия своих решений, она быстро сообразила бы, в какую беду затягивает всех троих. Малазанская морская пехота требовала отслужить десять лет; Целуй-Сюда просто улыбнулась, передернула плечиками и подписалась на столь долгий срок, сказав себе, что, устав от службы, дезертирует и еще раз насладится неизвестностью.
  Но Смола оказалась сделана из более прочной пряжи. Она все принимала близко к сердцу: однажды данную клятву следует соблюдать до последнего вздоха!
  Целуй-Сюда скоро ощутила, какую ошибку сделала. Она не смогла просто сбежать от сестры, которая, выказав многие таланты, уже была произведена в сержанты. Хотя Целуй-Сюда не испытывала особого беспокойства за судьбу Бадана (этот жалкий тип оказался не созданным для доли солдата, тем более сержанта), ей стало ясно, что Смола связала невидимым узлом всех троих. Как Смола всюду следовала за Целуй-Сюда, так Бадан Грук всюду следовал за Смолой. Но их соединили не тяжкие узы ответственности; там было что-то другое. Неужто сестричка взаправду влюбилась в дурака? Может быть.
  Жизнь в деревне настолько проще, несмотря на все обманы и торопливые обжимания в кустах... По крайней мере, Целуй-Сюда была в привычной среде, к тому же, что бы ни случилось с ней, сестра осталась бы невредимой.
  Если бы можно было всё вернуть назад...
  Странствия с морской пехотой должны были убить их обеих. Служба давно перестала казаться забавой. Ужасная качка в вонючих транспортах, марши по Семиградью. Долгая погоня. И'Гатан. Новые морские путешествия. Город Малаз. Вторжение на этот континент - ночь у реки - цепи, темнота, гнилая камера, еды нет...
  Нет, Целуй-Сюда лучше не оглядываться на Смолу, не в таком плохом настроении. Еще хуже - повстречаться взглядом с измученным Баданом, увидеть в его глазах необузданное горе и гнев.
  Лучше было умереть в камере.
  Лучше было принять предложение Адъюнкта, когда та разрешила объявленным вне закона солдатам уйти.
  Но Смола не согласилась бы. Это точно.
  Они ехали в темноте, но Целуй-Сюда ощутила, что сестра вдруг натянула поводья. Солдаты, что скакали следом, рассыпались, чтобы лошади не столкнулись. Охи, ругань. Бадан Грук взволнованно крикнул: - Смола? Что случилось?
  Смола чуть не выпала из седла. - Неп с нами? Неп Борозда?
  - Нет.
  Целуй-Сюда ощутила, что сестру охватывает настоящий ужас; сердце тяжело застучало у нее в груди. У Смолы есть особое чувство...
  - В городе! Нужно спешить!..
  - Стойте, - захрипела Целуй-Сюда. - Смола, прошу тебя... если там беда, пусть ее другие расхлебывают...
  - Нет. Нам нужно скакать. - Она резко вогнала пятки в бока лошади и вырвалась вперед. Все другие поскакали следом. Целуй-Сюда с ними. Голова кружится... ей показалось, что она упадет с коня - она слишком слаба, слишком истощена.
  Но ее сестра... Смола. Проклятая ее сестрица нынче морпех. Она служит Адъюнкту. Сучка сама не понимает, но именно такие тихие и до безумия преданные солдаты, как она, стали стальным хребтом Охотников за Костями. Целуй-Сюда задохнулась от обиды, словно флагом взвившейся в ночной воздух. "Бадан это знает. Я знаю. Тавора - ты украла мою сестру. Этого, холодная сука, я не прощу!
  Хочу вернуть ее назад, чтоб тебя разорвало!"
  
  ***
  
  - Так где же этот дурак?
  Кулак Кенеб пожал плечами: - Арбин предпочитает компанию панцирников. Солдат, у которых грязь в носу и пылевая буря в черепе. Кулак с ними играет в кости, с ними пьет, а может и спит. С некоторыми.
  Блистиг застонал и сел. - Так ли следует завоевывать уважение?!
  - По-разному бывает, подозреваю я, - сказал Кенеб. - Если Арбин выигрывает в кости, пьет, когда все остальные уже под стол свалились, и затрахивает любого смельчака - тогда это работает. Наверное.
  - Не будь дураком, Кенеб. Кулак должен держать дистанцию. Он важнее жизни, он страшнее смерти. - Блистиг налил еще кружку местного пенистого пива. - Рад, что ты тут сидишь. Я не имел права быть на последнем чтении. Меня хотели позвать вместо Гриба, вот и все... Но теперь мальцу придется хлебнуть горя!
  Блистиг склонился над столом. Они нашли себе дорогую, даже слишком дорогую таверну, чтобы ни один малазанский солдат чином ниже капитана и войти туда не подумал. В последнюю неделю здесь собирались одни кулаки - по большей части чтобы напиться и пожаловаться на жизнь. - На что похожи эти гадания? Я слышал разные слушки. Люди раскалываются надвое, выплевывают тритонов или у них змеи из ушей ползут, и горе детям, что родятся в такую ночь в округе, у них будет три глаза и раздвоенный язык. - Он потряс головой, сделал три торопливых глотка, утер губы. - Говорят, то, что стряслось на последнем чтении, переменило разум Адъюнкта, и вон оно что вышло. Вся та ночь в Малазе. Карты всему виной. Даже убийство Калама...
  - Мы не знаем, убит ли он, - отрезал Кенеб.
  - Ты был там, в той каюте. Что там стряслось?
  Кенеб начал озираться. Ему вдруг захотелось чего-то покрепче пива. Он ощутил, что покрылся липким потом и дрожит словно в лихорадке. - Сейчас начнется, - пробормотал он. - Кого один раз коснулось... Все, у кого есть волосы на загривке, сбежали из казарм. Не заметил? Вся треклятая армия рассеялась по городу.
  - Ты меня пугаешь, Кенеб.
  - Расслабься, - услышал он себя словно со стороны. - Я всего-то одного тритончика выплюнул, припоминаю. А вот и они.
  
  ***
  
  Мертвяк снял на ночь комнату - пятый этаж с балконом, с возможностью вылезти на крышу. Черт дери, ушло месячное жалование! Но он может видеть временный штаб (по крайней мере приземистый купол). А если перепрыгнуть на крышу соседнего строения и спуститься в переулок, то останется всего три улицы до реки. Лучшее, что он сумел организовать.
  Мазан Гилани принесла бочонок эля и каравай... хотя, насколько мог предвидеть Мертвяк, хлеб ему потребуется разве что впитывать блевотину. Видят боги, он не голоден. Потом ввалились Эброн, Шип, Корд, Хром и Хрясь, неся в руках запыленные бутылки вина. Маг был смертельно бледен и вроде бы дрожал. Корд, Шип и Хром выглядели испуганными, а вот Хрясь улыбался как человек, на которого упал огромный сук. Скривившись, Мертвяк поднял с пола вещевой мешок и со стуком бросил на стол. Голова Эброна дернулась.
  - Худ тебя забери, некромант, с твоей вонючей магией. Если бы я знал...
  - Тебя даже не звали, - прорычал Мертвяк. - Можешь проваливать когда захочешь. А что тут делает беглый Волонтер с куском дерева?
  - Я хочу чего-то вырезать! - белозубо ухмыльнулся Хрясь, напомнив Мертвяку коня, получившего яблоко. - Может, большую рыбу! Или отряд кавалерии! Или гигантского саламандра... но это может быть опасно, ох, слишком опасно, ежели я не сделаю ему хвост на пружинке, чтобы можно было отрывать, и челюсть на шарнире, чтобы он мог смеяться. Ежели я...
  - Рот деревом заткни, это будет лучше всего, - оборвал его Мертвяк. - А еще лучше - дай я сам заткну.
  Улыбка увяла. - Не нужно быть таким злым и вообще. Мы сюда не зря пришли. Сержант Корд и капрал Шип напились, они сами говорят, и молятся Королеве Снов. Хром сейчас уснет а Эброн сделает защитную магию и еще чего-то. - Лошадиные глаза уставились на Мазан Гилани, которая простерлась в кресле, вытянув ноги, опустив веки и сложив пальцы на животе. Челюсть Хряся медленно отвисала. - А она будет прекрасна как всегда, - прошептал он.
  Мертвяк со вздохом развязал кожаный ремешок, начав доставать разных мертвых зверей. Желтый дятел, черная мохнатая крыса, игуана и еще странного вида синяя глазастая тварь, то ли летучая мышь, то ли черепаха без панциря - ее он нашел висящей в какой-то лавочке. Старуха закашляла смехом, когда он ее покупал - весьма зловещий знак, насколько может судить Мертвяк. И все же он расплатился честно...
  Он поднял взор и увидел вытаращенные глаза. - Чего?
  Хрясь нахмурился так, что безмятежное обычно лицо стало выражать... тревогу. - Ты, - сказал он, - ты случаем, ну чисто случайно, не некромант? Ась?
  - Тебя не звали, Хрясь!
  Эброн потел. - Слушай, сапер - ты, Хрясь Бревно или как тебя там. Ты больше не Волонтер Мотта, помни. Ты солдат. Охотник за Костями. Выполняешь приказы сержанта Корда. Не забыл?
  Корд сказал, откашлявшись: - Все путем, Хрясь. И это... это... я приказываю тебе вырезать из дерева.
  Хрясь заморгал, облизал губы и кивнул своему сержанту: - Вырезать, да. Что прикажете вырезать, сержант? Давайте, прямо сейчас! Только не некроманта, ладно?
  - Ни за что. Как насчет всех, кто в этой комнате, крове Мертвяка? Всех других. И еще... гм, скачущих коней, галопирующих коней. Прыгающих через пламя.
  Хрясь утер губы ладонью и бросил быстрый взгляд на Мазан. - Ее тоже, сержант?
  - Давай, - протяжно сказала Мазан Гилани. - Не терпится увидеть. И себя не забудь, Хрясь. На самом большом коне.
  - Да, с огромным мечом в руке и долбашкой в другой.
  - Идеально.
  Мертвяк вернулся к кучке мертвых животных, разложил их кругом - голова к хвосту.
  - Боги, как воняет, - сказал Хром. - Нельзя ли облить их душистым маслом или еще чем?
  - Нет, нельзя. А теперь заткнулись. Дело ведь в том, чтобы спасти наши шкуры? Даже твою, Эброн, как будто Рашан нам хоть чем-то будет сегодня полезен. Моя работа - держать Худа подальше от этого дома. Так что не мешайте, если не хотите убить меня...
  Голова Хряся дернулась: - Звучит хорошо...
  - ...и всех остальных, включая тебя, Хрясь...
  - Звучит нехорошо.
  - Вырезай, - крикнул Корд.
  Сапер склонился над деревяшкой, помогая делу языком, что походил на червяка, вылезшего глотнуть свежего воздуха.
  Мертвяк сосредоточил внимание на трупиках. Летучая черепаха, казалось, глядит на него большим голубиным глазом. Он вздрогнул - а потом и отпрянул, ведь игуана лениво ему подмигнула. - Боги подлые, - застонал некромант. - Проявился Высокий Дом Смерти.
  Головы задергались.
  
  ***
  
  - За нами идут.
  - Хто? Ну Урб, это ж твоя тень и всё. Это мы сами преследу'м, точняк? Я иду за двуголов'м капралом - а вот и поверну сюды, налева.
  - Направо, Хеллиан. Вы повернули направо.
  - Это потому что мы идем бокобок, а знач'т, ты все видишь иначе. Для меня лева для тебя права, вот в чем проблемма. Глянь, это ж бродель? Он завернул в бродель? Што у меня за капрал такой? Чем ему млазанки не подходят, а? Заходим внутр, ты ему яйцы отрезашь, пон'л? Кладешь на стол, штоб все знали.
  Когда они подошли к узкой лестнице между двух старинного стиля столбов, Хеллиан протянула руки, чтобы ухватиться за поручни. Но поручней не было, так что она шлепнулась на ступень, громко хрястнув подбородком. - Ой! Тр'кляты ручни лопнули прям у меня в руках! - Она застонала и подула на кулаки: - В пыль обр'тились, видал?
  Урб подошел ближе, чтобы убедиться: промокшие мозги сержанта еще не вытекли наружу - хотя была бы какая разница? - и с облегчением увидел, что на подбородке остались лишь мелкие царапины. Она старалась встать, одновременно дергая себя за блеклые волосы; капрал еще раз оглядел улицу. - Это Смертонос там прячется, Хеллиан...
  Женщина пошатнулась, моргая как сова. - Смердонос? Он? Снова? - Она опять безрезультатно попробовала пригладить волосы. - Ох, разв'ж он не милаш? Пытатся мои пантелоны помер'ть...
  - Хеллиан, - застонал Урб. - Он выразил свои желания вполне ясно - он хочет жениться на вас...
  Она сверкнула глазами: - Нет, неет. Он хоч'т того самого. Насч'т всего иного ему пл'вать. Раньш' он то самое делал с парн'ми, понимашь? Хоч'т штоб я под ним прогнул'сь или он под мной, а так и так дырка не та что нуно, и мы борбу устроим а не что пов'селее. Но нам надо ж капрала ловить, пока он не упал в р'зврат, а?
  Морщась от неловкости, Урб следовал за сержантом. - Солдаты всегда пользуются шлюхами, Хеллиан...
  - Невинность ихня, вот чем долж'н заботиться настоящ'й сержант.
  - Они взрослые мужики, Хеллиан. Они не невинны...
  - Хто? Я ж говорю о моем капрале, о Нервном Ув'льне. Он всегды так сам с собою толкует, никаких женщ'н рядом. Знашь, сум'шедших женщ'ны не любят. То ись в мужья не берут. - Она несколько раз попыталась ухватить задвижку, наконец сумев - и начала дергать ее взад и вперед, взад и вперед. - Б'ги полые! Хто из'брел таку штуковину?
  Урб протянул руку, открыл дверь.
  Хеллиан ступила внутрь, не отрывая руки от задвижки. - Не беспокойсь, Урб. Все как нады. Пр'сто см'три и учись.
  Он прошел в коридор и остановился у необычайных обоев, составленных из золоченых листьев, красного как маки бархата и клочков шкурки пестрого кролика, образовавших безумный узор. Почему-то ему вдруг захотелось оставить в заведении содержимое кошелька. Черный паркет был отполирован и навощен так тщательно, что казался жидким; они словно шли по стеклу, под которым таится мучительный вихрь забвения. Он гадал, не наведены ли на дом чары.
  - Што мы делам?
  - Вы открыли дверь, - сказал Урб. - И попросили вести вас.
  - Я? Я? Вести в бродель?
  - Точно.
  - Ладняк. Готовь оружье, Урб, иначе на нас напрыгнут.
  Урб колебался. - Я давно уже не...
  - Я ж вижу, - сказала женщина за спиной.
  Он сконфуженно замер. - Что вы имели в виду?
  - Имею виду, тебе нужны уроки р'зврата. Я знаю. - Она стояла прямо, но это не было особым достижением, ведь она держалась за стенку. - Иль ты хоч'шь Плосконоса? Да, мои пантелоны не твого размера. Эй, это што - дитячья кожа?
  - Кроличья. Я не интересуюсь Смертоносом. Ваши панталоны тоже не хочу надевать.
  - Эй, вы двое, - сказал кто-то из-за двери. - Кончайте бормотать по иноземному и найдите себе нумер!
  Потемнев лицом, Хеллиан схватилась за меч, но ножны оказались пустыми. - Хто украл... ты, Урб, дай мне меч, штоб тебя! Или пр'сто выб'й дверь. Да, ету самую. Выб'й посредине. Головой. Лупи, давай!
  Однако Урб не предпринял ничего столь решительного, а просто взял Хеллиан за руку и потянул в конец коридора. - Они не там, - сказал он. - Этот человек говорил по-летерийски.
  - По-летрицски? Иноземное борм'тание? Не удивлена. Город полон идьотов, бормоч'щих вот так.
  Урб подошел к другой двери, прижался ухом. И хмыкнул: - Голоса. Торгуются. Должно быть, они.
  - Выбей ее, вышиби, найди нам таран или д'лбашку или злого напана...
  Урб повернул ручку, толкнул дверь и шагнул в нумер.
  Двое капралов, почти без одежды, и две женщины - одна тонкая как лучина, вторая необъятно жирная - уставились на него широко раскрытыми глазами. Урб ткнул пальцем сначала в Увальня, потом в Нерва: - А ну, вы двое. Одевайтесь. Ваш сержант в коридоре...
  - Нет, я не там! - Хеллиан ввалилась в комнатенку, сверкая глазами. - Он купил зараз двух! Р'зврат! Бегите, шлюхи, или я себе ногу отрублю!
  Тощая что-то крикнула и резким движением выхватила нож, угрожающе двинувшись на Хеллиан. Толстая проститутка подняла стул и пошла за первой.
  Урб одной ладонью ударил по руке тощей, выбивая нож, а второй толкнул жирную в лицо. Уродина с визгом шлепнулась на объемистую задницу. Содрогнулись стены. Прижав к груди поврежденную руку, тощая метнулась к двери, закричав. Капралы искали одежду, изображая на лицах крайнее старание.
  - А в'зврат? - заревела Хеллиан. - Эти две должны были вам п'лтить, не наоб'рот! Эй, хто звал армью?
  Армией были шестеро вооруженных дубинками охранников заведения. Но самым опасным врагом оказалась толстуха, вскочившая с пола со стулом в руках.
  
  ***
  
  Стоявший около длинного стола Брюс Беддикт осторожно глотнул иноземный эль. Он дивился, созерцая разномастную группу участников гадания. Последний участник только что прибыл, пошатываясь от выпитого и пряча глаза. Похоже, какой-то отставной жрец.
  Эти малазане - народ серьезный, особенный. У них талант небрежно и легковесно докладывать об опаснейших вещах; у них отсутствие показной дисциплины совмещается с рьяным профессионализмом. Он ощущал себя очарованным.
  Но сама Адъюнкт держится еще более вызывающе. Тавора Паран кажется лишенной светского лоска, хотя происходит из знатного рода, а значит, должна была приобрести изящные манеры. Только высокий воинский ранг сглаживает все острые углы ее характера. Адъюнкт командует неуклюже, любезничает неловко, ей словно бы что-то постоянно мешает.
  Брюс считал, что причины кроются в неуправляемости легионов. Однако офицеры не выказывают даже искры непокорности: никто не закатывает глаз, оказавшись у нее за спиной, никто не сверкает злобными взорами. Это верность, да... однако наделенная странным привкусом, которому Брюс не умеет дать определения.
  Что бы ни отвлекало Адъюнкта, она не находит никакой передышки; Брюс подозревал, что скоро Тавора сломается под грузом ответственности.
  Большинство присутствующих были ему незнакомы - ну разве что несколько раз попадались раньше на глаза. Он знал Верховного Мага, Бена Адэфона Делата, которого прочие мазалане зовут Быстрым Беном (Брюсу такое прозвище казалось нелепым, неуважительным по отношению к заслуженному Цеде). Он знал также Ежа и Скрипача, первыми ворвавшихся во дворец.
  Но другие его поражали. Двое детей, девчонка и мальчишка, женщина - Анди, зрелая годами и явно держащаяся в стороне от прочих участников. Золотокожие светловолосые моряки - уже немолодые - по имени Геслер и Буян. Ничем не примечательный юноша Бутыл, едва ли старше двадцати лет; помощница Таворы, необычайно красивая (несмотря на татуировки) Лостара Ииль, двигающаяся с грацией танцовщицы - жаль, что ее экзотическое лицо искажено гримасой вечной печали.
  Жизнь солдата трудна, Брюс хорошо это знал. Друзья погибают - внезапно, страшно. Шрамы нарастают с течением лет, мечты вянут, грезы кажутся нелепыми. Мир лишается перспектив, угрозы нападают из каждой тени. Солдат должен верить в командира и в того, кому подчиняется командир. Но случай Охотников за Костями иной: Брюс знал, что Тавору и всю Армию предала правительница империи. Они оторвались от причала, и только Тавора удерживает армию от распада; то, что они решились на вторжение в Летер, само по себе необычайно. Батальоны и бригады - говорит история его страны - бунтовали в ответ на приказы гораздо менее экстремальные. Уже это вызывало в Брюсе великое уважение к Адъюнкту; он был убежден, что в ней имеется некое скрытое качество, тайная добродетель, и солдаты это видят, уважают. Брюс гадал, не придется ли ему самому увидеть ее скрытую сторону - возможно, уже сегодня ночью.
  Хотя он стоял расслабившись, с любопытством глядя по сторонам и попивая эль, но отлично ощущал сгустившееся напряжение. Никто здесь не чувствует себя счастливым, а меньше всего сержант, который пробудит карты - бедняга похож на собаку, только что переплывшую всю ширину реки Летер: глаза красные, тусклые, лицо осунулось, словно он пил и кутил всю ночь.
  Молодой солдат по имени Бутыл навис над Скрипачом и, пользуясь торговым наречием - возможно, ради удобства Брюса - заговорил тихим тоном: - Время для Ржавой Рукавицы?
  - Что? Для чего?
  - Коктейль, который ты изобрел на прошлом чтении...
  - Нет. Никакого алкоголя. Ни в этот раз. Оставьте меня одного. Пока не буду готов.
  - Откуда мы узнаем, что ты готов? - спросила Лостара Ииль.
  - Сидите на своих местах, капитан. Узнаете. - Он метнул Адъюнкту просящий взгляд: - Здесь слишком много силы. Слишком много Путей. Не могу и вообразить, что мы вызовем. Ошибка!
  Выражение сухого лица Таворы стало еще более натянутым. - Иногда, сержант, необходимо совершать ошибки.
  Еж резко кашлянул, поднял руку: - Извините, Адъюнкт, но вы говорите с сапером. Одна ошибка - и мы превращаемся в розовую пыль. Может, вы ободряли остальных? Я надеюсь...
  Адъюнкт повернула лицо к здоровяку, приятелю Геслера: - Адъютант Буян, как поступить, нарвавшись на засаду?
  - Я уже не адъютант, - прогудел бородач.
  - Отвечайте на вопрос.
  Здоровяк блеснул глазами, но не заметил никакой ответной реакции. Тогда он вздохнул. - Вы бросаетесь на них, быстро и напористо. Прыгаете, рвете ублюдкам глотки.
  - Но сначала они набрасываются на вас.
  - Да, если вы вперед их не вынюхаете. - Маленькие его глаза отвердели. - Сегодня мы будем вынюхивать или набрасываться, Адъюнкт?
  Тавора не ответила. Она поглядела на Тисте Анди. - Сендалат Друкорлат, прошу сесть. Я понимаю ваше нежелание...
  - А я не понимаю, почему здесь оказалась, - бросила женщина.
  - История, - пробормотал жрец.
  Надолго повисло молчание; потом девочка Синн захихикала, и все подпрыгнули на месте. Брюс наморщил лоб: - Прошу прощения, но разве это место для детей?
  Быстрый Бен фыркнул. - Эта девочка - Верховная Колдунья, Брюс. А мальчик... ну, он совсем иной.
  - Иной?
  - Тронутый, - сказал Банашар. - И не к добру, это точно. Прошу, Адъюнкт, отмените всё. Пошлите Скрипача назад в казармы. Людей слишком много. Безопасное гадание требует присутствия немногих, а не такой толпы. У бедного чтеца кровь из ушей потечет уже на полпути.
  Адъюнкт обратилась к Скрипачу: - Сержант, вы лучше любого здесь знаете мои желания, как и мои причины. Скажите честно: вы сумеете?
  Все взоры сосредоточились на сапере; Брюс чувствовал, что все - кроме, разве что, Синн - молчаливо умоляют Скрипача закрыть крышку страшной коробочки. Он же скорчил рожу, поглядел в пол и сказал: - Я смогу, Адъюнкт. Не в том проблема. Но будут... нежданные гости.
  Брюс заметил, как бывший жрец задрожал; внезапно Королевский Меч был пронизан горячим потоком тревоги. Он сделал шаг...
  ...но Колода была уже в руках Скрипача, а он встал у стола - хотя никто еще не успел занять мест - и три карты упали на полированную поверхность.
  Чтение началось.
  
  ***
  
  Стоявший в тени около здания Странник зашатался, словно ударенный невидимыми кулаками. Он ощутил во рту вкус крови и яростно зашипел.
  В комнатушке маленького дома Серен Педак широко раскрыла глаза, испуганно закричав: Пиношель и Урсто Хобота охватило пламя! Она чуть не упала, но Багг успел подставить руку. Руку, покрытую потом.
  - Не шевелитесь, - прошептал старик. - Огонь пожирает только их...
  - Только их? Что это значит?
  Было очевидно, что древние боги перестали воспринимать окружающий мир - она видела, что они по-прежнему сидят, устремив взоры в никуда, а синее пламя пляшет на телах.
  - Их сущность, - тихо произнес Багг. - Их пожирает... сила - пробудившаяся сила. - Он дрожал, он казался готовым потерять сознание; пот тек по лицу, густой словно масло.
  Серен Педак отступила, положив руки на вздувшийся живот. Во рту у нее пересохло, сердце тяжело стучало. - Кто напал на них?
  - Они встали между вашим сыном и той силой - как и я, аквитор. Мы... мы можем сопротивляться. Мы обязаны...
  - Кто это делает?
  - Он не злобен, просто велик. Гнилая Бездна, это не простой гадатель по Плиткам!
  Она села, объятая ужасом - страх за нерожденного сына опалял душу сильнее жгучего пламени - и глядела, как Пиношель и Урсто Хобот горят и горят, тая словно воск.
  
  ***
  
  В забитой людьми комнате на верхнем этаже гостиницы разбушевались мертвые недавно твари, рыча и щелкая челюстями. Черная мохнатая крыса с вспоротым животом вдруг взлетела и приклеилась к потолку, царапая штукатурку; кишки свисали вниз, словно крошечные сосиски в коптильне. Синяя мышь-черепаха откусила хвост игуане; рептилия суматошно сбежала, разбрызгивая сукровицу, и теперь отчаянно билась в ставни, ища выход. Дятел, разбрасывая глянцевые перья, хлопал крыльями, бешено нарезая круги над головами - но присутствующие его не замечали, ибо все бутылки упали со стола, разбрызгивая вино, словно струйки жидкой крови; вырезанные Хрясем кони извивались и били копытами, а резчик смотрел, раскрыв рот и выпучив глаза словно жук. Вскоре одна из неуклюжих лошадей вырвалась из деревянной основы, спрыгнула с коленей сапера - копытца застучали по полу - и ударилась о дверь, став грудой щепок.
  Крики, вопли, паника... Эброна рвало фонтаном, Хром, всячески пытаясь избегать брызг, поскользнулся в луже вина и снова разбил левое колено. Он громко выл.
  Мертвяк пополз в угол. Он увидел, что Мазан Гилани успела нырнуть под резную кровать, а миг спустя дятел ударился головой об изголовье, превратившись в облако мокрых перьев.
   "Умная баба. Ну, если там еще есть местечко - я туда".
  В другой части города свидетели готовы были поклясться именем Странника, самим Пустым Троном и могилами любимых, что два дракона вылетели из развалин таверны, разбрасывая обломки - гибельный дождь кирпича, щепок, пыли и кусков порванных на части тел - по всем улицам в пятидесяти шагах. Даже на следующее утро никакого иного объяснения нельзя было дать разрушению большого здания, из руин которого не удалось извлечь выживших.
  
  ***
  
  Комната дрожала. Хеллиан удалось заехать локтем в бородатое лицо, услышав приятный хруст, но тут стена треснула, словно тонкое стекло, и упала в комнату, погребая беспомощно барахтающихся на полу людей. Женщины кричали... ну, точнее, кричала только толстуха, но так громко и часто, что хватало на всех - на всех, что старательно выползали из-под обломков.
  Хеллиан отступила на шаг; пол вдруг перекосился, она поняла, что бежит непонятно куда именно, и сочла мудрым найти дверь, где бы та ни была.
  Найдя искомую, она наморщила лоб, потому что дверь валялась на полу. Хеллиан встала и принялась смотреть на дверь.
  Пока на нее не наткнулся Урб. - Что-то пронеслось по улице! - пропыхтел он, сплевывая кровь. - Надо уходить...
  - Где мой капрал?
  - Уже внизу - идем!
   "Ну нет, сейчас самое время выпить".
  - Хеллиан! Быстрее!
  - Иди пр'чь! Ежли не счас, когда!
  
  ***
  
  - Ткач Смерти, Рыцарь Тени, Мастер Фатида. - Голос Cкрипача стал холодным, почти нечеловеческим рычанием. - Стол удержит их, но не остальные. - Он начал кидать карты, и каждая, им брошенная, летела словно железная пластина к магниту, ударяя в грудь того или иного участника, заставляя отшатываться. С каждым ударом - Брюс мог лишь смотреть в ужасе - жертва поднималась над полом, роняя стул, и отлетала к стене, где и повисала, пришпиленная.
  Сотрясение ломало кости. Затылки тяжело ударялись о камни, источая кровь.
  Все происходило очень быстро. Лишь Скрипач стоял в сердце мальстрима, подобный хорошо укоренившемуся дереву.
  Первый удар выпал на долю девушки Синн. - Дева Смерти. - Карта врезалась ей в грудь, заставив дергать ногами и руками, и вознесла к стене почти под потолок. Раздался тошнотворный хруст; девушка повисла, походя на сломанную тряпичную куклу.
  - Скипетр.
  Гриб завопил, пытаясь уклониться, но карта ловко поднырнула, прилепившись к груди и протащив по полу. Затем мальчик был поднят на стену слева от входа.
  Когда третья карта коснулась грудины Быстрого Бена, на его лице все еще было выражение полного непонимания. - Маг Тьмы. - Его швырнуло с такой силой, что спина продавила штукатурку. Тело повисло недвижимо, словно труп на копье.
  - Каменщик Смерти. - Еж заблеял и по глупости решил отвернуться. Карта ударила его в спину, так что пришлось врезаться в стену лицом. Карта тащила его кверху; за потерявшим сознание сапером тянулся красный след.
  Та же участь постигла остальных - быстро, словно в них выстрелили горстью камней из пращи. Всякий раз одно и то же: жестокий удар, сотрясение стены... Сендалат Друкорлат - Королева Тьмы. Лостара Ииль - Поборник Жизни.
  Обелиск - Бутылу.
  Геслеру - Держава.
  Буяну - Трон.
  Наконец Скрипач поглядел на Брюса: - Король Жизни.
  Карта вылетела из руки, сверкая словно кинжал; Брюс затаил дыхание и закрыл глаза - ощутил удар, но совсем не такой безжалостный, какой достался прочим. Открыл глаза: карта повисла, подрагивая, перед лицом.
  Он поглядел в тусклые глаза Скрипача.
  Сапер кивнул: - Вы нужны.
   "Что?"
  Еще двое остались нетронутыми. Скрипач поглядел на того, что был ближе. - Банашар, - сказал он. - У тебя дурная компания. Дурак в Цепях. - Он вытащил карту и выпустил из руки. Бывший жрец застонал, когда его подбросило над стулом и потащило к куполу. Пыль скрыла все подробности столкновения.
  Скрипач глядел на Адъюнкта. - Вы знали, не так ли?
  Она молчала, бледная как снег.
  - Для вас, Тавора Паран... ничего.
  Женщина вздрогнула.
  Дверь внезапно открылась. Петли нестерпимо скрипели в леденящей тишине.
  Турадал Бризед ступил в комнату. Остановился. "Турадал... нет, конечно же. Странник. Тот, что незримо стоит за Пустым Троном. Я гадал, когда же ты покажешься". Брюс понял, что успел выхватить меч; понял также, что Странник пришел убить его - бессмысленное деяние, безумное желание, непонятное ни для кого, кроме самого Странника.
   "Он убьет меня.
  Потом Скрипача - за дерзость".
  Скрипач неспешно повернулся и поглядел на Странника. Улыбка малазанина вызывала леденящий ужас. - Если бы карта была твоей, - сказал он, - она покинула бы стол в миг твоего появления. Знаю, ты думаешь, что она принадлежит тебе. Думаешь, что она твоя. Ошибаешься.
  Единственный глаз Странника светился изнутри. - Я Владыка Плиток...
  - А мне плевать. Иди к ним. Играйся со своими плитками, Старший. Тебе не устоять против Владыки Колоды Драконов. Твое время, Странник, ушло.
  - Но я вернулся!
  Когда Странник, источавший необузданную силу, сделал второй шаг в комнату, слова Скрипача упали на его пути: - Я бы не стал.
  Старший Бог ощерился: - Думаешь, Брюс Беддикт меня остановит? Остановит то, что я намерен сделать?
  Брови Скрипача поднялись. - Без понятия. Но если ты сделаешь еще шаг, Странник, Владыка Фатида тоже шагнет. Сюда, сейчас. Ты встанешь с ним лицом к лицу? Ты готов?
  И Брюс поглядел на карту, лежавшую на столе. Безжизненно, неподвижно. Она казалась раскрытой пастью самой Бездны. Он вдруг задрожал.
  Спокойные, но дерзкие слова Скрипача остановили Странника. Брюс видел, как на красивом, хотя и малость износившемся лице Турадала Бризеда пробуждается сомнение.
  - Ради всего благого, - подал он голос, - ты не пройдешь мимо меня, Странник.
  - Смехотворно.
  - Я жил в камне, Старший. Во мне записаны бесчисленные Имена. Человек, погибший в тронном зале, и человек вернувшийся - не одно и то же.
  - Ты искушаешь меня. Раздавлю одной рукой! - оскалился Странник.
  Скрипач изогнулся, бросая взгляд на карту. - Он пробудился, - сказал он, снова поглядев на Старшего Бога. - Возможно, уже стало... поздно.
  На глазах Брюса Странник внезапно сделал шаг назад, и еще. Третий шаг вынес его за дверь. Еще миг - и он скрылся из вида.
  Тела медленно скользили к полу. Насколько мог определить Брюс, никто так и не пришел в сознание. Нечто покидало комнату - словно удалось сделать давно задерживаемый выдох.
  - Адъюнкт.
  Тавора перевела взгляд с пустого порога на сапера.
  - Это было не чтение, - произнес Скрипач. - Никто не был найден. Не был призван. Адъюнкт, они были отмечены. Понимаете?
  - Да, - шепнула она.
  - Думаю, - сказал Скрипач, и лицо его исказилось горем, - я уже предвижу конец.
  Она кивнула.
  - Тавора, - хрипло продолжал Скрипач. - Я... мне так жаль...
  Брюсу подумалось, что, хотя он почти ничего не понимает, но понятого достаточно. Если бы это имело хоть какой-то смысл, он повторил бы слова Скрипача ей, Адъюнкту, Таворе Паран, несчастной одинокой женщине.
  В этот миг скорченное тело Банашара упало на столешницу - словно труп сорвался с крюка. Жрец застонал.
  Скрипач подошел и забрал карту так называемого Владыки Фатида. Чуть поглядел на нее, спрятал обратно в колоду. Подмигнул Брюсу.
  - Чудная игра, сержант.
  - Она так безжизненна. До сих пор. Я даже тревожусь.
  Брюс кивнул: - И все же роль не кажется... вакантной.
  - Верно. Благодарю.
  - Вы знаете этого Владыку?
  - Да.
  - Сержант, если бы Странник понял ваш блеф...
  Скрипач ухмыльнулся: - Тогда вы порезвились бы на славу. Выглядите достаточно надежным.
  - Не одни малазане умеют блефовать.
  Они по-приятельски улыбнулись. Адъюнкт переводила удивленный взгляд с одного на другого.
  
  ***
  
  Багг стоял у окошка и смотрел на скромный сад Серен Педак, омываемый ныне серебристыми отражениями затянувших небо облаков. Этой ночью городу причинен ущерб - гораздо больший, нежели один-два обвалившихся дома. В комнате за спиной царила тишина с того самого мгновения, как окончилось гадание. Он все еще чувствовал себя... хрупким, почти сломанным.
  Женщина зашевелилась, чуть слышно закряхтела, вставая. Подошла к нему. - Они умерли, Багг?
  Он оглянулся на соединившиеся бесцветные лужицы под стульями. - Не знаю, - признался бог. - Думаю, да.
  - Это было не... неожиданно... Скажите, Цеда, ведь не такую роль должны были они сыграть?
  - Да, аквитор.
  - Тогда... что...
  Он потер заросший подбородок, вздохнул, покачал головой. - Она выбирает узкий путь... боги, что за смелость! Я должен поговорить с Королем. И с Брюсом. Нужно решить...
  - Цеда! Кто убил Пиношель и Урсто?
  Он повернул голову, заморгал: - Смерть просто прошла мимо. Даже Странник оказался... не у дел. - Он фыркнул: - Да, не у дел. В Колоде Драконов так много силы. В подходящих руках она может выпить нас досуха. Каждого бога, старого и нового. Каждого властителя, получившего роль. Каждого смертного, обреченного стать лицом на карте. - Он отвернулся к окну. - Он бросил карту на стол. Вашего сына. Стол удержит их, сказал он. Значит, он не желает использовать вашего сына. Оставляет. Отпускает. - Багг дрожал. - Пиношель и Урсто - они просто сели слишком близко к огню.
  - Что - что?
  - Гадающий держался в стороне. Никто не нападал на Урсто и Пиношель. Даже карта Рыцаря не искала вашего первенца. Гадающий положил ее, словно плотник, вбивающий гвоздь в дерево. Возьми меня Бездна, дерзкая сила, готовность так сделать чуть не лишила меня чувств. Аквитор, Урсто и Пиношель пришли защищать вас от Странника. О да, мы ощутили его. Ощутили его злодейское желание. Но затем он был отброшен, сила его рассеялась. Пришедшее на его место казалось ликом солнца, растущим, столь огромным, что заполнило весь мир... они были пришпилены к стульям, пойманы, неспособные пошевелиться... - Он одернул себя. - Все мы были. Аквитор, я действительно не знаю, умерли ли они. Повелитель Смерти не подкормился этой ночью - разве что несколькими душами в разрушенной гостинице. Они могли попросту... уменьшиться... а потом они восстановят себя, вернут форму - плоть и кость - еще раз. Не знаю, но могу надеяться.
  Он видел, как внимательно она изучает его лицо, и гадал, удалось ли скрыть охватившее его горе, охватившую его тревогу. Похоже, удалось плохо.
  - Поговорите с этим гадателем, - сказала она. - Попросите его... сдерживаться. Никогда больше в этом городе. Прошу.
  - Он сам не хотел, аквитор. Он сделал все, что смог. Защитил... всех. "Кроме, думаю, себя самого". Больше чтений не будет.
  Она выглянула в окно. - Что его ждет? Моего... сына? - спросила она шепотом.
  Багг понял вопрос. - У него есть вы, Серен Педак. Матери наделены силой великой и странной...
  - Странной?
  Багг улыбнулся: - Странной для нас. Неизмеримой. К тому же отца вашего сына любили многие. Его друзья не станут колебаться...
  - Онрек Т'эмлава.
  Багг кивнул: - Имасс.
  - Что бы это ни значило.
  - Аквитор, Имассы имеют много свойств, и одна их добродетель стоит над всеми. Неколебимая преданность. Они переживают дружбу с силой глубокой и...
  - Странной?
  Багг помолчал, чуть было не обидевшись на намек, который вроде бы содержался в единственном ее слове. Но потом улыбнулся: - Пусть так.
  - Извините, Цеда. Вы правы. Онрек был... замечательным, он очень утешил меня. Но я не думаю, что он придет снова.
  - Придет, когда родится ваш сын.
  - Откуда он узнает?
  - Его жена - гадающая по костям, Кайлава, благословила вас и ваше дитя. Поэтому она будет узнавать о вашем состоянии.
  - О. Что же она ощутила сегодня? Угрозу? Опасность?
  - Возможно, - отвечал Багг. - Она должна была... обеспокоиться. Если вам будет угрожать прямая опасность, подозреваю, что... да, она вмешается.
  - Как может она надеяться защитить меня, - удивилась Серен, - если вы, трое древних богов, не сумели?
  Багг вздохнул: - Немало времени понадобилось мне чтобы понять ваши заблуждения. Люди не понимают, что такое сила. Видят в ней состязание, битву: кто сильнее? Кто победил, кто проиграл? Но сила важна скорее не для открытого конфликта - она видит, что конфликт повлечет взаимный урон, и даже победитель окажется уязвимым - а для демонстрации. Присутствие - вот, аквитор, лучшее выражение силы. А присутствие по сути своей - занятие пространства. Заявление о себе, если вам угодно. Вы - то, к чему приходится прислушиваться всем иным силам, большим или меньшим, неважно.
  - Не уверена, что поняла.
  - Кайлава объявит о своем присутствии, аквитор. О защите. Если вы желаете более простых образов, то она станет как бы камнем в потоке. Вода может мечтать о победе, может жаждать победы, но не лучше ли просто потерпеть, верно? Поглядите на дно высохшего ручья, аквитор, и подумайте, кто же оказался победителем в войне терпения.
  Женщина вздохнула. Багг понял, что она утомлена.
  И поклонился: - Я должен идти - есть неотложные дела. Угроза для вас и вашего сына миновала.
  Женщина оглянулась на лужи: - А это... просто подтереть?
  - Оставьте до утра. Возможно, там будет лишь малое пятно.
  - Я смогу показывать его гостям, говоря: "А вот здесь расплавились боги!"
  Да, ей нужно защититься от событий этой ночи. Сейчас в ее разуме не осталось места ничему, кроме мыслей о ребенке. Несмотря на слова, она не осталась равнодушной к гибели Урсто и Пиношели. Все ради самоконтроля - Багг понимал, что в женщине проснулась неодолимая сила, как бывает с матерями. - Они были упрямыми, эти двое. Я не стал бы сбрасывать их со счетов.
  - Надеюсь, вы правы. Спасибо, Цеда. Даже если угроза прошла стороной, я ценю вашу готовность защитить нас. Прошу не обижаться, но я не хотела бы повторения такой вот ночки.
  - Не на что обижаться. До свидания, аквитор.
  
  ***
  
  Едва угас жар противостояния, едва холодок пронизал тело, Странник принялся размышлять - хотя мысли текли вяло. Он не знал в точности, действительно ли пробудился Владыка Колоды - как утверждал малазанин - но риск преждевременного столкновения был реальным. Что до наглой похвальбы Брюса Беддикта... ну, это совсем иное дело.
  Странник стоял на улочке неподалеку от малазанского квартала. Его трясло от гнева и еще от некоего чувства, на редкость приятного. Это было предвкушение мести. Нет, Брюсу Беддикту не дойти до дворца. Не имеет значения, сколь искусен он с мечом. Против необузданного потока магии Странника не защитит никакое мерцающее лезвие.
  Верно, это не будет ловким, незаметным толчком. Но старые привычки следует использовать, а не поклоняться им. А иногда и избавляться от них. Иногда тонкость только мешает. Он вздрогнул от наслаждения, припоминая, как держал под водой голову Пернатой Ведьмы, пока та не прекратила жалкое сопротивление. Да, есть величие в насилии, в прямом наложении воли на окружающих.
  Оно стало соблазнительным; оно так и зовет к повторению...
  Но его одолевало слишком много забот. Столь много нужно сделать! Гадатель оказался... устрашающим. Жалкие твари, уповающие на собственные силы, всегда беспокоили Странника. Он не мог измерить глубины их душ, понять их уклончивость, понять правила, которые они добровольно налагают на свое поведение. А это крайне важно: нельзя понять врага, не зная его мотивов, его жажды. Но этот гадатель... все, чего он желает - остаться в одиночестве.
  Возможно, это следует использовать. Но ведь ясно, что в ответ на давление гадатель готов нанести удар. Без страха и сомнений. Не моргнув и глазом, с улыбочкой, до ужаса крепко веря в себя. "Оставь же его... пока. Подумай об остальных. Кто опасен?"
  У ребенка аквитора нашлись защитники. Те убогие пьяницы. Маэл. И другие сущности. Нечто древнее, черная шкура, горящие глаза - он уже слышал угрожающее рычание, подобное отдаленного грому - одного этого оказалось достаточно, чтобы смутить Странника.
  Что же, и ребенок подождет.
  О, это поистине опасная война. Но у него есть союзники. Банашар. Слабак, которого всегда можно использовать. И Фенер, трусливый бог войны - да, он сможет подкормиться силой дурака. Возьмет все, что захочет, в обмен на предоставленное убежище. Наконец, есть силы на далеком востоке, и они дорого оценят его союзничество.
  Очень многое нужно сделать. Но сейчас, этой ночью, он отомстит этой жалкой груде доспехов, Брюсу.
  Он ждал, пока дурак покинет штаб малазан. В этот раз никаких толчков. Нет, руки на шее ублюдка - вот что утолит злобу Странника. Верно, верно - вернувшийся человек не таков, каким был раньше. Брюс Беддикт - не просто сплетение имен на камне души. Есть еще что-то. Он словно бы отбрасывает не одну тень. Если Брюс предназначен для чего-то большего, если он станет сильнее, чем сейчас... Страннику следует подавить угрозу немедленно.
  Удалить из игры. Убедиться, что он мертв и еще раз не вернется.
  
  ***
  
  Нет ничего хуже, чем войти в комнату средней руки гостиницы, приблизиться к постели, сдернуть шерстяное одеяло - и обнаружить дракона. Или двух сразу. Превратившихся против воли своей. В одно жалкое мгновение сброшены все иллюзии защищенности. Бурная трансформация и глядите! крошечная комната не вмещает двух драконов.
  Гостиничная прислуга по всему миру свято убеждена, что повидала в жизни всё. Да, горничная той злосчастной гостиницы может теперь утверждать это по праву. Увы, но торжествовать ей пришлось недолго.
  Телораст и Кодл, снова перетекшие в форму мелких, хрупких скелетиков (давно ставших привычными, драгоценными, любимыми - кто смог бы пережить расставание с милыми ящерицами?) очутились на холме в нескольких лигах к северу от города. Едва пережив приступ негодования по поводу нежданных происшествий, панически улетев из Летераса, они провели звон или более, завывая от смеха.
  Выражение лица горничной было поистине незабываемым; когда голова Кодл - драконицы проломила стену и высунулась в коридор... ну как же, все постояльцы сами высунули головы из номеров, чтобы понять причину ужасного шума и о кошмар, какое их ждало открытие! Кодл вывернулась бы кишками наружу от веселья, будь у нее кишки.
  Крошечные клыки Телораст еще блестели от крови, хотя, когда она воспользовалась ими, они были гораздо, гораздо больше. Инстинктивное движение - кто станет ее ругать, ну? - подняло с мостовой жирного купца. Миг спустя она приземлилась, разбрасывая кирпичи и куски штукатурки. Разве для хищников не естественно при случае поддаваться алчности? Должно быть - так писал некий ученый, где-то, когда-то. В любом случае купец был очень вкусным!
  Можно ли судить акулу, откусившую ногу пловцу? Свернувшуюся кольцами змею, проглотившую сосунка? Волков, загоняющих старуху? Нет, конечно. Вы можете осуждать их деяния, можете оплакивать погибших - но выслеживать и убивать хищника, словно это какой-то сознательный злодей - это же смешно! Да, да, это чепуха высшего сорта.
  - Таков путь мира, Кодл. Всегда есть охотники и есть жертвы. Жить в мире - значит принимать эту истину. Зверь ест другого зверя, и у драгоценных людей то же самое. Разве не потому они так ценят охоту? Еще как ценят! Подумай, если хочешь - а ты же хочешь! Вот кривоногий мужлан ставит ловушку на зайца. Неужели все зайцы должны собраться и учинить кровавое отмщение над мужланом?! Неужели это будет правильно и достойно?
  - Смею думать, что зайцы мыслят именно так! - крикнула Кодл, ударяя хвостиком по траве.
  - Точно, точно. Но подумай, какое негодование поднимется среди родичей и друзей мужлана! Как же, это будет война, кровная рознь! Призовут солдат и хитроглазых шпионов, мастера - охотники наденут широкополые шляпы, король поднимет налоги. Тысячи шлюх поплетутся в обозе! Поэты сочинят напыщенные баллады, возбуждая чувство поруганной справедливости! Целый эпос возникнет ради оправдания жестоких сражений!
  - Они просто распухли от гордыни, Телораст. Вот и все. Крошечные их умы видят себя императорами и императрицами. Видят владения, в которых можно творить что захочется. Как смеет тупой зверь огрызаться?
  - Ну, Кодл, мы положим этому конец.
  - Мы и зайцы!
  - Верно! Правите владением, друзья? Нет, владение правит вами!
  Тут Телораст замолчала, ибо в ее разум прокралась мрачная мысль. - Кодл, - сказала она неуверенно, поднимая головку, - нам придется действовать быстро.
  - Знаю. Ужас!
  - Кто-то в городе устроил проблемы. А мы ведь проблем не любим? Я как-то не замечала, чтобы любили.
  - Только если мы сами вызываем проблемы, Телораст. Вот это бывает весело. Очень.
  - Пока все не спутывается, как в прошлый раз. И не ты ли была виновата? Я все помню, Кодл. Твоя вина. На этот раз будь настороже. Делай что я скажу. В точности.
  - Так мы порвем его в клочки?
  - Кого его?
  - Того, что любит прятаться за пустым троном. Меняет и меняет сидельцев. Всем неуютно! Хаос и смута, гражданская война, измены и кровь повсюду! Что за гадость!
  - Думаешь, надо его порвать?
  - Думаю, мне положено идти за тобой, Телораст. Что же, веди! Так мы рвем его на мелкие клочочки или не рвем?
  - Зависит... - Телораст встала на когтистые лапы и принялась расхаживать, дергая передними лапками. - Он нам враг?
  - Он кто? Сладкая моя, разве вокруг не одни враги?
  - Ай, ты права! Что на меня нашло?
  - Он думал, что нас можно игнорировать. А мы этого не любим. Те, что нас игнорировали, все умерли. Извечное наше правило. Шлепни нас, и мы зажуем тебя. Станешь уродливой кучей волос и кожи! Осколками костей, с которых что-то капает и сочится!
  - Так мы идем и убиваем его?
  - Может быть.
  - Ой, да скажи, что делать!
  - Я не могу тебе сказать, что делать, пока ты первая меня не научишь.
  - Да, это суть партнерства. Дай подумать. - Телораст постояла, подняла голову. - Га! Что там за зеленые шарики в небе?
  
  ***
  
  - Не подходи.
  Вифал поглядел на жену, вспомнил, что такое уже бывало, и остался в стороне. - Почему она вообще позвала тебя? Вот чего понять не могу!
  Сендалат села, вздыхая, постанывая и морщась от усилий. - Физического нападения я не ожидала. Это точно.
  Вифал снова чуть не бросился к ней, но сумел подавить инстинктивное движение. - Она избила тебя? Боги подлые, я знал, что Адъюнкт - женщина крутая, но до такого?!
  - Да тише ты. Разумеется, она меня не била. Просто карты оказались наделенными какой-то... гм, силой. Как будто это может нас убедить. Все это волшебство, окружающее Колоду Драконов, бросает вызов любому разумному существу. Вроде меня.
   "Разумному? Ну, ну..." - Значит, гадатель нашел для тебя карту. Какую?
  Он видел, что она тщательно обдумывает ответ. - Она швырнула меня на стену.
  - Кто?
  - Карта, идиот! Королева Тьмы! Как будто такое возможно. Глупая колода, что она знает о Высоком Доме Тьмы? Прошлое мертво, троны брошены. Там нет Короля и, разумеется, нет Королевы! Что за чепуха - как Быстрый Бен может быть Магом Тьмы? Он вообще не Тисте Анди. Ба, сплошная нелепость. Боги, у меня вроде ребра треснули. Сделай чаю, любимый, будь так добр.
  - Я уже приготовился, - пробормотал Вифал, проходя к котелку. - Какой предпочтешь?
  - Какой угодно с капелькой масла д'байанга. В следующий раз надену доспехи. Почему так холодно? Разожги очаг, не хочу простыть. Брось те меха. А тот кальян - просто украшение? Дурханг есть? Боги, говорить тяжело.
   "Вот это новость, дорогая!"
  
  ***
  
  Последним подвигом мертвой игуаны было - укусить Хрома за левое ухо. Солдат жалобно плакал; Мертвяк склонился над ним, пытаясь избавить от намертво вцепившейся ящерицы. Текла кровь и казалось, что Хром лишится половины уха. Эброн сидел на кровати, закрыв голову руками. - Все путем, Хром. Мы придумаем, как вправить колено. А может, и ухо назад пришьем...
  - Нет, не пришьем, - сказал Мертвяк. - Тут явно есть зараза. Как бы дальше не пошла. Слюна игуаны, а особенно мертвой игуаны, очень вредна. Придется провести ритуал, изгоняя токсины, что уже вошли в рану. - Он помолчал. - Мазан, можешь вылезать из-под кровати.
  - Как скажешь, - сказала женщина и закашлялась. - Худом клятые волосяные шары... никогда не отчищусь...
  Хром закричал, когда Мертвяк просунул в челюсти игуаны нож и принялся кромсать мышцы и сухожилия. Еще миг - и тварь упала на пол, заставив всех вздрогнуть, ибо из горла ее вырвалось шипение.
  - Я думал, ты сказал, она мертвая! - крикнул Корд, раздавив голову игуаны ударом сапога. Брызги полетели во все стороны.
  - Теперь точно мертвая, - согласился Мертвяк. - Лежи, Хром. Давай начнем исцеление...
  - Не позволяйте некромантам исцелять людей, - жалобно сказал Хрясь, сверкавший глазами из угла. Результаты его резчицкой работы - кони и всадники различных степеней неготовности - выломали дверь (кажется, они не только бились в нее, но и грызли зубами) и пропали в коридоре.
  Мертвяк скривился, глядя на сапера: - Ты так не сказал бы, если бы умирал от ран и единственным спасителем...
  - Нет, сказал бы.
  Некромант послал ему мрачную улыбку. - Что же, однажды увидим, не так ли?
  - Нет. Я убью тебя раньше, чем ранюсь.
  - Тогда нам обоим конец.
  - Точно, точно! Я всегда говорил: ничего доброго от некроманта не дождешься, ну никогда!
  Дятел превратился в неопрятную кучку перьев. Мышь-черепаха скрылась через пролом в двери и, возможно, преследовала сейчас деревянное войско. Черная крыса все еще висела верх лапами на потолке.
  Шип встал около Эброна: - Мертвяк прав, колдун? Повелитель Смерти показался здесь?
  - Нет. Ничего такого. Почему бы тебе не спросить у него самого...
  - Он занят исцелением. Хочу тебя услышать, Эброн.
  - Скорее проснулись сразу все садки. Капрал. Не знаю, во что играет Адъюнкт, но весело не будет. Скоро нам в поход. Думаю, эта ночь все решила. Роли розданы, но сомневаюсь, что кто-то - даже Тавора - знает всех игроков. Доведется нам носы расквасить.
  Мертвяк, разумеется, слышал их разговор. Работа над развалинами Хромова колена стала для каждого целителя в роте привычной до автоматизма, хотя каждый всячески старался помочь невезучему придурку. - Эброн прав. Не завидую вашему взводу, если вас опять определят в сопровождение Синн. Она в самой середине всего.
  Эброн ощерился: - В середине или на краю - разницы нет. Мы все в беде.
  Странный булькающий звук привлек всеобщее внимание. Солдаты уставились на раздавленную голову игуаны, которая снова задышала.
  Из-под кровати фыркнули: - Я не вылезу, пока солнце не встанет.
  ***
  
  Все вышли, хотя это скорее походило на бегство, нежели на чинное окончание встречи с командиром. Остались только Адъюнкт, Лостара Ииль и Брюс. Штукатурная пыль висела в воздухе, сделав свет фонарей тусклым; пол скрипел и шуршал под ногами.
  Брюс следил, как Адъюнкт медленно опускается в кресло, что стояло во главе стола. Было трудно сказать, какая из женщин более утомлена и огорчена. Таинственное горе, одолевающее Лостару Ииль, готово было показаться на поверхности; она не произнесла ни слова с момента ухода Скрипача, она стояла, в отчаянии скрестив руки. А может, у нее просто ребра болели?
  - Спасибо вам, - начала Тавора, - за присутствие, сэр.
  Брюс нахмурился: - Я мог быть причиной, привлекшей сюда Странника. Адъюнкт, вполне возможно, вам следует меня проклинать.
  - Не думаю. Нам свойственно везде наживать врагов.
  - Это был задний двор Странника, - подчеркнул Брюс. - Естественно, нарушители покоя ему не нравятся. Более того, он презирает тех, с кем приходится делить место. Вроде меня, Адъюнкт.
  Она искоса поглядела на него: - Вы были мертвы, однажды. Я правильно понимаю? Вас воскресили.
  Он кивнул. - В таких делах у нас очень мало выбора. Если бы я задумывался о происходящем, впал бы в уныние. Трудно принять идею, что тобой так легко манипулируют. Предпочитаю думать, что моя душа принадлежит только мне.
  Она отвела взгляд, положила ладони на стол - странный жест - и вроде бы принялась внимательно их изучать. - Скрипач говорил о ... сопернике Странника. Владыке Колоды Драконов. - Она чуть помедлила. - Это мой брат, Ганоэс Паран.
  - О. Понимаю...
  Она потрясла головой, не отрывая глаз от собственных рук. - Сомневаюсь. Мы можем быть родней по крови, но, насколько я знаю, мы не союзники. Не... близки. Между нами многое стоит. Ошибки, которых не исправить ни делом, ни словом.
  - Иногда, - рискнул дать совет Брюс, - когда между людьми нет ничего общего, кроме сожалений, сожаления могут стать точкой нового начала. Примирение не требует, чтобы один сдался другому. Простое признание ошибок - с обеих сторон - способно затянуть разрыв.
  Женщина криво улыбнулась: - Брюс Беддикт, ваши слова мудры, но они предполагают общение между сторонами. Увы, но здесь иной случай.
  - Возможно, вам следовало сегодняшней ночью добиваться внимания Владыки. Хотя если я правильно разгадал Скрипача, контакта не ожидалось. Солдат блефовал. Скажите, если можете: ваш брат знает о вашем... трудном положении?
  Ее взгляд стал резким, оценивающим. - Не помню, чтобы рассказывала о нашем положении.
  Брюс промолчал. Он гадал, какую же тайную паутину только что затронул.
  Она встала, чуть нахмурилась, заметив Лостару - как будто удивившись, что та еще здесь - и сказала: - Сообщите Королю, что мы намерены выйти очень скоро. Назначена встреча с союзниками на границе Пустошей. Оттуда пойдем на восток. - Она помолчала. - Разумеется, нужно вначале убедиться, что мы пополнили необходимые припасы. Мы готовы платить серебром и золотом.
  - А мы готовы вас отговаривать. Пустоши очень уместно названы. Что до земель восточнее, то слухи оттуда доходят самые дурные.
  - Мы не ждем ободряющих слухов, - отрезала Адъюнкт.
  Брюс поклонился. - Позвольте оставить вас, Адъюнкт.
  - Желаете, чтобы вас сопроводили?
  Он покачал головой: - Нет необходимости. Но благодарю за предложение.
  
  ***
  
  Крыша подойдет, хотя... Он желал бы оказаться на башне, высокой до неприличия. Или на шпиле некоей шатающейся, готовой обрушиться в бурное море твердыни. А может, и на крутом утесе дикой горы, скользкой ото льда и швыряющей вниз лавины. В монастыре на круглой месе с единственным доступом в виде веревки и подъемной корзины. Но и крыша сойдет.
  Быстрый Бен взирал на зеленоватое пятно в южном небе, на эту группу небесных всадников. Ни один не везет добрых вестей, это уж точно. "Маг Тьмы. Ублюдок! Скрип, ты заслужил хорошего тычка в нос! Еще раз пожми плечами, и я вобью таран тебе в глотку!
  Маг Тьмы.
  Был некогда трон... нет, не надо".
  Скрипач уже успел нализаться с Геслером и Буяном; сейчас они поют старые песни напанских пиратов, все на редкость неприличные. Бутыл, заработавший три перелома ребер, пошел искать целителя, готового за особую плату поработать ночью. Синн и Гриб сбежали словно парочка крыс, которым оттяпали хвосты самым большим в мире топором. А Еж... Еж как раз подкрадывается к нему сзади, словно заправский ассасин.
  - Пошел вон.
  - Ни шанса, Быстрый. Надо потолковать.
  - Не надо.
  - Он сказал, что я Каменщик Смерти.
  - Так построй склеп и спрячься внутри, Ежик. Буду рад запечатать его снаружи всеми известными чарами.
  - Суть в том, Быстрый, что он может быть прав.
  Сузив глаза, Быстрый Бен уставился на сапера: - Худ последнее время был очень занят.
  - Ты знаешь больше меня. Отрицать не стану.
  - Но к нам это не имеет отношения.
  - Уверен?
  Быстрый Бен кивнул.
  - Тогда почему я Каменщик Смерти?
  Крик отразился эхом от ближайших крыш; колдун вздрогнул. - Потому что ты нужен, - сказал он чуть погодя.
  - Зачем?
  - Ты нужен, - зарычал Бен, - чтобы замостить нам дорогу!
  Еж выпучил глаза: - Боги подлые! Куда нас понесет?
  - Вопрос в том, донесет ли нас туда. Слушай, Ежик - она не такая, как тебе кажется. Мы все о ней неправильно думаем. Не могу объяснить... не могу ближе подобраться. Не пытайся предвидеть. Или думать задним числом. Она ошеломит тебя на каждом повороте. Просто вспоминай гадание...
  - Его делал Скрип...
  - Думаешь? Ты мертвецки неправ. Он знает, потому что она ему сказала. Ему - и никому другому. Ну же, попробуй выудить из Скрипача подробности. Не получится. Истина ему словно язык отрезала.
  - Так что делает тебя Магом Тьмы? Что ты затаил? Секрет прокисания мочи?
  Колдун отвернулся, поглядел на город - и застыл: - Дерьмо! Это что такое?
  
  ***
  
  Магия вырвалась с узкой улочки, ударив Брюса Беддикта в левый бок. Он упал от толчка; серые щупальца извивались над телом, словно змеи. За один вздох магия опутала его, связала руки. Петли начали сжиматься.
  Лежавший на спине Брюс смотрел в ночное небо - уже начинавшее светлеть - и слышал шаги. Вскоре Странник показался на глаза. Единственный глаз бога сиял звездой, пронизывающей сумрачные туманы.
  - Я тебя предупреждал, Брюс Беддикт. В этот раз ошибки не будет. Да, именно я понудил тебя сделать глоток отравленного вина. Канцлер такого не ожидал, но простим ему заблуждения. Но разве мог я предвидеть, что ты найдешь себе хранителя среди миньонов Маэла? - Он помолчал. - Неважно. Я покончил с тонкостями. Так гораздо легче. Я смогу глядеть тебе в глаза, видеть, как ты умираешь - что может быть приятнее?
  Колдовские удавки натягивались, лишая легкие Брюса воздуха. Темнота сузила поле его зрения, так что единственное, что он мог видеть - лицо Странника, потерявшее всякий светский лоск - лишь алчность выражалась на нем. Он видел, как бог поднимает руку, стискивает пальцы... и ребра Брюса затрещали.
  Но тут кулак ударил Странника в висок с силой боевого молота. Раздался треск; сияющий глаз мигнул и бог сразу осел, исчезнув из поля зрения Брюса.
  Щупальца мигом ослабли, а затем и пропали совсем.
  Брюс с хрипом вдохнул восхитительно свежий воздух ночи.
  Он слышал стук подков: почти дюжина коней мчалась галопом по улице. Поморгав, чтобы избавиться от пота, Брюс перекатился на живот и с трудом встал на колени.
  Рука вцепилась в перевязь, подняв его на ноги.
  Он понял, что смотрит в лицо Тартеналу - в знакомое грубое лицо, до нелепости изуродованное зверской гримасой.
  - У меня к вам вопрос. Он был к вашему брату, но я шел и увидел вас.
  Всадники подъехали. Копыта коней скользили по мокрой от росы мостовой. Малазанский отряд, понял Брюс. Оружие на изготовку. Темнокожая женщина взмахнула мечом: - Он уполз в ту аллею - идемте, порубим урода на фарш! - Она начала спускаться с коня, но вдруг сгорбилась и упала, уронив меч. Остальные солдаты тоже спрыгнули с лошадей. Трое бросились к бесчувственной женщине, другие пошли в аллею.
  Брюсу все еще тяжело было стоять. Он оперся о предплечье Тартенала. - Аблала Сани, - вздохнул он. - Спасибо тебе.
  - А у меня вопрос.
  Брюс кивнул: - Давай, говори.
  - Вот тут проблема. Я забыл, о чем вопрос.
  Один из помогавших малазанке солдат обернулся к ним. - Смола сказала, грядет беда, - произнес он на грубом торговом наречии. - Сказала, мы должны спешить спасать кого-то тут.
  - Думаю, опасность миновала. Она в порядке, сэр?
  - Я сержант. Меня не называют "сэр"... сэр. Она просто устала. Она и сестра ее. - Солдат оскалился: - Но мы все равно будем вас сопровождать, сэр. Она нам не простит, если с вами что стрясется. Куда бы вы ни шли...
  Другие солдаты вернулись с аллеи. Один что-то бросил по-малазански, и Брюсу не потребовалось переводчика, чтобы понять: никого они не поймали. В Страннике слишком силен инстинкт выживания - даже после удара тартенальского кулака.
  - Кажется, - согласился Брюс, - сопровождение мне понадобится.
  - От такого предложения не отказываются, сэр, - сказал сержант.
   "Не откажусь. Спасибо за урок, Адъюнкт".
  Солдаты пытались усадить женщину - Смолу - обратно в седло, Аблала подошел к ним. - Я понесу, - сказал он. - Она здоровская.
  - Делайте, как сказал Тоблакай, - крикнул сержант.
  - Она здоровская, - повторил Аблала Сани, принимая обмякшее тело на руки. - И воняет будь здоров, но это ладно.
  - Периметр со взведенными арбалетами, - приказал сержант. - Кто покажется - шпигуйте.
  Брюс понадеялся, что на пути до дворца им не встретятся прохожие, привыкшие вставать слишком рано. - Поспешим, - предложил он.
  На крыше Быстрый Бен вздохнул и расслабился.
  - Так что там был за шум? - спросил сзади Еж.
  - Проклятый Тоблакай... но не он нам интересен, верно? Нет, это та дальхонезка. Но и она подождет.
  - Ты бредишь, колдун.
   "Маг Тьмы. Боги подлые!"
  
  ***
  
  Уединившийся в погребе под спальней Скрипач взирал на карту в руке. Лакированное дерево блестело, с него капала жидкость. Помещение заполнил густой, темный запах - аромат сырой земли.
  - Тартено Тоблакай, - шепнул он.
  Глашатай Жизни.
   "Ну, да будет так".
  Он сел и покосился на вторую карту, так и не выпавшую ужасной ночью. Свободная. Цепь. "Да, мы всё про тебя и твоих подруг знаем, милашка. Без обид. Это плата за жизнь.
  Если бы вы не были такими... прочными! Если бы вы ослабели! Если бы цепи не тянулись в самое сердце Охотников за Костями - если бы я знал, кто кого тащит... я бы нашел основания для надежды".
  Но он не знал, а потому ни на что не надеялся.
  
  
  
  Глава 4
  
  
  Взгляни на пожирателей веселых
  они шпигуют землю серебром
  и за свечою падает свеча
  деревья срублены под корень
  чтоб через лес пробить дорогу
  и леса нет - есть только бревна
  что катятся, треща сухой корой
  мы звали это пень-дорогой, звали
  лесной дорогой
  когда воображенье голодало
  ты можешь делать зонтики из шкур
  овец костлявых, а для безделушек кошели
  растягивая уши стариков
  (ведь говорят, что волосы и уши
  растут, когда нет в брюхе ничего)
  сокровища с собою мы тащили
  в довесках сморщенных
  как маятники вертких
  алмазы, самоцветы - выкупить легко
  дорогу или лес, а вот на тапки
  из гладкой как щека ребенка кожи
  не хватит. Знаем мы один секрет
  когда не остается ничего иного
  алмазами набить сумеешь брюхо
  и самоцветами, и лес дорогой станет
  хоть леса нет. Здесь тени не найти.
  
  Маятники, что были игрушками,
  Баделле из Корбанской Змеи
  
  
  
  Для странствия в иные миры шаман и ведьма Элана должны оседлать Пестрого Коня. Семь трав смешивают с воском, скатывают в шарик, а затем превращают в диск, который нужно держать во рту, между нёбом и языком. Постепенно пропадает чувствительность, слюна течет, как будто ты стал весенним ручьем; за глазами мелькают разноцветные пятна - и вдруг, в одно вихрящееся мгновение, падает завеса между мирами. Узоры кружатся в воздухе; на пейзажи накладываются странные фигуры - будь ты перед кожаной стенкой шатра, стеной пещеры или на бескрайней равнине; а затем являются сердечные пятна, пульсирующие, окружающие поле зрения волнистыми рядами. Во рту сладко, как от материнского молока. Это примчался Пестрый Конь, и каскады сердечных пятен покрывают его, бегут по длинной шее, расползаются по холке, падают дождем семян с гривы и хвоста.
  Скачка в чуждый мир. Скачка в рядах предков и еще не рожденных потомков, среди высоких мужчин с вечно подъятыми членами и женщин с вечно полными утробами. Через леса черных нитей, и коснуться любой - принять на себя вечные муки, ибо таков путь возрождения: родиться означает пройти и отыскать роковую нить, сказание о неизбежном будущем. Поскачешь в другую сторону, избегая нитей - врожденная судьба станет запутанной как клубок, душа обречена на вечный плен, поймана капканом противоречий.
  Среди черных нитей можно отыскать пророчества... но мир за пределами леса - вот главный дар. Безвременной дом всех сущих душ. Там пожато горе, там печаль высушена и размолота в прах, там рассосались все шрамы. В тот мир странствуют ради очищения, объединения, избавления от пороков и темных желаний.
  Поскачи на Пестром Коне, вернись возрожденным, невинным, бесхитростным.
  Для таких, как Келиз, для погрязших в бытовых заботах, столь нужных для жизни семьи, деревни и всего Элана, произвести ритуал - да просто вкусить семь трав - значит навлечь на себя смерть и проклятие.
  Конечно, эланцы погибли. Нет ни одного шамана, ни одной ведьмы. Нет ни семьи, ни клана, ни стада, ни пути Элана. Теперь любой круг камней типи, обводящих подножие холма, означает лишь место давней стоянки, на которую уже никто никогда не возвратится. Камни обречены медленно погружаться в почву; лишайники на перевернутых книзу боках умрут, придавленные травы станут белыми как кости. Ряды булыжников превратились в памятники горя и смерти. В них нет обещания - только печаль конца.
  Она уже подверглась проклятию, без всякого преступления, без вины (если не упоминать трусливое бегство, позорный отказ от семьи). Нет шаманов, чтобы ее проклясть. Но разве это имеет значение?
  Она сидела, пока солнце медленно угасало на западе и жилистые травы становились серыми, и смотрела на диск, лежавший на ладони.
  Эланская магия. Она уже кажется столь же чуждой ее нынешнему миру, сколь казались машины Эмпеласа Укорененного, когда она их впервые увидела. Езда на Пестром Коне, скачка по праху народа... к чему? Она не знает и не желает знать. Найдет ли она души родичей? Поглядят ли на нее с любовью и прощением? Таково ли ее тайное желание? Не странствие в страну пророчеств в поисках сокрытого знания; не поиск Смертного Меча и Надежного Щита для К'чайн Че'малле...
  Какое ужасное откровение: ее мотивы сомнительны... нет, гнилы до самых корней. Ха!
  Может, она ищет спасения иного рода? Призывает безумие, саму смерть? Почему бы нет...
  "Берегись вождя, коему нечего терять".
  Ее народ гордился своими мудрыми пословицами. Но увы, ныне, в посмертной тишине, гордость и мудрость слились воедино. Став совершенно бесполезными.
  К'чайн Че'малле разбили лагерь - если можно так сказать - на склоне холма за ее спиной. Разложили костер ради удобства Келиз - но этой ночью ее не интересуют удобства.
  Ассасин Ши'гел кружит высоко над головами, в темнеющем небе - ночной страж никогда не устает, ничего не говорит и все же (как подозревает Келиз) все сейчас думают о нем, о потенциальном палаче потенциальных неудачников. Благие духи, что за жуткая тварь, демон, посрамляющий все прежние кошмары. Ох, как он скользит в ночных ветрах, холодноглазый хищник, существо, созданное ради одной цели.
  Келиз вздрогнула. А потом, зажмурившись (солнце как раз нырнуло за горизонт) бросила диск в рот.
  Жжение как от змеиного жала, затем онемение - все больше, все шире...
  
  ***
  
  - Берегись вождя, коему нечего терять.
  Когда людская самка пробормотала эти слова, легко донесшиеся из гамака до стоянки К'чайн Че'малле, Охотник Сег'Черок повернул тяжелую, украшенную шрамами голову. Три века поочередно мелькнули над влажными глазами, отразив мерцающий свет костра. Дочь Матроны, Ганф Мач, вроде бы вздрогнула... но она оставалась неприступной для вопросов Охотника К'эл.
  Остальные Охотники, равнодушные к словам людей, присели на корточки спинами к каменному очагу и кучке бхедриньего кизяка, отвернулись от пламени, способного нарушить ночное зрение. Огромные тесаки на концах вытянутых передних лап уткнулись остриями в землю. По природе своей Охотники К'эл не любят столь банальную задачу, как охрана лагеря. Цель их существования - преследовать врага, не так ли? Но Матрона решила отослать их без Часовых Дж'ан, оставив всю стражу при себе: еще одно доказательство того, что Ганф'ен Ацил страшится за жизнь.
  Старший среди троих К'эл, Сег'Черок был защитником Ганф Мач; если придет время и Дестриант найдет Смертный Меч и Надежный Щит, он примет задачу сопровождения всех троих в Гнездо.
  Ошибки в суждениях стали чумой Эмпеласа Укорененного. Порченая Матрона производит порченых потомков. Это истина всем известна. Ее нельзя отрицать или осмеивать. Дети должны следовать за Матерью. И все же Сег'Черок ощущает постоянное чувство неудачи, тупое, упрямое отчаяние. Берегись вождя...
  Да. Тот, кого они выбрали - овл Красная Маска - оказался столь же порченым, как любой из улья Ацил. Жестокая логика до сих пор жалит его огнем. Возможно, Матрона и права, выбрав для задания человека.
   Пронизанные намерениями образы зашептали в Сег'Чероке. Ассасин Ши'гел, круживший в темноте, метнул в мозг Охотника послание. Холодное, шершавое, равнодушное к доставляемой боли - да, оно так сильно, что и Ганф Мач вздернула голову, уставив взор на Сег'Черока, ибо волны переживаний понеслись во все стороны.
  Захватчики. Огромные стада, бесчисленные очаги.
  - Может быть, среди них? - передал в ответ Сег'Черок.
  - Тот, кто их ведет, не для нас.
  Это утверждение сопроводил густой запах, который Сег'Черок узнал. Под прочной чешуей спины К'эл пробудились железы - первый признак готовности к охоте, к битве - чешуи встопорщились и замерцали, плавая на густом слое масла, внутренние веки закрыли глаза, словно забрала, ограничив зрение. Камни на далеком холме вдруг засветились - они еще излучают тепло солнца. Мелкие твари скользят в траве, их видно по дыханию, слышно по торопливому стуку сердец.
  Руток и Кор'Туран уловили горький запах сочащегося масла, привстали, пошевелили клинками.
  Сег'Черок уловил последнюю мысль: - Слишком много для убийства. Избегайте.
  - Как их избежать, Ши'гел Гу'Ралл? Они пересекут выбранный путь?
  Но Ассасин не счел вопросы важными. Сег'Черок ощутил его презрение.
  Ганф Мач послала защитнику только для него предназначенную мысль: - Он хочет, чтобы мы проиграли.
  - Если он так хочет убивать, почему не напасть на чужаков?
  - Не мне говорить, - передала она. - Гу'Ралл со мной не общается, только с тобой. Он не признается открыто, но он тебя уважает. Ты охотился, ты, как и я, получил раны и вкусил свою кровь, и со вкусом крови мы познали вкус смертной доли. В этом ты подобен ему, а вот Руток и Кор'Туран - нет.
  - Но он беззаботен, он позволил мысли просочиться...
  - Он знает, что я выросла? Думаю, нет. Только ты знаешь правду, Сег'Черок. От остальных я таюсь. Они думают, что я еще трутень, возможность, обещание. А я близка, первая моя любовь. Так близка!
  Да, он знал - или думал, что знает. Но теперь его охватило потрясение. К'эл с трудом подавлял его. - Матрона Ацил?
  - Она не видит дальше собственных страданий.
  Сег'Черок не был уверен, но ничего не послал. Не ему давать советы Ганф Мач. К тому же его встревожила идея о том, что у них с Ассасином есть нечто общее. Вкус смертности - рождение слабости, не так ли?
  Руток неожиданно обратился к нему, грубо растолкав смятенные думы: - Ты пробудился к опасности, но мы ничего не чуем. Не пора ли затоптать бесполезный костер?
  - Да, Руток. Дестриант спит, он ей не нужен.
  - Охота?
  - Нет. Но мы не одни здесь - стада людей движутся на юге.
  - Не этого ли желает Ацил? Не их ли должна найти Дестриант?
  - Не этих, Руток. Да, мы пройдем сквозь стадо... думаю, скоро ты вкусишь свою кровь. Ты и Кор'Туран. Готовьтесь.
  С чувством смутной неприязни Сег'Черок уловил, что они довольны.
  
  ***
  
  Воздух загустел, став подобным жидкости внутри глазного яблока; все, что видела Келиз, светилось и мерцало, извивалось и расплывалось пятнами. Созвездия словно разбегались, травы на волнистых холмах шевелились, уступая давлению незримых ветров. Какие-то мошки летали вокруг, бесформенные и пульсирующие красным - некоторые пропадали в земле, тогда как другие поднимались в небо.
  Каждое место помнит свое прошлое. Равнина была некогда дном озера или мелкого моря, а то и бездонными глубинами великого океана. Холмик был пиком юной горы, звеном в цепи островов, зазубренным клыком, вздымавшимся посреди ледникового поля. Пыль была растениями, песок - камнем, грязь - костями и плотью. Почти все воспоминания, понимала Келиз, остаются сокрытыми, незримыми, недоступными взору мелькающей жизни. Но если с глаз падает пелена, память просыпается - кусочек там, намек здесь - полчище истин, что шепчут о вечности.
  Истина эта способна раздавить душу необъятностью своей, утопить в реке невыносимой тщетности. Едва ты заметишь различие, едва твое "я" отделится от всего иного, от целого мира - от бесконечного шествия времени, от причудливых изменений, результата то долгой осады, то бурной катастрофы - как станет сиротой, лишившейся всякого чувства безопасности. Лицом к лицу с миром стоит в лучшем случае чужак, в худшем - безжалостный, бессердечный враг.
  Обнаглев, мы делаем себя сиротами, а потом ужасаемся одиночеству на пути к смерти.
  Но как суметь вернуться в мир? Как научиться плаванию в быстрых течениях? Возвеличивая себя, душа полагает, будто то, что внутри, совершенно отделено от того, что снаружи. Внешнее и внутреннее, знакомое и чужое, то, чем обладаешь и то, чего боишься, то, что можно схватить, и то, до чего не дотянуться вовеки. Различение - глубокий, жестокий разрез ножом, рассечение сухожилий и мышц, артерий и нервов.
  Нож?
  Нет, неподходящее оружие, жалкий образ ограниченного воображения. Разделяющая сила... совсем иная.
  Ей думается, что сила эта может быть... живой.
  Многослойная картина внезапно преобразилась. Травы высохли, пропали. Высокие дюны и песчаные горбы до горизонта, распадок прямо перед ней - она видит фигуру, преклонившую колени перед неким монолитом. Камень - если это камень - покрыт ржавыми оспинами, грубая их поверхность кажется почти яркой в сравнении с черно-зеленым материалом скалы.
  Она заметила, что приближается к ней. Человек не просто кланяется, сообразила она - он глубоко погрузил руки в песок, почти до локтей.
  Какой-то миг прошлого? Тысячелетия, обнажившиеся из-под сдутых ветром слоев? Она видит воспоминания Пустошей?
  Монолит, вдруг поняла Келиз, сделан в форме пальца. Камень, который только что казался темно-зеленоватым, засветился изнутри, став ядовито-зеленым, показывая сколы и внутренние трещины. Она видит швы, подобные изумрудным венам, а глубоко внутри сооружения - массивы костей оттенка настоящего нефрита.
  Старик - а кожа его не сине-черная, как ей показалось, а целиком покрыта татуировкой, изображающей завитки шерсти - заговорил, не вытаскивая рук из песка у подножия монолита. - Было некогда племя у Санимона, - сказал он, - заявлявшее, будто первым освоило искусство ковки железа. Они до сих пор делают оружие и орудия труда в традиционной манере - закаляют лезвия в песке. Видишь, и я делаю так же?
  Она не знала его языка, но все понимала. Услышав вопрос, Келиз еще раз поглядела на его руки. Если в них есть оружие, он поистине глубоко воткнул его в песок.
  К тому же она не видела поблизости ни кузницы, ни даже очага.
  - Не думаю, - говорил старик, то и дело вздыхая, словно от боли, - что делаю все правильно. Должны быть некоторые секреты. Закалка в воде или навозе. У меня нет опыта. - Он помолчал. - По крайней мере, я думаю, что нет. Так много забыто...
  - Ты не эланец, - сказала Келиз.
  Он улыбнулся ее словам, но не отвел взора от монолита. - Тут такое дело. Я могу назвать, скажем, тысячу разных племен. Семиградье, Квон Тали, Корелри, Генабакис - все разделяют одно и то же, и не знаешь ли ты, что именно?
  Он помолчал, словно ожидая ответа не от Келиз, а от монолита, хотя женщина уже была так близко, что могла коснуться его рукой. - Я тебе сам скажу. Каждое из них исчезает или готово исчезнуть. Плавится как воск. Все народы так кончают. Иногда кровь продолжает жить, находит новый дом - разбавленная, забывшая. А иные становятся прахом, исчезает даже их имя. Навеки. Некому оплакать потерю. Вот так.
  - Я последняя из Элана, - сказала она.
  Он вонзил руки в песок так глубоко, как только смог. - Я готовлюсь принять... самое удивительное оружие. Они думают, что скрыли его от меня. Им не удалось. Разумеется, оружие следует закалить, и закалить как следует. Они даже думают его убить. Как будто подобное может быть хотя бы отдаленно возможным... - он помедлил, - хотя, если подумать, вполне возможно. Видишь ли, ключ ко всему - резать чисто и посередине. Чистый разрез - вот о чем я грежу.
  - Я грежу о... тебе, - сказала она. - Я оседлала Пестрого Коня. Нашла тебя в царствах за пределами... Почему? Ты призвал меня? Кто я тебе? Что ты хочешь?
  Он усмехнулся: - Как забавно! Вижу, куда ты клонишь - думаешь, не вижу? Думаешь, я снова ослеп?
  - Я скачу...
  - Да ладно! Ты чего-то приняла. Вот почему ты здесь, вот почему сюда вообще приходят. Или пляшут, пляшут, пока не упадут, пока душа не вылетит из тела. То, что ты съела, всего лишь облегчает возврат к единому ритму мира - к пульсу вселенной, если угодно. При известной дисциплине ума тебе вообще не понадобятся зелья - что хорошо, ведь шаманы, десятки лет пожирая травы или что там, привыкают к их эффекту. Поедание - всего лишь ритуал, позволение свершиться. - Он вдруг замер. - Пестрый Конь... да, зрительные галлюцинации, пятна, плавающие перед глазами. Бивики зовут их Капелью Ран - думаю, как бы в подобие расплывающихся пятен крови. Как-как-кап... а Фенны....
  - Матрона ищет среди нашего рода, - прервала она его. - Старые пути оказались неверными.
  - Они всегда такие. Как и новые пути, чаще всего.
  - Она отчаялась...
  - Отчаяние дает ядовитые советы.
  - Неужели тебе нечего мне сказать?
  - Тайна - в закалке, - ответил он. - Вот это стоящая вещь. Твое оружие следует хорошенько закалить. Выковать до звона, правильно отпустить, заточить кромки. Палец указывает прямо на них - видишь? - если бы небо было правильное, увидела бы. - Широкое его лицо расколола улыбка, скорее гримаса, чем знак удовлетворения. Ей подумалось, что, несмотря на все его слова, он может быть слепым.
  - Неверно, - бормотал он, - видеть смертных и богов как противоположные стороны. Порок. Фундаментальная ошибка. Ведь тогда, едва опустится лезвие, они будут навеки потеряны друг для друга. Понимает ли она? Возможно, но если так, она меня ужасает. Такая мудрость кажется... нечеловеческой. - Он вздрогнул и распрямил спину, вытащив ладони из песка.
  Женщина жадно глядела, желая понять, что у него за оружие - но не увидела ничего. Только руки, ржавого цвета, блестящие, словно они отполированы.
  Он поднял руки к лицу. - Ожидала зелени, так? Зеленый нефрит, да, светящийся. Но не на этот раз, о нет. Готовы ли они? Готовы ли принять самое опасное оружие? Думаю, нет.
  Он опустил руки и снова воткнул в песок.
  
  ***
  
  Пеший отряд людских разведчиков, зашедший далеко от главного стада, заметил одинокий костер. Хотя пламя тут же замигало, погасло, лазутчики двинулись к нему, рассыпавшись полумесяцем, выказывая отменное мастерство. Они крались по темной равнине практически незаметно. Один из людей (белое лицо, темная одежда) пробрался рядом с зайцем, и животное не ощутило присутствия воина всего в пяти шагах. Хотя выскобленные ветром, столь удачно названные Пустоши не позволяли укрыться в кустах и за деревьями, восемнадцать разведчиков не выдали себя даже дыханием, когда подошли к замеченному костру. Оружие - дротики и необычного вида сабли - оставалось привязанным к широким спинам; мечи не звякали, крепко примотанные к поясницам.
  Значит, к одинокой стоянке их влекло простое любопытство, желание узнать, кто делит с ними эту землю.
  В двух тысячах шагов разведчики спустились в неглубокую ложбину, залитую нефритовым светом загадочных скитальцев ночного неба.
  Полумесяц медленно перестраивался. Главный лазутчик двинулся вперед, став его выступом. Остальные замерли на расстоянии.
  Гу'Ралл ожидал их стоя. Высокий как башня К'чайн Че'малле должен был быть хорошо заметным, но ни один из людей его не видел. Когда приходит время убивать, Ассасины Ши'гел могут затуманить зрение жертв, хотя фокус этот срабатывает обычно против ничего не подозревающих существ; против другого Ши'гел, Часового Дж'ан или опытного Солдата Ве'Гат приемы смущения не действуют.
  Смертные, разумеется, были слабыми, несмотря на всю скрытность. Для глаза Гу'Ралла теплые тела сверкали, словно маяки.
  Главный лазутчик шагал как раз к Ассасину. Тот поджидал, сложив и подтянув крылья. Когти медленно вылезли из кожаных ножен, уже смазанные парализующим нервы ядом (хотя против мягкокожих применение яда было излишним).
   Когда мужчина показался в поле зрения, Гу'Ралл понял, что он колеблется, словно встревоженный неким инстинктом. Слишком поздно. Ассасин выбросил вперед лапу. Когти прошлись по лицу человека, сдирая кожу и мясо; сила удара почти сорвала голову с шеи.
  Не успела упасть первая жертва, Гу'Ралл пришел в движение, ночным серпом обрушившись на следующего воина. Когти вонзились в живот, поддели ребра - убийца подбросил тело над землей, разбрызгивая кровь.
  Блеснули кинжалы. Разведчики бежали на него. По толстой маслянистой коже скользнули два клинка. Поднялись дротики - но Ши'гел был уже среди людей, отбивая панические выпады, терзая тела когтями - выбросил голову на длинной шее, круша челюстями черепа, грудные клетки, прокусывая плечи. Кровь полилась дождем на грубую почву, повисла туманом по следу несущего смерть Ассасина.
  Двое отпрянули, решив сбежать; Гу'Ралл позволил им уйти - недалеко - ибо был занят остальными. Он понимал, что они не трусы, что они побегут на юг, каждый своим путем. Да, они понесут главарю стада весть о резне, о новом враге.
  Неприемлемо.
  Еще миг - и Ассасин один стоял среди трупов, мотая хвостом, роняя с когтей струйки крови. Вдохнул воздух сначала малыми, потом большими легкими, восстанавливая силу и живость мускулов.
  Развернул крылья.
  Последним пора умирать.
  Гу'Ралл прыгнул в воздух, захлопав крыльями. Ветер свистел в перочешуях, зудел похоронную песнь.
  Оказавшись на гребне, тела разведчиков засветились двумя погребальными кострами. А вот трупы шестнадцати остывали позади, словно угли в погашенном очаге.
  
  ***
  
  Сег'Черок почуял вокруг запах крови. Услышал разочарованное фырканье не омытых кровью Охотников, которые дрожали от сладости Нектара Убийств, текущего сейчас по венам и артериям, и хлестали хвостами воздух. Они действительно потеряли контроль над боевыми железами - признак неопытности, неотесанной молодости. Сег'Черок ощутил и веселье, и разочарование вместе.
  По правде говоря, и сам он боролся с желанием выплеснуть в кровь нектар, усилием воли открывая железы сна, подавляя яростное желание.
  Ши'гел поохотился ночью и тем высмеял К'эл, похитив славу, отказав в заслуженном удовольствии, в удовольствии, ради которого они рождены.
  Придет заря, и Сег'Черок уведет Искателей подальше от места побоища. Дестрианту Келиз не нужно ничего знать, ибо она слаба разумом. Искание двинется на восток, дальше в Пустоши, где для чужаков не приготовлено пищи. Впрочем, если людское стадо так велико, как передавал Ши'гел...
  Да, Сег'Черок знал, что его товарищи - Охотники вскоре удовлетворят жажду крови. А они шипели и фыркали, дрожали и открывали пасти. Тяжелые лезвия стучали по земле, скрежетали по гравию.
  
  ***
  
  Гу'Раллу не пришло в голову, что десятки мелькающих среди стада собак вовсе не похожи на тех трупоедов, что сопровождают фурии К'чайн Че'малле во времена войн. Ассасин не обращал внимания на шесть зверей, бежавших рядом с разведкой, и не пытался затуманить их чувства. Даже когда псы бросились на юг, явно возвращаясь к людскому стаду, Гу'Ралл не придал их маршруту особого внимания. Ассасин убил двоих лазутчиков, падая с высоты и срезая головы с плеч - они едва успевали застыть, услышав шелест крыльев Гу'Ралла. Выполнив задуманное, Ши'гел взмыл в темное небо, отыскивая поток ветра достаточно устойчивый, чтобы помочь вернуться назад, и не слишком теплый, чтобы перегреться (он успел обнаружить, что распахнутые крылья вбирают большое количество тепла, а это мешает ему сохранять привычные спокойствие и отстраненность).
  Да, это было бы опасно.
  
  ***
  
  Келиз смотрела, но сцена перед очами разума вдруг исчезла, словно унесенная порывом ветра. Старик, монолит, полированные руки и слова - всё это было обманом чувств, доказательством ее неготовности. Так легко поймалась на видение, ничего для нее не означающее!
  Кажется, одного напряжения воли недостаточно, особенно если не придать духовному странствию определенного направления - она лишь вслепую тянулась к чему-нибудь знакомому, родному, так что стоит ли удивляться, что она бредет куда попало, беспомощная, заблудшая, жалкая и ранимая?
  Она еще успела услышать, как старик говорит: - Она кажется мертвой, пригвожденная столь жестоко - да, ты не увидишь никакого движения, никакой реакции. Даже кровь уже не каплет. Не обманывайся. Она будет освобождена. Должна. Это необходимо.
  Казалось, он хочет сказать что-то еще, но голос слабел, а пейзаж перед ее очами изменялся. Груды горелых обломков на неестественно гладкой равнине. Дым носится туда и сюда, заставляя слезиться глаза. Она не понимает, что именно видит; горизонты шевелятся, словно там движутся целые армии, но никто не подходит ближе.
  Густые тени пронеслись над опустошенной землей; она подняла взор, но кроме колонн дыма, в небе ничего не было. Бесцветная пустота. Непривязанные тени почему-то пугали Келиз, ибо они собирались, двигались все быстрее, и она ощутила, что сама тянется туда, ползет за ними.
  Кажется, она оставила тело далеко позади и теперь плывет на тех же ветрах, отбрасывая свою жалкую, бесформенную тень; она видит теперь, что обломки ей знакомы - это не погребальные костры, как ей раньше казалось, но разломанные, искореженные части механизмов, таких, что есть в Эмпеласе Укорененном. Тревога усугубилась. Это видение грядущего? Или осколки воспоминаний о далеком прошлом? Она подозревала, что К'чайн Че'малле ведут войны многие столетия, и что новая война близка.
  Горизонты приближались, а густые тени устремились в одну точку. Да, это действительно армии, сцепившиеся в схватке, но разглядеть подробности трудно. Люди? К'чайн Че'малле? Она не может сказать. Хотя ее несет к ним, армии становятся смутными, словно поглощенными песчаной бурей.
  Келиз вдруг осознала, что напрасно ожидала простоты. Не будет даров ясности, недвусмысленных откровений. Она забилась, охваченная паникой, и попыталась вернуться назад, когда тени скучились в одной точке и пропали, словно пройдя врата - нет, она не хочет последовать за ними! Ей ничего не нужно!
  Двойное солнце пробудилось к жизни, ослепив ее. Нарастала палящая жара. Она закричала, иссушаемая огненным штормом - но поздно...
  Она очнулась в сырой траве; веки открылись, она смотрела в бледное небо. Мутные мошки все еще летали перед взором, но она ощутила, что силы в них нет. Келиз вернулась, не став мудрее, не узрев тропу впереди.
  Она со стоном перекатилась набок, встала на колени, упираясь в землю руками. Каждая косточка болела; мышцы дергались; она дрожала, окаченная холодом до глубины души. Подняв голову, женщина увидела Сег'Черока. Ужасные глаза Охотника смотрели на нее, будто он размышлял, не сожрать ли прихваченного когтями зайца.
  Отвернувшись, она встала. Слабый запах дыма заставил ее обернуться - Ганф Мач присела перед костром, огромные лапы умело переворачивали шампуры с сочным мясом.
  Треклятые твари просто одержимы мясом: с самого дня выхода из Гнезда она не видела, чтобы они развернули хотя бы единый клубень или кусок хлеба (или того, что называется у них хлебом - на языке оно отдает свежими грибами, но имеет форму караваев различного вида и размера). Мясо на ранний завтрак, мясо на полуденный перекус, мясо во время вечернего перехода, наконец, мясо на ужин. Она подозревала, что без нее они жрали бы его сырым. Но ведь Пустоши больше ничего не предлагают - даже травы, ягоды и корни, привычные ей на равнинах Элана, здесь отсутствуют.
  Ощущая себя ничтожной и ужасающе одинокой, она пошла брать свою долю.
  
  ***
  
  Стави поглядела на сестру и снова, как всегда, увидела свое лицо - хотя и не свое выражение. Они, конечно, близняшки, но они и две стороны одной монеты, так что поворачиваются к миру по-разному. Хетан давно замечала, что когда одна из дочерей глядит на другую, на лице появляется выражение вины и стыда - словно лицо другой предательски показывает некую тайную сторону характера, выдает самые глубинные переживания.
  Не удивительно, что Стави и Стория привыкли избегать взглядов друг дружки,
  если это возможно. Они предпочитают видеть смятение в глазах других, а особенно в глазах названого отца. Хетан была слишком далеко, чтобы слышать, но отлично видела, что творится. Девчонки наседают на беднягу, коварные, словно две охотящиеся кошки. Чего бы они от него ни добивались, они это получат. Никаких сомнений.
  Или получили бы, если бы не жестокая и умная мать, способная явиться в разгар осады и грубым словом или простым жестом обратить маленьких ведьм в бегство. Помня об этом, хотя бы одна из девчонок всегда следит за Хетан, измеряет расстояние до матери и ее возможные намерения. Хетан знала: стоит ей хотя бы повернуться в их сторону, девочки прекратят вкрадчивое, ловко дозированное наступление на отца и, метнув в ее сторону хитрые взгляды черных глаз, побегут восвояси, словно два разочарованных бесенка - искусителя.
  Да уж, можно лишь пожалеть их будущих мужей. Они еще только пробуют силы в уловках, издевательствах, в пожирании. И они уже видят соперницу даже в матери. Иногда Хетан хотелось выследить далекого, уклончивого и дьявольски хитрого папашу и швырнуть мерзавок в его скользкие объятия - да уж, Крюпп Даруджистанский смог бы управиться с потомством, о котором сейчас ничего не знает. Увы, тот, что стал им вместо отца, такого жеста не оценит, сколь ни уговаривай его Хетан. Что за жалкое дело - быть родителями. Что за печальная участь - выбрать себе мужчину с чувством долга и чести...
  Он уязвим, он склонен к снисходительности - близняшки чувствуют это и нападают как пираньи. Не то чтобы Стория и Стави совсем бесчувственны - нет, они просто молоды, им плевать. Они возьмут что захотят, и неважно, каким способом.
  Разумеется, задолго до взросления жизнь среди Белолицых Баргастов выбьет из них дурь, по крайней мере подавит самые злые побуждения. Жить надо с достоинством.
  Стория первой заметила приближение матери; мрачное намерение в глазах Хетан отразилось внезапной вспышкой страха и злобы, исказившей круглое миловидное личико. Она провела пальцами по плечу сестры - Стави вздрогнула от уколов ногтей и тоже заметила Хетан. Один удар сердца - и близняшки мчались со всех ног, а отчим удивленно взирал вслед.
  - Любимый, с ними ты ведешь себя как мудрый бхедрин.
  Онос Т'оолан моргнул и вздохнул. - Боюсь, я стал для них разочарованием. Трудно сосредоточиться - они болтают так быстро, так сбивчиво - я совсем запутался, чего они хотели, о чем просили.
  - Будь уверен: чего бы они ни просили, это их еще более испортит. Но я прорвала осаду, Тоол, чтобы сообщить о сборе вождей кланов. Тех, что услышали призывы. - Она помедлила. - Они озабочены, муж.
  Даже это известие не смогло проникнуть под пелену печали, окутавшую Имасса со дня жестокой смерти Тука Младшего. - Сколько кланов не прислали представителей?
  - Почти треть.
  Он нахмурился, но промолчал.
  - Почти все с южного края. Вот откуда слухи, вот почему всё чаще говорят, будто они взбунтовались, потеряли путь и волю. Что они разбрелись, блуждают в чужих королевствах, нанимаются телохранителями в Сафин и Болкандо.
  - Ты сказала "почти все", Хетан. Что насчет оставшихся?
  - Все внешние кланы затерялись вдали, кроме Гадра. Они нашли отличное стадо бхедринов между Акрюном и Овл'даном. Хватит на некоторое время...
  - Кто вождь их воинов - Столмен, да? Я не ощутил в нем неверности. Да и что проку в мятеже в том краю? Некуда идти. Бессмыслица.
  - Ты прав. Мы должны их выслушать. Тебе нужно потолковать с вождями кланов, Тоол. Нужно напомнить, зачем мы здесь. - Она еще мгновение смотрела в его мягкие карие глаза, а потом отвела взор. Кризис, понимала она, укоренился не только в вождях мятежных кланов, но и в душе стоящего перед ней мужчины. Ее мужа, ее любви.
  - Не знаю, - ответил Тоол медленно, как будто подбирая каждое слово, - смогу ли помочь им. Кудесники были так смелы в первых прорицаниях, они зажгли нас - и вот мы здесь. Но, как видится, с каждым днем у них отсыхают языки, они забывают слова; все, что я вижу в их глазах - это страх.
  Она потянула его за руку, уводя на край обширного лагеря. Они миновали дозорных и круглые выгребные ямы, пойдя дальше. Под ногами была неровная почва, утоптанная копытами скота, пасшегося здесь в сезон дождей.
  - Мы намерены были вести войну с Тисте Эдур, - сказал Тоол, когда они взошли на холм и увидели на северном горизонте облака пыли. - Кудесники проводили ритуалы, отыскивая пути по садкам. Весь народ Белых Лиц отдал сбережения ради закупки зерна, найма кораблей. Мы спешили вслед за Серыми Мечами. - Он чуть помолчал. - Мы выбрали неправильного врага.
  - Нет славы в том, чтобы сокрушить народ уже сокрушенный, - заметила Хетан, ощутив горечь своих слов.
  - Народ, запуганный своим же вождем.
  Когда-то эта тема служила причиной яростных столкновений. Хотя Оноса Т'оолана и выкрикнули в вожди после трагической смерти отца Хетан, он вскоре обнаружил, что большинство против. Война против Летерийской империи была бы войной неправедной, пусть ее оккупировали Эдур. Не летерийцы должны быть им врагами, не Тисте Эдур, сжавшиеся в тени своего жуткого Императора и вовсе не похожие на древних Эдур, поколение за поколением налетавших на Баргастов в поисках поживы. Слова о мести, о возобновлении прежних войн стали казаться горькими, и в особенности Тоолу, Имассу, не несущему на себе гноящихся душевных ран Баргастов - поистине глухому к ярости пробудившихся баргастских богов... Да, он не являл терпимости к тем, кто желал проливать кровь.
  К тому времени кудесники потеряли единое видение. Пророчество, казавшееся столь простым, утонуло в болоте недоговоренностей, посеяло рознь среди кудесников; даже их глава Кафал, брат Хетан, не смог избежать распространения раскола в среде шаманов. Они не смогли помочь в битве воли, что шла между Тоолом и вождями; они не помогут и сейчас.
   Кафал настойчиво посещал племя за племенем - она не видела брата уже несколько месяцев. Если он и сумел исправить нанесенный вред, она ничего не слышала; даже среди кудесников своего клана она ощущала нарастающее недовольство, нежелание говорить с кем бы то ни было.
  Онос Т'оолан не желает натравливать Белолицых на Летерийскую империю. Воля его брала верх - до того злосчастного дня, когда пали последние овлы, когда погиб Тук Младший. Тогда был высвобожден не только гнев Сенана, родного клана Хетан, но и темный голод сестры Оноса, Кайлавы.
  Хетан ее не хватало. Она знала, что горе мужа усугублено уходом сестры: она как бы покинула его в миг наивысшей нужды. Сама Хетан подозревала, что, увидев смерть Тука и эффект, оказанный ею на родного брата, Кайлава вспомнила об ужасающей эфемерности любви и дружбы - и отправилась на поиски новой жизни. Ох, самолюбивое побуждение, нанесшее рану уже шатавшемуся от потерь брату. Кайлава заслуживает хорошей оплеухи по красивому личику, и Хетан уж отвесит, дайте только увидеться!
  - Не вижу врага, - сказал муж.
  Она кивнула. Да, ее народ поражен кризисом, все взирают на Вождя. Ждут указаний, цели. Но он ничего им не дает. - У нас слишком много юных воинов, - заявила она. - Они обучились старому способу боя, они жаждут увидеть мечи напоенными кровью - истребление слабой, наполовину уже уничтоженной армии Летера совсем не ублажило аппетиты кланов. А вот вражда и кровная месть охватили почти всех.
  - Среди Имассов жилось проще.
  - Ох, чепуха!
   Он сверкнул не нее глазами и тут же их отвел. Плечи опустились. - Что же, цель у нас была.
  - Вы вели смехотворную войну с врагом, не имевшим подлинного желания сражаться. Но, вместо того чтобы признать неправедность дел своих, вы пошли и устроили Ритуал Телланна. Хитрая увертка, признаю. Хотя и безумная. Что такого ужасного во взгляде на свои ошибки?
  - Милая жена, не задавай этого вопроса.
  - Почему?
  Он смотрел на нее уже не с гневом, а уныло и отчаянно. - Ты можешь обнаружить, что ошибки - это всё, что у тебя есть.
  Она застыла, словно промерзнув - а ведь утро было теплое! - Ах. А я для тебя не ошибка ли?
  - Нет, я говорю так, чтобы ты поняла Имасса, бывшего некогда тленом. - Он помедлил и добавил: - С тобой и детьми я стал думать, что всё уже позади - страшные ошибки, груз последствий. А потом в один миг... мне напомнили о глупости моей. Нельзя забывать о своих пороках, Хетан. Иллюзия утешает, но может стать гибельной.
  - Ты еще не погиб.
  - Точно ли?
  Женщина фыркнула, отвернулась: - Ты не лучше своей сестры! - И тут же снова поглядела на него: - Проснись! Двадцать семь твоих кланов стали девятнадцатью. Сколько еще ты готов потерять, прежде чем пошевелишься и примешь решение?!
  Глаза его сузились. - И какого решения ты ждешь? - спросил он спокойно.
  - Мы Белолицые Баргасты! Найди нам врага!
  
  ***
  
  Честь оказаться так близко от дома оказалась мучительной, хотя Ливень - последний воин-овл - старался превратить тоску в гнев. Он стыдился, что выжил, что еще живет, словно последняя капля крови, не желающая впитаться в алую грязь; он не понимал, что заставляет его ходить, дышать, почему сердце еще бьется и мысли прогрызают путь сквозь полотнища песчаных бурь. Где-то глубоко внутри, молился он, еще можно отыскать единственную и чистую истину, проникшую в мозг костей, отполированную бесконечными ветрами, бессмысленными дождями, спиралями сменяющих друг друга времен года. Некий узел, косточку, на которую можно наступить, оступиться и упасть.
  Он мог бы ее найти, но подозревал, что так и не найдет. Ума не хватает. Он не такой хитрый, как Тук Анастер, Мезла, преследующий его во снах. Грохот копыт, озаренное грозой ночное небо, ветер воет словно волки, а единственный глаз мертвого воина светит опалом из темной глазницы. Лицо ужасает полным своим отсутствием: кожа содрана, красные зубы выставлены в зверской ухмылке - ох, поистине Мезла врывается в сны Ливня вестником кошмаров, насмешником над его драгоценной, хрупкой истиной. Одно несомненно - мертвый стрелок преследует Ливня, обуянный ненавистью к последнему овлу, и чувство его неутомимо - а вот шаги Ливня замедляются, он еле тащится, хотя должен бежать, спасая жизнь - он вопит, он задыхается... пока не проснется, дрожа и купаясь в ледяном поту.
  Похоже, Тук Анастер не спешит довести погоню до мрачного итога. Охота - вот радость призрака. Ночь за ночью за ночью... Овлийский воин уже не носит медную "маску". Пропал надоедливый зуд, заставлявший его расчесывать лицо.
  Вскоре после присоединения к клану Гедра, когда краска выцвела, женщины проявили к нему интерес, и отнюдь не робкий - их смелость почти пугала Ливня, он не раз убегал от какой-нибудь щедрой на посулы женщины. Но потом дюжина желавших выследить и уловить его вступили в заговор... Тогда он вскочил на лошадь и ускакал из лагеря, и не останавливался целый солнечный круг, пока от охотниц его не отделили просторы степей. Глаза его были красны от утомления, он был жалок, он сражался сам с собой. В конце концов, он еще никогда не ложился с женщиной. Он не знал, что для этого требуется, если не считать трусливых детских подглядываний за взрослыми, которые лежали друг на друге, сопя, кряхтя и вздыхая. Он же овл - не один из ужасных диких Баргастов, совокупляющихся со смехом и криком, когда мужчина ревет медведем, а женщина царапает его, кусает и пинает. Что за чушь! Но, хотя он сбежал от бешеных баб с раскрашенными лицами и сверкающими глазами, ему хочется того, что они предлагали. Он бежит от своего желания, и каждый раз, когда он это делает, борьба с сами собой становится все яростнее.
  Ни один мужчина не заслужил таких унижений!
  Нужно бы наслаждаться свободой - здесь, на обширных равнинах так близко к Овл'дану. Он видит стада бхедринов, которых его народ даже не думал приручать, и стайки родаров, выживших потомков тех животных, за которыми овлы ухаживали. Он знает, что треклятые летерийцы не охотятся за ними, не режут их... нужно восторгаться моментом!
  Разве он не жив? Не в безопасности? Разве он не стал вождем клана, неоспоримым главарем нескольких десятков детей, уже забывших родной язык, бормочущих на варварском наречии Баргастов, красящих тела охрой и белой глиной, заплетающих волосы в косы?
  Он ехал медленным галопом, ускакав от стоянки Гадра уже на две лиги. Стада повернули ночью на юго-восток, так что он не встретил ни одного зверя на всем пути. Баргастских собак он сперва принял за волков - но они, завидев всадника, побежали к нему, чего никогда не сделали бы волки. Они подбегали все ближе, он уже различал короткий пестрый мех, кургузые морды и маленькие уши. Звери были на редкость дикими и злобными, да и ростом превосходили овлийских овчарок. До сегодняшнего дня псы игнорировали Ливня, разве что огрызались, когда пробегали мимо стоянки.
  Он снял копье с крючка и уткнул в стремя у правой ноги. Шесть псов - они, вдруг понял он, крайне утомлены. Ливень натянул удила и замер, заинтересованный.
  Звери окружили всадника и лошадь. Он видел, как они падают наземь, высунув слюнявые языки и раскрыв пасти. Удивленный Ливень заерзал в седле. Стоит ли просто проехать круг псов и продолжить бегство?
  Если бы это были овлийские собаки, что означало бы такое поведение? Он покачал головой. Будь это тягловые псы, он подумал бы, что враг близко. Ливень нахмурился и привстал в стременах, прищурившись на северный горизонт. Ничего. Он прикрыл глаза ладонью. Да, на горизонте ничего... но на небе? Что это - птицы кружатся?
  И что делать? Вернуться, найти воинов и рассказать что видел? "Ваши псы нашли меня. Легли у ног. Далеко на севере... какие-то птицы". Ливень фыркнул. Подобрал поводья, послал лошадь между ближайших собак. Поскакал на север. Птицы не стоят вестей - ему нужно увидеть, что же их привлекло.
  Два пса потрусили за ним, остальные встали и пошли к лагерю на юге.
  Во времена Красной Маски Ливень ощущал что-то вроде довольства жизнью. Овлы нашли того, за кем стоит следовать. Истинного лидера, спасителя. Когда наступило время великих побед - гибели сотен летерийцев в череде яростных, славных битв - они уверились в предназначении Красной Маски. Он не может точно припомнить, когда все пошло плохо, но он помнит взгляд Тука Анастера, циническую усмешку на лице иноземца. С каждым ироническим комментарием прочные основы веры Ливня содрогались, словно получив смертельный удар... пока не показались первые трещины, пока рвение Ливня не стало насмешкой, издевательством над собой, пока сила не обратилась в слабость.
  Такова сила скептицизма. Горсточка слов лишает уверенности, словно семена брошены на каменную стену - нежные ростки и крошечные корешки, да, но со временем они повалят стену. Довольство жизнью само по себе должно было насторожить Ливня, однако он склонил перед ним голову, словно перед богом чистоты, пал ниц, чтобы найти утешение в тени. В любое другое время Красная Маска не стал бы вождем овлов. Без отчаяния, без череды поражений и тризн, без ожидания нависшего над племенем конца - племя изгнало бы его, как сделало раньше. Да, раньше они были мудрее.
  Некоторые силы непобедимы, и таковы летерийцы. Их алчба по земле, их желание править и обладать всем - вот ужасные желания, подобно чуме отравляющие души врагов. Едва лихорадка, заставляющая видеть мир именно таким, возгорается в мозгу - всё, война окончена, победа абсолютна и необратима.
  Даже Баргасты, его варварские спасители, обречены. Торговцы - акрюнаи разбивают лагеря около линии дозоров. Барышники из Д'расильани гоняют табуны перед стоянками, и то один, то другой воин - Баргаст выбирает коня, осматривает, потом со снисходительным хохотом отсылает назад. Вскоре, как думает Ливень, они найдут породу себе под стать, и всё будет решено.
  Захватчики не навечно остаются захватчиками. Постепенно они становятся таким же племенем, как и все другие. Языки смешиваются, путаются, сдаются в плен. Обычаи обмениваются как монета, и вскоре все одинаково смотрят на мир. Если избран неправильный взгляд, жуткие последствия коснутся практически всех.
  Овлам следовало склонить шею перед Летером.
  Они были бы живы, на став кучками тухлых костей на дне мертвого моря.
  Красная Маска пытался остановить время. Разумеется, ему не удалось.
  Иногда вера равноценна самоубийству.
  Ливень отказался от веры, убеждений, драгоценных упований. Он не сопротивляется тому, что дети забывают родной язык. Он видит охру на их лицах, шпильки в волосах - и молчит. Да, он вождь овлов, последний вождь. И его задача - обеспечить мирное уничтожение культуры. Пути будут забыты. Он поклялся, что не подведет своих.
  Нет, Ливень уже не меднолицый. Хватит. Лицо его чисто, как и глаза.
  Заметив разбросанные трупы, он замедлил бег лошади. Вороны и стервятники с золотистыми клювами выплясывают зловещие танцы, риназаны машут крыльями, вспугивая плащовок - те вспархивают, словно вдруг расцветшие белые бутоны, и тут же садятся. Сцена, которая Ливню хорошо знакома.
  Отряд Баргастов вырезан. Истреблен.
  Он подъехал ближе.
  На поле битвы нет явных следов - ни копыт, ни человеческих ног. Он понял, что Баргасты собрались в полукруг - странно, раньше они так не делали. Возможно, они увидели превосходящие силы врага. Но ведь... никаких следов. Те, что убили воинов, унесли свои смерти с собой - он не нашел ни кровавых дорожек, ни вмятин на траве, по которой тащили бы раненых.
  Тела, заметил он вскоре, не ограблены. Прекрасное оружие разбросано рядом, лезвия чисты.
  Ливень ощутил, как пляшут нервы, словно возбужденные чем-то зловещим. Снова оглядел трупы: нет, они не собирались в кучку, но подкрадывались... к одному врагу. И раны - хотя падальщики уже потрудились - совсем не такие, какие он ожидал увидеть. Они как будто нашли зверя и были им убиты. Равнинный медведь? Нет, их не осталось. Последняя шкура медведя хранилась в его племени уже семь поколений; он помнил ее крайнюю ветхость. Когти были давно извлечены и потеряны. И все же...
  Ливень оглянулся на двух увязавшихся за ним собак. Звери выглядят необычайно робкими, поджали обрубки хвостов; они посылают ему боязливые взгляды. Будь это овлийские тягловые псы, они уже ретиво шли бы по следу врага, вздыбив шерсть. Он презрительно усмехнулся трусливым тварям.
  Затем развернул лошадь и поехал к Гадра. Собаки спешили по пятам. Да, зверь не оставил следов. Существо - призрак.
  Похоже, одиноким прогулкам конец. Пора сдаться назойливым бабам. Он надеется, они заставят его забыть о тревогах.
   "Оставим охоту Баргастам. Пусть шаманы займутся стоящим делом, вместо того чтобы каждую ночь хлестать драсское пиво. Доложу вождю и забуду". Он уже сожалел, что поехал искать тела. Насколько можно понять, призрак близко. Может, уже выследил его. А может, какое-то гнусное колдовство осталось на месте убийств и он помечен, его найдут, куда бы он ни ушел. Он почти ощутил прилипшее к одежде колдовство. Кислое, горькое как потроха змеи.
  
  ***
  
  Сеток, которую когда-то звали Стейанди, которая видела во снах странные сцены, знакомые лица, говорящие на чужом языке любви, заботы и нежности - это было время до звериного бытия - встала лицом к пустому северу.
   (Это дочь летерийских колонистов, убитых Красной Маской. Она единственная убежала в степь и прибилась к стае волков. См. "Буря Жнеца", гл. 10 - прим. переводчика)
  Она заметила, как четыре пса вернулись в лагерь. Событие, не стоящее особого внимания; если дозор запоздал, он мог увлечься погоней за мулоленем, что объяснило бы отсутствие двух собак: их впрягли в волокуши, на которых везут мясо. Такие объяснения были бы к месту, не будь они лишены логики (эти собаки тоже остались бы с отрядом, обгладывая костяк и жуя отбросы). Так что она без удивления увидела, как десятки воинов подхватили оружие и не спеша подошли к утомленным зверям. Затем снова обратила внимание на север.
  Да, собаки пахнут смертью.
  А волки дикой пустоши, которые дали ей жизнь, с самого рассвета завели заунывное сказание ужаса.
  Да, первая семья остается поблизости, как в сказке о дарованных девочке святых защитниках. Ни один Баргаст не станет на них охотиться, ведь даже акрюнаи знают историю о ее рождении в стае, о том, как некий воин нашел ее. Благословленная духами - вот что говорят все, глядя на нее. Держательница тысячи сердец. Сначала такое звание смущало Сеток, но воспоминания медленно угасали по мере того, как она взрослела, вытягивалась. Да, она держит в себе тысячу сердец, а может, больше. Дары волков. Она сосала молоко, полученное из крови, молоко от тысячи убитых братьев и сестер. Разве не помнит она ночь ужаса и резни? Бегство в темноте? Они пересказывают ее историю, и даже кудесники приносят ей дары, касаются на счастье, и хмурые лица разглаживаются.
  А сегодня Великий Ведун, Нашедший Богов - Баргастов, тот, кого зовут Кафал, прибыл к Гадра, чтобы говорить с ней, чтобы искать в ее душе - если она позволит.
  Дикие волки взывают к ней, их разумы полны смущения, страха, тревоги. Они заботятся о дитяти, да, они говорят о временах, когда бури надвинутся со всех сторон света. Они поняли, что она окажется в сердцевине небесного пожарища. Они умоляют о позволении принести себя в жертву, чтобы она смогла выжить. Нет, этого она не позволит.
  Если она благословлена духами, тогда эти духи - волки. Если ей суждено быть объектом поклонения Баргастов, она станет символом дикости и того, что нужно поклоняться дикости. Если бы они поняли!
  Она глянула на трусливо мнущихся собак и ощутила горечь при мысли о том, какими они могли бы стать, если бы не цепи, намордники и клетки.
   "Бог, дети мои, не ожидает нас в дикой степи. Бог, дети мои, и есть дикость. Узрите его законы и покоритесь.
  В покорности отыщете мир.
  Но знайте: мир не всегда означает жизнь. Иногда мир - это смерть. Как не смириться перед ее ликом?
  Дикие законы - единственные законы".
  Это она сможет передать Кафалу. Увидев результат на его лице.
  А потом расскажет, что Гадра скоро умрут, как и многие кланы Баргастов. Посоветует взглянуть в небеса, ибо с небес надвигается смерть. Предупредит, что ему не стоит путешествовать далеко, что нужно вернуться к своему клану. Отыскать примирение с духами родичей. Мир в жизни, прежде чем наступит мир в смерти.
  Воины собирались вокруг псов, готовили оружие и припасы. Напряжение плыло по воздуху, накрывая стоянку. Вскоре боевой вождь выберет среди толпы двадцать мужчин. Сеток жалела их, но особенно обреченного вождя. Подувший с востока ветер разбросал длинные пряди льняных волос, и они легли на лицо, словно сухие травы. В носу все еще стоял запах смерти.
  
  ***
  
  Грубые черты лица Кафала стали еще более суровыми со дней юности; проложенные заботами морщины пролегли между бровями, окружили рот. Годы назад, в той яме под полом храма, он говорил с Благословляющим, с малазанским капитаном Ганоэсом Параном. Желая произвести впечатление - желая как-то доказать мудрость, данную ему уже в молодые годы - он повторил слова отца, делая вид, что сам их придумал: "Владеющий силой должен действовать решительно, иначе она утечет у него между пальцев".
  Мысль эта, хотя и верная, отдает нынче горечью. Его голос тогда... все было неправильным. Он не имел права на такие слова. Кафалу уже не верилось, что тот юнец, тот лупоглазый дурак посмел вымолвить подобное.
  Глупый, бесполезный случай унес жизнь его отца, Хамбралла Тавра. Могучий, умный воин обладал и мудростью, и силой, но ни то, ни другое не помогло против случайности. Ясный урок, понятная и вводящая в смирение весть. Сила ни от чего не защитит - вот единственная мудрость, которую стоит заучить.
  Он гадал, что сталось с несчастным малазанским капитаном, избранным и проклятым (а есть ли различие?), он удивлялся, почему ему вдруг захотелось потолковать с Ганоэсом Параном, обменяться новыми словами, более честными, более взвешенными, более умными. Да уж, юность скора на суждения, юность любит презирать тугодумов - стариков. Юность ничего не ведает о пользе трезвого размышления.
  Тогда Ганоэс Паран казался ему нерешительным. Ужасно, раздражающе нерешительным. Но Кафалу сегодняшнему, стоящему на чуждой равнине под чуждым небом, встреченный в те дни малазанин кажется совершенно правым, одаренным мудростью, к которой юный Кафал был совершенно слеп. "Вот так мы оцениваем жизнь, так мы строим мост между тем, чем были, и тем, чем стали. Ганоэс Паран, ты иногда смотришь вниз? Замираешь на месте, ужаснувшись бездонной пропасти?
  Мечтаешь перескочить?"
  Оносу Т'оолану отдали всю власть, которую собрал отец Кафала, и в том не было ничего незаслуженного. А теперь власть медленно, но неостановимо утекает между пальцев древнего воителя. Кафал не может это остановить - он столь же беспомощен, как сам Тоол. Слепой случай вновь правит Баргастами.
  Когда до Кафала донеслась весть о собаках, вернувшихся без хозяев и тем самым сообщивших, что с отрядом разведки стряслось что-то плохое, он натянул плащ из кожи бхедрина, закряхтев под весом, и пнул потрепанную, порванную куклу из палочек и травы, что лежала на земляном полу около кровати: - Вставай.
  "Ловушка для души" сплюнула и зарычала. - Очень забавно. Уважай предков, о Великий Ведун.
  Вложенная в слова ирония заставила Кафала заморгать, словно в глаза попала сосновая смола. Он выругался про себя, когда Талемендас захихикал, радуясь произведенному эффекту. - Давно стоило сжечь тебя на костре, древопойманный.
  - Слишком много чести для тебя. Я странствую по садкам. Я доставляю послания, я угрожаю иноземным богам. Мы говорим о делах великой важности. Войны, измены, союзы, измены...
  - Повторяешься.
  - И снова войны.
  - Боги Баргастов довольны твоими усилиями, Талемендас? Или они шипят от злости, а ты сбегаешь под защиту людских богов?
  - Они не могут жить в изоляции! Мы не можем! Упрямцы! Никакой умственной тонкости! Я в затруднении.
  Кафал со вздохом отошел.
  Древопойманный пополз за ним, озираясь словно хорек. - Если будем драться в одиночку, погибнем. Нам нужны союзники!
  Кафал помедлил, поглядел вниз. Он думал, что древний кудесник Талемендас, вполне возможно, сошел с ума. Сколько раз можно говорить одно и то же? - Союзники против кого? - спросил он, как спрашивал и спрашивал раньше.
  - Против того, что грядет!
  Снова бесполезный ответ. Его не смогут использовать ни Кафал, ни Тоол. Зашипев себе под нос, Великий Ведун вышел, не обращая внимания на ковыляющего следом Талемендаса.
  Боевой отряд покинул лагерь. Воины перешли на бег и уже готовы были скрыться за гребнем. Кафал видел, что волчья дочь Сеток стоит на краю лагеря и следит за воинами. Что-то в ее позе намекало: она мечтает броситься вслед, оскалив зубы и подняв шерсть на затылке, чтобы присоединиться к яростной охоте.
  Он пошел к ней.
  Нет сомнений, она летерийка, но родовое наследие осталось лишь на поверхности - в коже, чертах лица, внешности, оставленной потерявшими ее родителями. Налет цивилизованности давно выцвел, пропал. Она отдалась на волю дикости, принесла девичью сущность в жертву. Душа ее пожрана. Она принадлежит волкам, возможно, самим богам волков, Господину и Госпоже Звериного Трона.
  Баргасты должны были найти Серых Мечей и сражаться на их стороне (предполагалось, что Тук Анастер и его армия знают, что за враг их поджидает). Боги - Баргасты рьяно желали служить Тоггу и Фандерай, бежать с их смелой стаей в поисках крови и славы. Они, вдруг понял Кафал, хуже детей.
  Когда первые разведчики нашли Серых Мечей, они были кучками гнилого мяса. Вот вам и слава.
  Не унаследовала ли Сеток благословение, данное некогда Серым Мечам? Она дитя Тогга и Фандерай?
  Даже Талемендас не ведает.
  - Не ее! - зарычал сзади древопойманный. - Изгони ее, Кафал! Обреки блуждать по Пустошам, где ей самое место!
  Но он не остановился. Когда до девушки оставалась дюжина шагов, она мельком глянула на него - и снова уставилась в пустоту северных земель. Он подошел вплотную.
  - Они идут на смерть, - бросила она.
  - Кто? Как?
  - Воины, что сейчас ушли. Они умрут, как и разведка. Ты нашел врага, Великий Ведун... но это не тот враг. Снова.
  Кафал развернулся, увидел притаившегося в траве Талемендаса. - Выследи их, - приказал он древопойманному кудеснику. - Приведи обратно.
  - Ничему не верь!
  - Это не просьба, Талемендас.
  Насмешливо кудахтнув, древопойманный помчался словно укушенный пчелой заяц, встав на след охотничьего отряда.
  - Бесполезно, - сказала Сеток. - Весь клан обречен.
  - Твои заявления меня утомляют. Ты подобна ядовитому шипу в сердце клана, ты крадешь его силу, его гордость.
  - Ты за этим явился? - спросила она. - Вырвать шип?
  - Если придется.
  - Чего ждешь?
  - Хочу понять источник твоих заявлений, Сеток. Ты осаждена видениями? Духи приходят в твои сны? Что ты видела? Что знаешь?
  - Риназана в ухо шепчет.
  Она дразнит его? - Крылатые ящерицы шептать не умеют, Сеток.
  - Неужели?
  - Точно. Все твои речи - сплошная чепуха? Ты просто издеваешься надо мной?
  - Воин - овл, тот, кого так подходяще прозвали Ливнем, перехватил боевой отряд. Он охотно поддержал мудрые советы твоей куклы. Но... боевой вождь молод. Бесстрашен. Почему дураки его выбрали?
  - Когда старые воины увидели четырех собак, они пошли в лагерь, чтобы всё обсудить. А молодые похватали оружие и вскочили на ноги, сверкая глазами.
  - Какое чудо, - заметила она, - что воины успевают стать старыми.
   "Да уж".
  - Овл убедил их.
  - Не Талемендас?
  - Нет. Они сказали, что мертвому ведуну вообще лучше молчать. Что древопойманный ползает у ног Жнеца Смерти. Назвали его малазанской марионеткой.
   "Клянусь духами, тут мне нечего возразить!" - Ты чуешь все, что творится на равнине, Сеток. Что ты узнала о враге, убившем разведчиков?
  - То, что нашептали риназаны, Великий Ведун.
  Опять крылатые ящерицы... "Боги подлые!" - На нашей родине, среди пустынных мес, водятся более мелкие ящерицы, их называют ризанами.
  - Вот-вот, более мелкие.
  Он нахмурился. - В смысле?
  Она пожала плечами: - Именно. Более мелкие.
  Ему хотелось схватить ее за плечи и вытрясти все секреты. - Кто убил лазутчиков?
  Девушка оскалила зубы, отвела глаза. - Я уже сказала, Великий Ведун. Скажи мне, ты видел зеленые копья в ночном небе?
  - Конечно.
  - Что они такое?
  - Не знаю. Известно, что иногда с неба что-то падает, а в иной раз они просто пролетают, словно горящие телеги, или тащатся по ночной тверди неделями и месяцами... а потом пропадают столь же таинственно, как и явились.
  - Не обращая внимания на мир внизу.
  - Да. Небесная твердь испещрена бесчисленными мирами, подобными нашему. Для звезд и огромных горящих телег мы словно пылинки.
  Тут она повернулась и внимательно на него поглядела:- Как... интересно. В это верят Баргасты?
  - А во что верят волки, Сеток?
  - Скажи... когда охотник бросает дротик в бегущую антилопу, целит ли он в зверя?
  - Да и нет. Чтобы бросить верно, охотник должен нацелиться туда, где антилопа окажется через миг. - Он посмотрел на нее. - Ты намекаешь, что копья зеленого огня - дротики, а мы антилопы?
  - Что, если антилопа мечется и увертывается?
  - Хороший охотник не промахнется.
  Боевой отряд снова пересек гребень лощины; с ними были конный овл и пара псов.
  Кафал произнес: - Я пойду искать Столмена. Он захочет поговорить с тобой, Сеток. - Он помешкал. - Может быть, боевой вождь Гадра получит более ясные ответы. Лично мне не удалось.
  - Волки говорят ясно, - ответила она, - когда заходит речь о войне. Все остальное их смущает.
  - Итак, ты действительно служишь Господину и Госпоже Звериного Трона. Как жрица.
  Она пожала плечами.
  - Кто, - снова спросил Кафал, - враг?
  Сеток бросила ему взгляд: - Враг, Великий Ведун, это мир. - И улыбнулась.
  
  ***
  
  Спиногрызы оттащили Висто на десяток шагов от дороги, но что-то подсказало им: сморщенное тощее тело мертвого мальчика лучше не есть. На заре Баделле и еще несколько детей встали около спавшейся штуки с разорванным животом, что некогда звали Висто.
  Все ждали, пока Баделле отыщет слова.
  Рутт подошел последним, потому что проверял Хельд, перепеленывал ее. Баделле уже была готова. - Слушайте же меня, - начала она, - на умирках Висто. - Она сдула мошек с губ и оглядела россыпь лиц. Есть одно выражение лица, которое она хочет вспомнить, но не может. Даже вспоминать его трудно, почти невозможно. Оно потеряно навсегда, если говорить прямо. Но она жаждет его, она его узнает - если увидит. Выражение... какое это... что это? Помедлив еще немного, она сказала:
  
  - Все мы из разных мест
  и Висто такой же
  он пришел
  из какого-то
  места
  оно было особым
  и оно было таким же
  если вы понимаете
  а вы понимаете
  должны понимать
  раз стоите здесь
  но суть в том, что Висто
  не мог ничего припомнить
  об этом месте
  кроме того
  что пришел из него
  и вы все такие же
  так что скажите:
  он вернулся туда
  в свое место
  откуда пришел к нам
  и все что он видит
  он вспомнил
  а все что он вспомнил
  новое
  
  Они ждали, как всегда, ведь никто не знал, когда именно закончится стих. Когда стало очевидным, что она больше не будет говорить, все поглядели на Висто. Яйца Наездников Сатра прилипли к его губам, как будто мальчик перед смертью ел кекс. Взрослые черви прогрызли дорогу из желудка и никто не знал, куда они делись, может, в почву - по ночам они так и делают.
  Возможно, некоторые спиногрызы дали волю алчным челюстям, и это хорошо, ведь теперь нападающих на ребристую змею будет меньше. Хорошо бы они плелись неподалеку, всё слабея, а потом упали и больше не причиняли вреда. Стали добычей кружащихся наверху ворон и грифов. Животные показывают, как нужно терпеть и верить, не так ли?
  Она подняла голову и, словно это было знаком, все побрели на дорогу, на которой еще способные стоять готовились к дневному переходу.
  Рутт сказал: - Я любил Висто.
  - Мы все любили Висто.
  - А не нужно было.
  - Да.
  - Потому что теперь еще хуже.
  - Наездники Сатра любили его сильнее нас.
  Рутт подвинул Хельд на сгибе левой руки. - Я тоскую по Висто как безумный.
  Брайдерал, которая появилась в голове змеи всего два дня назад - то ли выбралась из тела, то ли откуда еще - подошла к ним, словно желая принять участие... в чем-то. В чем-то, что объединяет Рутта, Хельд и Баделле. Но что бы их ни объединяло, места для Брайдерал не было. Умирки Висто не оставили дыры. Пространство просто сузилось.
  К тому же что-то в этой высокой костистой девочке тревожило Баделле. Ее лицо слишком бледное под таким-то солнцем. Она напомнила ей белую кость. Как их называют? Квизиторы? Казниторы? Да, Казниторы, те, что были выше всех и со своей высоты всё видели и всеми командовали. Когда они говорили: "Голодайте и умирайте", все так и делали.
  Узнай они про Чел Манагел, пришли бы в ярость. Могли бы преследовать, пока не найдут голову, Рутта и Баделле, и устроить казнь - одно движение руками, и шеи ломаются.
  - Нас могли бы... заказнить до смерти.
  - Баделле?
  Она оглянулась на Рутта, сдувая мух с губ, а потом - игнорируя Брайдерал, как будто ее вообще нет - пошла к ребристой змее.
  Тракт тянулся на запад, прямой как вызов природе. На дальнем краю безжизненной равнины горизонт блестел, словно усыпанный битым стеклом. Она услышала за спиной неловкие шаги Рутта и чуть посторонилась, чтобы он прошел во главу колонны. Она могла бы идти рядом, но не хочет. У Рутта есть Хельд. Этого достаточно для Рутта.
  У Баделле есть слова, и этого тоже почти достаточно.
  Она видела, что Брайдерал следует за Руттом. Они почти одного роста, но Рутт выглядит более слабым, он ближе к умиркам; видя это, Баделле ощутила вспышку гнева. Им нужен Рутт. А Брайдерал не нужна. Если только она не планирует встать на место Рутта, когда тот наконец сломается, не планирует быть новой головой змеи, скользким языком, чешуйчатыми челюстями. Да, Баделле предвидит это. А Брайдерал могла бы взять Хельд, надежно закутав от солнца, и они двинулись бы в новый день, с девочкой вместо Рутта во главе.
  Есть смысл. Так и в стаях спиногрызов: едва вожак заболеет, охромеет или станет слабым, остальные спиногрызы вылезают вперед и бредут по бокам. Ждут момента. Чтобы все продолжилось.
  Так делают сыновья отцам и дочки матерям, принцы королям и принцессы королевам.
  Брайдерал шла почти рядом с Руттом, во главе. Может, она с ним беседует, может, нет. Некоторые вещи в словах не нуждаются... да и Рутт не любитель болтать.
  - Не люблю Брайдерал.
  Если кто-то ее слышал, то вида не подал.
  Баделле сдула мух. Нужно отыскать воду. Полдня без воды - и змея станет слишком костистой, особенно на таком солнце.
  Этим утром она сделала все как всегда - поела слов, запив их промежутками - и чуть не сошла с ума, ибо слова не дали ей сил.
  
  ***
  
  Седдик был первым спутником Рутта, первым, несшим Хельд. Сейчас он брел с четырьмя детьми в нескольких шагах от Рутта и новой девочки. Баделле была в следующей кучке, позади него. Седдик боготворил ее, но не пытался оказаться рядом. Нет смысла. У него мало слов - он почти все слова потерял в пути. Пока он может слышать Баделле, он доволен.
  Она кормит его. Словами и взглядами. Она оставляет его в живых.
  Он обдумывал, что она выпевала на умирках Висто. Думал о том, что некоторые слова были неправильными. Висто не забыл, из какого места он пришел. Он помнил, на самом деле, даже слишком много. Зачем же Баделле врала на умирках Висто?
   "Потому что Висто нет. Ее слова были не про него. Они были про нас, для нас. Она говорила нам: забудьте. Отдайте все, чтобы, когда мы снова это найдем, оно показалось новым. Всё, что мы помним, кроме себя. Города, деревни, смеющиеся лица родителей. Вода и еда и полные животы. Об этом она и говорила?"
  Что же, свою долю еды он получил, не так ли? Она великодушна.
  Штуки на концах его ног казались ватными. Они ничего не чувствовали - и хорошо, ведь земля покрылась камнями и у многих уже окровавлены ступни, они еле бредут. По сторонам тракта земля еще хуже.
  Баделле умная. Она - мозг, что за челюстями, она - язык. Она понимает всё, что видят глаза змеи. Она придает вкус. Она именует новый мир. Мухи, что хотят быть листьями, и деревья, что приглашают мух быть листьями, чтобы пять деревьев делились листьями - когда одно проголодается, листья летят на охоту. Другие деревья так не умеют, поэтому других деревьев в Элане нет.
  Она рассказывает о джавалях, птицах - стервятниках размером с воробушка, первыми облепляющих упавшее тело, клюющих его острыми клювами, цедящих кровь. Иногда джавали не дожидаются, пока тело упадет. Седдик видел, как они нападают на раненых спиногрызов, даже на ворон и грифов. Иногда друг на дружку, когда совсем обезумеют.
  Сатра, что жили в бедном Висто, и плывун-черви, катящиеся живым ковром, чтобы залезть под труп и понежиться в тени. Они кусают плоть и плавают в соках, размягчая землю, пока наконец не пробьют ее загрубевшую шкуру.
  Седдик с удивлением взирает на новый мир, восторженно слушает, как Баделле делает странные составные имена, создавая новый язык.
  
  ***
  
  К полудню они отыскали источник. Развалины жалких загонов для скота окружали мелкую яму с нечистой водой.
  Змея встала и начала медленно, мучительно оборачиваться вокруг замутненной лужи.
  Само ожидание убило десятки детей; те, что вылезали из грязи, черные с ног до головы, иногда падали в корчах, сворачиваясь клубками. Иные извергали содержимое кишок наружу, портя воду еще больше.
  Еще один плохой день для Чел Манагел.
  Еще позднее, когда жара стала совсем невыносимой, они заметили на горизонте серое облако. Спиногрызы завыли в ужасе, задергались. Когда туча подлетела ближе, псы разбежались.
  То, что показалось дождем, не было дождем. Туча не была тучей.
  Это была саранча, но совсем не похожая на обычную.
  Блестя крыльями, стая заполнила половину неба. Шум оглушал - треск крыльев, щелканье челюстей, каждая в палец взрослого длиной. Из окутавшей колонну тучи вылетали плотные клубки насекомых, казавшиеся почти отдельными существами. Когда один ударил в скучившихся детей, раздались вопли ужаса и боли - полетели ошметки кровавого мяса, потом и кости... Когда орда пропала, сзади остались кучи волос, груды обглоданных костей.
  Саранча питалась мясом.
  Таким был первый день среди Осколков.
  
  
  Глава 5
  
  
  Художник должен быть немым, скульптор глухим. Таланты приходят поодиночке, это каждый знает. О, пусть себе возятся - мы великодушно улыбаемся, ведь нам дарован вечный талант позволения; пусть таланты приходят по одному, ведь нескольких мы не дозволяем. Прояви один, достойный похвалы нашей - а прочие пускай послушно послужат полезному делу. Величие? Титул единственный в своем роде - не жадничай, не испытывай наше снисходительное терпение, ибо нам решать, нам, сидящим за хлипкой стеной, за кирпичами разумного скептицизма...
  
  Полезная поэма,
  Астаттль Погм
  
  
  Воспоминания капрала Тарра об отце можно было суммировать одной цитатой, подобно талианскому похоронному колоколу звенящей над всей длиной Таррова детства. Грубое, громогласное высказывание, вбитое в трепещущего сына: "Сочувствие? Да, у меня есть сочувствие - к мертвым. Ни к кому иному! Никто в нашем мире не заслуживает сочувствия, ежели не умер. Понял, сынок?
  Понял, сынок?"
  Так точно, сэр. Отличные слова для будущего солдата. Помогают держать мозги... в порядке. Избегать всего, что могло бы помешать вот так крепко держать щит, вот эдак - с размаху - рубить коротким мечом. Это своего рода самодисциплина. Многие назовут ее тупым упрямством, но только потому, что не понимают они жизнь солдата.
  Учить людей быть дисциплинированными, как он понял, нелегко. Он прошелся вдоль строя летерийских солдат (да уж, назвать солдатами их можно с большой натяжкой), замерших по стойке смирно (ну, местные смирнее стоять не умеют - пока что). Ряд лиц, красных на палящем солнцепеке, сочащихся потом.
  - Бригада Харридикта, - прорычал Тарр. - Что за имечко такое? Кем был этот Харридикт, Худа ради... нет, не отвечать, проклятые дураки! Каким-то бесполезным генералом, воображаю, или еще хуже - каким-то купчишкой, радующимся, что ему позволили разодеть вас в цвета своего Дома. Купцы! Торговле нет места в армии. Мы построили империю на трех континентах только потому, что держали их в стороне! Купцы - стервятники войны, их клювы могут показаться улыбающимися ртами, но уж поверьте мне - это только клювы.
  Тут он остановился, истощив словарный запас, и махнул Каракатице. Тот вышел вперед со свирепой ухмылкой - идиот любит роль Бравого, как они сами себя прозвали. У летерийцев есть мастер-сержанты, а у малазан будут теперь Бравые Сержанты, иначе Зубастики - не повторяйте, парни, это шутка для своих. Первым шутку придумал капитан Рутан Гудд, а он, давно понял Тарр, солдат что надо.
  (Имеется в виду Бравый Зуб - весьма популярный в малазанских армиях старший сержант из лагеря для новобранцев в Малазе, давший клички почти всем героям. - прим. переводчика)
  Каракатица широк в плечах, грузен - очень подходит для такой роли. Сам Тарр на полголовы ниже, но только чуток уже в плечах - а значит, подходит еще лучше. Ни один из здешних так называемых солдат не простоит в рукопашной с малазанином и дюжины ударов сердца. Ужасная истина. Они слишком мягкие.
  - Эта бригада, - громко и презрительно заорал Каракатица, - зря занимает мировое пространство! - Он помолчал, вглядываясь в твердеющие от оскорблений лица.
  Как раз пора. Тарр наблюдал, положив руки на пояс.
  - Да, - продолжал Каракатица, - я наслушался ваших пьяных россказней... - тон его как будто приглашал всех пойти посидеть в кабачке: понимающий, мудрый и почти - вот черт! - сочувственный. - Да, да, я самолично видел ту уродливую, жалкую свинью, которая у вас сходит за магию. Без дисциплины, никакой тонкости. Грубая сила и полная дурь. Итак, для большинства из вас битва - это копание носом грязи, а поле битвы - место, на котором сотни помирают ни за что. Ваши маги сделали войну жалкой, бессмысленной шуткой... - тут он развернулся и подскочил нос к носу к одному из солдат: - Ты! Сколько раз ваша бригада теряла пятьдесят процентов состава в одном бою?
  Солдат (Каракатица умеет выбирать) оскалил зубы. - Семь раз, Бравый Сержант!
  - А семьдесят пять?
  - Четыре, Бравый Сержант!
  - Девяносто процентов?
  - Однажды, Бравый Сержант, но не девяносто. Сто процентов, Бравый Сержант.
  У Каракатицы отвисла челюсть: - Сто процентов?
  - Так точно, Бравый Сержант!
  - Вас стерли до последнего солдата?
  - Так точно, Бравый Сержант!
  Каракатица склонился еще ближе; лицо его стало пунцовым. Он проревел: - А вам не приходило в голову - хотя бы одному - что лучше перебить всех магов еще до начала боя!?
  - Тогда другая сторона смогла бы...
  - Ну, сначала нужно было переговорить с ними, перебить ублюдков одновременно. - Он откачнулся, взмахнул руками. - Вы не бьетесь! Вы не воюете! Вы просто строитесь, чтобы удобнее было лечь в могилы! - Он провернулся на месте. - Вы что, все идиоты?
  
  ***
  
  На балконе, нависшем над плацем, Брюс Беддикт несколько раз моргнул. Королева Джанат хмыкнула из тенечка, потом сказала: - Знаешь, он в чем-то прав.
  - На данный момент, - ответил Брюс, - это не имеет значения. У нас осталось слишком мало магов, и даже эти потеряли почву под ногами. Похоже, происходит молчаливая революция, и, когда пыль осядет, изменится вся наука колдовства. - Он поколебался. - Но не это меня тревожит, когда я слушаю солдат внизу. Что опасно - мысль, будто они должны решать все сами.
  - Призыв к мятежу, - закивала Джанат. - Но можешь поглядеть с другой точки зрения. Их образ мыслей заставляет командиров держаться в рамках. Следовать приказам - одно дело, но когда приказы самоубийственны или просто глупы...
  - Как представишь, что солдаты станут обдумывать твои приказы... тревожно становится. Я уже сожалею, что нанял малазан для перестройки армии Летера. Может, их способы хороши для них, но не факт, что они будут столь же хороши для нас.
  - Ты можешь быть прав, Брюс. В малазанах есть что-то необычное. Я нахожу их восхитительными. Вообрази: целая цивилизация, не терпящая дураков.
  - Насколько я слышал, - возразил Брюс, - это не уберегло их от предательства. Сама императрица готова была принести их в жертву.
  - Но они же не склонились под топор?
  - Понимаю...
  - Между правителем и подданными есть взаимное доверие. Злоупотребите им - с любой стороны - и согласие станет невозможным.
  - Гражданская война.
  - Это если одна из сторон не решит попросту уйти. Если она не заинтересована в мести или восстановлении прежнего порядка.
  Брюс обдумал ее слова, следя за муштровкой, которую устроили внизу солдатам - летерийцам двое Охотников за Костями. - Может, вы все же можете кое-что нам преподать, - пробормотал он.
  
  ***
  
  Каракатица подошел к Тарру и прошипел: - Боги подлые, капрал, они хуже овец!
  - Слишком много раз их били, вот и всё.
  - И что же делать?
  Тарр дернул плечом: - Все, что могу придумать: вздуть их еще раз.
  Крошечные глазки Каракатицы прищурились. - Как-то плохо звучит.
  Тарр скорчил рожу и отвернулся. - Знаю. Но больше ничего нет. Если есть идея получше, не стесняйся, сапер.
  - Прикажу им ходить по кругу. Будет время подумать.
  
  ***
  
  - В их обучении прослеживается четкая и умная система, - заключил вскоре Брюс и повернулся к королеве. - Похоже, нам пора к Теолу - он говорил что-то насчет встречи перед встречей с Адъюнктом.
  - На самом деле это был Багг. Теол предложил встретиться, чтобы обсудить идею Багга о встрече до встречи... ох, послушай меня! Этот человек хуже чумы! Да, давай торжественно прошествуем к моему супругу - твоему брату - и хотя бы узнаем, что они хотели. Пока малазане не напали на нас. Что они должны думать? Король в одеяле!
  
  ***
  
  Рука Лостары Ииль прокралась к кинжалу у бедра и тут же отдернулась. Смутный шепот в голове твердил ей, что клинок нужно почистить, хотя она звон назад почистила и наточила его, и даже заменила ножны. Все нелогично. Все бессмысленно. Да, она понимает причины навязчивого желания. Жалкие, извращенные причины... но вонзить кинжал в сердце мужчины, которого ты любила - все равно что залить душу несчищаемой грязью. Нож стал символом. Она не так глупа, чтобы не понимать.
  А рука все чешется, желая схватить клинок.
  Она попыталась отвлечься, наблюдая, как кулак Блистиг меряет шагами стену, словно попал в невидимую клетку. Да, она уже знает ее размеры. Шесть шагов в длину, около двух в ширину, а потолок такой низкий, что мужчина горбится. Пол гладкий, почти отполированный. Она понимает его намерение: он хочет убедиться, что решетки прочные, замок надежный, а ключ выброшен в море.
  Кулак Кенеб тоже наблюдает за Блистигом, совершая восхитительно тяжелую работу - пытаясь удержать мысли в себе. Он единственный уселся за стол, кажется спокойным, хотя Лостаре отлично известно, что он так же покрыт ссадинами и синяками - проклятое гадание Скрипача оставило всех в плохой форме. Не очень приятный опыт - оказаться забитым до бесчувствия.
  Все трое повернули головы: в комнату вошел Быстрый Бен. Верховный Маг принес с собой атмосферу виновности. Ничего удивительного. При всей внешней браваде угрызения совести терзают его словно туча гнуса. Понятное дело, он таит секреты. Погружен в незримые игры. Он Быстрый Бен, последний выживший колдун Сжигателей Мостов. Думал, что перехитрить богов - это забава. Но даже его побили на чтении Скрипача. Наверное, он ощутил смирение.
  Она искоса смотрела на мага, пока тот пробирался к столу, отодвигал стул и садился возле Кенеба. Пальцы забарабанили по полированной поверхности.
   "Ну, смирения маловато".
  - Где она? - спросил Бен. - Мы увидим короля через один звон. Нужно успеть решить все вопросы.
  Блистиг снова ходил из угла в угол. На слова колдуна фыркнул, бросив: - Все уже решено. Нас собрали из вежливости.
  - И давно ли Адъюнкт старается соблюдать приличия? - ответствовал Быстрый Бен. - Нет, придется обсудить стратегию. Все изменилось...
  Кенеб выпрямился. - Что изменилось, Верховный Маг? С момента гадания? Прошу выражаться точнее.
  Колдун скривился: - Я готов, но, боюсь, она не позволит.
  - Тогда остальным следует выйти и предоставить все вам двоим. - Грубое лицо Блистига исказилось отвращением. - Или ваши эго требуют восхищенных зрителей? Что, побитые гаданием сойдут?
  - В голове собаки лают, Блистиг? Иди лучше поспи.
  Лостара старалась смотреть в сторону, чтобы скрыть усмешку. Ей бы их заботы! По правде говоря, ей безразлично, куда именно пойдет бесполезная армия. Может, Адъюнкт попросту распустит жалкое сборище, выдав всем жалование. Летерас - довольно милый город, хотя на ее вкус слишком влажный; возможно, вдали от ленивой реки климат суше.
  Разумеется, она понимала: подобный исход маловероятен. Невозможен. Адъюнкт Тавора Паран, допустим, лишена характерного для знати стремления скапливать мирские богатства. Но Охотники за Костями - это исключение. Ее армия. Она не позволит ей простаивать, словно дорогой безделушке на полочке. Нет, она пожелает ее использовать. Может, даже выжать досуха.
  Все так думают. Блистиг и Кенеб. Быстрый Бен и Синн. И Рутан Гудд - пусть он не затрудняет себя посещением встреч - и Арбин, и сама Лостара. Добавим к перечисленным восемь с половиной тысяч солдат, хундрилов и Напасть. Достояние, которым удовлетворится даже капризная аристократка Тавора, не говоря об Адъюнкте.
  Разве удивительно, что даже мужчины нервничают. Адъюнктом нечто движет - некая яростная, жестокая одержимость. У Быстрого Бена могут быть догадки... но Лостара подозревает, что он по большей части пустышка, фанфарон. Единственного солдата, который может знать, здесь нет. И слава богам небес и земли за милосердие!
  - Мы идем в Пустоши, - сказал Кенеб. - Думаю, это мы знаем. Но не знаем зачем.
  Лостара Ииль откашлялась. - Это слухи, Кулак.
  Брови его взлетели: - А я уверен, нечто большее.
  - Ну, - вмешался Быстрый Бен, - это неопределенно, как и подобает слухам. Что важнее, неполным слухам. Вот почему всякие спекуляции будут бесполезны.
  - Продолжайте, - сказал Кенеб.
  Колдун снова постучал пальцами по столу. - Мы не идем в Пустоши, друзья мои. Мы идем через Пустоши. - Улыбка его была натянутой. - Видите, как одна деталь меняет всё? Видите, как слухи готовятся обмусоливать новые вероятности? Весь вопрос в целях. Ее целях. Чего ей нужно от нас - это чтобы мы были готовы. - Он помедлил. - А всё, что нам нужно - убедить себя и солдат, что это достойные цели.
   "Что же, сказано достаточно откровенно. Давайте радостно набьем полные рты стекла и пожуем".
  - Без свидетелей, - пробормотал Кенеб.
  Быстрый Бен пренебрежительно повел рукой: - Не думаю, что проблема в этом. Она уже сказала всё, что было нужно. Решено. Следующий вызов - когда она наконец выплюнет перед нами точные планы.
  - Но вы думаете, что уже догадались.
  Лостара Ииль не обманулась уклончивой улыбкой Верховного Мага. "У идиота нет ключа. Он такой же, как все мы".
  Тут вошла Адъюнкт Тавора, таща за костлявую руку Синн. На лице девочки бушевала черная буря обиды и гнева. Женщина отодвинула стул напротив Кенеба и усадила девочку, а сама встала у дальнего конца стола. Заговорила она тоном необычно жестким - как будто ярость кипела прямо под поверхностью. - Боги ведут войну. Мы не позволим себя использовать. Ни им, ни кому-то иному. Мне плевать на то, как нас опишет история. Надеюсь, всем это понятно.
  Лостара Ииль ощутила себя завороженной; она глаз не могла отвести от Адъюнкта, наконец узрев ее скрытую сторону - ту, что утаивалась так долго, что могла вообще не проявиться. Было очевидно, то все остальные тоже поражены: никто не посмел заполнить словами пустоту, когда Тавора замолчала, сверкая холодным железом глаз.
  - Чтение Скрипача обнажило всё, - заговорила она. - Чтение стало оскорблением. Всем нам. - Она начала стягивать кожаные перчатки, действуя с яростной сосредоточенностью. - Никто не владеет нашими умами. Ни Императрица Лейсин, ни даже боги. Вскоре мы будем говорить с Теолом, Королем Летерийским. Мы формально сообщим об уходе из королевства на восток. - Она бросила перчатку. - Попросим необходимых разрешений на проход через крошечные королевства на границе Летера. Если этого добиться не удастся, мы прорубим путь. - Вторая перчатка шлепнулась о стол.
  Если в комнате были сомнения, кто именно командует Охотниками... они исчезли. Полностью.
  - Предполагаю, - продолжала она хриплым голосом, - вы желаете узнать нашу цель. Мы идем на войну. Мы идем на врага, который еще не знает о нашем существовании. - Ледяные глаза уставились на Быстрого Бена. Вот мера его смелости: он даже не вздрогнул. - Верховный Маг, вам уже не удастся уворачиваться. Знайте: я ценю вашу склонность торговаться с богами. Сейчас вы доложите мне, что, по вашему пониманию, происходит.
  Быстрый Бен облизнул губы. - Мне нужно говорить подробно, или хватит общего плана?
  Адъюнкт молчала.
  Маг пожал плечами: - Это будет война, да. Но война беспорядочная. Увечный Бог деятелен, но все его усилия были оборонительными, ибо Падший тоже знает, что случится. Ублюдок отчаялся, он в ужасе; до сих пор он чаще проигрывал, чем побеждал.
  - Почему?
  Маг моргнул: - Ну... люди все время мешали.
  - Люди, да. Смертные.
  Глаза Быстрого Бена сузились. - Мы были оружием богов.
  - Скажите, Верховный Маг, каково это?
  Вопрос затронул неожиданную сторону - Лостара заметила, что Быстрый Бен мысленно вздрогнул. Тавора явно наделена талантами великолепного тактика - но почему никто раньше не замечал этого?
  - Адъюнкт, - неуверенно проговорил маг, - боги неизменно сожалели, если использовали меня.
  Ответ ей явно понравился. - Продолжайте, Верховный Маг.
  - Они скуют его снова. На это раз абсолютно. Сковав, они высосут его, словно кровомухи...
  - Боги едины в этом?
  - Разумеется нет! Извините, Адъюнкт. Скорее, боги никогда не бывают едины даже объединяясь. Измены практически гарантированы - вот почему я не могу понять, что замыслил Темный Трон. Он не так глуп... он не может быть таким глупым...
  - Он перехитрил вас, - сказала Тавора. - Вы не можете понять его замыслы. Верховный Маг, вы первым упомянули бога, имя которого большинство из нас вовсе не ожидало услышать. Худ - это да. Тогг, Фандерай, даже Фенер. Или Опонны. А что насчет Старших Богов? Маэл, К'рул, Килмандарос. Но вы заговорили о Темном Троне, о выскочке...
  - Который прежде был Императором Малазанским, - бросил Кенеб.
  Быстрый Бен скривился. - Да, даже тогда - хотя признаюсь с трудом - он был подлым ублюдком. Много раз я думал, что обхитрил его, побил его карту - а оказывалось, это он мною играл. Он правил тенями задолго до того, как возвысился до титула. Танцор придавал ему обличье цивилизованности, маску чести и морали - как сейчас делает Котиллион. Но не обманывайтесь: они безжалостны, для них смертные не стоят гроша, они только средства...
  - И для какой конечной цели, Верховный Маг?
  Быстрый Бен взмахнул руками и откинулся на спинку стула. - У меня лишь грубые догадки, Адъюнкт.
  Однако Лостара заметила в глазах колдуна сияние. Он словно просыпается от долгого, нудного сна. Она принялась гадать: таким ли был он с Вискиджеком, с Даджеком Одноруким? Не удивительно, что они видели в нем затычку для каждой дырки.
  - Хотелось бы услышать догадки.
  - Пантеон обрушился. То, что восстанет из пыли и пепла, будет почти неузнаваемым. То же самое с колдовством, с садками - владениями К'рула. Все фундаментально меняется.
  - Да. И вы видите главными приобретателями выгоды... Темного Трона и Котиллиона.
  - Здравое предположение, - согласился Бен. - Вот почему я ему не доверяю.
  Тавора удивилась. - Они альтруисты?
  - Не верю в альтруизм, Адъюнкт.
  - Вот откуда ваше смущение, - догадалась она.
  Аскетичное лицо колдуна дернулось, словно он только что съел нечто чудовищно мерзкое. - Кто посмеет сказать, будто перемены создают что-то лучшее, что-то более достойное? Кто посмеет отрицать, что результатом может быть нечто еще более худшее, чем наша сегодняшняя жизнь? Да, это может показаться отличным мотивом - столкнуть толпу жалких богов с какого-нибудь утеса, удалить их отсюда, вывести нас из-под их власти. - Он как бы размышлял вслух, забыв о слушателях. - Но подумай получше. Без богов мы сами по себе. Предоставленные сами себе - сохрани Бездна! - каких гадостей мы можем натворить! Какие гротескные изобретения осквернят мир!
  - Ну, не совсем сами по себе.
  - Удовольствие будет омрачено, - сказал Быстрый Бен, рассердившись на вмешательство. - Темный должен это понимать. С кем ему придется играть? Если К'рул будет трупом, магия сгниет, станет заразной - она убьет всякого, кто посмеет ее коснуться.
  - Может быть, - бесцеремонно продолжала возражать Тавора, - Темный Трон не намерен переделать мир. Скорее - положить всему конец. Очистить мир.
  - Сомневаюсь. Каллор такое попробовал и урок не остался не выученным. Как могло быть иначе? Видят боги, Келланвед провозгласил тот безжизненный садок собственностью империи, так что уж он не мог оставаться слепым к... - Речь мага увяла. Лостара поняла, что его думы внезапно нашли новый, опасный путь, устремившись к непостижимой цели.
   "Да, они присвоили наследство Каллора. И что это должно значить?"
  Все надолго молчали. Блистиг стоял как прикованный - за все время беседы с Таворой он не пошевелился. Но на его лице не было ожидавшегося всеми тупого непонимания - скорее оно выражало упрямый вызов, нежелание считать услышанное важным и значимым. Клетка его не поколебалась; да, он в ней заперт, но и все внешнее тем самым отделено от него.
  Синн раскорячилась на слишком большом для нее стуле, мрачно глядя в стол. Она делала вид, будто вообще не слушает, однако лицо ее было еще более бледным, чем всегда.
  Кенеб оперся на локти, охватил голову ладонями: поза человека, желающего оказаться где угодно, только не здесь.
  - Все дело во вратах, - пробормотал Быстрый Бен. - Не знаю как и почему, но нутром чую - все дело во вратах. Куральд Эмурланн, Куральд Галайн, Старвальд Демелайн - старые садки - и Азат. Никто не проник в тайны Домов глубже этих двоих - даже Готос. Окна в прошлое, в грядущее, тропы, ведущие в места, которые не посещал ни один смертный. Они лазали по костяку мироздания, жадные словно падальщики - крабы...
  - Слишком много допущений, - бросила Тавора. - Обуздайте себя, Верховный Маг. Скажите, вы видели лик врага на востоке?
  Он бросил ей мутный, унылый взгляд. - Правосудие - красивое слово. Тем хуже, что на практике правосудие купается в крови невинных. Честное суждение жестоко, Адъюнкт, очень жестоко. Что самое катастрофическое - оно желает распространяться, пожирая все на пути своем. Позвольте процитировать Имперского историка Дюкера: "Цель правосудия - лишить мир цвета".
  - Да, некоторые видят всё именно так...
  Быстрый Бен фыркнул: - Некоторые? Холодноглазые судьи не могут видеть иначе!
  - Природа требует равновесия...
  - Природа слепа.
  - Тем оправданнее образ слепого правосудия.
  - Не слепого, а с повязкой на глазах. Весь образ построен на обмане. Как будто истину можно свести к простым...
  - Стойте! - пролаял Кенеб. - Стойте! Погодите! Вы оставили меня за спиной! Адъюнкт, вы сказали, что наш враг - правосудие? Значит, мы будем кем? Поборниками несправедливости? Как может справедливость быть врагом - как вы смеете думать, будто мы пойдем на такую войну? Как может простой солдат зарубить идею? - Он так резко встал, что стул с треском упал. - Вы оба разум потеряли? Не понимаю...
  - Сядьте, Кулак!
  Инстинктивно подчинившись приказу, он сел на поваленный стул. В глазах было лишь тягостное недоумение.
  Видит Худ, Лостара ему симпатизировала.
  - Колансе, - сказала Тавора. - Согласно сведениям Летера, изолированная конфедерация королевских домов. Ничего особенного, необычного, кроме склонности к монотеизму. Все последнее десятилетие оно страдает от ужасной засухи, способной разрушить цивилизацию. - Она помедлила. - Верховный Маг?
  Быстрый Бен яростно тер лицо. - Увечный Бог пал, разделившись на части. Все это знают. Большая его часть пала на Корел, отчего континент и получил также название Земель Кулака. Другие куски упали... в других местах. Несмотря на все разрушения, на Корел не упало истинное его сердце. Нет, оно отлетело далеко от других частей. Нашло себе континент...
  - Колансе, - воскликнул Кенеб. - Оно приземлилось в Колансе.
  Тавора произнесла: - Я упомянула склонность к монотеизму. Трудно удивляться, если бог явился им столь грозным образом. И явившись, посетитель там и остался.
  - Значит, - проскрипел сквозь зубы Кенеб, - мы идем туда, куда собираются боги. Боги намерены сковать Увечного в последний раз. Но мы не желаем быть чужим оружием. Если так.. что, во имя Худа, мы будем там делать?!
  - Думаю, - каркнул Бен, - мы найдем ответ, когда туда попадем.
  Кенеб застонал и сжался, снова погребая лицо в ладонях.
  - Колансе было захвачено, - сказала Тавора. - Не во имя Скованного Бога, но во имя правосудия. Справедливости самого жуткого толка.
  Быстрый Бен бросил: - Аграст Корвалайн.
  Синн подскочила на месте и снова сгорбилась.
  Руки Кенеба разжались; на лице остались красные следы ногтей. - Простите, что?
  - Старший Садок, Кулак, - ответила Адъюнкт. - Садок Форкрул Ассейлов.
  - Они готовят врата, - сказал Быстрый Бен. - Для этого нужна кровь. Много крови.
  Лостара наконец подала голос. Она просто не смогла промолчать. Она же знает о культе Теней больше всех, кроме, может быть, Бена... - Адъюнкт, вы сказали, что мы идем туда не ради какого-нибудь бога. Но я подозреваю, что Темный Трон будет весьма рад, если мы ударим по Колансе, если мы уничтожим мерзкие врата.
  - Спасибо, - ответила Тавора. - Я начинаю понимать. Вот почему так злится Верховный Маг - он думает, что мы стали игрушками в руках Темного Трона.
   "Я тоже так думаю".
  - Даже в бытность Императором, - вмешался Кенеб, - он старался избегать жала правосудия.
  - Захват Т'лан Имассами Арена, - кивнул Блистиг.
  Тавора метнула на него взгляд и ответила: - У нас могут быть общие враги, но это не делает нас союзниками.
   "Адъюнкт, слишком дерзкое заявление. В чтении Скрипача не было никаких двусмысленностей..." Но она была поражена. Тем, что сделала сегодня Тавора. Нечто взорвалось в комнате, нечто воспламенило всех, даже Блистига. Даже кошмарную тварь Синн. Если сейчас сюда сунется какой-нибудь бог, его встретят шесть пар кулаков.
  - Но зачем им врата? - спросила Лостара. - Адъюнкт? Вы знаете, зачем нужны врата?
  - Чтобы свершить правосудие, - предположил Быстрый Бен. - На их манер.
  - Против кого?
  Маг пожал плечами: - Против нас? Богов? Королей, королев, жрецов, императоров и тиранов?
  - А Увечный Бог?
  Улыбка Быстрого Бена была свирепой. - Они сидят прямо на нем.
  - Тогда пусть боги просто подождут. Форкрул Ассейлы сделают за них всю работу.
  - Вряд ли. В конце концов, нельзя вытягивать силы из мертвого бога. Не так ли?
  - Значит, мы все же окажется оружием в руке кого-то из богов, а если не станем сотрудничать, будем пойманы в капкан, встав между кровожадными врагами. - Еще не закончив фразу, Лостара уже сожалела, что вообще начала говорить. Ибо, начав говорить о таком, ты неизбежно договоришься и додумаешься до самых ужасных вещей. "Ох, Тавора, я начинаю понимать, почему ты ненавидишь суд истории. А твои слова насчет "деяний без свидетелей"... думаю, это не просто обещание. Это скорее мольба".
  - Пора, - сказала Адъюнкт, подбирая перчатки, - поговорить с Королем. Ты можешь уйти, Синн. Остальные идут со мной.
  
  ***
  
  Брюсу Беддикту нужно было побыть в одиночестве; поэтому он задержался за дверями, когда королева вошла тронный зал, и встал в пяти шагах от вооруженных гвардейцев. Из ума не шел Странник, этот одноглазый мститель с тысячью кинжалов. Он почти видел холодную улыбку бога, чуял затылком ледяное, замораживающее дыхание. Снаружи или внутри, впереди или за спиной - это не имеет значения. Странник проходит в любую дверь, стоит по обе стороны каждой преграды. Жажда крови оказалась неодолимой, Брюс попался словно муха в янтарь.
  Если бы не кулачище Тартенала, Брюс Беддикт уже был бы мертв.
  Потрясение не отпускало его.
  Со дня возвращения в смертный мир он чувствовал себя до странности невесомым, словно ничто не способно было удержать его, привязать к почве. Дворец, бывший прежде сердцем его жизни, единственным упованием, ныне кажется временным пристанищем. Вот почему он попросил брата назначить его главнокомандующим - даже в отсутствие врага он может уезжать из города, забредая к самым дальним рубежам.
  Чего он ищет? Он сам не знает. Можно ли... сумеет ли он найти это в просторах за стенами города? Что его там поджидает?
  Такие мысли ударяли по душе словно кулаки - по телу, и его отбрасывало в прошлое, в тень брата Халла.
   "Может, он преследует меня как дух. Его сны, его желания вуалью завесили мне глаза. Может, он проклял меня своею жаждой - слишком великой, чтобы удовлетворить за всю жизнь. Да, после смерти он будет пользоваться моей жаждой".
  Нелепые страхи, точно. Халл Беддикт мертв. Брюса преследуют воспоминания, а они ведь принадлежат ему и никому иному. Так ли?
   "Дай мне вести армии. Мы пойдем в неведомые земли - отпусти меня, брат, я попробую показать чужакам новое значение слова "летериец". Не синоним "подлого предателя", не ругательство на языке каждого встреченного нами народа.
  Позволь мне исцелить раны Халла".
  Он подумал, сумеет ли Теол его понять, и фыркнул - звук заставил стражников вздрогнуть, обратить на него взоры. Затем гвардейцы застыли снова. Конечно, Теол поймет. Даже слишком хорошо, в таких тонкостях, какие Брюс не сумеет выговорить неуклюжим языком. И бросит нечто небрежное, но ранящее до костей - или не бросит? Теол не так жесток, как кажется Брюсу. "Что за странные различия? Он всего лишь умнее меня... будь у меня его мозги, я пользовался бы ими с таким же смертоносным мастерством, как пользуюсь мечом.
  Халл был мечтателем, и мечты его были вскормлены совестью. Видите, как это ослепило его? Как это уничтожило его?
  Теол умеет сдерживать свои мечты. Хорошо ему - рядом Старший Бог, да и жена гениальностью не уступает. Думаю, еще ему помогает то, что он наполовину чокнутый.
  А что насчет Брюса? Самый никчемный из трех братьев? Взялся за меч и сделал его знаменем, образом суждений. Мастер - фехтовальщик стоит перед двумя мирами: сложным - в пределах досягаемости клинка, и упрощенным - за пределами. Я противоположность Халла, во всех смыслах.
  Так почему я жажду идти по его тропе?"
  Его поместили в камень на темном дне океана. Его душа стала нитью, вплетенной в клубок забытых и брошенных богов. Разве это могло не изменить его? Возможно, его жажда - их жажда. Возможно, Халл Беддикт тут вообще ни при чем.
  Возможно, это толчок Странника.
  Вздохнув, он повернулся лицом к двери, поправил перевязь и вошел в зал.
  Брат Теол, Король Летерийский, заходился в приступе кашля. Джанат стояла рядом, колотя его по спине. Багг налил воды в кубок и держал его наготове.
  Перед троном стоял Аблала Сани. Он повернул голову к Брюсу; на лице написано было полнейшее отчаяние. - Преда! Слава духам, вы здесь! Можете меня арестовать и казнить!
  - Аблала, зачем бы?
  - Как! Я убил Короля!
  Но Теол уже оправился, сумев принять у Багга кубок. Он выпил глоток, еще раз кашлянул и уселся на троне прямее. Голос был хриплым: - Все в порядке, Аблала, ты меня не убил... пока. Но почти что.
  Тартенал заскулил. Брюс понимал, что великан готов сбежать словно мальчишка.
  - Король преувеличивает, - сказала Джанат. - Успокойся, Аблала Сани. Приветствую, Брюс. Я тут гадала, куда ты делся - готова поклясться, ты шел за мной по пятам.
  - Что я пропустил?
  Багг сказал: - Аблала Сани сообщил нам, среди прочего, кое-то почти им забытое. Но весьма, гм, неординарное. Это связано с Тоблакаем - воителем, Карсой Орлонгом.
  - Убийца Рулада вернулся?
  - Нет, Брюс. От этого мы избавлены, и слава богам. - Багг помедлил.
  - Как оказалось, - пояснила Джанат, пока Теол торопливо пил воду, - Карса Орлонг возложил на Аблалу миссию, о которой он забыл, слишком замученный наглыми злоупотреблениями сотоварищей - гвардейцев.
  - Простите? Какими наглыми злоупотреблениями?
  Теол наконец заговорил нормальным голосом: - Об этом позже. Дело перестало быть важным, ведь Аблала скоро уезжает.
  Брюс поглядел на мрачного Тартенала: - И куда ты уезжаешь?
  - На острова, Преда.
  - Острова?
  Аблала торжественно кивнул: - Я соберу всех Тартеналов и сделаю армию. Тогда мы пойдем искать Карсу Орлонга.
  - Армию? Зачем бы Карсе Орлонгу армия Тартеналов?
  - Разрушить мир!
  - Конечно, - вмешался Багг, - последняя перепись сообщает, что на островах поселились четырнадцать сотен и пятьдесят один Тартенал. Только половина взрослые - свыше семидесяти лет по тартенальскому счету. Потенциальная "армия" Аблалы может состоять из пяти сотен не слишком молодых и не слишком старых воинов, но мастерство их весьма сомнительно.
  - Разрушить мир! - заорал Аблала. - Мне нужна лодка! Большая!
  - Звучит безрассудно, - заметил Брюс. - Нужно все обдумать. А сейчас, да простит меня Аблала, нам нужно встречать высшее командование малазан. Не пора ли обсудить важнейшие вопросы?
   - Что там обсуждать? - сказал Теол. И вдруг скривился, глядя в чашку: - Боги подлые, я пью воду! Багг, ты решил меня отравить или еще что? Вина, слуга, вина! Ой, прости, Брюс, это было невежливо. Пива, слуга, пива!
  - Малазане, скорее всего, попросят нас, - продолжал Брюс, - ибо они, по необъяснимым причинам, решили идти в Пустоши... попросят разрешений на проход - что потребует некоторых дипломатических усилий - и захотят купить необходимые припасы. Король Теол, признаюсь, что не питаю особого доверия к этим разрешениям на проход - всем известна изворотливость Болкандо и Сафинанда...
  - Ты желаешь сопровождать малазан, - догадалась Джанат.
  - Большую! - заорал Аблала, словно не замечая, что в тронном зале обсуждают уже совсем другие вопросы. - Хочу в капитаны Шерк Элалле. Она же дружит со мной и любит секс. О, и еще мне нужны деньги и еда и цыплята, и лакированные сапоги для армии. Можно все такое получить?
  - Разумеется, можно! - расцвел улыбкой Теол. - Канцлер, проследишь?
  - Прямо сегодня, государь, - отвечал Багг.
  - Можно идти?
  - Если хочешь, Аблала.
  - Ваше Величество, - неловко сказал Брюс. - Я думаю...
  - Можно не уходить? - спросил Аблала.
  - Естественно!
  - Ваше...
  - Дорогой брат, - сказал Теол, - неужели ты видишь во мне врага? Конечно же, ты можешь сопровождать малазан, хотя, думаю, твои шансы с Адъюнктом минимальны. Но кто я такой, чтобы давить пяткой безнадежный оптимизм? Я имел в виду - разве женился бы я на вот этой чудесной женщине, если бы не ее по видимости нереальные надежды?
  Багг принес новый кувшин и налил королю пива.
  - Багг, спасибо тебе. Как думаешь, Аблала хочет промочить горло?
  - Несомненно, Ваше Величество.
  - Так отлей и ему.
  - Не надо мне отливать, - крикнул Аблала. - Я пива хочу!
  - Это позволило бы мне понаблюдать за малазанскими военными в полевых условиях, - объяснялся Брюс, - и освоить...
  - Никаких возражений, Брюс!
  - Я просто привожу точные причины, оправдывающие мое стремление...
  - Не нужно оправдывать стремления, - покачал пальцем Теол. - Скрытые причины кажутся добродетельными, пока их не озарит свет объяснений. Брат, ты же самый привлекательный из Беддиктов - и по праву, скажу я искренне. Не пора ли забросить обширную сеть любви? Даже если Адъюнкт не в твоем вкусе, всегда остается ее помощница - как там ее иноземное имя, Багг?
  - Блистиг, государь.
  Теол нахмурился: - Точно?
  Брюс принялся потирать лоб, но тут же поднял глаза, отыскивая источник странных хлюпающих звуков: Аблала хлебал пиво из огромной кружки, вокруг босых ног растекалось бурое пятно. - Ее имя Лостара Ииль, - сказал он невыразимо унылым, почти тоскующим тоном.
  - Тогда, - спросил Теол, - кто таков Блистиг? Эй, Багг?
  - Извините. Один из Кулаков - то есть Атрипреда в ее распоряжении. Моя ошибка.
  - Он красив?
  - Думаю, государь, в этом мире найдется тот, кто так скажет.
  - Теол, - начал Брюс. - Нам нужно обсудить мотивы малазан. Почему Пустоши? Что они там ищут? Что надеются совершить? В конце концов, это армия, а армии существуют ради войн. Против кого? Пустоши пусты.
  - Бесполезно, - заявила Джанат. - Я уже одолевала супруга этими вопросами.
  - Дражайшая, это была на редкость окрыляющая дискуссия.
  Она глядела на Теола, подняв брови: - О? Едва ли это слово описывает мои впечатления.
  - Разве не очевидно? - спросил Теол. Глаза его забегали от Джанат к Брюсу, потом к Баггу, потом к Аблале, потом снова к Брюсу - потом они чуть расширились и снова обратились на Тартенала, уже опустошившего огромную кружку и слизывавшего золотистую пену. Раздалось зычное рыгание. Аблала Сани заметил внимание короля и с улыбкой вытер подбородок.
  - Что очевидно? - спросила Джанат.
  - Хм? А, они идут не в Пустоши, моя Королева, они идут в Колансе. Они только пройдут через Пустоши, потому что у них нет транспорта для путешествия морем, да и мы не найдем такого количества судов.
  - Что они ищут в Колансе? - спросил Брюс.
  Теол пожал плечами: - Откуда мне знать? Как думаете, может, их спросим?
  - Готов поспорить, - вмешался Багг, - они скажут, что это не наше дело.
  - А это?..
  - Ваше Величество, вы заставляете меня лукавить, а мне не хотелось бы.
  - Всё понимаю, Багг. Оставим тему. Тебе плохо, Аблала?
  Великан хмурился, глядя под ноги. - Это я отлил?
  - Нет, это пиво.
  - А. Тогда все хорошо. Но...
  - Да, Аблала?
  - Где мои сапоги?
  Джанат протянула руку, помешав королю выпить еще один бокал вина. - Хватит, супруг. Аблала, ты нам рассказывал, что скормил сапоги стражникам своего отряда.
  - О! - Аблала рыгнул, стер пену с носа и снова заулыбался. - Теперь помню.
  Теол послал жене благодарный взгляд. - Это напомнило мне... Послали целителей в дворцовые казармы?
  - Да, государь.
  - Отлично, Багг. Я уже слышу, как малазане входят в ближнюю приемную. Брюс, насколько большим будет твой эскорт?
  - Две бригады и два батальона, государь.
  - Разумно ли? - поднял брови Теол.
  - Я не знаю, - сказала Джанат. - Ты, Багг?
  - Я не генерал, моя Королева.
  - Нужен совет эксперта, - заявил Теол. - Брюс?
  
  ***
  
  В роли солдата скрыта привилегия, казалось ему иногда. Его вытолкнули из нормальной жизни, защитили от встреч с обыденными проблемами: еда, вода, одежда, кров - все обеспечивает начальство. И нет семьи, не забудем об этом. Взамен ему дана задача творить ужасное насилие, хотя, к счастью, лишь иногда - длительные периоды сокрушили бы способность чувствовать, пожрали мораль и человеческое естество.
  Но тогда - подумал Бутыл и ощутил глубоко внутри унылый спазм отвращения - это вовсе не честный обмен. Не привилегия, а проклятие, обуза. Он видит проносящиеся мимо толпы, круговорот и вихрь масок - но, хотя все маски едва отличимы от его собственной, он ощущает себя не только выставленным вон, но изгнанным навеки. С удивлением и волнением следит за бездумной, бессмысленной активностью, понимая вдруг, что завидует пошлой и лишенной драм жизни, в которой единственная забота - ублажение себя. Присвоение, набивание живота, собирание золотых груд.
  "Что вы все знаете о жизни?", хочется ему спросить. Попробуйте пробиться через горящий город. Попробуйте обнять руками умирающего, перемазанного в крови друга. Попробуйте взглянуть в оживленное лицо рядом, потом взглянуть еще раз - а лицо уже пусто и безжизненно. Солдат знает, что реально, а что эфемерно. Солдат знает, сколь тонка, сколь непрочна ткань существования.
  Можно ли завидовать, смотря со стороны на беззаботные жизни невежд - на жизни людей слепо верующих, видящих силу в слабости, находящих надежду в фальшивом утешении рутины? Да, ибо если ты начинаешь понимать хрупкость жизни, назад пути нет. Ты теряешь тысячу масок и остаешься в одной: скупые морщины презрения, опущенные уголки рта, всегда готового изрыгнуть язвительный комментарий.
   "Боги, мы же просто на прогулку вышли. Не хочу думать о таком".
  Эброн потянул его за локоть. Они повернули в узкий переулок, окруженный высокими стенами. Еще двадцать шагов - и каменный колодец расширился, приведя их в уединенную таверну: открытый дворик, столетние смоковницы в каждом из четырех углов.
  Мертвяк сидел за столиком, снимая кинжалом куски мяса и овощей с шампура. Рот его уже был запачкан жиром. Поблизости стояла большая чаша с охлажденным вином.
   "Да уж, некроманты находят удовольствие везде".
  Он поднял голову: - Опоздали.
  - Видим, как ты страдал в одиночестве, - буркнул Эброн, протягивая руку к стулу.
  - Да, кто-то же должен. Рекомендую вот это - похоже на семиградское тапу, но не такое перченое.
  - Что за мясо? - спросил Бутыл, сев за столик.
  - Какого-то ортена. Говорят, деликатес. Очень вкусно.
  - Что же, можно поесть и выпить, - сказал Эброн, - за беседой о неминуемом конце магии и наших становящихся бесполезными жизнях.
  Мертвяк откинулся на спинку, устремив глаза на мага. - Если ты решил испортить мне аппетит, сначала расплатись.
  - Всё дело в гадании, - произнес Бутыл. Ого, как это возбудило их внимание! Вялая перебранка увяла. - Открывшееся при чтении Карт берет начало в тот день, когда мы ворвались в стены города и напали на дворец. Помните те взрывы? То проклятое землетрясение?
  - Это дракон наделал, - заявил Мертвяк.
  - Морантские припасы, - возразил Эброн.
  - Не то и не это. Там был Икарий Губитель. Он поджидал очереди скрестить мечи с императором, но до него так и не добрались, потому что Тоблакай... кстати, он из Рараку, старый приятель Леомена Молотильщика. Но Икарий все же кое-что сделал в Летерасе. - Бутыл помолчал, глядя на Эброна. - Что ты ощущаешь, открывая свой садок?
  - Смущение, силы сплетаются, нельзя ухватиться. Нечего использовать.
  - Со дня гадания всё еще хуже, так?
  - Точно, - согласился Мертвяк. - Эброн тебе расскажет о сумасшедшем доме, который мы устроили в ночь гадания. Я клясться был готов: Худ ступил прямо в нашу комнату. Но правда в том, что Жнеца и близко не было. Его, так сказать, отбросило в другую сторону. А сейчас всё... пустое, искаженное. Ты берешься - оно сопротивляется, а потом вообще расползается.
  Бутыл закивал ему: - Вот истинная причина, по которой Скрип так не хотел гадать. Его чтение подпитало силой то, что Икарий устроит несколько месяцев назад.
  - Устроил? - удивился Эброн. - Что именно?
  - Не уверен...
  - Врун.
  - Нет, Эброн. Я точно не уверен... но идея есть. Ты хочешь дослушать или нет?
  Подошедший официант был стар как носки Худа; несколько мгновений они кричали трухлявому пню в ухо - без толку; потом Эброн нашел правильное решение, ткнув в блюдо Мертвяка и показав два пальца.
  Когда старик уплелся, усердный словно слизняк, Бутыл продолжил: - Может быть, все не так плохо. Думаю, мы имеем здесь дело с наложением новой схемы на старую, привычную.
  - Схемы? Какой схемы?
  - Садки. Новая схема.
  Мертвяк бросил последний шампур - полностью очищенный - на тарелку и склонился к ним: - Ты говоришь, Икарий пришел и сделал новый набор садков?
  - Дожуй, прежде чем раскрывать рот. Прошу тебя. Да, это и есть моя идея. Говорю, игра Скрипача напиталась безумной силой. Все равно что пытаться гадать, сидя на животе у К'рула. Не совсем так, ведь новая схема садков еще молода, кровь свежа...
  - Кровь? - удивился Эброн. - Какая такая кровь?
  - Кровь Икария.
  - Значит, он умер?
  - Умер? Откуда мне знать? К'рул умер?
  - Конечно, нет, - заверил Мертвяк. - Если бы так, садки тоже умерли бы. Если верить во все твои теории насчет К'рула и садков...
  - Теории верные. Так делали дела Старшие Боги - когда мы пользуемся магией, тянем кровь из К'рула.
  Некоторое время все молчали. Официант показался, неся тяжелый поднос. Он двигался со всей скоростью океанского прилива.
  - Итак, - сказал Эброн, когда поднос стукнул о стол и дрожащая рука разбросала блюда в случайном порядке, - все устаканится само собой. Да, Бутыл?
  - Не знаю, - признался маг, наливая себе вина. Официант шаркал ногами, отходя от столика. - Нам, может быть, придется исследовать.
  - Что?
  - Новые садки, вот что.
  - Как они могут быть различными? - спросил Эброн. - Именно тот факт, что они почти такие же, породил путаницу. Если бы они были совсем иными, беды не было бы.
  - Это мысль. Ну, поглядим, сможем ли мы подтолкнуть их, чтобы наложение улучшилось.
  Мертвяк фыркнул: - Бутыл, мы взводные маги. Худа ради! Мы похожи на мошек среди стада бхедринов - а ты намекаешь, что мы должны пойти и развернуть стадо. Такого не будет. Думаю, надо привлечь Быстрого Бена, может, даже Синн...
  - Даже не думай, - выпучил глаза Эброн. - Не подпускай ее и близко, Бутыл. До сих пор не верю: Адъюнкт сделала ее Верховной Колдуньей!
  - Ну и хорошо, - брякнул Мертвяк. - Она немая. Первая Верховная Колдунья в истории, которая не будет брюзжать.
  - Тогда Быстрого Бена.
  - Он побрюзжит за двоих, - кивнул Мертвяк.
  - А он крутой? - спросил Эброн Бутыла.
  - Бен? Ну, он расквасил нос дракону.
  - Настоящему дракону или Солтейкену?
  - Разницы нет, Эброн. Ты их на взгляд не отличишь. Узнаешь Солтейкена, когда он перетечет. И потом, не забывай - он посрамил эдурских магов, когда мы покидали Семиградье.
  - Это была иллюзия.
  - Эброн, я там был, причем ближе, чем ты. Точно, иллюзия... но может, и не иллюзия. - Он помедлил. - Еще одна тема для размышлений. Местные маги. Они пользовались сырой силой, почти чистым Хаосом. Никаких садков. Но теперь садки тут есть. Местным магам пришлось куда хуже.
  - Но мне всё еще не по сердцу идея общего ритуала, - заявил Мертвяк. - Когда ты попадаешь в осаду, ты не высовываешь голову над крепостной стеной, так? Разве что если захотел брови из перьев.
  - Ну, Скрипач ведь устроил чтение и никто не умер...
  - Чепуха. Целый дом обрушился!
  - Ничего особенного, Эброн. Весь город стоит на трясине.
  - Люди умирают, вот что я тебе хочу сказать. Если тебе мало - есть свидетели, говорящие, что из развалин вылетели два дракона. - Он даже пригнул голову, принявшись озираться: - Не люблю драконов. Не люблю мест, где драконы то и дело появляются. Скажем, мы начали какой-то ритуал, а с неба падают пятьдесят драконов, причем прямо на нас. Что тогда?
  - Ну, не знаю, Эброн. Зависит. То есть - настоящие они или Солтейкены?
  
  ***
  
  Синн крепко ухватилась за руку Гриба. Ладонь ее была потной. Они снова шли по земле старого Азата. День выдался жаркий, влажный; воздух над уродливыми могильниками кишел насекомыми. - Ты чуешь? - спросила она.
  Он не пожелал отвечать.
  Она метнула ему дикий взгляд, потянула за руку, спеша по извилистой дорожке. - Всё новое, Гриб. Можно пить как воду. Сладкая...
  - Опасная, Синн.
  - Я почти что вижу. Новые рисунки, они все сильнее... они пускают корни вокруг этого места. Все новое, - повторила она почти неслышно. - Как мы с тобой, Гриб. Мы готовимся оставить стариков за спиной. Ощути силу! С ней мы можем сделать всё! Сможем повергнуть богов!
  - Не желаю никого повергать, особенно богов!
  - Ты не слышал Тавору, Гриб. И Быстрого Бена.
  - Нельзя играть с такими материями, Синн.
  - Почему бы? Кто еще сможет?
  - Потому что они сломаны, вот почему. Неправильные. Новые садки, они на ощупь неправильные, Синн. Схема сломана.
  Они встали перед распахнутой дверью башни, перед пустым гнездом ос. Синн посмотрела на него, вздернула брови: - Так давай починим.
  Он вытаращил глаза: - Сейчас?
  - Идем, - сказала она, затаскивая его в полумрак башни Азата.
  Давя ногами мертвых ос, она без колебаний повела его вверх. Они вышли в комнату, бывшую некогда средоточием сил Азата.
  Уже не пустую.
  Кроваво-красные нити шипели и трепетали, создавая заполнившую все пространство хаотическую сеть. В воздухе пахло горечью металла.
  - Использует что находит, - прошептал Синн.
  - И что теперь?
  - Теперь мы идем внутрь.
  
  ***
  
  - Походят кругами еще немного и упадут.
  Капрал Тарр покосился на пыхтящих, еле волочащих ноги солдат. - Они в плохой форме, точно. Жалкие создания. А ведь мы вроде должны были о чем-то думать.
  Каракатица поскреб челюсть. - Значит, мы все же их обдурили. Глянь, пришел Скрип. Слава богам.
  Сержант скривился, едва завидев своих солдат, и почти успел повернуться кругом, когда яростные размахивания рук Каракатицы пробили его броню (или попросту надавили на жалость?) Проведя пальцами по некогда рыжей, а теперь почти седой бороде, он подошел к ним. - Что вы творите с бедными ублюдками?
  - Из сил выбиваемся, муштруя, - ответил Каракатица.
  - Ну, ползание по двору казармы многому не научит. Пора вывести их из города. Пусть роют траншеи, редуты и обходы. Нужно превратить привычку к беспорядочному бегству в какое-то организованное отступление. Нужно натянуть цепь строгости и увидеть, у кого хватает духа сопротивляться. Таких сделаете взводными. И еще маневры. Выставите их против другого батальона или бригады, которые тренируют наши морпехи. Им нужно несколько раз выиграть, чтобы потом учиться избегать поражений. Да, если Еж будет спрашивать - вы меня не видели. Ладно?
  Они следили, как он уходит по колоннаде.
  - Я впаду в уныние, - буркнул Каракатица.
  - Никогда не стать мне сержантом, - сказал Тарр. - даже за тыщу лет. Черт!
  - Точно. А ты меня утешил, капрал. Спасибо.
  
  ***
  
  Еж поймал старого друга в конце колоннады. - Чего ты о них печешься, Скрип? Эти Охотники за Костями - не Сжигатели, а летерийцы - вообще не солдаты. Только время тратишь.
  - Боги подлые! Кончай меня выслеживать!
  Лицо Ежа стало унылым. - Всё не так, Скрип. Когда-то мы были друзьями...
  - А потом ты умер. Я тебя оплакал - а вон ты, снова рядом. Будь ты духом, я бы понял... знаю, ты шептал мне в ухо и спасал мою шкуру, все такое. Не думай, что я не благодарен. Но... но мы больше не друзья из одного взвода. Ты вернулся, когда тебя уже не ждали. Ты все еще считаешь себя Сжигателем, и меня тоже. Вот почему ты бранишь Охотников. Словно подразделение - соперника. Но всё не так, ведь Сжигателей больше нет, Ежик. Пыль и прах. Пропали они.
  - Ладно, ладно! Значит, мне нужно измениться. Совсем чуточку. Я могу! Увидишь! Первым делом пойду к капитану и попрошу взвод...
  - Чего это ты решил, что достоин взвода?
  - Я был...
  - Вот. Проклятым Сжигателем! Еж, ты простой сапер...
  - Как и ты.
  - Я почти все переложил на Карака...
  - Ты сделал "барабан"! Без меня!
  - Тебя там не было...
  - И что меняется?!
  - Как же не измениться.
  - Дай мне подумать. Суть в том, что ты делал саперскую работу, Скрип. Но на деле суть в том, что нам с тобой пора напиться, снять пару шлюх...
  - Еще раз по кругу, Еж.
  - Хватит болтать! Слушай. Что если я вделаю себе в нос кольцо из костяшки пальца, чтобы походить на кровожадных Охотников, которыми ты так гордишься? Пойдет?
  Скрипач смотрел на приятеля. Дурацкая кожаная шапка с ушами, улыбка надежды... - Вделай в нос кольцо и я тебя удавлю. Ладно, довел. Скажу прямее. Даже не думай просить взвод, понял?
  - А чем мне тогда заниматься?
  - Ходи со взводом Геслера. Кажется, ему людей недостает. - Скрипач фыркнул. - Думаю, и труп подойдет.
  - Говорю тебе - я уже не труп, Скрипач.
  - Вот-вот, говоришь.
  
  ***
  
  Лейтенант Прыщ уселся в капитанское кресло за капитанский стол, сложил руки перед собой и уставился на двух женщин, еще недавно гнивших заживо в некоем летерийском форте. - Сестры, верно?
  Когда обе промолчали, Прыщ кивнул: - Тогда даю вам совет. Если одна из вас вдруг заслужит повышение в чине - скажем, до капитана - ей придется изучить искусство изречения очевидных вещей. А пока что вы обязаны давать честные ответы на любые дурацкие вопросы, и при этом изображать лицом старание. Со мной вам часто придется...
  Женщина, что стояла справа, сказала: - Да, сэр, мы сестры.
  - Спасибо, сержант Смола. Разве не приятно? Я думаю, что приятно. Что я нахожу еще более приятным, это ваше задание на две ближайшие недели. Будете чистить казарменные сортиры. Считайте это наградой за некомпетентность. Дали себя схватить местным дуракам! Да еще и сбежать не смогли. - Он ощерился. - Поглядите на вас обеих - одна кожа и кости! Мундиры похожи на саваны. Приказываю вам восстановить должный вес и отрастить подобающие полу округлости. Сегодня же. Не выполните - на месяц сядете на урезанный рацион. А еще я желаю, чтобы бы укоротили волосы - нет, срезали полностью, до скальпа - и положили на этот стол в точности к восьмому звону. Не раньше, не позже. Понятно?
  - Так точно, сэр! - пролаяла сержант Смола.
  - Отлично, - кивнул Прыщ. - А теперь вон. Если встретите лейтенанта Прыща в коридоре, напомните ему, что ему поручили везти почту в форт Вторая Дева. Треклятый идиот уже должен быть в пути. Можете идти!
  Едва женщины вышли, Прыщ вскочил с кресла и внимательно осмотрел поверхность стола, убедившись, что ничего не сдвинул. Тщательно оставил кресло в прежнее положение. Нервно глянув в окошко, выбежал в приемную и сел за свой, гораздо более скромный стол. В коридоре раздались тяжелые шаги; лейтенант зашелестел свитками и восковыми табличками, озабоченно хмуря лоб в ожидании прихода капитана.
  Едва дверь открылась, Прыщ подскочил на месте: - Доброе утро, сэр!
  - Уже полдень, лейтенант. Похоже, осиные жала испортили остатки ваших мозгов.
  - Так точно, сэр!
  - Сестры дальхонезки уже доложились?
  - Нет, сэр. Не видел ни рожи ни кожи, сэр. Но скоро мы увидим...
  - О. Вы решили их изловить самолично, лейтенант?
  - Как только закончу с бумажной работой, сэр, займусь именно этим, даже если придется отложить путешествие в форт Вторая Дева.
  Добряк скривился: - Какая бумажная работа?
  - Как, сэр? - Прыщ повел рукой: - Эта, сэр.
  - Не глупите, лейтенант. Вам известно, я должен быть на встрече в половине седьмого звона, и я желаю видеть их в конторе до этого времени.
  - Слушаюсь, сэр!
  Добряк скрылся в кабинете. Прыщ подумал, что он проведет остаток дня, любуясь коллекцией гребней.
  
  ***
  
  - Тихо, тихо, - пробормотала Целуй-Сюда, когда они с сестрой шли в спальни. - Капитан Добряк не только урод, но еще и сумасшедший. При чем тут наши волосы?
  Смола пожала плечами. - Без понятия.
  - Нет правил насчет волос. Можем пожаловаться Кулаку...
  - Не будем, - оборвала ее Смола. - Добряк желает волосы на столе - мы положим ему волосы на стол.
  - Не мои!
  - Не твои, Целуй-Сюда, и не мои.
  - Тогда чьи?
  - Вообще ничьи.
  Капрал Превалак Обод стоял у входа. - Ну, получили благодарность? - спросил он.
  - Любимый, - пропела Целуй-Сюда. - Добряк не раздает благодарностей. Только наказывает.
  - Что?!
  Смола сказала, не останавливаясь: - Капитан приказал нарастить вес... среди прочих распоряжений. - Тут она помедлила, повернулась к Ободу: - Капрал, найди нам ножницы и большой джутовый мешок.
  - Слушаюсь, сержант. Насколько большой?
  - Главное, найди.
  Целуй-Сюда послала молодому мужчине широкую улыбку и торопливо вошла в казарму, дойдя до середины спальни. Встала в том месте, где койки были скручены в подобие гнезда. В середине гнезда восседал морщинистый, покрытый шрамами кошмар с блестящими глазками. - Неп Борозда, мне нужно проклятие.
  - Э? Идипроч! Мымза! Ку!
  - Капитан Добряк. Я думаю о чесотке самого чесоточного рода. Погоди! Он станет еще злее. Сделай его косым - но так, чтобы сам он не видел, только другие. Сможешь, Неп?
  - Ч'го мне будет, а?
  - Как насчет массажа?
  - Целуйн'го?
  - Да, моего особенного.
  - Долголь? А?
  - Целый звон, Неп.
  - Гылшом?
  - Кто, ты или я?
  - Обои!
  - Ладно, но нам нужна будет комната. Или ты хочешь, чтоб смотрели?
  Неп возбудился, хотя каким-то странным образом. Он завертелся, заерзал, кожа покрылась потом. - Целовзвод, Цалуйка, целовзвод!
  - С засовом, - настаивала она. - Не желаю, чтобы входили чужие.
  - Хип-хо! Проклят'е?
  - Да, косоглазие, но так чтоб он не знал...
  - П'стяки! Люззия.
  - Иллюзия? Чары? Звучит отлично. Давай, приступай.
  
  ***
  
  Бадан Грук потер лицо, когда Смола плюхнулась на его койку. - Что ты тут делаешь, во имя Худа?
  Темные глаза обласкали его - коротко и сладко - и тут же женщина отвела взор. - Ты солдат единственного рода, которому можно доверять. Знаешь, Бадан?
  - Что? Ну, я...
  - Ты не хочешь. Ты не желаешь творить насилие, поэтому не лезешь в драку. Сначала пользуешься умом, а твой дурацкий костолом - только последний аргумент. Злобные действуют совсем иначе, и в результате многие теряют жизни. Снова и снова. - Она помолчала. - А верно рассказывают, что какая-то пьяница - сержант пересекла всю треклятую империю от кабака до кабака?
  Он кивнул: - И оставила за собой след из восхищенных почитателей. Но она не боялась пролить кровушку, Смола. Просто выбирала правильные цели - тех, кого никто не любит. Сборщиков налогов, старост, адвокатов...
  - Но она же пьяница?
  - Да.
  Покачав головой, Смола упала на спину. Уставилась в потолок. - И как ей удалось не спалиться?
  - Она же из тех, что выбрались из огненного шторма И'Гатана. Вот почему. Она из тех, что прошли под землей.
  - Ох, и верно. - Она еще немного подумала. - А мы скоро выходим.
  Бадан вновь потер лицо. - Но никто не знает куда и даже зачем. Путаница какая-то, Смола. - Он помедлил. - У тебя дурное предчувствие?
  - Совсем ничего не чувствую, Бадан. Ни о чем. Я не знаю, что схватило меня за горло в ночь, когда Скрип читал Карты. На самом деле ничего не помню о той ночи, ни скачки, ни потом.
  - А ничего и не было. Мы просто мимо проехали. Уже появился какой-то Фенн. Ударил бога в висок.
  - Отлично.
  - И все? Больше тебе сказать нечего?
  - Ну, как говорит одноглазая карга, в мире хватает культов всякого сорта.
  - Я не... - Взгляд, который она метнула ему, словно наполнил рот солдата землей. Он вздрогнул и отвернулся. - Ты тут сказала насчет моего ума, Смола. Это была шутка, да?
  Она вздохнула и закрыла глаза: - Нет, Бадан. Нет. Разбудишь, когда вернется Обод. Ладно?
  
  ***
  
  Адъюнкт Тавора в сопровождении Лостары, Кенеба, Блистига и Быстрого Бена вошла в тронный зал и остановилась в десяти шагах от престолов.
  - Привет вам всем, - сказал король Теол. - Адъюнкт, присутствующий здесь Канцлер сообщил мне, что у вас имеется список пожеланий, большая часть которых приятно разопрет сундуки наших сокровищниц. Будь я корыстным, просто сказал бы "да". Но я не того сорта человек, поэтому подниму тему совершенно иную, но весьма важную.
  - Разумеется, Ваше Величество, - отвечала Тавора. - Мы в вашем распоряжении, готовы помочь всем, чем сумеем.
  Король просиял.
  Лостара удивилась вздоху королевы, но ненадолго.
  - Чудесно! Что же, когда я припомню все подробности темы, то подниму ее. А пока что... Мой Цеда сообщает, что вы разворошили гнездо магических проблем. Мой Канцлер, увы, утверждает, что тревоги преувеличены. Так кому из них двоих мне верить? Прошу вас разрубить ужасающий узел.
  Нахмурившаяся Тавора повернула голову и сказала: - Верховный Маг, вы можете ответить на вопрос? Прошу.
  Быстрый Бен подошел, чтобы встать рядом с Адъюнктом. - Ваше Величество, и Канцлер и Цеда правы, каждый на свой манер.
  Лостара заметила, что Багг улыбнулся, но тут же скривил губы.
  - Как восхитительно, - промурлыкал король, склонившись и опершись подбородком на кулак. - Сможете пояснить, Верховный Маг?
  - Наверное, нет. Но попытаюсь. Ситуация ужасающая, но временная. Чтение Колоды Драконов, на котором присутствовал Преда Брюс Беддикт, как кажется, выявило... гм, прореху в ткани мироздания, некую рану. Кажется, Ваше Величество, некто - некто весьма могущественный - попытался наложить новую структуру на уже существующие магические садки.
  Брюс Беддикт, стоявший слева от королевы, спросил: - Верховный Маг, можете ли вы объяснить эти "садки", которые, как кажется, являются центром вашего учения о магии?
  - В отличие от волшебства, которое преобладало на континенте до недавних пор, Преда, в остальном мире господствует магия более формализованная. Сила, столь сырая здесь, повсюду утончена, наделена аспектами, организована тематически - и эти "темы" мы называем садками. Многие доступны для смертных и богов; другие же, - тут он метнул взгляд на Багга, - принадлежат Старшим. Некоторые практически исчезли и стали недоступными по вине невежества или благодаря ритуалам закрытия. Другие захвачены и управляются элементами, возникшими в этих садках или столь с ними сродными, что различия стали несущественны.
  Король Теол воздел палец: - Моментик. Позвольте мне моргнуть, чтобы изгнать из глаз выражение полного отупения. Давайте поразмыслим над уже сказанным. Я, не сочтите за хвастовство, хорошо умею размышлять. Я правильно вас понял, Верховный Маг: королевство, которое Эдур называют Куральд Эмурланном - это один из садков?
  - Да, - ответил Быстрый Бен и поспешно добавил, - Ваше Величество. Садки Тисте - мы знаем о трех - являются Старшими. Два из них, кстати говоря, уже давно не управляются Тисте. Один практически запечатан. Второй захвачен.
  - И как эти садки соотносятся с вашей Колодой Драконов?
  Верховный Маг даже отпрянул: - Не моей Колодой, государь, уверяю вас. На ваш вопрос не существует простого ответа...
  - Как хорошо! Я уже начал ощущать себя тупым. Прошу понять - я не стесняюсь быть тупым. Но ощущать себя тупым - это совсем другое дело...
  - Ах, точно, Ваше Величество. Ну, Колода Драконов, наверное, сначала задумывалась как средство гадания, менее неуклюжее нежели плитки, горелые кости, узлы, костяшки пальцев, пуканье и осмотр кала...
  - Понятно! Прошу вас, любезный господин - здесь присутствуют дамы!
  - Простите, Ваше Величество. Высокие Дома Фатида очевидным образом связаны с определенными садками, они как бы являются окнами, через которыми мы заглядываем в садки... и, соответственно, на нас могут глядеть с той стороны. Вот почему чтения так... рискованны. Колода равнодушна к барьерам - в умелых руках она может показать схемы и связи, незримые для очей смертных.
  - Все ваши описания, - вмешался Брюс, - вряд ли объясняют творившееся на гадании Скрипача.
  - Да, Преда, и это возвращает нас к ране в городе. Некто извлек нож и прорезал здесь новый рисунок. Новый, но и древний сверх всякого вероятия. Произошла попытка пробуждения, но все пошло неправильно.
  - А вы знаете, кем мог быть этот "некто"? - спросил король Теол.
  - Это Икарий Хищник жизней, Ваше Величество. Поборник, который должен был скрестить клинки с императором Руладом Сенгаром.
  Теол повернулся на троне. - Цеда, можете что-то добавить?
  Багг поглядел удивленно, моргнул: - Знания Верховного Мага весьма впечатляют, государь. Даже пугают.
  Королева Джанат сказала: - Можно ли исцелить рану, Цеда? Если нет - какие беды угрожают Летерасу, если рана будет... кровоточить?
  Старик состроил гримасу, словно съел что-то неприятное. - Летерас ныне похож на пруд с взбаламученным илом. Мы ослеплены, идем наугад, никто не может извлечь ничего, кроме тонкой струйки магии. Эффект распространяется словно рябь по воде. Скоро во всем королевстве маги станут бессильны.
  - Верховный Маг, - произнесла Джанат, - вы только что говорили, что это эффект временный. Значит, исцеление произойдет само собой?
  - Большинство ран исцеляются течением времени, Ваше Высочество. Надеюсь, это начнется, как только мы, малазане, унесем от вас Худа. Чтение проткнуло рану. Кровь хлещет, а кровь - это сила.
  - Ну что же, - протянул король. - Как все удивительно, как восхитительно, как тревожно. Думаю, пора поспешно переходить к теме наполнения сундуков. Адъюнкт Тавора, вы пожелали составить обоз, достаточный для пересечения Пустошей. Мы рады будем продать вам все нужное по особо низкой цене, чтобы доказать благодарность за помощь в свержении тирании Эдур. Мой Канцлер уже начал организовывать дела, он сообщает, что припасы потребуются весьма немалые. Нам потребуется около четырех недель для комплектации обоза; надеюсь, вам для расплаты потребуются лишь мгновения. Разумеется, Брюс сам снабдит силы сопровождения, об этом не беспокойтесь.
  Он замолчал, потому что Адъюнкт вздрогнула. - Да, ваше сопровождение. Мой брат настаивает, что он проведет вас через пограничные королевства. Коротко говоря, Болкандо и Сафинанд будут предавать вас и мешать каждому движению. Неприятные соседи... но ведь и мы раньше доставляли им неприятности. Я обдумываю Королевский Проект - постройку самой высокого в мире плетня для ограждения наших территорий, с живой изгородью для лучшего декоративного эффекта. Да - да, дорогая супруга, я блуждаю словами и получаю от этого удовольствие!
  - Ваше Величество, - начала Тавора, - благодарю за предложение эскорта, но, уверяю вас, в этом нет нужды. Королевства, через которые мы пройдем, могут быть вероломными - но нас этим вряд ли удивишь. - Ее тон был ровным, но Лостара, хотя не могла видеть глаз Адъюнкта, чувствовала: в них сияет отнюдь не покой.
  - Они воры, - заявил Брюс. - Ваш обоз, Адъюнкт, будет огромным, ведь искомые вами земли бесплодны. Возможно, всё Колансе не сможет снабжать вас.
  - Извините, - сказала Тавора, - не припоминаю, чтобы раскрывала нашу конечную цель.
  - Там больше ничего нет, - пожал плечами Брюс.
  Адъюнкт промолчала. Атмосфера вдруг стала стесненной.
  - Преда Брюс, - сказал король, - поможет провести обоз по землям народов - карманников.
  Тавора все еще колебалась. - Ваше Величество, мы не намерены втягивать ваше королевство в войну, если даже Сафинанд и Болкандо попытаются предать соглашения.
  - Одно наше присутствие, - возразил Брюс, - помешает им предпринять нечто откровенно недружественное. Прошу понять, Адъюнкт: если мы не сопроводим вас, а вы окажетесь в состоянии войны с коварным врагом, без возможности отступления - нам придется идти вам на подмогу.
  - Точно, - согласился король. - Примите сопровождение, Адъюнкт, или я задержу дыхание, пока не приобрету самый королевский оттенок пурпура.
  Тавора покорно склонила голову. - Отзываю все возражения, Ваше Величество. Благодарю за эскорт.
  - Так-то лучше. Теперь я должен получить от слуг уверения по трем различным проблемам. Канцлер, вы сможете удовлетворить все запросы сил Адъюнкта?
  - Смогу, государь, - сказал Багг.
  - Превосходно. Королевский Казначей, вы уверены, что малазане обладают средствами, достаточными для закупок?
  - Так меня заверили, государь, - сказал Багг.
  - Хорошо. Цеда, вы согласны с тем, что уход малазан ускорит требующееся городу исцеление?
  - Да, государь, - сказал Багг.
  - Наконец-то согласие! Как восхитительно! Теперь чем займемся?
  Королева Джанат встала: - Пища и вино ожидают нас в трапезной. Позволь проводить гостей.
  Она сошла с помоста.
  - Дорогая жена, - сказал Теол, - тебе я готов позволять всё.
  - Рада слышать, что ты добровольно взвалил на себя такое бремя, супруг.
  - Таков уж я, - ответствовал он.
  
  
  
  Глава 6
  
  
  Медленно ползущему жуку нечего бояться.
  
  Сафийская пословица
  
  
  
  Покрывшийся мелкими брызгами крови Ведит выехал из полосы густого дыма. За спиной остались жалобные крики и злой рев пламени, охватившего трехэтажное правительственное здание в центре города. Почти все здания по сторонам проспекта были уже выпотрошены; языки огня еще лизали почерневшие рамы, вонючий дым поднимался к небу столбами.
  За Ведитом выехало еще четверо всадников с обнаженными скимитарами. Аренская сталь была запятнана красными ошметками.
  Ведит морщился, слыша их дикие вопли. Шит, притороченный к правому предплечью, был пробит - острые щепки вошли в мышцы, так что он не мог крепко держать поводья. В левой руке скимитар, переломленный в середине лезвия - он мог бы его выбросить, но рукоять и эфес так привычны ему, что стали почти частью тела. Поводья свисали между передних ног лошади: стоит ей понестись от боли и страха, ремни заставят всадника упасть, а животное может сломать себе шею.
  Он привстал в стременах, склонился на холку - резко ударившись - и ухватил лошадь зубами за левое ухо. Голова завизжавшего зверя поднялась, копыта неровно застучали. Лошадь встала. Это дало Ведиту время вложить остатки отцовского меча в ножны и обвить рукой шею лошади.
  Едва хватка зубов ослабла, раненая кобыла сбежала с мостовой в траву и встала около канавы. Все тело ее дрожало.
  Бормоча успокоительные слова, воин отпустил ухо и выпрямился в седле. Подобрал поводья здоровой рукой.
  Четверо спутников проскакали мимо: кони прядают, мечи воздеты над головами, изо ртов летят торжествующие крики пополам с кровавой слюной.
   Ведита затошнило. Но он понимал. Растущие списки запретов, постепенно уменьшающаяся свобода, оскорбления, откровенное пренебрежение. Каждый день прибывали всё новые солдаты Болкандо; укрепления окружили лагерь хундрилов, словно грибы кучу навоза. Трения нарастали. Споры полыхали пожарами, а потом вдруг...
  Он послал лошадь назад, на дорогу. Оглянулся на горящий город. Потом изучил горизонты. Колонны черного дыма вздымаются тут и там - да, терпение Горячих Слез иссякло, все известные ему ближайшие деревни, дюжины выселков, сотни ферм познали гнев хундрилов.
  Налетчики Ведита, тридцать конников - почти все моложе тридцати лет - покончили с гарнизоном. Бой вышел яростный. Он потерял большинство, и этого оказалось достаточно, чтобы разбудить жажду жестокой мести, от которой уже пострадали раненые солдаты и все обитатели городка.
  Вкус резни казался ему горьким; ядовитое пятно словно залило его изнутри и снаружи.
  Лошадь так и не успокоилась. По изрезанным бокам текла кровь. Она ходила кругами, прихрамывая на заднюю ногу, мотала головой.
  В безымянном городке остались сотни трупов. Еще утром это было мирное место - жизнь пробуждалась и шла по привычным путям, сердце города билось спокойно. Теперь тут руины и горелое мясо - они даже не потрудились пограбить, так сильно было желание убивать.
  Гордому народу самую болезненную рану наносит презрение другого племени. Болкандо думало, что клинки хундрилов затупились. Тупые клинки, тупые мозги. Они думали, что смогут обманывать дикарей, высмеивать, накачивать дрянным пойлом, обирать.
   "Мы с Семиградья - думали, вы первые решили сыграть в такие игры?"
  Из города все еще выезжали отставшие - по двое, по трое. Вот одинокий воин склонился в седле. За ним еще двое...
  Солдаты гарнизона не знали, как отражать атаку кавалерии. Они как будто никогда такого не видели, они раззявили рты, наблюдая за умелым истреблением, когда пущенные с ужасающе точным расчетом дротики пролетели дюжину шагов, остававшихся до вражеского строя. Строй болкандийцев, перегородивший главную улицу, смешался - зазубренные наконечники пробивали щиты и чешуйки брони, тела шатались, падали, сбивали соседей.
  Боевые кони хундрилов врезались в поредевший строй. Воины завывали, размахивая кривыми мечами. Бойня. Потом задние ряды болкандийцев разбежались, прячась за деревьями, в переулках, аллеях, за каменными стенами лавок. Битва стала чередой разрозненных стычек. Хундрильским воинам пришлось спешиться, ведь кони не могли пройти в узкие улочки. Солдаты вжимались в каждую нишу, прикрывшись круглыми щитами. Они все еще превосходили хундрилов числом, и воины начали гибнуть.
  Горячим Слезам пришлось потратить все утро, выслеживая и истребляя болкандийских солдат. До последнего. И едва ли больше звона на уничтожение мирных жителей, не сумевших сбежать - они, скорее всего, верили, будто семьдесят пять солдат легко побьют тридцать дикарей. Затем на город пустили огонь, заживо сжигая хорошо спрятавшихся.
  Венит понимал: подобные сцены творятся сейчас по всей округе. Никого не пощадим. Чтобы донести это послание самым ясным образом, фермы болкандийцев грабят, не оставляя ничего съедобного и полезного. Мятеж произошел по вине последнего повышения цен - на сто процентов, только для хундрилов - на всё, в том числе фураж для коней. "Да, вы издевались над нами, одновременно принимая наше золото и серебро".
  С ним осталось двенадцать воинов, один, похоже, умрет от ран - гораздо раньше, чем они доедут до лагеря. Толстые щепки торчат из руки словно лишние кости. Боль пульсирует.
  Да, высокие потери. Но какой другой отряд атаковал гарнизон в городе? Он принялся гадать: не совершили ли хундрилы ошибку, разворошив осиное гнездо?
  - Перевяжите раны Сидаба, - зарычал он. - Он сохранил меч?
  - Сохранил, Ведит.
  - Дайте мне. Мой сломан.
  Сидаб знал, что умирает, но все же поднял голову и кроваво улыбнулся командиру.
  - Он ляжет в мою руку так же, как меч отца, - сказал Ведит. - Я буду носить его с гордостью, Сидаб.
  Мужчина кивнул. Улыбка его увяла. Сидаб выкашлял сгусток крови и с тяжелым стуком выпал из седла.
  - Сидаб остался за нашими спинами.
  Остальные кивнули и сплюнули вокруг трупа, освящая почву, осуществляя единственную траурную церемонию воинов - хундрилов на тропе войны. Ведит протянул руку, схватив узду лошади Сидаба. Он возьмет ее себе и станет ездить, позволив своей кобыле оправиться. - Возвращаемся к Вождю Желчу. От наших слов засияют его глаза.
  
  ***
  
  Вождь Войны Желч тяжело опустил плечи. Трон из связанных веревками рогов заскрипел. - Сладкое дыханье Колтейна! - вздохнул он, протирая глаза.
  Джарабб, Слезоточец вождя, единственный, с кем он делит палатку, снял шлем и стеганый подшлемник, провел рукой по волосам. Затем шагнул и опустился на одно колено. - Приказывай мне, - сказал он.
  Желч застонал. - Не сейчас, Джарабб. Прошло время игр... Моя Падением клятая молодежь устроила войну. Двадцать групп рейдеров въехали в лагерь улюлюкая, с мешками, полными кур, щенков и боги знают чего еще. Готов побиться об заклад, тысячи невинных фермеров и селян уже мертвы...
  - И сотни солдат, Вождь Войны, - напомнил Джарабб. - Крепости горят...
  - Я кашляю от дыма все утро - не нужно было поджигать, дерево могло бы пригодиться. Мы рычим и плюемся, словно пустынная рысь в норе. Как ты думаешь, что сделает король Таркальф? Ладно, забудем о нем, у этого мужичка грибы вместо мозгов; бояться нужно Канцлера и хитрого Покорителя. Дай я скажу тебе, что они будут делать. Они не станут просить, чтобы мы вернулись в лагерь. Не станут требовать репараций и платы за кровь. Нет, они соберут войско - и прямиком на нас.
  - Вождь, - выпрямился Джарабб. - Дикие земли зовут нас на север и восток. Едва мы уйдем на равнину, никто нас не отыщет.
  - Очень хорошо. Но болкандийцы не были врагами. Они поставляли нам...
  - Мы хорошенько пограбим, прежде чем сбежать.
  - А уж как обрадуется Адъюнкт, узнав, что мы смочили песок перед ее ногами! Беспорядок, Джарабб. Полный беспорядок.
  - Так что же делать, Вождь Войны?
  Желч наконец открыл глаза, поморгал и закашлялся. - Я не стану пытаться исправлять то, чего уже не исправить. Этим Адъюнкту не поможешь. Нет, пора хватать быка за петушок. - Он рывком встал, подхватил плащ, отделанный вороньими перьями. - Снимайте лагерь. Забейте весь скот, коптите мясо. Пройдут недели, прежде чем Болкандо наберет достаточные силы для боя. Ради обеспечения свободного прохода Охотников за Костями - не говоря уже о Серых Шлемах - мы пойдем на столицу. Мы устроим такую угрозу, что Таркальф трижды обмочится и загоняет советников. Хочу, чтобы король думал, что на его урыльник, из вежливости называемый королевством, идут сразу три армии.
  Джарабб улыбнулся. Он видел, как разгораются темные огни в глазах командира. А это значит... едва будут пролаяны приказы, едва вестники оставят за собой пыльные следы, настроение вождя резко улучшится. Вполне возможно, он снова созреет для... игр.
  Стоит позаботиться, чтобы старухи - жены вождя не оказалось поблизости.
  
  ***
  
  Надежному Щиту Танакалиану было неуютно в кольчуге. Ватник протерся на правом плече; нужно было починить еще утром, но он слишком торопился, желая наблюдать высадку первых когорт Серых Шлемов на негостеприимный берег.
  Как он ни спешил, Смертный Меч Кругхева уже стояла на возвышенности, покраснев под тяжелым шлемом. Хотя солнце едва показалось над восточными пиками, воздух успел стать спертым, душным. Вокруг кишели насекомые. Приблизившись, он сможет узреть в ее глазах рок бесчисленных эпических поэм, словно она посвятила жизнь впитыванию трагедий падения тысяч цивилизаций и находит в этом дикарское наслаждение.
  Да, она была священным ужасом, эта суровая, стальная женщина.
  Подойдя к ней, он отвесил поклон. - Смертный Меч. Что за судьбоносное мгновение!
  - Однако лишь двое стоят здесь, сир, - пророкотала она, - хотя должны были стоять трое.
  Он кивнул. - Нужно избрать нового Дестрианта. О ком среди старейшин вы думаете, Смертный Меч?
  Четыре широких и прочных баржи - авара отделились от "Престолов Войны" и сверкали веслами, быстро двигаясь по извилистому каналу. Прилив вовсе не помогал им. Гавань должна бы вздуться, но вместо этого она беспорядочно волнуется, словно засмущавшись. Танакалиан прищурился, смотря на передний авар и ожидая, что тот застрянет у берега. Тяжеловооруженным братьям и сестрам придется спрыгнуть на болотистую почву. Он гадал, глубока ли там грязь.
  - Еще не решила, - призналась наконец Кругхева. - Ни одному из наших старейшин не случилось быть достаточно старым.
  Весьма точно. Тяжелое морское путешествие стоило жизни более двадцати дряхлым братьям и сестрам.
  Танакалиан повернулся и стал разглядывать два укрепления, построенных в двух тысячах шагов на берегу - одно на этой стороне реки, второе на противоположной, западной. До сих пор у них не было прямого контакта с делегацией Акрюна - с толпой ощетинившихся пиками, беспрестанно поющих варваров, которых явно недаром называют любителями почестей. Оставаясь на той стороне реки, акрюнаи могут петь, пока горы не сползут в море...
  Лагерь Болкандо - все разрастающийся городок разноцветных шатров - уже пробудился. Похоже, близость высадки Напасти привело их в бешенство. Странные люди эти болкандийцы. Покрытые шрамами, но изнеженные; вежливые, но кровожадные. Танакалиан не доверял им. Было заметно, что в качестве сопровождения через горные перевалы подготовлена целая армия - тысячи три или четыре солдат. Он не думал, что средний болкандиец сравнится силой с Серым Щитом, но само их число заставляло беспокоиться.
  - Смертный Меч, - сказал он, - мы идем в объятия измены?
  - Рассматривайте путешествие как проходящее по враждебной территории, Надежный Щит. Мы идем в доспехах, с оружием. Если эскорт болкандийкев поднимется на перевал первым, я не найду причин для тревоги. А если они разделятся на авангард и арьергард, придется оценить силу арьергарда. Если он будет малым, нам можно успокоиться. Если же он будет слишком большим в сравнении с передовыми частями, можно заподозрить: за перевалом поджидает вторая армия. Учитывая, - продолжала она, - что мы пойдем колонной, такая засада причинит немало хлопот, по крайней мере вначале.
  - Будем же надеяться, - вздохнул Танакалиан, - что они намерены принять нас с честью.
  - Если нет - они пожалеют о собственной дерзости, сир.
  Три легиона, восемнадцать когорт и три вспомогательных роты. Пять тысяч братьев и сестер в наземной операции. Остальные легионы пойдут на "Престолах Войны" вдоль плохо показанных на карте берегов, отыскивая Пеласиарское море. Адъюнкт и Кругхева согласно решили, что Горячим Слезам требуется поддержка. Учитывая, что Пустоши столь бесплодны, Охотникам придется идти отдельно от более южных сил, которые составит конница хундрилов и пехота Напасти. Два соединения пройдут параллельными маршрутами на расстоянии приметно двадцати лиг, пока не достигнут первого королевства восточнее Пустошей.
  Кругхева убеждена, понимал Танакалиан, что их ожидает священная война, главная цель существования, что на чуждой почве Серые Шлемы отыщут славу, героический триумф на службе у Зимних Волков. Подобно ей, он разделяет чувство предназначения, готов смело бросить вызов судьбе, не страшится войны. Они воспитаны на путях насилия, они поклялись изменять ход событий на полях брани. Мечом и волей они сумеют изменить мир. Такова истина войны, и пусть мягкотелые дураки думают иначе, мечтают о мире и гармонии между чуждыми народами.
  Романтики с их благими намерениями вечно кусают вас словно ядовитые гады, хотят они этого или нет. Вера и надежда просачиваются сладким нектаром, чтобы обернуться подлой отравой. Почти все добродетели, знает Танакалиан, беззащитны. Их так легко извратить, использовать ко злу, они могут обернуться против носителя. Склонный к самообману разум пытается принести в мир справедливость, но миру этого не нужно; реальность пренебрежительно высмеивает правосудие.
  Война отметает всё в сторону. Она чиста, она жестока и не ищет оправданий. Правосудие приходит со вкусом крови, одновременно сладким и горьким. Так и должно быть.
  Нет, он не передаст Смертному Мечу последних, пронизанных ужасом слов Дестрианта, впавшего в недостойную мужчины трусость и каркавшего зловещими предупреждениями. Отчет о слабости никому не пойдет на пользу. Сам же Танакалиан клянется быть вечно бдительным, осторожным, не доверять никому и ничему, ожидать предательства от любого встречного.
   "Ран'Турвиан стал слишком старым для войны. Страх поглотил его жизнь - я очень ясно это увидел. Он ослеп, он впал в безумие. Бормотал что-то. Это было так... недостойно".
  Авары застряли на отмели в сотне шагов от линии прилива. Тяжело нагруженные солдаты увязали по щиколотки в кишащей личинками мух грязи, моряки пытались снять баржи и вернуться назад, к "Престолам Войны".
  Не скоро им это удастся.
  
  ***
  
  - Ну что же, - пробурчал канцлер Рева, изучив кодированное письмо, - наш дорогой Король, кажется, завел наше драгоценное королевство в полную неразбериху.
  Авальт нервно мерил шатер шагами. Он мог догадываться о большинстве фактов, изложенных в пергаменте в руках канцлера. Если говорить честно, комментарии канцлера - откровенная чепуха. Неразбериха возникла не по вине короля Таркальфа; на деле - никаких сомнений! - ее вызвали злоупотребления слуг канцлера, да и самого покорителя. - Что мы должны понять прямо сейчас, - произнес он хрипло (недавно пришлось держать утомительную речь перед сборищем купцов, шпионов и прочих агентов), - это суть отношений между нашими друзьями из Напасти и хундрильскими бандитами.
  - Верно, - отвечал Рева. - Однако прошу вспомнить, что Напасть держится до смешного возвышенных понятий о чести. Едва мы представим нашу версию внезапного и необъяснимого буйства хундрилов, едва заговорим о жестокостях и резне сотен, если не тысяч невиновных... - он улыбнулся, - думаю, мы получим - к полнейшему нашему облегчению - суровое осуждение со стороны Смертного Меча.
  Кивок Авальта был резким. - Это позволит мне собрать силы и сокрушить хундрилов, не опасаясь удара Напасти.
  Водянистые глазки канцлера словно соскользнули с лица Авалта. - А есть ли повод для опасений, Покоритель? Разве у нас нет сил, способных раздавить всех сразу?
  Авальт окостенел. - Разумеется, Канцлер. Но разве вы забыли последние донесения из Летера? Третий элемент иноземных сил намерен пройти через королевство. Может быть, даже тогда мы сможем сокрушить все три войска, но лишь ценой ужасающих потерь. Более того, мы не знаем, какие соглашения заключены между летерийцами и малазанами - возможно, мы вызовем ту войну, которой так старались избежать...
  - В результате все наши ухищрения станут очевидными для так называемых союзников, сафиев и акрюнаев.
  - Они поймут, какое предательство мы замыслили. А мы уже не сможем отразить их силы. Одно дело давать обещания, а потом изменить союзникам на поле брани - и совсем другое дело не суметь занять их земли, даже когда их армии истреблены. Мы можем потерять всё.
  - Давайте сочтем, на один момент, - сказал Рева, - что угрозы Летера не существует, что великому Союзу Болкандо не надо показывать бумажные клыки. Что нам остается? Три разрозненные армии, пересекающие наше королевство. Одна только что разбила нам нос... но похоже, что хундрилы ударятся в бегство, ведь они уже ублажили свою кровожадность. Они возьмут добычу и удерут в Пустоши. Это же будет фатальной ошибкой. Нам нужно всего лишь переместить несколько легионов вашей Третьей Регулярной, занять пограничные форты и рвы - и остатки хундрилов перестанут быть угрозой. - Он воздел палец. - Нужно озаботить командиров: пусть получают выгоду, беря беженцев - хундрилов в рабство.
  - Разумеется.
  - Тогда продолжим. Нам остаются Напасть и малазане. И те и те, согласно донесениям, вполне цивилизованы. В достаточной мере, чтобы осудить безрассудства хундрилов, даже ощутить ответственность. Они могут, на самом деле, предложить возмещение.
  Авальт застыл на месте. - Тогда что с засадой, которую мы запланировали на перевале?
  - Я советовал бы оставить всё как есть, Покоритель. По крайней мере пока мы не сможем оценить реакцию Смертного Меча на новости о хундрилах и подлом их вероломстве.
  - Надеюсь, вы заверите Смертного Меча о нашем доверии ей лично и всем Серым Щитам, - сказал Авальт. - Мы понимаем, что действия варваров - союзники они или нет - непредсказуемы, и никоим образом не считаем Напасть ответственным за происходящее.
  Рева кивал: - Таким образом, после всех наших слов желание перестроить эскорт для нужд обороны покажется всего лишь признаком наших... слишком осторожных характеров.
  - И это побудит Смертного Меча помогать нам - из желания избавить нас от возникшей неуверенности.
  - Верно. Отлично сказано, Покоритель.
  Авальт снова зашагал. - Итак, мы изгоняем хундрилов в Пустоши, потом обращаем в рабство всех, кто сможет вернуться. Мы устраиваем засаду Напасти, в результате чего получаем груды отличного оружия и доспехов - хватит, чтобы экипировать новое элитное подразделение...
  - Два подразделения, - напомнил Рева. - Ваша личная гвардия и моя.
  - Как договаривались, Канцлер. В итоге нам остается одна армия. Малазане.
  - Нужно допускать, что они получат вести о судьбе союзников.
  - И отреагируют. Они или ощутят внезапную уязвимость и начнут отступать, или впадут в ярость, что подразумевает агрессию.
  - Этих дураков меньше десяти тысяч, - заметил Рева. - Пригласив в союзники акрюнаев и сафиев, мы сможем разделить добычу...
  - Я желаю их самострелы, - сказал Авальт. - Не могу и передать, как я разочарован: все попытки выкрасть хоть один провалились. С легионом или даже двумя, вооруженными такими штучками, мы завоюем Сафинанд за месяц.
  - Всему свое время, - отвечал канцлер.
  - Но всё сказанное подразумевает невмешательство летерийцев.
  Канцлер вздохнул, скорчил гримасу: - Лучшие шпионы при тамошнем дворе провалились, а те немногие, которым удалось вернуться, считают: король Теол еще хуже Таркальфа. Бесполезный бормочущий идиот.
  - Но вы не убеждены, Канцлер?
  - Разумеется, нет. - Он помедлил. - По большей части. Возможно, мы столкнулись с ситуацией, отвратительно напоминающей нашу собственную.
  Авальт порывисто вздохнул, словно примерзнув к месту. - Толчок Странника! Возможно ли, Рева?
  - Хотелось бы знать. Жена Теола Беддикта остается непознанной величиной.
  - Но она же не равна королеве Абрастали?
  Рева дернул плечом: - Факты, кажется, говорят об этом. У нее нет личной армии. Нет элитного легиона, вроде Эвертинского, или чего-то подобного. Если у нее есть шпионы - а у какой королевы их нет? - они занимаются только наблюдением, а не активным саботажем.
  - Однако, - встрял Авальт, - кто-то охотится на ваших шпионов...
  - Даже в этом я не убежден. Они умирают при таинственных обстоятельствах - ну, обстоятельствах, таинственных для меня. Трагическое невезение. Снова и снова. Словно каждому уделил персональное внимание сам Странник.
  - Что за тревожная мысль, Канцлер!
  - Ну, к счастью, ни один не был задержан и допрошен. Выпадающие на их долю случайности приводят к внезапной смерти.
  Авальт нахмурился: - Единственное объяснение данной ситуации, Канцлер, таково: наша сеть настолько изучена летерийцами, что им уже нет нужды публично разоблачать или тайно пытать шпионов. Да, такая мысль промораживает до костей.
  - Вы подразумеваете, что летерийцам удалось проникнуть в их ряды. Но не разумнее ли предположить, что проникновение произошло из нашего королевства?
  - Разумеется, не шпионам Таркальфа...
  - Нет, они у нас в кулаке. Но, друг мой, разве не следует считать несомненным наличие во дворце Теола собственных шпионов королевы Абрастали?
  - Да, они активно устраняют соперников. Это кажется до ужаса правдоподобным, - согласился Авальт. - Тогда что она замышляет?
  - Хотелось бы узнать. - И Рева подался вперед, устремив на Авальта суровый взор: - Убедите меня, Покоритель, что нынешняя ситуация никоим образом не побудит Королеву выйти на первый план. Что мы никогда не дадим ей повода выбросить бесполезного супруга вон и прозвонить сбор.
  Авальт вдруг затрепетал. Одна мысль об Эвертинском Легионе - пробудившемся и уже марширующем, чтобы вымести из королевства всяческую смуту... нет, такого не должно случиться! - Уверен, - сказал он дрожащим голосом, - наши игры слишком мелки, чтобы обеспокоить королеву Абрасталь.
  Лицо Ревы было мрачным. Он поднял пергамент и помахал им, словно крошечным белым флагом: - Это донесение сообщает мне, Покоритель, что четырнадцатая дочь короля и ее служанки более не проживают во дворце.
  - Что? Куда они делись?
  У канцлера не нашлось ответа.
  Молчание наполнило душу Авальта ужасом.
  
  ***
  
  Болкандийским начальствующим потребовалось изрядное время, чтобы покинуть свой лагерь и с великими церемониями взойти на холмик, где стояли Танакалиан и Смертный Меч. Было уже далеко за полдень. Легионы Напасти успели построиться и уже в полном вооружении шагали по заливным лугам туда, где команды обеспечения ставили ряды палаток и кухни, копали выгребные ямы. Над братьями и сестрами целым жужжащим, блистающим на солнце облаком кишели насекомые; в это облако то и дело ныряли большие ласточки.
  Речные ящерицы, гревшиеся на берегу большую часть дня, поднимались на короткие ноги и прыгали в воду, косясь на ходящих в тростниках цапель и журавлей.
  Ночью в этой стране совсем несладко, подозревал Танакалиан. Он мог вообразить разнообразных жутких, ядовитых и кусачих тварей, ползущих и крадущихся в набухшей влажной тьме. Чем быстрее они взберутся на горные перевалы, тем лучше. Идея природы, безумной и враждебной человеку, стала для него новой и весьма неприятной.
  Внимание его снова привлекли въезжающие на холм канцлер Рева и покоритель Авальт. Каждый, словно король на шатком троне, покачивался в портшезе, поднятом над натруженными плечами четверки грузных рабов; другие рабы шли по бокам, помахивая опахалами. На каждого вельможу приходилось больше дюжины слуг. На этот раз хотя бы вооруженной стражи нет - видимой стражи, ведь Танакалиан подозревал: некоторые из рабов на самом деле скрытые телохранители.
  - Торжественные приветствия! - воскликнул канцлер, неловко взмахнув рукой. Он что-то рявкнул рабам, и те опустили кресло. Канцлер изящно ступил на землю; через мгновение к нему присоединился Авальт. - Безупречно выполненная высадка. Поздравляю, Смертный Меч. Ваши солдаты поистине отлично вымуштрованы.
  - Приятные слова, Канцлер, - пророкотала в ответ Кругхева. - Хотя в точном смысле они не "мои солдаты". Они мои браться и сестры. Мы не только воинский отряд, но и священство.
  - Разумеется, - мурлыкнул Рева. - Вот что делает вас уникальными на нашем континенте.
  - О?
  Покоритель Авальт улыбнулся и поспешил объяснить: - Вы принесли кодекс поведения, до которого далеко местным воинам. Нам столь многому нужно у вас учиться - дисциплине и порядку, которые наш народ может воспринять ради всеобщей пользы.
  - Меня тревожит, Канцлер, - отвечала Кругхева, - что вы так низко цените своих солдат.
  Танакалиан повернул голову, как бы заинтересовавшись блеском далеких клинков, и тем ловко скрыл невольную усмешку.
  Когда он посмотрел на Авальта, глаза того чуть расширились, а покрытое клеткой шрамов лицо стало напряженным. - Вы не так меня поняли, Смертный Меч...
  Рева вмешался: - Вы, может быть, успели ощутить, что союзы и договоры о взаимопомощи между пограничными нациями постоянно омрачаются интригами, Смертный Меч. Сафии не доверяют акрюнаям. Акрюнаи на верят овлам и драсильянам. А мы, Болкандо, не верим никому из них. Иностранные армии, как нам издавна довелось понять, нельзя уважать так же, как армии собственные. - Он воздел руки. - Покоритель Авальт всего лишь объяснил, какое нежданное удовольствие испытали мы, найдя в вас столь незыблемую честь.
   - Ага, - ответила Кругхева со всей учтивостью горной козы.
  Авальт с трудом проглотил гнев. Танакалиан понял, что Смертный Меч, при всей ее внешней нечувствительности, отлично заметила порок, присущий командиру объединенных военных сил Болкандо. Военачальник, подвластный вспышкам гнева и очень плохо умеющий их сдерживать - особенно перед лицом чужаков, потенциальных врагов - способен потратить жизни солдат ради ответа на оскорбление, реальное или мнимое. Такой человек одновременно слишком опасен и не опасен вовсе: он готов действовать неожиданно и решительно, но при этом склонен к поступкам прямым, предсказуемым и глупым, диктуемым жаждой немедленного удовлетворения.
  Танакалиан обдумывал эти подробности, заставляя себя помнить, что Крухгева понимает происходящее куда быстрее и лучше него. Теперь, когда Дестриант погиб, на долю Надежного Щита выпадает держаться к Смертному Мечу как можно ближе, отыскивать тропу в ее разум, понимать, что она думает и к чему зовет ее долг.
  Пока он размышлял, канцлер Рева продолжал разглагольствовать: - ... нежданные трагедии, Смертный Меч, кои ставят нас в крайне неудобное положение. Поэтому необходима определенная пауза, пока ваши великолепные силы находятся вне границ королевства.
  Кругхева склонила голову набок: - Вы так и не описали эти трагедии, Канцлер, так что могу лишь заметить, что, по моему опыту, большинство трагедий происходят нежданно и ведут к неудобствам. Поскольку кажется, что факт нашего нахождения за границей королевства для вас весьма важен, могу ли я заключить, что "нежданные трагедии" способны подорвать наше соглашение?
  Пришел через канцлеру скрывать раздражение. Ему это тоже удалось плохо. - Вы, Напасть, - сказал он злым голосом, - заключили союз с хундрилами Горячих Слез, гостящими в нашем королевстве по сию пору, а они ведут себя нецивилизованным манером.
  - Неужели? Что же заставляет вас делать подобные заявления, Канцлер?
  - Это... мои заявления...
  Когда Рева задохнулся, брызгая слюной, покоритель Авальт сардонически продолжил за него: - Как вам такое, Смертный Меч? Эти хундрилы вырвались из своего поселения и грабят всю округу. Горящие и разоренные фермы, угнанные стада, поджоги фортов и деревень, даже целого города! Но я ошибся, заговорив лишь о материальном ущербе. Я забыл упомянуть десятки убитых солдат и тысячи сраженных жителей. Я не могу счесть, сколько детей ими изнасиловано и растерзано...
  - Довольно! - Рев Кругхевы заставил всех болкандийцев отскочить.
  Канцлер опомнился первым. - Такова ваша хваленая честь, Смертный Меч?! - вопросил он, покраснев и сверкая глазами. - Вы не понимаете причин внезапного нашего недоверия - нет, полного неверия? Неужели нам следует объяснять, почему предательство...
  - Вы зашли слишком далеко, - сказала Кругхева, и Танакалиан заметил на ее устах слабую улыбку. Деталь, заставившая его затаить дыхание. Кажется, улыбка вызвала схожий эффект и в болкандийских вельможах: Рева побледнел, а Авальт схватился рукой за меч.
  - Что, - прохрипел канцлер, - всё это значит?
  - Вы описали местную историю бесконечных измен и нескончаемого предательства, столь присущего вашим натурам, а потом изобразили ужас и негодование по поводу так называемой измены хундрилов. Ваши протесты мелодраматичны, сиры. Фальшивы в крайней своей несдержанности. Я начинаю видеть в Болкандо змею, восхищенную ловкостью своего раздвоенного жала. - Она помолчала, потом продолжила в потрясенной тишине: - Когда я поманила вас видимостью собственной глупости, сиры, вы поползли вперед, радуясь и злобясь. Так кто тут самый большой глупец?
  Танакалиан невольно отдал должное этим мужчинам: они оправились очень быстро.
  Помолчав еще немного, Кругхева сказала более спокойным тоном: - Сиры, я знаю Вождя Войны Желча уже довольно давно. Во время долгого океанского плавания ни одна черта характера не останется скрытой. Вы уверяли меня в необычайности Серых Шлемов, тем самым показав, что плохо оценили хундрилов. Горячие Слезы, сиры, на деле воинский культ, до глубины души преданный легендарному военачальнику. Этот военачальник, Колтейн, был столь велик и честен, что заслужил уважение не только союзников, но даже заклятых врагов. Таких, как хундрилы. - Она помедлила. - Поэтому я уверена, что Вождя Войны и его народ спровоцировали. Я знаю, Желч наделен необычайной выдержанностью и готов сгибаться, словно юное деревце на ветру. До тех пор, пока оскорбление не потребует ответа.
  Они разорили и ограбили целую округу? Эта деталь позволяет заключить, что болкандийские купцы и агенты короля пытались обманывать хундрилов, безудержно повышая цены на все потребное. Более того, вы говорите, они вырвались из поселения. Что за поселение такое, если из него нужно вырываться с боем?! Значит, оно было под осадой. Я подтверждаю союз между хундрилами Горячих Слез и Серыми Шлемами. Если вы решили стать нам врагами, сиры - понимайте, что мы находимся в состоянии войны. Идите к бригаде, Покоритель. Тактика с несомненностью требует от нас сначала истребить ваши силы здесь, а потом вторгнуться в королевство.
  При всех своих сомнениях, подозрениях и даже страхах в этот миг Танакалиан не мог сдержать гордости; видя, как поразили ее слова канцлера и покорителя, он ощущал дикарский восторг. "В игры решили играть, да? Хундрилы могли ужалить вас, но Серые Шлемы будут рвать и терзать".
  Они не могли назвать слова Кругхевы блефом, ибо это не был блеф, и оба вельможи всё хорошо поняли. Они не решатся вступить в войну - ни здесь, с Напастью, ни даже с Горячими Слезами. Дураки перехитрили сами себя, и жестоко перехитрили. Сейчас начнется новый, безнадежный торг, но позиции, еще недавно казавшиеся одинаковыми, стали неравными. "В конце концов, друзья мои, вы можете столкнуться с двумя озлобленными, не готовыми сдерживаться армиями. Вы уже трясетесь от ужаса.
  Погодите, вы еще не встречали Охотников за Костями".
  Он проследил, как, торопливо выпалив заверения в желании закончить дело миром, канцлер и покоритель ретировались вниз по склону - они даже не влезли в нелепые портшезы. Рабы бежали следом беспорядочной толпой.
  Кругхева за его плечом вздохнула и сказала: - Кажется мне, сир, что в Болкандо ожидали от хундрилов мелких пакостей, думали, что они не выйдут за пределы поселения. Что их будет легко сдержать, а то и вытеснить в Пустоши. Поэтому они считали: и нас можно будет изолировать и сделать что вздумается.
  - Значит, с самого начала планировалась засада?
  - Или угроза нападения, чтобы выторговать новые уступки.
  - Ну, - сказал Танакалиан, - если хундрилы не готовы оставаться на месте или уходить к Пустошам, остается одно направление. К нам.
  Женщина кивнула. - Как зазубренное копье. Желч поведет свой народ в самое сердце королевства. - Она покатала плечами. Захрустели кожа и звенья кольчуги. - Надежный Щит, сообщите командирам легионов: мы выходим за два звона до рассвета...
  - Даже если болкандийский эскорт увяжется за нами?
  Она оскалила зубы: - Вы оценивали их отряды, сир? Они даже голыми за нами не успеют. Один обоз втрое больше числа бойцов в колоннах. Это, - подчеркнула она, - армия, не привыкшая к походам куда бы то ни было.
  Она отправилась вслед делегатам Болкандо, намереваясь добить их, превратить блестящие кинжалы в уродливые комки свинца.
  Танакалиан же вернулся в лагерь.
  Насекомые сводили с ума; из зарослей доносились крики речных птиц.
  
  ***
  
  Дождь хлестал, сделав мир серым и превратив каменистую дорогу в пенящийся поток. Высокие черные стволы появлялись вокруг и тут же пропадали за полотнищами дождя. Яни Товис осторожно вела коня по опасной тропе. Навощенный плащ прилип к доспехам, капюшон облепил шлем. Два дня и три ночи такого - и она промерзла, промокла до костей. Она свернула с Дороги Городов в пяти лигах от Дреша, направляясь на север, туда, где оставила свой народ; она отмеряла лигу за лигой по лесу, и путь успел ее сильно утомить. Спуск на берег был также путешествием в прошлое. Надежды цивилизации стали блеклыми тенями за спиной. Лоскутки ровных полян, окруженные завалами срубленных деревьев, подсеченными кустами и пеньками; тройные колеи на лесных просеках; мусор старых лагерей, груды пепла, канавы для обжига угля... следы алчного голода вечно нуждающихся дрешцев.
  Как и на островах каттеров, здесь всюду маячило отчаяние. Она проезжала брошенные лагеря лесорубов и видела следы эрозии - глубокие овраги с каменистыми днищами прорезают каждую прогалину. В Дреше, написав прошение об отставке, она заметила нервозность солдат гарнизона. Королевский декрет, запретивший порубки, вызвал череду мятежей - почти все богатство города шло из лесов, и хотя запрет был временным (посланники короля должны были изобрести новую, не расточительную систему лесопользования), паника повисла над улицами города.
  Яни Товис не удивилась, узнав, что король Теол решил бросить вызов старым принципам и практикам Летера, но она подозревала: вскоре он заметит, что голос разумения одиноко повисает в воздухе. Даже здравый смысл становится врагом собирателей будущего урожая. Зверь, называемый цивилизацией, всегда бежит вперед и, улучшая мир нынешний, пожирает мир грядущий. Ужасающая правда в том, что человек способен даже собственных детей принести в жертву ради немедленных благ. Да, так было и так будет. Мечтатели первыми поворачиваются спиной к исторической истине. Короля Теола сметут на обочину, он утонет в неумолимом приливе неограниченного роста. Никому не дано встать между обжорой и праздничным столом.
  Она желала ему удачи и думала, что его ждет провал.
  Дождь стал ливнем, когда она оставила позади вырубки, выбрав тропу, проложенную мигрировавшими через девственные леса бизонами. Грязь в давних следах кишела пиявками; ей что ни звон приходилось спешиваться и отдирать черно - бурых тварей от каждой из лошадиных ног. Наконец тропа пошла вниз, в распадок, оказавшийся топким солончаком. Досаждавшие пиявки сразу перестали попадаться на пути.
  Она видела следы давно заброшенных селений - возможно, здесь обитали остатки трясов, а возможно, какие-то забытые народы. Горбы круглых хижин заросли виноградными лозами. Она замечала на самых древних стволах лики, вырезанные давно обратившейся в гниль рукой. Деревянные лица покрылись черной слизью, мхом и бугорками мерзких на вид грибов. Яни остановила коня перед одним из изображений и долго всматривалась сквозь пелену ливня. Казалось, нет лучшего символа для непостоянства. Тупое выражение лица, горестные ямы, когда-то бывшие глазами... видение преследовало ее еще долго после того, как руины поселка остались за спиной.
  Затем тропа вывела на дорогу между двумя деревнями трясов.
  Ливень стал потопом, по капюшону громко и сердито стучали капли, струйки воды мешали видеть даже прямо перед собой.
  Конь внезапно встал. Она подняла голову, увидела загородившего тропу одинокого всадника.
  Он казался скульптурой, высеченной из водяных струй. - Слушай, - бросила она громко и до неожиданного грубо. - Ты взаправду вообразил, что можешь идти за нами, брат?
  Йедан Дерриг не ответил. Типичное его упрямство.
  Ей захотелось проклясть его, но она понимала: всё бесполезно. - Ты убил ведьм и ведунов. Стяжки и Сквиш недостаточно. Ты понимаешь, ЧТО навлек на меня, Йедан?
  Услышав ее слова, он выпрямился в седле. Даже в таком сумраке она видела, как скрежещет он зубами, прежде чем ответить: - Ты не можешь. Ты не должна. Сестра, совершай путешествие по путям смертных.
  - Да, ведь только по таким и можешь странствовать ты, изгнанник.
  Он закачал головой: - Дорога, которую ты ищешь - только обещание. Никто ее не испытывал. Обещание, Яни Товис. Ты рискнешь жизням людей ради такого?
  - Ты мне не оставил выбора.
  - Выбери путь смертных, ведь это в твоей власти. На восток от Синей Розы, через море...
  Ей захотелось закричать. Но она лишь оскалила зубы. - Ты чертов дурак, Йедан. Видел стоянку нашего... моего народа? Население целого острова - старые заключенные и их семьи, купцы и разносчики, душегубы и пираты - все присоединились к нам! Даже без трясов в лагере почти десять тысяч беженцев - летерийцев! Что мне с ними делать? Чем кормить?
  - Ты за них не отвечаешь, Полутьма. Разгони их - острова почти скрылись под водой. Это кризис короля Теола, кризис Летера.
  - Ты забыл, - рявкнула она, - что Вторая Дева провозгласила независимость. И меня сделали королевой. Едва сойдя на берег, мы станем захватчиками.
  Он склонил голову набок. - Говорят, король - человек понимающий...
  - Он, может, и поймет. А как насчет остальных? Мы будем пересекать чужие земли, мы будем просить еды и воды, и когда голод охватит души, просьбы станут требованиями. Северные территории не оправились от Эдурской войны, поля не паханы. Там, где высвобождалось волшебство, кишат кошмарные чудища и растут ядовитые травы! Я не напущу на жалких подданных короля Теола пятнадцать тысяч отчаявшихся скитальцев!
  - Так возьми меня назад. Я тебе нужен...
  - Не могу! Ты Убийца Ведьм! Тебя порвут на кусочки!
  - Тогда найди достойного - найди себе короля...
  - Йедан Дерриг, прочь с дороги. Я больше с тобой не говорю.
  Он натянул поводья и пропустил ее. - Тропа смертных, сестра. Прошу.
  Проезжая, она подняла скованную перчаткой руку, как бы желая его ударить, но тут же опустила ее и пришпорила коня. Тяжелый взгляд в спину - этого недостаточно, чтобы заставить ее обернуться. Вес его осуждения надавил на плечи. К собственному удивлению, она поняла, что уже ощущала такое. Может, в детстве... да, некоторые черты характера не стираются даже за десятки лет. Мысль заставила ее чувствовать себя еще более жалкой.
  Вскоре она почуяла кислый запах умирающих под ливнем костров.
   "Мой народ, мое королевство. Я дома".
  
  ***
  
  Краткость и Сласть сели на утопленное в почве бревно, отмечавшее линию высокого прилива, опустили босые ноги в теплую на отмели морскую воду. Есть мнение, что чудесная, волшебная смесь свежей дождевой и соленой морской воды излечивает все виды заболеваний ног, даже последствия неправильного выбора, который заставил ноги шагать в неправильную сторону. Разумеется, жизнь дело непростое - вы не можете излечиться от того, что еще не сделали. Но попробовать стоит.
  - К тому же, - сказала Краткость, и темные волосы зашевелились над круглыми щеками, - если бы не голосование наше с тобой, могли бы уже сплавать к ближней таверне. Прямо сейчас.
  - Понадеявшись, что в бочках еще пиво осталось, - поддакнула Сласть.
  - Милочка, на остров налетел битый лед. Может быть, там не все пропало, может быть, много чего осталось, но кто захочет рисковать дыханием? - Она вытащила из укромного кармашка плаща палочку намокшего ржавого листа, сунула за щеку. - Зато теперь у нас есть Королева и правительство...
  - Разделенное правительство, Краткость. Трясы на одной стороне, фортяшники на другой, а Королева растопырилась посредине - я каждую ночь слышу, как у нее кости трещат. Все, что мы получили - это тупик, и это долго не продолжится.
  - Ну, с двумя остатними ведьмами трясы только и могут, что грозить нам костлявым кулачком. - Сласть подергала ногами, но пошедшие было волны мигом пропали под ударами дождевых струй. - Скоро нам придется уходить. Нужно перетянуть Королеву на нашу сторону. Мы с тобой, Крака, мы должны повести всех к Королю Теолу, предложить умную схему расселения, и чтоб нам даровали не меньше трех сундуков с монетой.
  - Один для тебя другой для меня, третий для казны Полутьмы.
  - В точности.
  - Думаешь, она согласится?
  - Почему нет? Мы же не можем оставаться на гнилом берегу, верно?
  - Очень верно. Она ведь спасла нас от утопления, так? Нет смысла топить нас теперь в бесконечной струе Странника. Пятки фента, что за унылое местечко!
  - Знаешь, - сказала, помолчав, Сласть, - мы с тобой можем просто их бросить. Самим пуститься в Летерас. Как думаешь, много ли времени понадобится, чтобы разбогатеть?
  Краткость качала головой. - Нас узнают, дорогуша. Хуже того, такую схему второй раз не провернешь, все сразу поймут, в чем дело.
  - Ба! Раз в пять лет можно найти новую толпу дураков с деньгами. Готовых от них избавиться.
  - Может. Но я о другом говорю. О начальстве. Не хочу второго ареста. Новое обвинение нас приведет на Топляки. Наверняка.
  Сласть содрогнулась. - Тут ты права. Ладно, тогда станем честными политиками, полезем по... э... лестнице мирской власти. Будем тибрить и жульничать по закону.
  Краткость пососала палочку, кивнула: - Мы сможем. Популярность, соревнование. Мы разделим соперников по Мнимой Ассамблее. Ты спишь с половиной, я с другой половиной, мы делаем вид, что враждуем. Создаем два лагеря. Нас обеих выбирают в полномочные представители при дворе Королевы.
  - И тут мы овладеваем бутылочным горлышком.
  - Информация и богатство, да, да. Вверх и вниз. Ни одна из сторон не знает ничего, кроме того, что мы им рассказываем.
  - Точно. Так мы раньше брокеров разводили. Точно так.
  - Да, только еще круче.
  - Но всё с улыбкой.
  - Всегда и всё с улыбкой, дорогуша.
  
  ***
  
  Яни Товис въехала в лагерь. Вонь. Грязь. Фигуры бродят туда и сюда под дождем. Мелководье побурело от мусора и отбросов. Еды не хватает. Баркасы осели, чуть шевелятся на волнах.
   "Путь смертных". Полутьма покачала головой.
  На обращая внимания на множество глаз, она проехала по убогому городку, достигнув Шатра Ведьм. Спешилась, перешагнула дренажную канавку и согнулась, пролезая под полог.
  - Мы в бяде, - каркнула Сквиш из дальнего угла. - Люди болеют, а у нас трав нету и ничево нету. - Она зловеще уставилась на Полутьму.
  Сидевшая рядом Стяжка пошамкала деснами и сказала: - Чо ты намерена делать, Кралева? Прежде чем все помрут?
  Яни не колебалась с ответом: - Мы должны уехать. Но не по тропе смертных.
  Можно ли потрясти двух старух?
  Кажется, она смогла.
  - Во мне Королевская Кровь, - продолжала Полутьма. - Я открою Дорогу в Галлан. - Она поглядела сверху вниз на раззявивших рты ведьм. - К Темному Берегу. Я забираю вас домой.
  
  ***
  
  Ему хотелось бы вспомнить свое имя. Он мечтал о способности понимания.
  Как могла столь разнородная группа людей оказаться бредущей по разоренной стране? Наступил конец света? Они - последние, оставшиеся в мире?
  Нет, не совсем, не вполне верно. Ни один из его бранящихся и рычащих друг на дружку спутников не выражает желания оглянуться на свои следы; а вот его внимание все чаще притягивает мутный горизонт за спиной.
  Кто-то там есть.
  Кто-то их преследует.
  Если бы он осознал все важное, было бы меньше причин для страха. Он мог бы даже понять, что знает преследователя. Мог обрести мгновение покоя.
  Но все смотрят вперед, словно нет иного выбора, словно они не могут иначе. Сооружение, к которому они направились - кажется, уже недели назад - наконец приблизилось. Его громадность смеялась над чувствами расстояния и перспективы, и оценить длину пройденного пути было невозможно. Он заподозрил, что обманывает и ощущение времени, что остальные меряют дорогу совсем иными способами - разве он не дух? Он способен лишь проникать в того или другого, словно тень. Он не ощущает тяжести их шагов. Даже их страдания ему недоступны.
  Если думать рационально, разве не ему подобает ощущать время компактным, невесомо - легким? Откуда же душевная мука? Утомление? Лихорадочное чувство, будто он ползет как улитка, желание проникать в тело, в другое, и так по кругу? Когда он впервые пробудился среди них, ощутил себя благословленным. Ныне же чувствует себя взятым в плен.
  Сооружение вонзалось в безжалостно - голубое небо. Серое и черное, покрытое вырезанной чешуей, опоясанное паутиной трещин и пятнами ржи. Башня, создание невообразимого мастерства. Вначале она казалась обломками, нависшим над головами гнилым зубом, потерявшим форму после столетий небрежения. Близкое расстояние изменило перспективу. Но даже сейчас... на обширной равнине подножия не видно ни одного следа поселений, ни старых борозд от плуга, ни дорог, ни тропинок.
  Они уже могут различить природу монумента. Может быть, в тысячу саженей высотой - он стоит одиноко, с пустыми очами, дракон из камня, балансирующий на задних лапах и завитках хвоста. Одна из передних лап вонзила когти в грунт; вторая лапа поднята и чуть отведена, словно тварь сметает с пути врага. Даже задние лапы расположены несимметрично, они напряжены, мышцы сжаты...
  Ни один настоящий дракон не мог бы поспорить с этим величиной; однако, когда они подошли ближе - подавленные размерами, онемевшие - увидели массу мелких достоверных деталей. Отсвет завитков на каждой чешуйке, чуть припорошенных пылью; черные складки кожи у когтей, когтей толщиной в два человеческих роста, отполированных, хотя и покрывшихся сколами и выбоинами. Они видят складки на шкуре, издали казавшиеся трещинами, видят напряженные и обвисшие мускулы, жилы кровеносных сосудов в арках сложенных крыльев. Зернистая дымка скрывает сооружение на уровне груди, словно там повисло кольцо пыли.
  - Нет, - шепнут Таксилиан, - кольцо движется... вращается по кругу, по кругу... видите?
  - Волшебство, - сказала странно равнодушным тоном Вздох.
  - Словно миллион лун, окруживших мертвое солнце, - заметил Раутос. - Бесчисленные безжизненные миры, каждый не больше песчинки - говоришь, Вздох, их держит волшебство? Уверена?
  - Что же еще? - пренебрежительно бросила та. - Только это от тебя и слышим. Теории. Насчет того и сего. Как будто объяснения что-то значат. Что тебе в знании, жирный олух?
  - Оно гасит пожар в душе, ведьма.
  - Огонь - причина жизни.
  - Если он не сжигает тебя.
  - Ох, хватит вам, - застонала Асана.
  Вздох рывком повернулась к ней: - Я хочу тебя утопить. Мне даже воды не потребуется. Воспользуюсь песком. Буду держать под песком, ощущать каждый рывок, каждое содрогание...
  - Это не просто статуя, - заявил Таксилиан.
  - Кто-то обстругал гору, - буркнул Наппет. - Бессмыслица. Дурацкая, бесполезная. Мы шли целые дни - ради этого? Глупо. Я хочу запинать тебя до крови, Таксилиан. Ты зря потратил мое время.
  - Потратил твое время? Ну, Наппет, чем другим ты намерен был заняться?
  - Нам нужна вода. А теперь что, мы намерены умереть тут, пялясь на глыбу камня? - Наппет поднял покрытый шрамами кулак. - Если я тебя убью, сможем напиться крови. Это нас хоть на время поддержит.
  - А я убью тебя, - сказал Раутос. - Ты будешь умирать в мучительной боли.
  - Что ты знаешь об этом? Мы поджарим тебя, выпьем растекшийся жир.
  - Это не просто статуя, - повторил Таксилиан.
  Последний, который говорил очень редко, удивил всех, раскрыв рот: - Ты прав. Он был живым когда-то, этот дракон.
  Шеб фыркнул: - Спаси нас Странник, ты же идиот. Эта штука была всего лишь горой.
  - Это не была гора, - настаивал Последний, хмуря лоб. - Здесь нет гор и никогда не было. Все видят. Нет, он был живым.
  - Думаю, он прав, - согласился Таксилиан, - но не так, как ты понял, Шеб. Это построили и потом в нем жили. - Он простер руки. - Это город. И я намерен найти путь внутрь.
  Духу, нависавшему над ними, качавшемуся туда и сюда, нетерпеливому и испуганному, встревоженному и возбужденному, хотелось закричать от радости. Будь у него голос, он так и сделал бы.
  - Город? - Шеб долго смотрел на Таксилиана, потом сплюнул. - Но покинутый, верно? Мертвый, верно?
  - Я бы сказал именно так, - ответил Таксилиан. - Давно мертвый.
  - Значит, - Шеб облизнулся, - там может быть ... добыча. Забытые сокровища... в конце концов, кто еще сюда приходил? Пустоши обещают лишь смерть. Все это знают. Наверное, мы первые люди, увидевшие...
  - Кроме обитателей, - пробормотал Раутос. - Таксилиан, ты видишь путь внутрь?
  - Нет, пока нет. Но мы что-нибудь найдем, уверен.
  Вздох выскочила и преградила всем дорогу: - Это место проклято. Не чуете? Оно не принадлежит людям - людям вроде меня и вас. Мы не принадлежим ему. Слушайте же! Войдя внутрь, мы никогда не выйдем!
  Асана заскулила и попятилась. - Мне он тоже не нравится. Надо поскорее уйти, как она сказала.
  - Не можем! - рявкнул Шеб. - Нам нужна вода! Как, вы думали, мог выжить здесь такой большой город? Он стоит на источнике воды...
  - Которая высохла и вот почему они ушли!
  - Высохла, да, быть может. Для десяти тысяч жаждущих душ. Не для семи. И кто знает, как долго... вы не понимаете: если не найдем здесь воду, погибнем.
  Дух был немало озадачен такими словами. Они нашли источник всего два дня назад. У всех есть бурдюки, и в каждом плещется... Только вот он не помнит, где они нашли бурдюки. Может, всегда несли? А что насчет широких шляп, защищающих их от яркого горячего солнца? Посохов? Оплетенного веревками ящика писца, что есть у Таксилиана? Складня Раутоса, на котором вычерчена карта? В плаще Вздох есть зашитые карманы, и в каждом Плитка. У Наппета вместо пояса плетеный ремень - костолом. У Шеба - россыпь кинжалов. Асана тащит веретено и груду спутанной пряжи, из которой делает изящные кружева. У Последнего есть котелок и тренога для костра, серп и коллекция кухонных ножей... Откуда, принялся гадать, замирая от ужаса, дух, появились все эти вещи?
  - Ни еды, ни воды, - говорил Наппет. - Шеб прав. Но, что еще важнее, найдя дверь, мы сможем за нею обороняться.
  Слова его повисли в наступившей тишине, медленно поднимаясь, словно мелкая пыль - дух видел слова, теряющие форму, но не смысл, порядок звуков, но не страшное значение. Да, Наппет высказал тайное знание. Слова, вырезанные ужасом на их душах.
  Кто-то за ними охотится.
  Асана начала рыдать - тихо, захлебываясь слезами.
  Руки Шеба сжались в кулаки. Он уставился на нее.
  А Наппет повернулся к Последнему и задумчиво разглядывал здоровяка. - Знаю, - сказал он, - ты тупоголовый фермер, Последний, но выглядишь сильным. Сможешь держать меч? Если нам придется поставить кого-то у входа - ты сможешь продержаться?
  Мужчина нахмурился, отвечая: - Может, я никогда мечом не пользовался, но никто мимо не пройдет. Клянусь. Мимо меня никто не пройдет.
  А Наппет уже держал меч в ножнах, который и вручил Последнему.
  Дух задрожал, увидев оружие. Он знал его - и не знал. Необычное, пугающее оружие. Он смотрел, как Последний вынимает клинок из ножен: односторонняя заточка, темное, пятнистое железо, острие утяжелено и немного изогнуто. Бегущая по клинку узкая выемка подобна черному разрезу, кошмарной щели в саму Бездну. Он воняет смертью... всё это оружие - ужасный инструмент разрушения...
  Последний взвесил меч в руке. - Я предпочел бы копье, - заявил он.
  - Мы не любим копья, - зашипел Наппет. - Не так ли?
  - Да, - хором отозвались остальные.
  Лоб Последнего наморщился еще сильнее. - Я тоже. Не знаю, почему я... я... захотел копье. Думаю, черт в ухо нашептал. - Он сделал охранительный жест.
  Шеб сплюнул, чтобы скрепить защиту.
  - Мы не любим копья, - шепнул Раутос. - Они... опасны.
  Призрак согласился. Лишенный плоти, он тем не менее дрожит и чувствует холод. Было копье в его прошлом, да? Может... Страшная вещь, стремящаяся ударить в грудь, в легкое, распоровшее мышцы руки. Содрогания ударов, стоны костей... он делает шаг назад, еще шаг... Боги, он не любит копья!
  - Идемте, - сказал Таксилиан. - Пора искать путь внутрь.
  Путь внутрь есть. Дух знал это. Путь внутрь есть всегда. Вызов в том, чтобы его найти, увидеть и понять, что это путь. Важнейшие двери вечно скрыты, замаскированы, кажутся чем-то совсем иным. Важнейшие двери открываются лишь в одну сторону; едва ты проходишь, они закрываются, подняв тучу пыли, и пыль щекочет затылок. Снова их не открыть.
  Такова дверь, которую он ищет, понял дух.
  Не поджидает ли она в мертвом городе?
  Скоро он узнает. Прежде чем ловец отыщет его - отыщет их всех. "Носитель Копья, убийца. Тот, Кто не отступает, Кто смеется в тишине, Кто не дрогнет... нет, он не закончил играть с нами, со мной, с нами, со мной.
  Нужно найти дверь.
  Мой путь внутрь".
  Они подошли к передней лапе дракона, к когтям, к громадным толстым колоннам из мрамора, глубоко вонзенным в твердую почву. Вокруг основания повсюду видны трещины, провалы, земля кажется зыбкой. Раутос хмыкнул и присел, засунув пальцы в одну из трещин. - Глубоко, - пробурчал он. - Город проседает, а значит, вода внизу действительно высосана.
  Таксилиан покачивал головой, изучая массивную башню - переднюю лапу. - Слишком большая, - шепнул он. - Она одна стоит полдюжины эрлийских шпилей... если она действительно полая, может вместить тысячу обитателей.
  - И все же, - отозвался Раутос, подходя к нему, - погляди на мастерство, на гений скульптора. Видел ли ты прежде такое искусство, такой масштаб, Таксилиан?
  - Нет, это превосходит... превосходит всё.
  Шеб ступил в тень между когтями и пропал из вида.
  Они не замечали ни лестниц, ни дверных проемов или пандусов; выше не было видно окон или ниш.
  - Он кажется самодостаточным, - сказал Таксилиан. - Заметили? Нет признаков ферм или пастбищ.
  - Ничто не пережило период небрежения, - ответил Раутос. - Насколько мы можем судить, ему может быть сто тысяч лет.
  - Это меня удивило бы... да, поверхность выветрена, стерта, но будь он таким старым, как ты сказал - остался бы лишь бесформенный горб, гигантский термитник.
  - Уверен?
  - Нет, - признался Таксилиан. - Но помню, как однажды в Эрлитане, в скриптории, видел карту времен Первой Империи. Она показывает линию рваных холмов неподалеку от города. Словно позвоночник, пролегший вдоль побережья. Тут и там высокие скалы. Ну, эти холмы до сих пор там, хотя уже не такие высокие, как на карте.
  - И насколько стара карта?
  Таксилиан пожал плечами: - Двадцать тысяч лет? Пятьдесят? Пять? Ученые делают карьеру, не соглашаясь между собой.
  - Карта была на коже? Никакая кожа, разумеется, не выдержит и пяти тысяч лет...
  - Да, кожа, но отделанная загадочным способом. Ее нашли в запечатанном воском контейнере. Семь Городов - по большей части пустыня. Без влаги ничто не гниет. Только усыхает, съеживается. - Он махнул рукой в сторону каменного фасада. - В любом случае он должен был выветриться гораздо сильнее, если фермы пропали от времени.
  Раутос кивнул, соглашаясь с рассуждениями Таксилиана.
  - Здесь нечисто, - сказала Вздох. - Вы войдете и вас убьют, Таксилиан. А я проклинаю сейчас твое имя, твою душу. Ты заплатишь за то, что убил меня.
  Он глянул на нее и промолчал.
  Раутос позвал: - Видишь ту заднюю лапу? Она единственная стоит на пьедестале.
  Мужчины двинулись в том направлении.
  Вздох подошла к Асане: - Сплети кокон, старуха, сделай себе укрытие. Пока не станешь гнилой шелухой. Не думай, что сможешь выбраться. Не думай, что явишься нам в блеске разноцветных крыльев. Твои надежды, Асана, твои мечты и тайны - все пустое. - Она подняла руку, тонкую как лапка паука. - Я могу так легко сокрушить...
  Последний встал перед ней и оттолкнул, так что она чуть не упала. - Я устал тебя слушать, - зарычал он. - Оставь ее.
  Вздох закашлялась и унеслась прочь.
  - Спасибо, - сказала Асана. - Это было так... больно.
  Но Последний взглянул ей прямо в глаза: - Это не место для страхов, Асана. Победи свои, да поскорее.
  Стоявший поблизости Наппет заржал. - Тупой фермер не так уж туп. Но разве он от этого стал меньшим уродом?
  
  ***
  
  Подойдя к задней лапе, Раутос и Таксилиан увидели, что пьедестал прямоугольный, походит на основание храма. Стена была чуть выше их голов и все еще несла слабые следы фриза, искусно сделанного бордюра. Невозможно было понять, что именно здесь изображено. И ни следа входа.
  - Мы снова в затруднении, - сказал Раутос.
  - Не думаю. Ты неправильно смотришь, друг. Ты ищешь перед собой. Смотришь направо и налево. Да, город подталкивает к заблуждению. Дракон манит взглянуть вверх, он же такой большой. Но... - Он ткнул пальцем.
  Раутос проследил и удивленно крякнул. У основания пьедестала была полузасыпанная песком впадина. - Путь внизу.
  Подошел Шеб. - Придется копать.
  - Думаю, да, - согласился Таксилиан. - Зови всех, Шеб.
  - Я не приму от тебя приказов. Пусть Странник поссыт на всех вас, высокородных ублюдков.
  - Я не высокородный, - сказал Таксилиан.
  Шеб оскалился: - Ты им притворяешься, что еще хуже. Стань тем, кем ты был, Таксилиан. Если не сможешь сам, я тебе помогу. Это я обещаю.
  - У меня есть некоторые знания. Шеб, почему это тебя так пугает?
  Шеб положил руку на один из кинжалов. - Не люблю выскочек, а ты таков. Думаешь, большие слова делают тебя умнее, лучше. Тебе нравится, что Раутос тебя уважает. Думаешь, он видит в тебе равного. А он просто смеется, Таксилиан. Ты для него домашняя собачонка.
  - Вот так мыслят летерийцы, - вздохнул Раутос. - Это и держит их на месте. Вверх, вниз - даже люди, говорящие, будто презирают систему, делают все, чтобы сохранить свое положение.
  Таксилиан вздохнул в ответ: - Я это понимаю, Раутос. Стабильность помогает тебе помнить, кто ты есть. Говорит, что у тебя есть законное место в обществе, пусть и плохое.
  - Послушайте их, двух говноедов.
  Подошли остальные. Таксилиан показал на впадину: - Мы думаем, что нашли вход. Но придется копать.
  Последний вышел вперед, в руках его была лопата. - Начну.
  Призрак повис над ними, ожидая. На западе солнце уходило за тусклую полосу горизонта. Когда Последнему потребовался отдых, его место занял Таксилиан, затем Наппет, затем Шеб. Раутос тоже попробовал копать, но к тому времени яма была глубокой, он с трудом спустился, а бросать лопатой землю за край и вовсе не сумел. Шеб не стал терпеть его беспомощную возню, прорычав, чтобы он вылезал и оставил работу низкорожденным, знающим это дело. Последний и Таксилиан помогли Раутосу вылезти из ямы.
  В сумраке было видно, что они раскопали основание - большие, сложенные без раствора блоки.
  Недавний разговор растревожил духа, хотя он не понимал, чем именно. Он ведь давно забыл о подобных глупостях. Игры общественного положения, столь горькие и саморазрушительные - какая потеря времени и энергии, проклятие людей, способных глядеть вовне, но не внутрь. Не это ли мера разума? Неужели несчастные жертвы всего лишь глупы, неспособны к интроспекции, к честному суждению о себе? Или это качество низкого интеллекта, заставляющее носителя инстинктивно избегать слишком многого и слишком беспокоящего знания о себе самом?
  Да, именно мысль о самообмане делает его странно беспокойным, открытым, ранимым. Он же может видеть самую суть. Когда истинная личность - чудовище, кто не захочет спрятаться от нее? Кто не убежит, едва завидев ее поблизости? Кто захочет учуять ее, ощутить дыхание? Да, даже дикий зверь понимает, что не нужно познавать себя слишком хорошо.
  - Я дошел до пола, - провозгласил выпрямивший спину Шеб. Когда все сгрудились на обрывистом крае, он рявкнул: - Держитесь подальше, дурачье! Хотите меня похоронить?
  - Это искушение, - сказал Наппет. - Но тогда нам придется откапывать твой мерзкий труп.
  Лопата заскребла по камням. Вскоре Шеб сказал: - Вижу перед собой арку входа. Низкая, но широкая. Ступеней нет, просто пандус.
   "Да", - подумал дух, - "так и должно быть".
  Шебу не хотелось передавать лопату другим - не сейчас, когда он уже видит вход. Он копал быстро, постанывая с каждым броском тяжелого сырого песка. - Я чую воду, - пропыхтел он. - Неужели тоннель залит... но мы хотя бы не умрем от жажды.
  - Я туда не пойду, - заявила Вздох, - если в тоннеле вода. Не пойду. Вы все утонете.
  Сход вел вниз на протяжении шести или семи шагов, так что Шеб утомился. Наппет заменил его и вскоре, едва темнота сгустилась за спинами, лопата проникла в пустоту. Они пробились...
  Тоннель сочился влагой, воздух отдавал сладковатой плесенью и чем-то еще более неприятным. Под ногами было скользко - слой воды глубиной не более чем в палец. Царила абсолютная тьма.
  Все зажгли фонари. Видя это, призрак снова испугался. Как и в предыдущих случаях, вроде внезапного появления лопаты, он что-то важное упустил - ведь вещи не могут просто возникать из ничего, когда они нужны. Реальность так не работает. Нет, это он, должно быть, слеп к некоторым вещам, проклят избирательностью зрения, видит лишь то, что нужно сейчас, что важно в данный момент. Он вдруг сообразил: группу может сопровождать целый фургон припасов. У них могут быть слуги. Охранники. Армия. Подлинный мир, понял он с содроганием, вовсе не таков, каким он его видит от мгновения к мгновению. Подлинный мир непознаваем. Он подумал, что сейчас завоет. Он подумал, что готов дать голос ужасу перед отвратительными откровениями. Ведь... если мир действительно непознаваем, им управляют неведомые силы, и как он может защититься от них?
  Он замер, не способный двигаться. Потом группа спустилась в тоннель и его поразило новое открытие - цепи потянули его в яму, потащили - вопящего - в проход.
  Он не свободен.
  Он привязан к жизням странных людей, и ни один не знает даже, что он существует. Он их раб, столь бесполезный, что ему не дали голоса, тела, идентичности за пределами нынешней насмешки над "я" - и долго ли протянет такая сущность, если ее никто не видит? Если даже каменные стены и слизистая вода не знают о его прибытии?
  Не таковы ли мучения всех духов?
  Эта возможность показалась столь ужасной, столь отвратительной, что он задрожал. За что смертная душа может заслужить вечную кару? Какое великое преступление сделало наказанием саму жизнь? Или это лишь его особенная участь? Какой бог или богиня были так жестоки, настолько лишены милосердия?
  При этой мысли он, волочившийся вслед хозяевам, ощутил прилив ярости. Вспышку негодования. "Какой бог решил, что наделен правом судить меня? Такая наглость непростительна никому.
  Кто бы ты ни был, я найду тебя. Клянусь. Я найду тебя и зарублю. Заставлю покориться. На колени! Как ты посмел?! Как ты решаешься кого-то судить, если прячешь свое лицо? Если стираешь все следы своего бытия? Своего злотворного присутствия. Прячешься от меня, кем бы ты ни был - или кем бы ты ни была. Детская игра. Подлая игра. Предстань перед ребенком своим. Докажи правоту, докажи право судить меня.
  Сделай так, и я прощу тебя.
  Оставайся скрытым, обрекая мою душу на муки - и я выслежу тебя.
  Выслежу и сражу".
  Пандус повел кверху и достиг широкой комнаты с низким потолком.
  Она была завалена трупами рептилий. Гниющими, вонючими, посреди луж густого ихора и кислой крови. Двадцать, может и больше.
  К'чайн Че'малле. Строители города.
  У каждого рассечено горло. Зарезаны, словно козлы на алтаре.
  За ними виднелась пологая спиральная лестница. Все молчали, поодиночке пробираясь мимо жертв резни. Таксилиан повел их кверху.
  Призрак видел, что Вздох помедлила, наклонилась, провела пальцем по гниющей крови.
  Вложила палец в рот. И улыбнулась.
  
  
  
  
  КНИГА ВТОРАЯ
  ПОЖИРАТЕЛИ АЛМАЗОВ И САМОЦВЕТОВ
  
  
  
  Я слышала рассказы о реке
  река - такое место
  где вода струится по земле
  блестя под солнцем
  это сказка
  и сказка лживая
  особенно про чистоту воды
  мы знаем лучше
  что вода красна как кровь
  но люди любят сказки
  в сказках скрыт урок
  я думаю
  что эта сказка говорит о нас
  о реках крови
  что очистятся когда-то.
  
  О реке,
  Баделле
  
  
  
  
  Глава 7
  
  
  Вот встали в тесный строй горячечные твари
  ряды щитов, ряды пятнистых лиц
  они выходят маршем изо рта
  убийцы это любят
  они собой горды, пускай никто не смотрит
  знамена подняты, расшиты стяги
  и музыка звучит как топот ног
  святоши это любят
  клинки начищены, гляди! - они мечтают
  внести разлад в тупой, унылый мир
  слепые черви ползают в грязи
  летят слова любви
  ныряют лебеди в глубины, а тюлени
  скребутся в стены ледяной тюрьмы
  все наши сны не ведают оков...
  
  
  Признания Осужденного,
  Банетос из Синей Розы
  
  
  
  Странник шел по затопленному тоннелю, вспоминая тела, которые некогда плавали здесь словно бревна и медленно обращались в студень. И сейчас нога то и дело пинает невидимые кости. Темнота не обещает одиночества, истинного уединения, последнего упокоения. Темнота - всего лишь дом заблудших. Вот почему саркофаги закрывают плитами, а крипты засыпают курганами из земли и камней. Темнота - видение за сомкнутыми веками, всего лишь отрицание света, когда детали перестают быть важными.
  Он мог бы найти мир по себе. Всё, что требуется - сомкнуть единственный глаз. Это должно работать. Он не понимает, почему это не работает. Жгуче - холодная вода плещется у бедер. Он приветствует дар онемения. Воздух сперт, но он привык. Ничто вроде бы не должно держать его здесь прикованным к настоящему мигу.
  События разворачиваются, так много событий - и ни одно не началось от его толчка, ни одно не покорилось его воле. Гнев уступил место страху. Он отыскал алтарь, который Пернатая Ведьма освятила его именем. Он надеялся найти ее душу, ее плотную волю, всё ещё обвивающую сухожилия и кости... но ничего не нашел. Куда она ушла?
  Он еще может чувствовать ее волосы в руке, безмолвное сопротивление - остатки здравого смысла сражаются за глоток воздуха, за лишнее мгновение жизни. Ладонь зудит от слабых содроганий, начавшихся, когда она наконец сдалась и впустила воду в легкие, раз, другой - словно новорожденная, вкушающая дары неведомого мира - чтобы отпрянуть, раствориться и ускользнуть угрем в темноту, в которой первым делом забываешь себя саму.
  Откуда навязчивые воспоминания? Он совершил акт милосердия. Охваченная гангреной, безумная - ей оставалось недолго. Всего лишь малый толчок, вовсе не продиктованный мотивами мести или отвращения. И все же она могла проклясть его с последним сиплым выдохом.
  Ее душа должна плавать в черной воде. Но Странник знал, что оказался в одиночестве. Алтарная комната не дала ему ничего, кроме уныния.
  Он брел - скользкий пол тоннеля опускался с каждым шагом - ноги вдруг поскользнулись, вода охватила его грудь, сомкнулась на плечах, хлопнула по горлу. Макушка коснулась неровных камней потолка; еще миг - и он оказался под водой. В глазу защипало.
  Он плыл сквозь сумрак, пока вода не стала соленой; свет, отраженный от водной глади в саженях сверху, замерцал, словно смутные полузабытые воспоминания о молниях. Он смог ощутить тяжелые удары буйных потоков и понял, что наверху действительно ярится шторм. Но творящееся под потолком мира не повлияет на него здесь, внизу. Он идет по дну океана, вздымает вековой ил.
  Здесь нет гниения; все, что не раздавило в пыль неистовое давление пучины, издавна лежит под одноцветным покрывалом ила, словно мебель в громадной покинутой комнате. Это королевство навевает ужас. Время забыло путь, заблудилось, пока бесконечный дождь обломков не прибил его вниз, не поставил на колени. Не похоронил. Все и вся могут удостоиться такой же участи. Угроза, риск весьма реальны. Ни одно разумное существо не выдержит долгого пребывания здесь, где вечно звучит жуткая мелодия тщеты.
  Он заметил, что идет мимо большого скелета: покосившиеся кривые ребра поднимаются по сторонам колоннадой храма, рухнувшего под собственной тяжестью. Он пересек неровную линию валунов - позвонков чудовища. Четыре лопатки стали широкой платформой, от них, словно поваленные столбы, отходили до нелепого длинные кости. В такой темноте он мог лишь вообразить очертания чудовищного черепа. Да, вот еще храм, иного рода. Драгоценное хранилище самости, пространство, желающее быть занятым, существование, требующее знаний о себе.
  Мысль понравилась Страннику. Сколь тонкие самообманы собирают воедино кости души! Он миновал последнюю лопатку, заметив следы перелома. Кость походит на громадное разбитое блюдо.
  Оказавшись у черепа, Странник увидел: одна из орбит раздроблена, длинное перекошенное рыло полно выбитых зубов. Старший Бог помедлил, изучая повреждения. Он не мог вообразить, что это за зверь; он подозревал, что это дитя глубоких течений, пловец давно минувших эпох, так и не понявший, что время его ушло. Он подумал: не был ли удар - ударом милосердия?
  Ах, но разве может он бороться со свой натурой? Большинство его толчков имели фатальные последствия, это правда. Побуждений у него много, и милосердие не числится в самых последних. Ощущение волос под рукой... да, это выпрыгнула совесть, это трепет раскаяния. Ничего. Пройдет.
  Он пошел дальше, зная, что находится на верном пути.
  Есть места, которые можно найти лишь по приглашению, по сомнительной любезности сил, их сотворивших, придавших форму. Преграды презирают желания и жажду большинства искателей. Но он давно, очень давно изучил тайные тропы. Ему не нужно приглашений; ни одна сила не устоит перед его алчбой.
  Тусклый свет башни показался раньше ее очертаний; он вздрогнул, когда насмешливое око заплясало в сумраке. Течения набросились на него, ударяя по телу словно бы в безнадежных попытках сбить с пути. Ил взвился, желая его ослепить. Но он устремил взгляд на зовущий огонек - и вскоре различил и приземистый дом, и черные кривые сучья деревьев во дворе, и низкие каменные стены.
  У башни Азата скопились залежи ила. Курганы во дворе оказались полуразрытыми; корни накренившихся деревьев торчали наружу. Ступая по качающимся плитам дорожки, Странник видел кости, рассыпанные вокруг провалившихся могильников. Да, они наконец-то сбежали из тюрьмы, но смерть пришла за ними раньше. Терпение - рок долгоживущих. Оно способно погрузить потерявшую счет годам жертву в спячку, пока не истлеет плоть, пока не отвалится череп.
  Он дошел до двери. Потянул, открыв.
  Потоки из узкого коридора овеяли его, теплые словно слезы. Едва портал закрылся за спиной, Странник сделал жест. В следующий миг он стоял на сухом полу. В воздухе висело тонкое облачко дровяного дыма. По коридору плыл, приближаясь, огонек фонаря.
  Облаченная в домотканую одежду фигура заставила Странника содрогнуться. Воспоминания взвихрились мутным илом; он словно на мгновение ослеп. Тощий Форкрул Ассейл горбился, словно доказательства и улики правосудия согнули его, сломали спину. Бледное лицо стало сборищем морщин, оно походило на мятую кожу. Измученные глаза лишь на миг впились в Странника. Затем Ассейл сделал шаг в сторону. - Огонь и вино ждут тебя, Эрастрас. Входи, ты знаешь дорогу.
  Они прошли в двойную дверь на пересечении коридоров, в сухое тепло комнаты очага. Ассейл указал рукой на столик у стены, а сам подковылял к креслу около камина. Не принимая приглашения выпить - пока что - Странник подошел к другому креслу и уселся.
  Они сидели и смотрели друг на друга.
  - Ты малость поизносился, - сказал Ассейл, - с последней нашей встречи...
  - Хохот Бездны, Сетч! Ты сам себя давно видел?
  - Забытым не подобает жаловаться. - Хозяин поднял хрустальный кубок, поднес к лицу, созерцая мерцающий свет, запертый в янтаре вина. - Когда я гляжу на себя, вижу... угольки. Они угасают, они умирают. И это, - закончил он, - хорошо.
  Ассейл выпил вино. Странник оскалился: - Жалкие слова. Но твои прятки окончились, Костяшки.
  Сечул Лат улыбнулся старому титулу, и это была горькая улыбка. - Наше время утекло.
  - Так было. Но ныне все возродится.
  Сечул покачал головой. - Ты правильно сдался в прошлый раз...
  - Это была не сдача! Меня вытеснили!
  - Тебя заставили отдать то, чего ты оказался недостоин. - Мрачные глаза поднялись, захватывая взор Странника. - К чему роптать?
  - Мы были союзниками!
  - Да, были.
  - И станем снова, Костяшки. Ты был Старшим Богом, ближе всех стоявшим к моему трону...
  - К твоему Пустому Трону, да.
  - Битва грядет. Слушай меня! Мы можем изгнать жалких новых богов. Мы можем утопить их в крови! - Странник подался вперед. - Боишься, что против них выйдем лишь мы двое? Уверяю, старый друг, в одиночестве мы не окажемся. - Он снова расслабился, уставился в огонь. - Твои смертные родичи, должно быть, нашли новую силу, заключили новые союзы.
  Костяшки фыркнул: - Ты доверишься миру и правосудию Форкрул Ассейлов? После всего, что они с тобой сотворили?
  - Я умею узнавать необходимость.
  - Эрастрас, мое время подошло к концу. - Он пошевелил пальцами. - Оставляю всё на Близняшек. - Ассейл улыбнулся. - Лучший мой бросок.
  - Отказываюсь верить. Ты не станешь в стороне перед грядущим. Я ничего не забыл. Помнишь силу, которой мы когда-то владели?
  - Помню. Думаешь, почему я сижу здесь?
  - Я хочу эту силу. Снова. И получу.
  - Зачем? - спокойно спросил Костяшки. - Чего ты ищешь?
  - Всего, что потерял!
  - Ах, старый друг, ты не помнишь всего.
  - О?
  - Да. Ты забыл, что потерял в самом начале.
  Повисло молчание.
  Странник встал и отошел, чтобы долить вина. Вернувшись, поглядел на приятеля - Старшего сверху вниз. - Я пришел сюда, - произнес он, - не только ради тебя.
  Костяшки моргнул.
  - Я намерен призвать весь Клан Старших. Всех, кто выжил. Я Владыка Плиток. Они не смогут отказаться.
  - Нет, - буркнул Костяшки. - Этого мы не сможем.
  - Где она?
  - Спит.
  Странник скорчил гримасу. - Это я и так знал, Сетч.
  - Сядь, Эрастрас. Прямо сейчас. Прошу. Давай просто... посидим. Выпьем за память дружбы. И за невинность.
  - Когда кубки опустеют, Костяшки.
  Он сомкнул веки, кивнул: - Так и будет.
  - Больно видеть тебя таким, - сказал, усевшись, Странник. - Мы снова сделаем тебя прежним.
  - Дорогой Эрастрас, ты ничему не научился? Времени плевать на наши желания, и ни один из существовавших богов не был безжалостнее времени.
  Странник прищурил глаз. - Погоди, пока не узришь мир, который я переделаю. Ты вновь встанешь у Пустого Трона. Вновь познаешь наслаждение неудач, повергая мечтающих о лучшей доле смертных. Снова и снова.
  - Помню, - пробормотал Костяшки, - как они сетовали на невезение.
  - И пытались ублажить судьбу все новыми жертвами крови. На алтарях. На полях брани.
  - И в темных сделках души.
  Странник кивнул - обрадованный, утешенный. Да, следует выждать еще немного. Целительное мгновение. Оно всегда ему отлично служило.
  Он может еще немного отдохнуть здесь.
  - Тогда расскажи мне, - предложил Костяшки, - историю.
  - Какую историю?
  - О том, кто взял у тебя глаз.
  Странник поморщился и отвернулся. Хорошее настроение испарилось. - Смертные, - буркнул он, - съедят всё.
  
  ***
  
  В башне Азата, в комнате, бывшей целым миром, она спала и грезила. Грезы ее жили отдельно от времени, и потому она вновь брела по местности, умершей тысячи лет назад. Но воздух все еще свеж, небо над головой чисто, сверкает ртутным блеском - как в день яростного рождения. Со всех сторон здания, ставшие грудами обломков, кривыми костлявыми курганами. Прошедшие потопы запятнали все илистой грязью до уровня ее бедер. Она шла, удивляясь и даже не веря глазам.
  Только это и осталось? Трудно поверить.
  Курганы выглядели странно одинаковыми - груды камня почти идентичного размера. На улицах не было видно мусора; даже грязь облепила все аккуратной ровной коркой.
  - Ностальгия, - произнес голос сверху.
  Она встала, подняла глаза на белокожую фигуру, усевшуюся на одном из курганов. Золотые спутанные волосы отросли, в них появился намек на какой-то алый оттенок. Белый двуручный меч прислонен к боку, и кристальное навершие рукояти сверкает под ярким солнцем. Оно принимает много форм, это существо. Одни прекрасные, другие - как эта - подобные плевку в глаза. Кислотой.
  - Твоя работа, так?
  Рука провела по эмалевому лезвию - касание любовника, заставившее ее вздрогнуть. Он сказал: - Мне противна твоя небрежность, Килмандарос.
  - А ты делаешь смерть столь... опрятной.
  Он дернул плечами: - Скажи, если в последний свой день - или ночь, без разницы - ты обнаружишь себя в постели, в комнате. Слишком слабой, чтобы встать, но еще способной оглядеться - но не больше. Скажи мне, Килмандарос, не утешит ли тебя опрятность всего, что увидишь вокруг? Ты будешь понимать, что оно останется и после, неизменное, привязанное к медленному, весьма медленному ритму увядания?
  - О чем ты спрашиваешь, Оссерк? О ностальгии по комнате, в которой я сейчас сижу?
  - Не это ли финальный дар смерти?
  Она подняла руки, показав ему кулаки. - Иди сюда, получи мой дар, Оссерк. Я знаю это тело, лицо, которые ты мне явил. Я знаю искусителя, знаю слишком хорошо. Иди же сюда. Неужели ты не скучаешь по моим объятиям?
  И Оссерк хихикнул в ужасной яви сна. Таким смехом, который врезается в жертву, злобно сжимает горло. Презрительный, лишенный сочувствия смех его говорил: "Ты мне больше не интересна. Вижу твою боль, и это меня веселит. Вижу, что ты никак не избавишься от пустячка, который я легко выбросил, от заблуждения, будто мы все еще нужны друг другу".
  Столь многое в смехе сна, о да.
  - Эмурланн распался, - сказал он. - Большая часть кусков так же мертва, как этот. Будешь корить меня? Аномандера? Скабандари?
  - Меня не интересует дурацкое тыканье пальцем. Обвиняющему нечего терять и есть что скрывать.
  - Но ты объединилась с Аномандером...
  - Он тоже не любит укорять. Мы объединились, да, чтобы спасти что можно.
  - Значит, тем хуже, что я пришел сюда первым.
  - Куда делись жители, Оссерк? Их город ты уничтожил...
  Он поднял брови: - Да никуда не делись. - Он повел рукой, показывая на ряды курганов. - Я отказал им даже в миге... ностальгии.
  Она почувствовала, что дрожит. - Сойди же сюда, - проскрежетала она, - ибо смерть заждалась тебя.
  - У тебя много конкурентов, - бросил он. - Поэтому я и... гмм... прохлаждаюсь здесь. Остался лишь один портал. Нет, не тот, через который прошла ты - он давно разрушился.
  - И кто поджидает тебя в нем, Оссерк?
  - Ходящий-По-Краю.
  Килмандарос оскалила длинные клыки в широкой улыбке. И швырнула ему его же смех.
  Двинулась прочь.
  Голос за спиной прозвучал удивленно: - Что ты делаешь? Он зол. Ты не понимаешь? Он зол.
  - Это мой сон, - шепнула она. - В нем все такое, каким должно быть. - Но она удивлялась. У нее вроде бы нет воспоминаний именно об этом месте, как и о встрече с Оссерком на руинах Куральд Эмурланна.
   "Значит, иногда сны вправду могут тревожить нас".
  
  ***
  
  - Тучи над горизонтом. Черные, приближаются ломаным строем. - Буян надавил на глаза пальцами, потом мельком поглядел на Геслера. Лицо его покраснело. - Что за глупые сны, а?
  - Мне откуда знать? Есть мошенники, делающие состояние на снах дураков. Почему не пойти к такому?
  - Ты назвал меня дураком?
  - Только если последуешь моему совету, Буян.
  - Да. Вот почему я завыл.
  Геслер склонился, раздвигая кружки и все прочее, освобождая место для мускулистых, покрытых шрамами рук. - Заснуть в разгар бурной пирушки - уже непростительное преступление. Вскочить с воплями - ну, это вовсе безумно. Половина из нас, идиотов, за сердца схватились.
  - Не нужно было ввязываться, Гес.
  - Заладил свое. Мне тоже не нравится. Но мы вызвались искать Хеллиан. - Он кивнул на третью сидящую за столом, хотя была видна лишь ее макушка с намокшими от пролитого эля волосами. Храпы летели над столом; казалось, это сотня короедов приканчивает больную сосну. - И вот мы ее нашли, только она не в состоянии вести взвод. Вообще ни для чего не в состоянии. Ее могут обобрать, изнасиловать, даже убить. Придется стоять на страже.
  Буян рыгнул, вцепился в бороду. - Это был не совсем сон.
  - Помнишь, когда в последний раз видел приятный сон?
  - Не знаю. Давно, наверное. А может, мы забываем хорошие, только плохие помним.
  Геслер наполнил кружки. - Итак, приближается буря. У тебя сны на редкость тонкие. Даже пророческие. Ты спишь и слышишь шепот богов, Буян.
  - У меня дурное настроение, Гес. Напоминай, чтобы я о снах больше не говорил.
  - Я и не просил о них говорить. Ты сам заорал.
  - Не заорал я. Завыл.
  - Есть разница?
  Поморщившись, Буян потянулся за кружкой. - Иногда, ну... боги не шепчут.
  
  ***
  
  - Волосатые женщины все еще тревожат ваши сны?
  Бутыл открыл глаза и подумал, не метнуть ли нож ей в лицо. Но всего лишь моргнул. - Добрый день, капитан. Я удивлен, что вы не...
  - Простите, солдат, но вы только что мне подмигнули?
  Он сел. - Это было подмигивание, капитан? Вы уверены?
  Фаредан Сорт отвела глаза, что-то пробурчала и ушла к выходу.
  Когда дверь хлопнула, Бутыл сел поудобнее, наморщил лоб. Да, влезать в голову офицера - это стало у него второй натурой. Но его встревожили ее слова. Такой вопрос звучит нелепо, в особенности от Фаредан Сорт. Он сомневался, что капитану известно о его личном проклятии. Откуда ей? Какой дурак доверил бы такое офицеру? Особенно такому, что злобно убивает талантливого и радостно женатого скорпиона без всякой причины. Если она действительно что-то знает, это значит, кто-то поделился кусочком информации в обмен на что-то иное. Привилегию, подачку. Это же тайное предательство за спинами обычных солдат легиона!
  Кто оказался таким подлым?
  Он раскрыл глаза, огляделся. Один в казарме. Скрипач увел взвод на полевые упражнения, военную игру против заново сформированных батальонов Брюса Беддикта. Жалуясь на больной желудок, постанывая и кряхтя, Бутыл сумел отказаться от участия. Не для него бессмысленная беготня по кустам и полям; к тому же не так давно они убивали летерийцев по-настоящему. Отличный шанс забыть, что отныне они друзья. И для той, и для другой стороны. Так или иначе, он успел первым пожаловаться на живот, так что у других не прокатило - он поймал злобный взгляд Улыбы, но он же привык, он всегда более быстрый...
  Улыба. Он поглядел на пустую койку, поглядел внимательно и придирчиво. Ее излюбленный приемчик - удар из-за спины, не так ли? А кто еще тут остался? Никого.
  Он опустил ноги на пол - боги, какая холодина! - и подошел к ее постели. Следует двигаться осторожно. Если кто и умеет делать хитрые, подлые ловушки у вещей, которые для других не предназначаются, так это брызгливая полусумасшедшая киса с острыми ножиками.
  Бутыл вынул кухонный нож и начал надавливать на тонкий матрац, склонившись поближе, чтобы изучить по видимости беспорядочные швы и выступы обшивки - каждая может оказаться отравленной... но выступы и швы оказались, гмм... всего лишь случайными выступами и швами на обшивке.
   "Пытается меня подначить... нутром чую..."
  Он встал на колени, пощупал под кроватью. Ничего особенного; это заставляет тревожиться еще сильнее. Бормоча под нос, Бутыл заполз за койку и уставился на сундучок.
  Летерийская работа - не из тех, что они привезли с собой. У нее было слишком мало времени, чтобы его оснастить - то есть хитроумно оснастить. Нет, иголки и лезвия будет легко заметить.
  Она его продала, и она об этом пожалеет.
  Ничего не обнаружив на внешних сторонах, он просунул кончик ножа в замочную скважину и начал трудиться над механизмом.
  Открытие, что сундучок вообще не заперт, ввергло его в бесконечное мгновение ужаса - дыхание сперло, по лбу покатился пот. "Явная ловушка. Рассчитанная на убийство. Улыба не приглашает мужчин к себе, тем более в себя... гмм, в свой... Подниму крышку - и покойник".
  Он дико вскочил, услышав стук сапог, и увидел Корабба Бхилана Зену'аласа. - Дыханье Худа, солдат! Хватит выслеживать меня вот так!
  - А ты что делаешь? - спросил Корабб.
  - Я? Что делаю? Не говори, что муштра уже закончилась...
  - Нет. Я потерял новый меч. Сержант взбесился, отослал домой.
  - Невезение, Корабб. Не досталось тебе славы.
  - Мне такая не нужна. Ненастоящий бой. Я не вижу смысла, Бутыл. Они чему-то научатся, только когда мы возьмем оружие и порубим сотню - другую.
  - Точно. В этом смысл есть. Подскажи Скрипачу.
  - Я так и сказал. А он меня отослал.
  - С каждым днем он все более упрямый.
  - Забавно. Именно так я и сказал. А ты все-таки что делал? Это не твои вещи.
  - Ты необыкновенно умен, Корабб. Она ставит хитрые ловушки. Догадываюсь, что с ядом. Потому что я остался, понял? Пытается меня убить.
  - Ого, - отозвался Корабб. - Хитрая.
  - Недостаточно хитрая, друг. Потому что ты здесь.
  - Я здесь.
  Бутыл глянул на сундучок: - Не заперт. Хочу, чтобы ты поднял крышку.
  Корабб прошел, скрипнул крышкой.
  Успевший упасть Бутыл поднял голову и подполз поглядеть.
  - Теперь что? - спросил сзади Корабб.- Это была тренировка?
  - Тренировка?
  - Да.
  - Нет, Корабб... боги, как странно... погляди на барахло! Такая одежда...
  - Ну, я имел в виду, теперь можно открывать сундук Улыбы?
  - Что?
  - Это Карака. Ты смотришь в сундук Каракатицы, Бутыл. Он рядом стоял.
  - М-да, - пробурчал Бутыл, роняя крышку. - Это объясняет гульфик.
  - Объясняет?
  Они стояли и пялились друг на друга.
  - Как думаешь, скольких ублюдков ты успел наплодить?
  - Что?
  - А что?
  - Ты что-то сказал.
  - Я сказал "а что".
  - Нет, перед "а что".
  - Насчет ублюдков.
  Корабб потемнел лицом: - Ты меня назвал ублюдком?
  - Нет, никак нет. Откуда мне знать?
  - Как...
  - Это не мое дело, понял. - Бутыл хлопнул парня по твердому как камень плечу и пошел искать сапоги. - Я ухожу.
  - Хотя больной?
  - Мне уже лучше.
  Едва выбежав - и чуть не получив по причине глупого недопонимания смертельный удар самым крепким кулаком во взводе - Бутыл глянул на полуденное солнце и двинулся куда собирался. "Ладно, паразитка. Я буду внимателен. Куда же..."
  - Почти время. Я уж засомневался.
  - Быстрый Бен! Давно ли вы играетесь с Мокра? Представляете, как у нас к вечеру головы разболятся?
  - Расслабься, у меня кое-что есть против этого. Бутыл ты мне нужен в Старом Дворце. Я спущусь в склеп.
  "Где тебе и место".
  - Впервые мне вот так открыто... Скажешь, Бутыл, когда дойдешь до места.
  - А что вы делаете в подземельях, Быстрый Бен?
  - Я у Цедансии. Тебе нужно увидеть, Бутыл.
  - Значит, вы их нашли?
  - Кого?
  - Синн и Гриба. Слышал, пропали они.
  - Нет, их здесь нет. Вообще ни признака недавних посещений. Как и я доложил Адъюнкту, чертенята ушли.
  - Ушли? Куда?
  - Без понятия. Но они ушли.
  - Плохие новости для Адъюнкта... она потеряла магов...
  - У нее есть я. И больше никого не нужно.
  "Ух, все мои страхи оказались напрасными".
  - Ты, наверное, не понял, Бутыл, но я задал вопрос о волосатой любовнице не без причины.
  - Ревнуете?
  - Быстрее сюда, не терпится тебя удавить. Нет, не ревную. Хотя если подумать, не припоминаю, когда в последний...
  - Вы сказали, Быстрый Бен, что у вас были причины. Хотелось бы услышать.
  - Что тебе наплел Мертвяк?
  "Что? Ничего. Ну..."
  - Ха, так и знал! Не верь ему, Бутыл. Он не имеет понятия - ни малейшего! - что тут творится.
  - Знаете, Быстрый Бен... ладно. Я уже на месте. Куда теперь?
  - Тебя кто-нибудь видел?
  - Вы не велели идти скрытно!
  - Кто-нибудь рядом есть?
  Бутыл огляделся. Крылья Старого Дворца окружила глубокая грязь; штукатурка потрескалась или совсем упала, обнажив кирпичные стены. Клочья травы поглотили старые мостовые. От мелкого пруда осталась пустая площадка. В воздухе зудят насекомые.
  - Нет.
  - Хорошо. В точности следуй моим указаниям, Бутыл.
  - Уверены? То есть... я намеревался игнорировать каждый третий поворот.
  - Скрипачу придется провести с тобой краткую беседу, солдат. Насчет правил вежливости по отношению к Верховным Магам.
  - Слушайте, Быстрый Бен. Если хотите, чтобы я нашел вашу Цедансию, не мешайте. У меня нюх на такие вещи.
  - Я знал!
  - Что знали? Я просто...
  - Она шепчет тебе в ухо...
  - Боги подлые! От нее даже шепота не исходит, тем более слов. Я не...
  - Она посылает видения, так? Вспышки воспоминаний. Целые сцены.
  - Откуда вы знаете?
  - Расскажи.
  - Чего это вы решили, что это ваше дело?
  - Хоть одно, чтоб тебя!
  Бутыл прихлопнул москита. Некоторые видения передать легче, он это понимает. Потому что они лишены смысла. Всего лишь воспоминания, точно. Замороженные сцены. Тропы в джунглях, лай карабкающихся по утесам макак. Опасная теплота ночи, кашель хищников во тьме. Но есть одно, возвращающееся снова и снова, в бесчисленных вариациях...
  Внезапно расцветает синее небо, впереди прогалина, запах соли. Тихий шелест спокойных волн на белоснежном коралловом пляже. Безоглядный бег по берегу, хор радостных криков и восклицаний. Кульминация ужасных странствий по суше, когда казалось: родного дома уже не отыскать. И вот нежданный дар...
  - Берег моря, Быстрый. Ослепительное солнце, горячий песок под ногами. Возвращение домой... даже если дома не видно. Они вдруг собираются и строят лодки.
  - Лодки?
  - Всегда лодки. Острова. Места, в которых пятнистые охотники не ждут тебя во мраке. Места, в которых они могут быть... в безопасности.
  - Эресы...
  - Жили ради морей. Океанов. Пересекая великие континенты, они существовали в страхе. Берега кормили их. Обширная пустота за рифами взывала к ним.
  - Лодки? Какого рода?
  - По-разному видится. Я никогда не путешествую с одной и той же группой. Долбленые. Из тростника. Бамбуковые плоты. Мехи с воздухом. Корзины на шестах, похожие на затопленное дерево с гнездами. Быстрый Бен, Эрес'алы - они были разумными, они были умнее, чем вы могли бы подумать. Они не так уж отличались от нас. Завоевали целый мир.
  - Но что случилось с ними?
  Бутыл пожал плечами: - Не знаю. Думаю, впрочем, что с ними случились мы.
  Он обнаружил разбитую дверь. Он шел по длинным темным коридорам, спускался по спиралям лестниц на уровни, залитые водой по лодыжки. Он поворачивал налево и направо, безошибочно выбирая краткий путь к пульсирующим остаткам древней мощи. "Дома, Плитки, Оплоты, Блуждания - всё звучит вполне разумно, Быстрый Бен. Не так ли? А как насчет морских дорог? К чему их отнести? Как насчет сирен, поющих на ветру? Я о том, что мы видим в себе великих скитальцев, смелых исследователей и первооткрывателей. Но Эрес"алы, Верховный Маг... они сделали всё первыми. Мы ступаем на любую почву, только чтобы найти следы их ног. Унизительная мысль, не так ли?"
  Он достиг узкого тоннеля с неровным, похожим скорее на острова среди озера полом. Впереди манил солидный портал из песчаника. Маг шагнул через порог и увидел мостик, за ним более широкую платформу. На которой стоял Быстрый Бен.
  - Ну, вот я и здесь, Быстрый Бен. С промокшими ногами.
  Обширная комната купалась в золотом свете, подобно туману поднимавшемуся от Плиток, что лежали вокруг диска на полу. Быстрый Бен, озабоченно склонивший голову к плечу, пробежал по мостику. В глазах читалось нечто странное.
  - Ну?
  Он моргнул и взмахнул рукой: - оглядись, Бутыл. Цедансия жива.
  - Что означает..?
  - Я надеялся, ты мне объяснишь. Магия здесь должна была угаснуть. Мы ведь открыли садки. Принесли Колоду Драконов. Заколотили дверь Хаоса. Мы как будто принесли колеса в племя, знающее лишь носилки и волокуши. Среди магов королевства произошла революция. Даже жрецы видят, как все переворачивается с ног на голову. Было бы полезно проникнуть в культ Странника... Так или иначе, это место должно было умирать, Бутыл.
  Бутыл огляделся. Одна из Плиток, поблизости, изображала кучку костей - и они светились янтарным сиянием. Другая изображала пустой трон. Но самая яркая из Плиток подняла образ над каменной поверхностью - он плавал в воздухе, бурлил, расширялся, став трехмерным. Дракон. Широко раскрытые крылья, распахнутые челюсти. - Дыханье Худа! - пробормотал он, подавляя дрожь.
  - Твои дороги морей, Бутыл. Они заставляют меня думать о Маэле.
  - Да, трудно не думать о Маэле в этом городе, Верховный Маг.
  - Значит, знаешь.
  Бутыл кивнул.
  - Это не так страшно, как творящееся там, в Малазанской Империи. Возвышение Маллика Реля, Джисталя.
  Бутыл нахмурился. - И почему это должно быть более опасным, чем появление Старшего Бога у летерийского трона?
  - Он не у трона стоит. У Теола. Насколько я могу догадываться, у них давние отношения. Маэл скрывается здесь, стараясь держать голову пониже. Но он не станет возражать, если смертные сумеют ухватить часть его силы. Он охотно поддается им.
  - Старший Бог морей всегда отличался бездонной жаждой. И дочка его не лучше.
  - Нерруза?
  - Кто еще? Повелительница Спокойных Морей - иронический титул. Всегда следует, - сказал Бутыл, не отводя взора от Плитки дракона, - всё понимать иносказательно.
  - Я подумываю, - заметил Быстрый Бен, - просить Адъюнкта о повышении тебя до Верховного Мага.
  - Даже не пробуйте! - рявкнул Бутыл.
  - Дай причину не пробовать. Только не плети жалобные сказки о дружбе и преданности взводу Скрипа.
  - Ну ладно. Подумайте вот о чем. Вы можете держать меня как личную затычку для всех дыр.
  Верховный Маг прищурил заблестевшие глаза и улыбнулся. - Я могу тебя не любить, Бутыл, но иногда... мне нравится то, что ты говоришь.
  - Рад за вас. Теперь можно уйти из этого места?
  
  ***
  
  - Думаю, пришло время, - сказала она, - уходить.
  Вифал покосился, потер заросший подбородок. - Мечтаешь о больших удобствах, дорогая?
  - Нет, идиот. Я говорю об уходе. От Охотников, от города, от всего. Ты сделал, что должен был сделать. И я сделала. Жалкий выводок Рейка теперь далеко. Здесь нас больше ничто не держит. К тому же, - добавила она, - не люблю мест, где постоянно что-то происходит.
  - Чтение...
  - Чепуха. - Она упрямо уставилась на него. - Я похожа на Королеву Высокого Дома Тьмы?
  Вифал не знал, что сказать.
  - Ты ценишь жизнь, супруг?
  - Если хочешь уйти, что же, думаю, никто нас не задержит. Можно записаться на корабль. Куда-нибудь. - Тут он нахмурился. - Погоди, Сенд. Куда мы поедем?
  Женщина оскалилась, вскочив на ноги и меря шагами скудно обставленную комнату. - Помнишь трясов? На острове - тюрьме?
  - Да. Тех, что иногда использовали старые андийские слова.
  - Поклоняющихся берегу.
  - Ну?
  - Они, кажется, думали, что берег умирает.
  - Наверное, тот, что они знали. Всегда есть какие-то берега.
  - Море поднимается.
  - Да.
  - Уровень моря, - продолжала она, глядя через окошко на город, - долгое время был неестественно низким.
  - Неужели?
  - Омтозе Феллак. Ритуал льда. Джагуты и их войны с Т'лан Имассами. Большие ледяные поля тают, Вифал. - Она повернулась к нему. - Ты мекрос, ты сам видел ураганы. Там, на Фентской Косе. Океаны в хаосе. Времена года исказились. Наводнения, засухи, инфекции. А куда поведет армию Адъюнкт? На восток, в Колансе. Но в Летере все думают, что Колансе охвачено ужасной засухой. - Ее темные глаза прищурились. - Ты видел целый народ, умирающий от жажды?
  - Нет. А ты?
  - Я стара, муженек. Я помню Саэлен Гара, народ, отделившийся от Тисте Анди. В родном моем мире. Они жили в лесах. Пока леса не умерли. Мы просили их перебраться в Харкенас, в другие города королевства. Они отказались. Они сказали: "Наши сердца разбиты". Их мир умер, и они решили умереть с ним. Андарист умолял.. - Взор затуманился, она снова отвернулась в окну. - Да, Вифал. Видела. И не хочу видеть снова.
  - Очень хорошо. Куда же?..
  - Начнем, - ответила она, - с посещения трясов.
  - Что они могут тебе передать, Сенд? Перемешанные воспоминания. Невежество, суеверия.
  - Вифал. Я пала в битве. Мы воевали с К'чайн Че'малле. Пока Тисте Эдур не предали нас, не перебили. Очевидно, что никакая бойня не бывает полной. Кое-кто выжил. Кажется, здесь обитали не только К'чайн Че'малле, но и люди.
  - Трясы.
  - Люди, которые стали трясами, приняв выживших Анди. Потом мифы и легенды рас переплелись и стали неузнаваемыми. - Она помолчала. - Но даже тогда произошел некий раскол. Или же Тисте Анди Синей Розы были более ранними обитателями, пришли до нас. Но я думаю так: некоторые трясы вместе с Тисте Анди переселились вглубь материка. Там они создали Синюю Розу, теократию с культом Чернокрылого Лорда. Аномандера Рейка, Сына Тьмы.
  - А возможно ли, - предположил Вифал, - что ушли все Тисте Анди? Остались лишь трясы, принявшие, наверное, чуточку чужой крови. Всего лишь люди, но унаследовавшие спутанный клубок мифов?
  Она поглядела на него, нахмурив брови:- А это мысль, супруг. Выжившие Тисте Анди использовали вначале людей, чтобы восстановить силы, выжить в незнакомом мире. Скрыться от охотников - Эдур. Потом, решив, что уже готовы, что стало безопасно, они ушли.
  - Тогда почему трясы не отвергли их наследие? Их истории? Их слова? Они же явно не поклоняются Анди. Они поклоняются берегу... признай, что это довольно странная религия. Молитвы полоске пляжа и тому подобному?
  - Вот почему они интересуют меня больше выживших Анди. Вот почему я желаю поговорить со старейшинами, ведьмами и ведунами.
  - Мертвяк описал жуткие скелеты, которые Синн и его взвод нашли на севере острова. Полулюди, полурептилии. Выродки...
  - Их быстро убивали, от них избавлялись. Это примесь К'чайн Че'малле, Вифал. Значит, до прихода Тисте Анди они жили в тени Че'малле. Но не в изоляции. Были контакты, были какие-то связи. Должны были быть.
  Он подумал над ее словами, но так и не понял, куда она клонит. Почему так важно открыть секреты трясов. - Сендалат, почему вы, Тисте Анди, воевали с К'чайн Че'малле?
  Она выглядела раздраженной. - Почему? Потому что мы разные.
  - Понимаю. А они сражались с вами. Потому что вы разные или потому, что вы вторглись в их мир?
  Женщина протянула руку, захлопнув ставни, скрыв вид на город и небо. Внезапно наступивший сумрак словно окутал беседу саваном. - Я ухожу немедленно, - сказала она. - Начинай собирать вещи.
  
  ***
  
  С предельной осторожностью Телораст просунула коготок под веко, подцепив и подняв. Кодл склонилась для тщательного осмотра - и отпрянула, с трудом удержавшись задними лапами на куртке Банашара.
  - Пьян до уссачки. Точно. Задутая свеча. Погашенный костер, разбитая лампада. Вонючий труп.
  Телораст отпустила веко, поглядела, как оно закрывает глаз. Банашар булькнул, вздыхая, застонал и заворочался в кресле, мотая головой.
  Два скелетика спрыгнули и пошли навстречу друг дружке. Встреча состоялась на подоконнике. Головы мотались из стороны в сторону. - Что теперь? - прошипела Кодл.
  - Что за вопрос такой? Что теперь? Ты разум потеряла?
  - Так что теперь, Телораст?
  - Откуда мне знать? Но слушай, что-то нужно сделать! Странник, он... он... ну, я его ненавижу, вот он что! Еще хуже - он пользуется Банашаром, нашим собственным жрецом. Хотя и бывшим.
  - Нашим питомцем.
  - Верно. Нашим, а не его!
  - Нужно бы его убить.
  - Кого? Банашара или Странника?
  - Если убьем Банашара, ни у кого питомца не будет. Если убьем Странника, оставим Банашара себе.
  - Точно, Кодл, - закивала Телораст. - Что разозлит Странника сильнее?
  - Хороший вопрос. Нужно что-то, чтобы свести его с ума, совсем свести. Вот лучшая месть за кражу питомца.
  - А потом убьем.
  - Кого?
  - Неважно кого! Почему ты такая тупая? Глупый, однако, вопрос. Слушай, Кодл, мы только что составили план. Хорошо. Для начала. Давай подумаем еще. Отмщение Страннику.
  - Старшему Богу.
  - Да, да.
  - Который все еще бродит тут.
  - Точно.
  - Крадет питомцев.
  - Кодл...
  - Я всего лишь думаю вслух!
  - Это ты называешь думанием? Не удивляюсь, что мы закончили порванными на кусочки, мертвыми и еще хуже!
  - О! А что думаешь ты?
  - У меня нет времени, ведь я только и отвечаю на твои вопросы.
  - У тебя всегда есть отмазка, Телораст, знаешь? Всегда.
  - Ты сама сплошная отмазка, Кодл. Знаешь?
  Из другого угла комнаты прокаркал голос: - О чем вы там шепчетесь?
  Скелетики вздрогнули. Телораст, вытянув хвост, склонила голову перед Банашаром. - Абсолютно ни о чем, вот о чем. В этом-то, любимый питомец, и проблема! Всякий раз. Это Кодл. Она идиотка. Она меня с ума сводит! А тебя подталкивает к пьянству, поклясться готова!
  - Странник играет с судьбой, - потирая лицо, продолжал Банашар. - Использует - злоупотребляет - возможностями, тенденциями. Тянет и толкает за край. - Он слепо моргал, пытаясь разглядеть скелетики. - Чтобы свалить его, нужно извлечь пользу из этой одержимой самовлюбленности. Устроить ловушку.
  Телораст и Кодл спрыгнули с окна и поскакали к сидящему человеку, мотая хвостами и низко склоняя головы. - Ловушка, - прошипела Телораст. - Отлично. Мы думали, ты сменил богов, вот что мы думали...
  - Не говори ему, что мы думали! - шикнула Кодл.
  - Это уже неважно - он на нашей стороне! Ты не слушаешь?
  - Странник хочет, чтобы стало как раньше. Храмы, поклонники, владычество. Сила. Для этого нужно свергнуть богов. Высокие Дома... в руинах. Горящие развалины. Грядущая война против Увечного представляется ему шансом - небольшие толчки на поле битвы, кто их заметит? Он хочет кровопролития, подруги мои, вот чего он хочет.
  - А кто не хочет? - спросила Кодл.
  Твари добежали до потертых башмаков Банашара и принялись кланяться и подлизываться. - Хаос битвы, - мурлыкнула Телораст. - Это было бы идеально. Да.
  - Для нас, - кивнула Кодл.
  - Точно, точно. Наш шанс.
  - Сделать что? Найти себе парочку тронов? - Банашар фыркнул. Не обращая внимания, что ящерицы пали ниц у его ног, воздел руки: - Видите, подружки, как они дрожат? Что это означает? Я вам скажу. Я последний живой жрец Д'рек. Почему меня пощадили? Я потерял привилегию возносить молитвы во храме. Я потерял доступ к мирским играм власти и влияния, стал ничтожным в глазах братьев и сестер. Думаю, в глазах всех людей. Но я никогда не прекращал славить свое божество. - Он поморщился. - Я должен был умереть. Меня просто забыли? Д'рек понадобилось больше времени, чем она думала, выследить нас всех? Когда богиня найдет меня? - Еще миг - и он опустил руки. - Я просто... жду.
  - Наш питомец разочарован, - шепнула Телораст.
  - Это плохо, - шепнула в ответ Кодл.
  - Нужно найти ему женщину.
  - Или ребенка на обед.
  - Они не едят детей, Кодл.
  - Ну, тогда другой подарок.
  - Бутылку!
  - Бутылку, да, это хорошо!
  Банашар ждал.
  
  ***
  
  Корик нацелил арбалет на шлем разведчика. Палец коснулся железного курка.
  Кончик ножа показался в опасной близости от правого глаза. - У меня приказ, - шепнула Улыба. - Убить тебя, если ты убьешь кого-нибудь.
  Он отвел палец. - Худа с два у тебя приказ. К тому же это мог быть несчастный случай.
  - О, я видела лично, Корик. Твой палец чисто случайно опустился вот так. А потом опустился мой ножик. Еще одна случайность. Трагедии! Мы сложим тебе погребальный костер в сетийском стиле, это обещаю.
  Он положил арбалет и перекатился набок, чтобы не видеть неловкого разведчика на дороге внизу. - Да, в этом есть великий смысл, Улыба. Костер для человека, живущего в степях. Мы любим, чтобы в похоронах участвовали все. Мы сжигаем целые деревни, мы покрываем почву золой на лиги во все стороны.
  Она удивленно моргнула, пожала плечами: - Все что угодно, чтобы почтить такого мертвеца.
  Он пошел по склону. Улыба следом.
  - Моя очередь, - сказала она. Когда они оказались внизу. - Тебе приказано ждать наверху.
  - Ты ждала, пока я не проделаю весь путь?
  Она ухмыльнулась и начала пробираться через кусты, пока сослуживец карабкался наверх. Летерийские разведчики не так уж плохи. Скорее им мешают привычные представления о войне как схватке огромных армий на обширных полях. Разведчики используются только для отыскания мест вражеских укреплений. Идея о враге, способном на манер малазан растворяться на местности - даже мысль о враге, разделяющем силы, избегающем прямого столкновения, изнуряющем Летер набегами, засадами и перерывами в снабжении - всё это так и не стало частью здешней военной науки.
  Тисте Эдур были опаснее. Их стиль войны оказался гораздо ближе малазанскому, и это, возможно, объясняет, почему они завоевали Летер.
  Разумеется, малазане умеют стоять в регулярном строю, но ведь всегда имеет смысл вначале деморализовать и ослабить противника!
  Этим летерийцам еще учиться и учиться. Ведь однажды малазане могут вернуться. Не Охотники за Костями, но армии Императрицы. Новое королевство для завоевания, новый континент для покорения. Если король Теол желает удержать то, что имеет, брату его лучше командовать толковой и злой армией, понимающей, как встречать малазанских морпехов, как противодействовать тяжелой пехоте, боевым магам, саперам с морантскими припасами и умелой кавалерии.
  Она хмыкнула, приближаясь к скрытому лагерю. "Бедный Брюс Беддикт. Им лучше сдаваться сразу".
  - Не будь ты такая уродина, - произнес чей-то голос, - я бы тебя убил сразу.
  Она замерла, скорчив рожу. - Покажись, дозорный.
  К ней вышел чернокожий солдат, половина лица и лысый лоб которого были "украшены" грязно-розоватым пятном. Тяжелый арбалет в руках взведен, но болт не вставлен.
  Улыба двинулась дальше: - Кому говорить об уродстве. Знаешь, Чайчайка, ты являешься мне в кошмарах.
  Мужчина пошел следом. - Ничего не могу сделать со своей популярностью у дам.
  - Особенно у летериек.
  Даже с таким вот похожим на птичий помет пятном было в Чайчайке нечто, заставлявшее женщин смотреть на него снова и снова. Улыба подозревала, что в его жилах есть примесь крови Тисте Анди. Миндалевидные глаза, никогда не обретающие постоянного цвета; привычка двигаться так, словно ему принадлежит все время мира - а также слухи, согласно которым, у него не только язык хорошо подвешен... Покачав головой, чтобы избавиться от дурацких мыслей, она сказала: - Их разведка прошла мимо. Они так и не сходят с тропы. Значит, кулак может нас передвинуть. Нападем на главную колонну, поорем погромче - и дело сделано.
  Они уже вошли в лагерь, где несколько сотен солдат лениво сидели или лежали среди деревьев, пеньков и в кустах.
  Увидев Кенеба, Улыба поспешила с донесением.
  Кулак сидел на походном стульчике и кончиком клинка счищал грязь с подошвы сапога. Рядом, на пеньке, дымился травяной чай. Сержант Скрипач растянулся на траве; около него сидел скрестив ноги сержант Бальзам, с озадаченным видом изучая свой короткий меч. Поблизости маялись с десяток панцирников, мерявшихся длиной вытянутых рук. "Готова клясться - потом будут считать волоски на пальцах".
  - Кулак, разведчик Улыба с донесением. Сэр.
  Кенеб поднял голову. - Как и должно быть?
  - Да, сэр. Можно их убивать?
  Кулак глянул на Скрипача: - Похоже, проиграли вы пари, сержант.
  Не открывая глаз, Скрипач что-то хрюкнул и ответил: - Ну, сэр, пока что никого мы не убили. Брюс Беддикт изрядно порыбачил в наших мозгах и наверняка подцепил и плавничок, и чешуйку. Улыба, сколько разведчиков было на тропе?
  - Всего один, сержант Скрипач. Ковырял в носу.
  Скрипач открыл глаза, покосился на Кенеба: - Вот оно, Кулак. Беддикт изменил схему разведки. Ходят они парами. Если Улыба с Кориком заметили одного, где второй? - Он повозился, устраиваясь удобнее. Снова сомкнул веки. - Он пустил впереди основных сил пять разведгрупп. Десять человек. Итак...
  - Итак, - нахмурился Кенеб. Встал, вложил кинжал в ножны. - Если он послал одну или две группы по тропе, значит, хотел, чтобы их заметили. Сержант Бальзам, найдите карту.
  - Карту, сэр? Какую карту?
  Неслышно выругавшись, Кенеб подошел к пехотинцам. - Вы там - да, вы! Имя?
  - Релико, сэр.
  - Что вы делаете среди тяжелой пехоты, Релико?
  - Как? Я один из них, сэр!
  Улыба фыркнула. Макушка корявой головы Релико едва достигала ее плеча. Парень вообще был похож на сливу с ручками и ножками.
  - Кто ваш сержант? - спросил Кенеб дальхонезца.
  - Бадан Грук, сэр. Но он остался сзади, сэр, с сержантом Смолой и Целуй-Сюда. Мы с Больше Некуда вошли во взвод Спешки и Мелоча. Их сержант Чопор, сэр.
  - Очень хорошо. Идите в палатку командира и принесите карту.
  - Слушаюсь, сэр. А стол тоже принести?
  - Нет, не обязательно.
  Когда солдат ушел, Скрипач подал голос: - Могли бы уже обернуться, сэр. Сами.
  - Мог бы, да. Раз уж высказались, сержант... идите и принесите мне стол для карт.
  - Я думал, не обязательно, сэр?
  - Я передумал. Встать!
  Скрипач со стоном сел, пихнул Бальзама: - У нас с тобой есть работа.
  Тот замигал, выпучил глаза. Потом вскочил, выхватывая меч: - Где они!?
  - За мной, - сказал, вставая, Скрипач. - И убери эту штуку, пока меня не проткнул.
  - Чего бы мне тебя протыкать? Я тебя знаю, так ведь? Дай-ка посмотрю... Точно, знаю.
  Они столкнулись с Релико у входа в палатку.
  Когда солдат подошел к Кенебу, тот взял свернутый пергамент. - Спасибо, Релико. Постойте. У меня есть вопрос. Почему вы там разглядываете руки?
  - Мы складываем отрубленные части, сэр, чтобы получилась целая рука.
  - И как?
  - Не хватает большого пальца, но мы слышали о панцирнике без обоих больших пальцев. Наверное, в легионе Блистига.
  - Неужели? И как его имя?
  - Непотребос Вздорр, сэр.
  - И как этот солдат без пальцев владеет оружием?
  Релико пожал плечами: - Не могу сказать, сэр. Я его видал один раз и то очень издалека. Думаю, он оружие привязывает, сэр.
  - Может, - заинтересовался Кенеб, - у него одного пальца не хватает. На левой руке.
  - Может быть, сэр. Если мы найдем большой палец, дадим ему знать, сэр.
  Кенеб хмуро поглядел в спину солдата.
  - Королевства рушатся во прах, - сказала Улыба - из-за таких вот солдат, сэр. Я это говорю себе постоянно, поэтому и держусь.
  - Держитесь за что?
  - За здравый рассудок, сэр. Он тот самый, знаете?
  - Кто, какой самый?
  - Самый мелкий панцирник Малазанской Империи, сэр.
  - Неужели? Уверены, разведчик?
  - Сэр?
  Кулак развернул карту и изучал ее.
  Подошли Скрипач и Бальзам, сгибавшиеся под тяжестью большого стола. Кенеб положил карту. - Можете идти, сержант. Спасибо.
  ***
  
  Улыба быстро добежала назад, туда, где Корик прятался на склоне. За ней увязался капрал Тарр. Он шумел, словно тележка лудильщика. Улыба сверкнула глазами, оглянувшись через плечо: - Знаешь, тебе надо всё подвязывать.
  -Это треклятые учения. Какая разница?
  Они встали у подножия холма.
  - Жду здесь. Собирай придурков, Улыба, и побыстрее.
  Подавив желание огрызнуться, она полезла вверх. Была бы большая разница, будь капралом она. Вот превосходный пример. Будь капралом она, по склону ползал бы Тарр. Факт.
  Корик услышал ее и спустился навстречу. - Никакой колонны, а?
  - Да. Как догадался?
  - А чего тут гадать? Я ждал и... нет колонны.
  Они сошли по склону туда, где ждал Тарр.
  - Мы потеряли противника, капрал?
  - Похоже на то, Корик. Теперь кулак нас растормошит - выдохнемся, пока их ловим. Он думает, что мы сунули голову в осиное гнездо.
  - Эти летерийцы не смогут подловить нас в нашей же игре, - заявил Корик. - Мы их уже учуяли бы.
  - Но не учуяли, - заметила Улыба.- Они нас сделали.
  - Ленивые, - сказал Тарр.- Самодовольные. Скрипач был прав.
  - Разумеется,- ответила Улыба. - Он же Скрипач. Вечная проблема - люди у власти никогда не слушают людей знающих. Это словно два мира, два разных языка. - Она замолчала, заметив, как мужчины смотрят на нее. - Чего?
  - Ничего, - сказал Тарр. - То есть... какое умное замечание, Улыба!
  - О, и это вас потрясло?
  - Меня потрясло, - сказал Корик.
  Она скорчила рожу. Хотя втайне была довольна. "Верно. Я не такая дура, как вы думали. Я не дура, хотя всё думают... Ну, они сами и есть настоящие дураки".
  Они поспешили вдогонку роте, но всё закончилось раньше.
  Засада Летера ждала Кенебову толпу на лесистом склоне, на спуске в ложбину. Ряды вражеских солдат встали над недавно вырытыми окопами, выпустив несколько сотен стрел без оперения и с глиняными шариками вместо железных наконечников. В реальном бою половина малазан была бы сразу убита или ранена. Еще несколько залпов - и остатки солдат также пришлось бы списать в расход.
  Брюс Беддикт прошагал между завывающих и скачущих от радости летерийцев, подойдя к Кенебу и украсив его кожаную кирасу алой полоской, проведенной смоченным в краске пальцем. - Простите, кулак, но вас только что стерли.
  - Точно, Командор, - признал Кенеб. - Три сотни мертвых малазан валяются в лесном "мешке". Очень ловко проделано. Хотя я думаю, что один урок вы так и не выучили.
  Улыбка на лице Брюса несколько поблекла: - Кулак? Боюсь, я не понимаю.
  - Иногда тактика вынуждает нас к жестокости, Командор. Особенно когда вы выбились из времени и приходится спешить.
  - И?
  Внезапно загудели рога из-за холмов, что были за спинами отрядов Летера с... ну, короче говоря, со всех сторон.
  Кенеб закончил: - Три сотни мертвых малазан. И восемь сотен мертвых летерийцев, включая главнокомандующего. Неравный размен, но это война. Думаю, Адъюнкт одобрила бы...
  Брюс сухо усмехнулся, вздохнув: - Урок выучен, Кулак Кенеб. Мои комплименты Адъюнкту.
  Тут к ним подошел Скрипач. - Кулак, вы задолжали мне и моему взводу две ночи... Разрешите идти, сэр?
  Кенеб ухмыльнулся Брюсу: - Адъюнкт, конечно, примет ваши комплименты, Командор, но на деле они предназначены этому вот сержанту.
  - Ага, вижу.
  -Вот еще урок для обдумывания. Нужно прислушиваться к ветеранам, даже низкого звания.
  - Что же, - пробормотал Брюс, - я могу поохотиться за немногими оставшимися в живых ветеранами. Тем не менее, Кулак, я полагаю: жертва тремя сотнями солдат вряд ли позволительна в вашем положении. Даже ради выигранной битвы.
  - Верно. Отсюда мои слова насчет времени. Я послал вестового к кулаку Блистигу, но мы не успели организовать взаимодействие к моменту засады. Я же предпочел бы вовсе избежать всякого контакта с вашими силами. Но, зная, что все мы предпочли бы провести ночь в кроватях, я решил, что более полезным будет устроить столкновение. Теперь, - улыбнулся он, - можно маршировать к назад, Летерасу.
  Брюс вытащил носовой платок, смочил из фляжки. Подошел к кулаку и тщательно стер красную полосу с кирасы.
  
  ***
  
  Капитан Фаредан Сорт вошла в конторку Добряка и обнаружила его стоящим около стола, взирающим на огромную неопрятную кучу каких-то волос.
  - Боги подлые, это что такое?
  Добряк поднял взгляд: - А на что похоже?
  - На волосы.
  - Верно. Волосы животных, насколько могу судить. Самых разных зверей.
  - Воняет. Что волосы делают на вашем столе?
  - Отличный вопрос. Скажите, лейтенант Прыщ был во внешней конторе?
  Капитан покачала головой: - Боюсь, никого там не было.
  Добряк хмыкнул: - Подозреваю, прячется.
  - А я сомневаюсь, что он посмел сделать такое...
  - О, не напрямую. Но готов поставить фургон золотых империалов, что руку он приложил. Воображает себя особо умным, лейтенантик мой.
  - Если он владеет чем-то, что очень ценит, - сказала она, - раздавите это ногой. Вот так я забочусь обо всех, что кажутся готовыми устроить проблемы. Так я сделала на Семиградье - и он до сих пор смотрит с тоской в глазах.
  - Точно? С тоской в глазах?
  - Точно.
  - Это... превосходный совет, Фаредан. Спасибо.
  - Рада слышать. Но я заходила узнать, не повезло ли вам найти наших блудных магов.
  - Нет. Полагаю, пора привлечь Верховного Мага, Быстрого Бена. - Если, - добавил он, - они того стоят.
  Женщина отвернулась и поглядела в окошко. - Добряк, Синн спасла многие, многие жизни в И'Гатане. В ночь осады и потом, когда выжившие пробрались под городом. Ее брат капрал Шип сам не свой от тревоги. Она резкая, это точно, но я не считаю, что это всегда плохо.
  - Адъюнкт, кажется, испытывает отчаянную нужду в магах. Почему бы?
  Сорт пожала плечами: - Я знаю не больше вас, Добряк. Скоро мы уйдем от удобств Летераса.
  Мужчина хмыкнул: - Никогда не давайте солдату избытка комфорта. От этого все беды. Она права, подгоняя нас. Но было бы приятно знать, куда мы идем.
  - А мне было бы еще приятнее знать, что восемь тысяч солдат сопровождает не один полусумасшедший Верховный Маг. - Она помедлила. - Мы не найдем еще одного Клюва среди взводов, Добряк. Чудеса не повторяются.
  - Вы начинаете говорить как мрачный Блистиг.
  Капитан одернула себя. - Вы правы. Простите. Я только тревожусь насчет Синн.
  - Так найдите Быстрого Бена. Пусть заглянет во все сортиры или как их там...
  - В садки.
  - Вот-вот.
  Вздохнув, она повернулась к двери. - Пошлю к вам Прыща, если увижу.
  - Не надо. Он рано или поздно вылезет. Оставьте лейтенанта мне, Фаредан.
  
  ***
  
  Сержант Смола бросала кости с сестрой и Баданом Груком. Дальхонезская версия - человеческие костяшки, отполированные от долгого употребления, блестящие как янтарь. Легенда гласит, что они принадлежали трем торговцам из Ли Хенга, приехавшим в деревню ради воровства. Естественно, они потеряли не только пальцы на руках. Дальхонезцы не любят учить нарушителей; они склонны к делам менее утонченным. В конце концов, кому не по нраву сеанс добрых пыток? А дураков - торговцев меньше не станет...
  Конечно, это произошло в нецивилизованные времена. Келланвед положил конец пыткам. "Государство, разрешающее пытку, взывает к варварству и не заслуживает ничего иного, кроме как пожать плоды собственных злоупотреблений". Говорят, это слова Императора, хотя Смола и не убеждена. Звучит слишком... гладко, особенно для треклятого дальхонезского вора.
  Но жизнь во времена цивилизованности стала менее веселой... по крайней мере, так шепчут старики. Хотя они всегда что-то шепчут. Это последняя работа в жизни, дальше только смерть от дряхлости, награда за долголетие. Что до нее самой, Смола не надеялась пережить работу солдата.
  Интересно, что больше всех жалуются молодые да зеленые. Ветераны всегда спокойны. Наверное, это проклятие начала и конца жизни: и молодые и старики оказываются в ловушке вечного недовольства.
  Целуй-Сюда собрала кости и бросила еще раз. - Ха! Бедный Бадан - тебе ни в жизнь не перебить. Давай, бросай!
  Смола согласилась: это был хороший бросок. Четыре основных, только двух не хватает для настоящего "моста". Бадану потребуется поистине идеальный бросок.
  - Я выхожу, - сказала она. - Бросай, Бадан. И без жульничества.
  - Я не жульничаю, - ответил он, собирая кости.
  - Тогда что у тебя к ладони прилипло?
  Бадан открыл ладонь и скривился: - Она смолой намазана! Вот почему ты так хорошо бросала!
  - Если смолой намазана, - крикнула Целуй-Сюда, - то Смола и виновата!
  - Дыханье Худа, - вздохнула Смола. - Смотрите, придурки - мы все жульничаем. Это у нас в крови. Значит, никто никогда не признается, что смазал ладонь смолой. Давай, счищай - и продолжим.
  Остальные согласились, отчего Смола ощутила облегчение. Поганая живица оставалась в кармане слишком долго, перепачкав все. Да и пальцы стали липкими. Она исподтишка опустила руки и потерла о бедра, как бы пытаясь согреться. Целуй-Сюда мрачно поглядела на нее: в казарме было жарко, словно в костре коптильщика человеческих голов.
  Они попытались не обратить внимания на стук сапог. Кто-то шел к столу. Бадан Грук бросил кости, получив шесть из шести основных.
  - Видели? Ну как!? - Бадан улыбался широко, но откровенно неискренне. - Глядите же на кости!
  Но они смотрели на него, потому что шулеры всегда себя выдают - начинают дергаться, потеть, подскакивать на стуле.
  - Смотрите! - снова показал он пальцем, но слова прозвучали умоляюще. Он поднял руки: - Пальцы чистые, подружки...
  - В первый раз за всю жизнь, - сказал человек, вставший около стола.
  На лице Бадана Грука нарисовалась сначала полнейшая невинность, а затем и намек на обиду. - Несправедливо, сэр. Вы видели мой бросок - да и пальцы мои видели. Чистые как сама чистота. Ни смолы, ни дегтя, ни воска. Солдат не может быть грязным и вонючим - это плохо для морали.
  - Уверены?
  Смола повернулась на стуле: - Чем можем служить, лейтенант Прыщ?
  Глаза мужчины удивленно блеснули: - Вы меня не узнали, сержант Смола. Я капитан...
  - Добряка нам уже показали, сэр.
  - Мне казалось, я приказал вам срезать волосы.
  - Мы срезали, - сказала Целуй-Сюда, - а они снова отросли. Это свойство дальхонезцев, наследственное. Извращение. Такое слово, Смола? Извращение к коротким прическам. Мы волосы обрезаем, а они желают отрасти и выглядеть как раньше. Случается ночами.
  - Можете утешаться, - сказал Прыщ, - думая, что я не капитан Добряк. Что я не тот человек, на которого вам указали. Но вы уверены, что вам указали на кого следует? Да и того кто указал, знаете? Это мог быть лейтенант Прыщ. Он известен дурными шутками. Просто-таки печально знаменит. Он мог решить поиздеваться над вами. Это у него в крови. Наследственное.
  - Тогда, - спросила Смола, - на кого же нам указали?
  - Да на кого угодно.
  - Разве лейтенант Прыщ - женщина?
  - Нет, конечно. Но...
  - Это была женщина, которая нам Добряка показывала.
  - Ага, но она могла указывать на лейтенанта Прыща, если вы спрашивали старшего по званию. Ну что же, раз все выяснилось, я должен проверить, выполнили ли вы приказ о восстановлении веса.
  Целуй-Сюда и Смола одновременно повернулись, внимательно глядя на него.
  Мужчина засверкал улыбкой.
  - Сэр, - начала Смола, - как вы намерены выяснять?
  Улыбка сменилась выражением полнейшего потрясения: - Вообразили, что ваш капитан - грязный старый развратник? Искренне надеюсь, что нет! Что же, вы придете в мою контору на девятый ночной звон. Разденетесь до белья в наружной комнате. Потом постучитесь и, услышав мой голос, немедленно войдете. Я понят, солдаты?
  - Так точно, сэр! - сказала Смола.
  - Тогда до скорого.
  Офицер отошел.
  - И долго, - сказала Целуй-Сюда, дождавшись, когда он покинет казарму, - мы будем так забавляться?
  - Еще только начали, - улыбнулась Смола, собирая кости. - Бадан, раз уж тебя выперли из игры за явное жульничанье, окажи мне мелкую услугу. Ну не такую уж мелкую... я хочу, чтобы ты сходил в город и привел парочку самых жирных и страшных шлюх, каких сможешь найти.
  - Не нравится мне, куда всё заходит, - буркнул Бадан.
  - Послушай сам себя. Стареешь...
  
  ***
  
  - Что она сказала?
  Сендалат Друкорлат поморщилась: - Она удивилась, что мы так долго ждали.
  Вифал хмыкнул: - Женщины...
  - Да уж. - Сендалат остановилась на пороге, сверкнув глазами на трех нахтов, притулившихся около подоконника. Они обвили друг дружку черными мускулистыми руками, образовав кучку конечностей и тел, над которой торчали три разномастные головы. Бегающие глазки подозрительно щурились. - С ними что?
  - Думаю, они пойдут с нами, - сказал Вифал. - Вот только они не знают, разумеется, куда мы идем.
  - Привяжи их. Запри. Сделай что-нибудь. Пусть останутся здесь. Муженек, они смехотворны.
  - Они мне не домашние зверьки.
  Анди скрестила руки на груди: - Неужели? Тогда почему они все время трутся у твоих ног?
  - Честно? Не знаю.
  - Кому они принадлежат?
  Он долго смотрел на нахтов, но ни одно существо не пожелало встретиться с ним глазами. Они выглядели жалко.
  - Вифал...
  - Да, да. Думаю, это зверьки Маэла.
  - Маэла?!
  - Да. Я ему молился. И они появились. На острове. Или они появились до того, как я начал молиться? Не помню. Но они увезли меня с острова, и это заслуга Маэла.
  - Так отошли их к нему!
  - Вряд ли молитва на такое способна, Сенд.
  - Благослови нас Мать, - вздохнула она, выходя из комнаты. - Собирай вещички. Отправляемся в полночь.
  - В полночь? Темно будет, Сенд!
  Она взглянула на него так же, как глядела на Шлёп, Хруста и Писка.
   "Темно. Да уж, сказанул".
  Хуже всего было уловить блеск сочувствия в бусинках глаз нахтов. Они следили за ним, словно плакальщики на похоронах.
   "Ну, человек учится ловить сочувствие от кого угодно".
  
  ***
  
  - Если это новый садок, - шепнул Гриб, - лучше будет держаться старых.
  Синн промолчала, как молчала весь слишком долгий день странствий по ужасному миру.
  Во все стороны простиралась выметенная ветрами пустыня. Прямая как копье дорога рассекала ее надвое. Тут и там они могли заметить прямоугольные россыпи камней, когда - то бывшие жилищами, остатки кирпичных сараев или садовых оград. Но здесь ничего не растет. Совсем ничего. Воздух кислый, воняет горящей смолой - что неудивительно, ведь на горизонте поднимаются столбы черного дыма.
  На дороге, сложенной из кусков битого камня и какого-то стекла, им попадаются сцены разорения. Сожженные остовы карет и телег, обугленная одежда, куски мебели. Почерневшие трупы - руки и ноги скорчены словно обгорелые корни, рты раскрыты, пустые глазницы взирают в бездонное небо. Повсюду искореженные куски металла непонятного происхождения.
  В горле у Гриба першило. Утренний холод быстро сменился удушающей жарой. Растирая глаза и едва волоча ноги, он тащился за Синн, пока тень ее не растянулась, не стала резко обрисованной. Грибу казалось, что он видит женщину, которой станет эта девушка. Он ощущал, что в нем нарастает страх - и ее молчание только способствует этому.
  - Ты теперь и со мной немая? - спросил он наконец.
  Она мельком глянула на него через плечо.
  Скоро снова станет холодно. Он потерял слишком много жидкости, чтобы пережить очередную ледяную ночь. - Нужно разбить стоянку, Синн. Сделай огонь...
  Она грубо засмеялась, так и не обернувшись. - Огонь, - сказала она. - Да. Огонь. Скажи, Гриб, во что ты веришь?
  - А?
  - Некоторые вещи реальнее прочих. Для всех. И для каждого есть своя вещь. Что самое реальное для тебя?
  - Нам не выжить в этом месте - вот самое реальное, Синн. Нужна вода. Еда. Убежище.
  Он видел, как она кивает. - Вот что говорит нам этот садок, Гриб. Именно. Ты веришь в выживание. Дальше твоя мысль не заходит, так? Что, если я скажу: так было прежде почти со всеми? До городов, до того как люди изобрели способы разбогатеть?
  - Разбогатеть? О чем ты вообще?
  - Прежде чем некоторые люди не изобрели иные верования. И сделали иные вещи более реальными, нежели всё остальное. Они решили, что за это можно даже убивать. Порабощать людей. Держать их в дикости и бедности. - Она метнула ему взгляд. - Знаешь, что у меня был учитель - таноанец? Странник Духа?
  - Ничего про них не знаю. Жрецы из Семи Городов?
  - Он сказал однажды, что непривязанная душа может утонуть в мудрости.
  - Как это?
  - Мудрость растет, отбрасывая верования, пока не перерезает последнюю привязь - и ты вдруг взлетаешь. Но, поскольку глаза твои широко раскрыты, ты видишь, что в этом мире нельзя летать. Можно только тонуть. Вот почему самые злобные религии стараются удержать паству в невежестве. Знание - яд. Мудрость бездонна. Невежество же держит тебя на отмели. Каждый таноанец совершает последнее странствие духа. Он разрезает последнюю привязь и душа не может вернуться. Когда такое происходит, остальные таноанцы скорбят, зная, что странник утонул.
  Во рту его слишком сухо, в горле слишком жжет... но ему все равно нечего было бы ответить. Он хорошо знает лишь собственное невежество.
  - Оглядись, Гриб. Видишь? Здесь нет даров. Погляди на дурацкие трупы и дурацкие фургоны скарба. Последней и самой реальной для них вещью был огонь.
  Его внимание привлекала вздымающаяся туча. Она отсвечивала золотом. Что-то движется по тракту, который пересекает впереди их дорогу. Стадо? Армия?
  - Огонь - не дар, что бы ты ни думал, Гриб.
  - Без него мы помрем.
  - Нужно оставаться на дороге.
  - Зачем?
  - Чтобы узнать, куда она ведет.
  - Но мы здесь помрем!
  - Эта земля, Гриб - сказала она, - хранит благородные воспоминания.
  
  ***
  
  Солнце почти успело сесть, когда подошла армия. Колесницы, тяжелые от добычи фургоны. Воины - темнокожие, высокие и тощие, в бронзовых доспехах. Гриб подумал, что их тысяча, а может, и больше. Он видел копейщиков, стрелков и некий тип тяжелой конницы, вооруженной серповидными топорами и короткими кривыми мечами.
   Они пересекали дорогу, словно не замечая ее; Гриб вздрогнул, поняв, что всадники и колесницы просвечивают. Это призраки. - Они воспоминания земли? - спросил он Синн.
  - Да.
  - Они могут нас видеть?
  Она указала на колесницу, прогрохотавшую мимо, но начавшую разворачиваться. Человек сзади что-то говорил возчику. - Он жрец. Он нас не видит, но чувствует. Святость не всегда привязана к одному месту. Иногда она проходит мимо.
  Гриб задрожал, обхватив себя руками. - Хватит, Синн. Мы не боги.
  - Нет, мы не боги. Мы, - усмехнулась она, - скорее божьи посланники.
  Жрец спрыгнул с колесницы. Гриб видел теперь старые пятна крови на спицах высокого колеса, видел и места, куда крепятся боевые косы. Массированная атака таких колесниц должна была вызывать ужасные опустошения.
  Человек с лицом ястреба подходил все ближе, озираясь словно слепой.
  Гриб сделал шаг назад, однако Синн схватила его за руку и удержала. - Не надо, - промурлыкала она. - Пусть коснется божественного. Пусть получит дар мудрости.
  Жрец воздел руки. Вся армия замерла. Гриб видел некоего человека на роскошной колеснице - царя или командующего - который сошел наземь и направился узнать, что за странные жесты делает священник.
  - Мы не можем дать мудрости, - сказал Гриб. - Синн...
  - Не глупи. Просто стой. Жди. Нам вообще ничего не нужно делать.
  Вытянутые руки приближались. На ладонях запеклась кровь, а вот мозолей видно не было. Гриб прошипел: - Это не воин.
  - Точно. Но кровь любит очень.
  Ладони застыли, потом скользнули вперед, безошибочно отыскав их лбы. Гриб увидел, как раскрываются глаза жреца и мгновенно понял: он видит всё, не только дорогу и груды обломков - видит век давно минувший или еще не наступивший, век, в котором существуют Гриб и Синн, живые и реальные.
  Жрец отпрянул и завыл.
  Смех Синн был жестоким:- Он увидел реальность! Увидел! - Она развернулась к Грибу, сверкая глазами. - Будущее - пустыня! И дорога! И нет конца глупым войнам, безумной резне... - Она снова глядела на жреца, бредущего назад к своей колеснице. - Он верил в бога-солнце! Верил в бессмертие славы и богатства - в золотые поля, в роскошные сады, сладкие дожди и бесконечно текущие сладкие реки! Верил, что его народ - хо, хо! - избран! Они все так верят, понимаешь? Все и всегда! Видишь наш дар, Гриб? Видишь, как мудрость передается ему? Убежище невежества расколото! Сады одичали. Он брошен в море мудрости! Ну разве не божье послание?
  Грибу казалось, что в нем не осталось влаги для слез. Он ошибался.
  Армия, жрец и царь исчезли, умчались как листья по ветру. Но перед этим появились рабы, сложив стол из камней, заставив его подношениями: кувшины с пивом, вином и медом, финики, смоквы, хлебы. Зарезали двух коз, оросив кровью песок.
  Призрачное угощение... но Синн заверила, что оно поддержит их силы. Божественные дары, сказала она, и не дары вовсе. За них приходится платить.
  - Он заплатил, Гриб? О да, он заплатил!
  
  ***
  
  Странник ступил в огромную, невозможную комнату. Уже блекли отзвуки приятных воспоминаний, разворошенные беседой беззаботные дни былого стали бесцветными, почти мертвыми. Костяшки держался на шаг позади, как подобало его роли - прошлой и будущей.
  Она пробудилась, сгорбилась над россыпью костей. Она поймана играми удачи и неудачи, блестящими и смущающими дарами Сечула Лата, Повелителя Оплота Случая - Сокрушителя, Обманщика, Попирающего Руины. Но она слишком глупа, чтобы понимать: по воле Повелителя он бросает сейчас вызов основным законам вселенной! Хотя они, законы эти, и так гораздо неопределеннее, чем верят смертные.
  Странник подошел и подошвой сапога разбросал несказанный узор.
  Лицо ее стало маской ярости. Она отпрянула, поднимая руки - и замерла, заметив Странника.
  - Килмандарос.
  В глазах ее он увидел промельк страха.
  - Я пришел, - произнес он, - поговорить о драконах.
  
  
  
  Глава 8
  
  
  Я провел жизнь в изучении десятков разновидностей муравьев, которые обнаружены в тропических лесах Даль Хона, и постепенно пришел к убеждению, что все формы жизни вовлечены в борьбу за выживание, и что внутри каждого вида существует значительная разница природных способностей, свойств и особенностей поведения, помогающих либо мешающих успеху в битве выживания и размножения. Более того, я подозреваю, что таковые свойства передаются при размножении. В целом можно считать установленным, что дурные свойства уменьшают вероятность и выживания, и размножения. Исходя из вышесказанного, я предлагаю достойным ученым, моим коллегам по сегодняшнему заседанию, закон выживания, охватывающий все формы жизни. Но перед этим я должен произнести некоторое предупреждение, извлеченное мною из особенностей поведения излюбленных моих муравьев. Малейший успех одной жизненной формы чаще всего вызывает опустошительный коллапс в среде соперников, а иногда и полнейшее вымирание. Фактически уничтожение конкурентов и является важнейшей чертой успеха.
  Посему, коллеги, я намерен предложить годный для всех форм жизни образ действий, который я скромно назвал (подробности читайте в новейшем моем четырехтомном трактате) "Предай Лучшего".
  
  Протокольные записи
  четвертый день заседаний
  вступительная речь Скавета Гилла, Анта, Малазанская Империя, 1097 г Сна Бёрн
  
  
  То ли ветер принес некий запах; то ли земля задрожала под ногами; то ли сам воздух наполнился чуждыми мыслями, злобными и гневными мыслями - какова бы ни была причина, но К'чайн Че'малле узнали, что их преследуют. Им не терпелось обогнать медлительную Келиз. Ганф Мач сменила походку, хребет ее стал почти параллелен земле, словно за одно утро изменилась форма скелета, мышц и суставов; не успело солнце высоко взойти над головами, как она подхватила Дестрианта, усадив между лопаток, где острые шипы успели сгладиться, а кожа сформировала подобие седла. Так Келиз оказалась всадницей Че'малле - движения были гораздо более мягкими, чем тогда, когда она ездила на лошади, она словно плыла над изломанными пейзажами на скорости средней между рысью и галопом. Ганф Мач пользовалась передними лапами лишь изредка, взбираясь по склону или огибая случайный холм; обычно покрытые чешуйками конечности торчали в стороны, словно лапки богомола.
  Охотники К'эл Руток и Кор'Туран бежали по бокам, а Сег'Черок ушел почти на треть лиги вперед - даже со спины Ганф Мач Келиз редко удавалось разглядеть здоровенную тварь. Его местоположение выдавала лишь бегущая тень (шкуры всех К'чайн Че'малле приобрели теперь оттенки пестрой земли и скудной растительности Пустошей).
   "И всё же... всё же... они устрашены".
  Они боятся не людей-охотников. Те были лишь случайной, временной помехой для миссии. Нет, страх засел в самих внутренностях жутких демонов. Он исходит от Ганф'ен Ацил словно волны по ледяной воде, охватывает каждого из ее детей. Давление все растет, хрустящее, оглушающее.
   "Близится война. Мы все это знаем. Но лишь я не знаю облика врагов. Дестриант. Что означает такое звание? Кто я этим тварям? Какую веру должна я выковать? Мне неведома их история, я не знаю мифов и легенд Че'малле - если они вообще существуют. Ганф'ен Ацил устремила взор на людскую расу. Она украдет верования моего народа.
  Она поистине безумна! Я ничего не могу ей дать!"
  Ей нечего взять у своего народа. Все мертвы, не так ли? Их предали свои же верования. Что дождь будет идти всегда; что земля всегда будет плодоносить; что будут родиться дети, а матери и тети воспитывать их; что вечно будут гореть костры, вечно будут танцы, любовь, страсти и смех. Сплошные враки, заблуждения, ложные надежды - зачем ворошить угасшие угли?
  А что еще остается для создания славной новой религии? Бесчисленные тысячи глаз ящеров смотрят на нее. Что она может предложить?
  Утром они направились на восток, но сейчас забирают к югу. Келиз ощутила, что бег демонов замедляется; скользя над лощиной, она увидела силуэт Сег'Черока, неподвижно ожидавшего их подхода.
  Что-то случилось. Что-то изменилось.
  Блеск пожелтевшего от времени белого объекта впереди, среди травы - ствол упавшего дерева? Келиз впервые подскочила в "седле": Ганф Мач прыгнула в сторону, избегая столкновения. Дестриант увидела, что это длинная кость. Поистине огромным должно было быть существо, которому она принадлежала...
   Все К'чайн Че'малле вели себя схожим образом, проходя мимо останков скелета: они отпрыгивали, словно расщепленные кости излучали ядовитую, ослепляющую их чувства ауру. Келиз видела, как заблестели от масла бока Охотников - они впали в буйные эмоции. Ужас, гнев? Она не умеет читать их переживания.
  Еще одно поле брани? Нечто смутно шептало ей, что все кости принадлежат одному, сказочных размеров зверю. "Дракон? Вспомни о Гнездах, об Укорененных. Они вырезаны в подобие драконов... дыхание зари, не это ли религия К'чайн Че'малле? Поклонение драконам?"
  В этом есть смысл - разве рептилии даже физически не похожи на драконов? Она никогда дракона не видела, но среди ее племени ходили легенды... Она припоминала сказку, услышанную в детстве, спутанную и потерявшую от времени почти весь смысл. "Драконы плывут по небу. Клыки режут, кровь льет потоками. Драконы воюют между собой, десятки и десятки, а на земле внизу все живые твари могут лишь прятаться. Дыхание драконов воспламенило небеса".
  Они подошли к Сег'Чероку. Едва Ганф Мач встала, Келиз слезла с ее спины. Ноги чуть не подкосились. Она выпрямилась, огляделась.
  Куски черепа. Даже тяжелые клыки расщеплены. Тварь словно была взорвана.
  Келиз поглядела вверх - и увидела над головой темную точку. Описывающую круги. "Он показывает себя. Это важно". Она наконец поняла, что так волновало К'чайн Че'малле. Не страх. Не гнев. Предвкушение. "Они чего-то ждут от меня".
  Она поборола приступ мгновенной паники. Во рту было сухо; она ощущала себя так, словно душе стало неуютно в привычном теле.
  Келиз бродила между останков давней битвы. На толстых пластинах черепной коробки дракона видны были царапины от когтей, следы клыков. Найдя выбитый зуб, она подняла его, тяжелый словно боевую палицу.
  Отполированный дождями, отбеленный солнцем с одной стороны, грязно-янтарный с другой. Она подумала, что часть души должна сейчас хохотать - та часть, что не верила в драконов.
  К'чайн Че'малле следили за ней с почтительного расстояния. "Чего вам нужно? Я должна помолиться? Сложить погребальную пирамиду из костей? Пустить себе кровь?" Взгляд зацепился за что-то около обломка черепа... она подошла, склонилась...
  Клык, похожий на тот, что она еще несет в руках, несколько больше - но странного цвета. Солнце не сумело его отбелить. Ветер и грязь не поцарапали эмаль. Дождь не выгладил поверхность. Клык так глубоко впился в череп дракона, что выпал - обломались корни. Он имеет цвет ржавчины.
  Она положила первый зуб и присела. Провела пальцами по красноватому клыку. Холоден как металл, несмотря на палящую жару и лучи солнца. Текстура напомнила Келиз окаменелое дерево. Она гадала, что это был за дракон - железный? Как такое может быть? Она потянула за клык, но он не выходил из кости черепа.
  Сег'Черок заговорил в ее разуме странно слабым голосом: - Дестриант, в этом месте нам трудно дотянуться до тебя. Отатарал мешает.
  - Что мешает?
  - Нет одного бога. Не может быть одного бога. Чтобы был один лик, нужен другой. На'рхук не думают в таких терминах, разумеется. Они говорят о силах противоположности, о неизбежности напряжения. Все, что связано, должно создавать по меньшей мере два фокуса. Даже существуй бы такой одинокий, изолированный в своем совершенстве бог - он пришел бы к пониманию необходимости силы вне себя, вне собственного всеведения. Если все остается внутри, Дестриант - только внутри - нет смысла в существовании, нет повода создавать себя. Если все упорядочено, неприкосновенно для хаоса, вселенная будет вовеки лишена значения и ценности. Бог быстро понял бы, что и его существование лишено смысла, и прекратил бы себя. Сдался логике отчаяния.
  Она смотрела на ржавый клык, а слова Сег'Черока шелестели в голове. - Прости, - вздохнула она, - я не понимаю.
  Хотя, может быть, понимала.
  К'чайн Че'малле продолжал: - Узнав все это, бог понял бы необходимость внешнего, того, что лежит вне прямого контроля. В напряжении рождается смысл. Если вашему роду так угодно, Дестриант, наполняйте эфир богами, богинями, Первыми Героями, духами и демонами. Склоняйте колени перед одним или множеством, но никогда - никогда, Келиз - не держитесь веры, будто существует всего один бог, что всё пребывает в одном боге. Прилепившись к такой вере, вы всеми неизбежными путями логики пройдете к заключению, что бог ваш проклят, стал тварью невозможных притязаний и оглушительной несправедливости, капризной и жестокой, слепой к милосердию и лишенной жалости. Не пойми меня неправильно. Можешь верить в единого бога, но не забывай помнить, что есть "иной", сущность за пределами твоего бога. Если у бога есть лик, то есть лик и у иного. Понимая это, Дестриант, готова ли ты обрести свободу, что лежит в сердце всякой жизни, признав, что выбор - это единственный моральный акт и что только свободный выбор можно рассматривать в контексте морали?
  Свобода. Это слово укололо ее. - Что... что это за отатарал такой, Сег'Черок?
  - Нам горько, когда приходится обнажать лик иного бога - бога отрицания. У вашего рода ложные понятия о магии. Вы вскрываете вены других миров и пьете кровь, и в этом ваше волшебство. Но вы не понимаете. Вся жизнь - волшебство. В основе своей душа волшебна, и всякий химический процесс, подчинение и сотрудничество, сдача и борьба - по любой шкале - являются магическим браком. Разрушьте магию и вы разрушите жизнь. - Последовала долгая пауза, и сквозь Келиз поплыл поток горькой насмешки. - Убивая, мы убиваем магию. Обдумай необъятность этого преступления, если схватит смелости.
  Что такое отатарал? Это противоположность магии. Растворение творения, отсутствие присутствия. Если твой бог - жизнь, отатарал - иной бог, бог-смерть. Но прошу понять: это не враг. Это неизбежное проявление противоборствующих сил. Обе необходимы и вместе составляют природу сущего. Но мы не любим обнажать истину...
  Низшие твари этого мира и любого другого мира не задаются вопросами. Понимание им врождено. Когда мы убиваем животное на этой равнине, когда смыкаем челюсти на затылке, сдавливаем дыхательное горло... когда мы делаем так, мы смотрим - с глубоким сочувствием, с полным пониманием - как свет жизни покидает глаза жертвы. Мы видим, как борьба ступает место капитуляции, и мы рыдаем в душе, Дестриант.
  Она стояла на коленях и слезы заливали лицо, ведь все, что чувствовал Сег'Черок, передавалось ей, жестокое как гангрена, и опускалось в глубины души.
  - Убийца, Отатараловый Дракон, был скован. Но его освободят. Они дадут ему свободу. Ибо верят, что смогут его контролировать. А они не смогут. Дестриант, ты дашь нам лик нашего бога?
  Она подпрыгнула, поворачиваясь к нему: - И что я должна сделать? Этот Отатараловый Дракон - ваш бог?
  - Нет, Дестриант, - скорбно ответил Сег'Черок, - он наш иной.
  Она провела пальцами по истончившимся волосам. - Вам нужен... его лик. - Покачала головой: - Он не может быть мертвым. Он должен быть живым, дышащим. Вы строите крепости в виде драконов, но ваша вера разрушена, опустошена ошибкой. Вас предали, Сег'Черок. Всех вас. - Она повела рукой, указывая на поле битвы. - Смотрите! Ваш "иной" убил бога!
  Все К'чайн Че'малле пристально смотрели на нее.
  - Мой народ тоже был предан. Кажется, - сухо добавила она, - у нас все-таки нашлось что-то общее. Для начала сойдет. - Она снова огляделась. - Здесь для нас нет ничего.
  - Ты не понимаешь, Дестриант. Это здесь. Всё здесь.
  - Чего же вам нужно?! - Она вновь чуть не заплакала, на этот раз от беспомощности. - Тут одни... кости. - И вздрогнула, когда Руток шагнул, угрожающе поднимая широкие лезвия.
  Некая безмолвная команда ударила Охотника: он застыл, дрожа и раскрыв пасть.
  Если она не справится, поняла Келиз, они могут убить ее. Разрубить, как того несчастного дурака в красной маске. Эти твари любят неудачи не больше людей. - Простите, - шепнула она, - но я ни во что не верю. Ни в богов, ни во что иное. О, они могут существовать, но о нас не заботятся. Да и зачем? Мы разрушаем, чтобы созидать. Но мы отвергаем ценность разрушенного, ибо так легче совести. Переделывая мир под себя, мы всё уменьшаем и опошляем. Красота потеряна навеки. У нас нет системы ценностей, не умаляющей мир, не истребляющей зверей, с которыми мы его делим - как будто мы сами боги. - Она опустилась на колени, охватила ладонями виски. - Откуда пришли эти мысли? Раньше все было проще - в уме - намного проще. Я так хочу назад!
  Он только тогда поняла, что бьет себя по голове, когда две сильные лапищи схватили ее запястья и развели в стороны. Она смотрела в изумрудные глаза Ганф Мач.
  И впервые Дочь заговорила внутри ее разума: - Расслабься. Глубоко вбирай мое дыхание, Дестриант.
  Отчаянно вздохнув, Келиз уловила странный жгучий аромат Ганф Мач.
  Мир завертелся. Она упала, простираясь по земле. Некая вещь заполнила череп, словно иноземный цветок, ядовитый, влекущий... она потеряла тело, ее унесло прочь...
  И обнаружила себя стоящей на холодном влажном камне. Ноздри полнила кислая, жгучая вонь. Едва глаза привыкли к сумраку, Келиз отпрянула, закричав.
  Над ней нависал дракон с чешуей цвета ржавчины. Громадные штыри пронизывали его лапы, пригвоздив к исполинскому кривому дереву. Тяжесть тела дракона заставила некоторые штыри выпасть. Клиновидная голова размером с фургон переселенца свесилась вниз, из пасти текла густая слюна. Крылья обвисли словно побитые бурей палатки каравана. Свежая кровь окружала подножие дерева - казалось, все сооружение растет из мерцающего озера.
   "Убийца, Отатараловый Дракон, был скован. Но его освободят..." Слова Сег'Черока отдавались в уме. "Они дадут ему свободу". Кто? Это неважно, поняла она. Это будет сделано. Отатаралового Дракона выпустят в мир, во все миры. Сила отрицания, убийца магии. И они потеряют контроль... лишь безумец может думать, что удержит в рабстве такое существо...
  - Погодите, - прошипела она. Мысли летели наперегонки. - Погодите. Силы противоположны. Уберите одну - приколотите к дереву - и вторая потеряется. Она не может существовать, не сможет выжить, взирая в Бездну и не видя никого, не видя противника. Вот почему вы потеряли бога, Сег'Черок. А если он жив, то доведен до безумия, погружен в забвение. Слишком одинок. Сирота... как и я.
  Да, это откровение. И что с ним делать?
  Келиз посмотрела на дракона. - Когда тебя наконец освободят, должен вернуться другой, чтобы вновь вступить в вечную битву. Но даже тогда... эта схема уже оказалась порочной. Она подведет нас снова, ведь в ней есть нечто неправильное, нечто... сломанное. Силы в противоборстве, да, это я понимаю. Мы все играем роли. Мы создаем образ "иного" и записываем хронику жизни - хронику бесконечной военной компании, череды побед и неудач. Битвы, ранения, триумфы и горькие отступления. Мы уставляем воображаемые крепости удобной мебелью. Мы укрепляем форты убеждениями. Мы куем мир, насилуя всех и вся. И обретаем вместо мира - одиночество.
  Где-то далеко позади тело Келиз лежит на иссохшей траве, простерлось на каменной сковороде Пустошей. "Это здесь. Всё здесь".
  - Мы поистине сломаны. Мы... пали.
  Но что делать, если битву невозможно выиграть? Она не видит ответов. Единственное утешение, единственная истина - вот эта кровавая жертва, в конечном итоге своем бесполезная. - Значит, правда, что мир без магии - мир мертвый? Ты обещаешь именно это? Такое будущее ты несешь? Но нет - когда тебя освободят, пробудится и твой враг. Война возобновится.
  В такой схеме нет места смертным. Да, действительно нужен новый курс. Новое будущее - для К'чайн Че'малле, для людей всех империй, всех племен. Если ничего не изменится в смертном мире, то не наступит конца конфликтам, и противоположные силы вечно станут сталкивать культуры, религии. Предлог не важен.
  Она не понимала, как "разумная жизнь" могла оказаться столь глупой.
   "Они требуют веры. Религии. Они желают вернуться к тщетной "праведности". Но я не могу! Не стану. Пусть Руток меня убьет, ведь я не предложу им того, чего они хотят услышать". И вдруг она снова увидела безоблачное синее небо, жара окутала голые руки и ноги, лицо. Она ощутила дорожки высохших слез на щеках. Присела. Мышцы болели. На языке застыла горькая корка.
  К'чайн Че'малле все еще взирали на нее.
  - Ну ладно, - сказала она, вставая. - Я даю вам вот что. Найдите веру друг в друге. Не смотрите дальше. Боги будут воевать, и всё, что мы можем - оставаться незамеченными. Пригибайтесь. Двигайтесь спокойно. Прячьтесь. Мы муравьи в траве, мы ящерицы среди камней. - Она помедлила. - Где-то там, не знаю где, вы найдете чистейшую эссенцию этой философии. Может быть, в одном человеке, может быть, в десяти тысячах. Не ищите иной сущности, иной воли. Свяжите себя лишь дружеством, заточенной до абсолютной остроты преданностью. Но избегайте дерзости. Мудрость - в смирении. Один, равный десяти тысячам. Это путь. Он готовит себя, не отклоняясь. Но он не желает грозить небу кулаком. Он поднимает одинокую руку, и рука его полна слез. - Она поняла, что сердито сверкает глазами на громадных рептилий. - Возжелали веры? Хотите верить во что-то или в кого-то? Нет, не поклоняйтесь ни одному, ни десяти тысячам. Поклоняйтесь жертве, которую они принесут, ибо они сделают это ради сочувствия - единственной причины умирать и сражаться.
  Вдруг ощутив себя уставшей, она отвернулась, пнув ногой отбеленный клык. - А теперь пойдем искать поборников.
  Она пошла первой, и К'чайн Че'малле были этим довольны. Сег'Черок смотрел, как хрупкая, крошечная женщина делает короткие шажки, оставляя за спиной место битвы двух драконов.
  Охотник К'эл был доволен вдвойне, ибо ощущал сладкую волну радости Ганф Мач.
  Она гордилась своим Дестриантом.
  
  ***
  
  Влекомый четырьмя волами фургон тяжело въехал на стоянку. Его окружила толпа матерей, вдов и детей, поднявших заунывный плач. Руки тянулись, словно желая удержать души умерших, тела которых срубленными деревьями лежали на днище. Повозка заскрипела и встала. Толпа заволновалась еще сильнее. Завыли псы.
  Сеток наблюдала творящийся на стоянке бедлам с ближайшего холма. Она стояла недвижно, лишь ветер перебирал волосы.
  Воины побежали к своим юртам - готовиться к войне. Только никому не ведомо лицо врага, не оставившего никаких следов. Желавшие стать вожаками битвы кричали и ревели, стуча себя по груди и воздевая оружие. Но, при всей ярости и гневе, было в этой сцене нечто жалкое, заставившее ее устало отвести глаза.
  Никому не нравится оказываться жертвой неведомого. Им уже хочется стать бичом, без разбора хлещущим всякого, кто окажется поблизости. Она слышала, как воины клялись мстить акрюнаям, драсильянам и даже летерийцам. Клан Гадра идет на войну. Вождь Столмен отсиживается в своем шатре, чтобы алчущие крови воины не свергли его. Но нет, скоро ему придется встать во весь рост, надеть на широкие плечи бхедриний плащ и поднять двустороннюю секиру. Его жена, еще более яростная, чем сам Столмен, начнет накладывать боевую маску смерти на покрытое шрамами лицо супруга. Ее мать - старая морщинистая карга - сделает то же самое для дочери. Клинки поют на точилах. Баргасты идут на войну.
  Она увидела, что из шатра Столмена выходит Кафал. Даже на таком расстоянии лицо направившегося к самой большой толпе воинов шамана выражает разочарование. Затем шаги его замедлились и Кафал замер на месте. Сеток отлично его понимала. Он потерял Гадра.
  Она видела, как шаман крутит головой. Наконец он заметил еще одного одиночку. Ливень уже оседлал кобылу. Но не чтобы присоединиться ко всеобщему безумию, а чтобы уехать.
  Кафал направился к овлийскому воину. Сеток пошла к ним.
  Какими бы словами ни успели они переброситься, удовольствия Великому Ведуну это не доставило. Он повернулся к девушке. - Ты тоже?
  - Я пойду с вами, - сказала она. - Волки не будут участвовать. Напрасная суета.
  - Гадра решили повести войну с акрюнаями, - сказал Кафал. - Но акрюнаи ничего нам не сделали.
  Она кивнула, поднимая руку и сбрасывая с лица прядь волос.
  Ливень влезал в седло. Лицо его было бледным, одержимым. Похоже, он не спал всю ночь. Он натянул поводья...
  Кафал повернулся к нему: - Стой! Прошу, Ливень, подожди.
  Тот скривил губы: - Такой ли должна быть моя жизнь? Меня таскают из одного женского шатра в другой. Мне врасти в землю здесь? Или мчаться рядом с тобой? Вы, Баргасты, ничем не отличаетесь от моего народа. Вы разделите его судьбу. - Он кивнул на Сеток. - Волчья дочь права. Скоро падальщики плотно набьют животы.
  Сеток заметила в траве какое-то движение - заяц? Нет, Талемендас, тварь из прутиков и соломы. Дитя безумных богов-Баргастов, дитя детей. Шпионит за ними. Она злобно усмехнулась.
  - Но, - вскричал Кафал, - куда ты уедешь, Ливень?
  - Я поеду к Тоолу, попрошу отставки. Попрошу извинить меня. Я должен был защищать от летерийцев наших детей. Не его друга. Не Мезлу.
  Глаза Кафала широко раскрылись, но миг спустя он устало опустил плечи. - Ах, Ливень. Малазане знают путь... - Он уныло улыбнулся овлу. - Они могут научить всех нас смирению. Тоол отвергнет твои просьбы, ведь прощать нечего. Против тебя не выдвигают обвинений. Это был путь Мезлы, его выбор.
  - Он выехал вместо меня...
  Великий Ведун распрямил спину: - А ты смог бы сражаться так же, как он?
  Жестокий вопрос. Сеток заметила, как он уязвил молодого воина. - Но не...
  - Да, именно так, - бросил Кафал. - Реши Тук, что ты сильнее его - послал бы тебя против летерийцев. А сам увел бы детей. Если бы этот малазанин сидел бы сейчас передо мной... уж он не лил бы слезы, не бормотал о прощении. Понял, Ливень?
  Юноша выглядел жестоко обиженным. - Даже если так, я поскачу к Тоолу, а потом уеду один. Я избран. Не пытайся обрезать нити моей судьбы, ведун.
  Сеток грубо захохотала. - Не ему это делать, Ливень.
  Глаза его сузились. Она ожидала отповеди - обвинений, гнева, бушующего негодования. Он же промолчал, крепче натянув удила. Метнул взгляд Кафалу: - Ты идешь пешком, я скачу. Я не желаю замедляться ради...
  - А если я скажу, что умею путешествовать быстро и успею к Тоолу первым?
  - Не умеешь.
  Сеток видела, что Великий Ведун облизывает пересохшие губы; видела, что на широком плоском лбу выступил пот. Сердце сильно забилось в груди. - Кафал, - начала она, - это не ваша земля. Те садки, о которых говорят ваши люди - здесь они слабы. Сомневаюсь, что ты хотя бы дотянешься до них. Ваши боги не готовы...
  - Не рассуждай о богах Баргастов!- пропищал тонкий голосок. Талемендас, древопойманная душа, вылез из укрытия и неловко прыгал к ним. - Ничего ты не знаешь, ведьма...
  - Знаю достаточно, - оборвала его она. - Да, твой род некогда ходил по этим равнинам. Тысячу лет назад? Десять тысяч? Вы вернулись, чтобы отомстить за предков - но не нашли тех Эдур, о которых говорят сказания. В отличие от Баргастов, они изменились...
  - Так всегда с победившими, - зашипел древопойманный. - Их раны исцеляются быстро. Да. Ни гнили, ни воспаления. На языках нет горечи.
  Она презрительно сплюнула. - Можно ли так говорить? Их император мертв. Они изгнаны из завоеванных земель!
  - Но не нашими руками!
  Вопль заставил поворачиваться головы. Воины подошли ближе. Кафал безмолвствовал, лицо его вдруг стало замкнутым; Ливень склонился в седле, глядя на древопойманного так, словно сомневался в здравости своего рассудка.
  Сеток улыбнулась Талемендасу: - Да, вот что вас донимает пуще язвы на заднице. Что же, - повернулась она к окружившим их воинам, - теперь вы сможете нанести поражение акрюнаям. Раны начнут гнить, и гниль глубоко проникнет в души, и каждый выдох будет смердеть.
  Ее тирада, кажется, поколебала их. Она снова плюнула. - Они не убивали ваших разведчиков. Вы сами знаете. Но вам все равно! - Она ткнула пальцем, указывая на Кафала: - Да, Великий Ведун идет к Тоолу. Он скажет ему: "Владыка Войны, еще один клан отпал. Он ведет бездумную войну с ложным врагом, из-за действий Гадра все местные племена вскоре поднимутся против Баргастов". Акрюн и Д"расильани, Керюн, Сафинанд и Болкандо. Вас осадят со всех сторон. Тех, кого не перебьют в битвах, изгонят на Пустоши, в безбрежный океан пустоты. Там они пропадут, и даже кости станут прахом.
  Толпа заволновалась. Воины расступались перед Боевым Вождем Столменом; ощерившись, он шагал к Сеток, а жена шла на шаг позади. Глаза женщины были темными, в них бурлила злоба.
  - Вот что ты делаешь, ведьма, - прохрипела она. - Ослабляешь нас. Снова и снова. Ты желаешь ослабить нас!
  - А тебе не терпится увидеть смерть своих детей?
  - Мне не терпится увидеть их славу!
  - Их славу или свою, Секара?
  Секара готова была наброситься на Сеток, но Столмен удержал ее рукой, чуть не уронив. Он не видел, что жена бросила на него взгляд, полный мстительной обиды.
  Ливень спокойно сказал Сеток: - Иди со мной, волчье дитя. Уедем от этого безумия.
  Он протянул руку.
  Она схватилась и легко взлетела на лошадь, сев позади седла. Когда она обняла его руки за поясницу, Ливень сказал: - Хочешь что-то забрать из палатки?
  - Нет.
  - Изгоните их! - заорала Секара. - Прочь, инородцы, лжецы! Шпионы Акрюна! Идите и травите свой народ! Наведите на него ужас - скажите, что мы идем! Белые Лица! Баргасты! Мы снова сделаем эту землю своим домом! Скажи им, ведьма! Это они захватчики, не мы!
  Сеток давно чувствовала, что женщины клана все сильнее ненавидят ее. Она слишком привлекает взгляды мужчин. Ее дикость пробуждает в них аппетит, любопытство - она же не слепа. Но все же нынешняя вспышка гнева поразила, испугала ее. Она заставила себя встретить взгляд горящих глаз Секары. - Я владычица тысячи сердец. - Говоря это, она послала мужу Секары намекающую улыбку.
  Столмену снова пришлось удерживать жену, взмахнувшую ножом. Ливень подал лошадь назад. Сеток ощутила, как он напрягся. - Хватит! - бросил он ей через плечо. - Хочешь, чтобы нас освежевали заживо?
  Толпа увеличилась и стиснула их со всех сторон. Она наконец заметила, что тут гораздо больше женщин, нежели мужчин, и задрожала под десятками злобных взглядов. Не только жены. То, как она прильнула к Ливню, зажгло пламя и в глазах юных девушек.
  Кафал подошел к ним, и белизна его лица словно высмеивала маски воинов. - Я готов открыть садок, - тихо проговорил он. - При подмоге Талемендаса. Мы уходим вместе или будем убиты. Понимаешь? Для Гадра слишком поздно... твои слова, Сеток, оказались слишком правдивыми. Они стыдятся.
  - Давай поскорее, - зарычал Ливень.
  - Талемендас.
  - Оставим их уготованной участи, - пробурчал древопойманый, скорчившись словно миниатюрная горгулья. Казалось, его дергают, мнут и комкают невидимые руки.
  - Нет. Бери всех.
  - Пожалеешь о своем великодушии, Кафал.
  - Садок, Талемендас.
  Древопойманный зарычал без слов и выпрямился, распрямляя ручки-веточки.
  - Кафал! - зашипела Сеток. - Погоди! Чую что-то неправильное...
  Белый огонь внезапно объял их с оглушительным ревом. Кобыла завизжала и попятилась. Сеток не удержала руки и упала с конской спины. Обжигающая жара, леденящий холод. Они исчезли так же быстро, как выросли огненные языки. Череп охватила боль. Удар копытом - она закувыркалась, бедро отчаянно заломило. Сомкнулась тьма - или, подумала Сеток с ужасом, она ослепла? Глаза стали вареными яйцами, сжались в орбитах...
  Но тут она уловила проблеск, что-то мутное. Обнаженное лезвие? Лошадь Ливня скакала, мотая головой; воин - овл удержался в седле, она слышала, как он бранится, пытаясь совладать с животным. Это он выхватил скимитар.
  - Боги подлые!
  Это кричал Кафал. Сеток села. Каменистая, мокрая земля; кучки плесени или птичьего помета. Она ощутила запах горящей травы. Поползла к смутно видимому темному пятну, от которого исходил голос ведуна. Ей хотелось стошнить. - Идиот, - пропыхтела она. - Нужно было слушать. Кафал...
  - Талемендас. Он... он уничтожен.
   Вонь горелого стала еще сильнее; она увидела отсвет рассыпанных угольков. - Сгорел? Сгорел, да? Неправильный садок - он сожрал его, поглотил - я тебя предупреждала, Кафал. Что-то заразило твои садки...
  - Нет, Сеток, - бросил Кафал. - Это не так, ты неправильно понимаешь сущность отравы. Это... совсем иное. Сберегите духи, мы потеряли сильнейшего шамана...
  - Ты не знал этих врат, так? Похоже, ты вообще ничего не знаешь! Слушай! Я тебя пыталась...
  Они слышали, как Ливень слезает с лошади и шлепает мокасинами по странно мягкому, податливому грунту. - Тихо вы. Поспорите потом. Слушайте эхо. Думаю, мы заперты в пещере.
  - Ну, - сказала, вставая, Сеток, - из пещеры должен быть выход.
  - Откуда знаешь?
  - Здесь летучие мыши.
  - Но у меня лошадь. Проклятие! Кафал, забери нас куда-нибудь еще...
  - Не могу.
  - Что?
  - Сила принадлежала Талемендасу. Соглашения, обещания, договоры с разными богами людей. С Худом, Повелителем Смерти. Баргастские боги были слишком молоды. Я... я их даже ощутить не могу. Простите, но я не знаю, куда мы угодили.
  - Я обречен следовать за дураками!
  Сеток вздрогнула - столько боли было в этом крике. "Бедняга Ливень. Ты всего лишь решил уехать, оставить нас. Глупое чувство долга тянуло тебя к Тоолу. А теперь гляди..."
  Все долго молчали. Тишину нарушали лишь звуки дыхания и нетерпеливое фырканье лошади. Сеток пыталась ощутить потоки воздуха, но все было мертво. Бедро болело. Она снова села. Потом наугад выбрала направление и поползла. Помет стал толще, она перепачкала руки. Затем она уперлась в каменную стену. Провела пальцами, попутно стирая грязь.- Вот! Камни уложены... я нашла стену!
  Сзади послышался шорох, потом бряцание железа о кремень. Искры, яркие вспышки... потом ровный свет. Еще миг - и Ливень вставил фитиль в фонарик. Комната обрела форму.
  Вся "пещера" была сложена из грубых камней. Над головой огромные, без видимого порядка нагроможденные глыбы. В щелях примостились летучие мыши, запищавшие и возбужденно задвигавшие крыльями.
  - Смотрите туда! - указал Кафал.
  Мыши слетались к плохо уложенным блокам, пролезали в щели.
  - Вот твой путь наружу.
  Ливень горько рассмеялся: - Мы похоронены заживо. Однажды сюда проберутся грабители, найдут кости двух мужчин, девочки и лошади. Подумают, что мы уехали на ней в треклятый посмертный мир. Удивятся, заметив, что все кости погрызены, кроме одного набора, что повсюду лежат трупики мышей с откушенными головами... Камни расцарапаны и...
  - Придержи воображение, - посоветовал Кафал. - Хотя наружу ведут трещины, мы знаем, что до поверхности недалеко. Пора копать.
  
  ***
  
  Сеток села поближе к фонарику, слушая, как скрипят по камням ножи. Ее мучили воспоминания о белом огне. Голова болела, словно жара сожгла часть мозга, оставив за глазными яблоками белые полосы. Она не слышала отдаленных завываний - Волки стали недоступны ей в этом месте. Что они обнаружат? Кто поджидает за стенами могильника? Светит ли там солнце? Способно ли оно убивать своим блеском - или это царство вечной, лишенной жизни тьмы? Ну, кто-то же построил эти стены. Хотя... если это действительно могила, где кости? Она подняла светильник, поморщившись: кривая ручка обожгла пальцы. Проворно встала, поиграв пятном света на мокрой почве у ног. Гуано, несколько упавших камней. Если здесь когда-то положили тело, оно успело рассыпаться. На нем не было украшений. Даже пряжки не видно. - Это, - заметила она вслух, - наверное, было сто тысяч лет назад. Ничего не осталось от похороненного.
  Ливень что-то буркнул; Кафал оглянулся на нее: - Мы копаем там, где уже кто-то порылся. Если это могильник, его успели разграбить.
  - Зачем же грабители унесли труп?
  - Помет, наверное, едкий, - сказал Кафал. - Растворяет кости. Но суть в том, что можно не бояться обрушения потолка...
  - Не будь так уверен, - отозвался Ливень. - Нужно прорыть дыру достаточно большую, чтобы прошла моя лошадь. Грабители могли не быть такими амбициозными.
  - Лучше привыкай к мысли, что ее придется убить.
  - Нет. Она овлийская лошадь. Последняя. Она моя... нет, мы с ней заодно. Одинокие. Если ей нужно умереть, я умру вместе с ней. Пусть могильник станет нам миром посмертия.
  - У тебя гнилой разум, - бросил Кафал.
  - И неспроста, - пробормотала Сеток, все еще тщательно осматривавшая почву. - Ага! - Она наклонилась, подняв маленький покрытый коростой предмет. Монетка. Медяк. Поднесла ее поближе к фонарю: - Не узнаю - не летерийская, не болкандийская...
  Кафал подошел к ней: - Позволь. Мой клан имеет обыкновение собирать монеты и делать доспехи. Проклятая монетная кольчуга и утащила отца в глубь моря...
  Она передала ему монетку.
  Он долго изучал ее, переворачивая раз за разом. Наконец со вздохом покачал головой: - Нет. Думаю, какая-то императрица. Очень царственно выглядит. Скрещенные мечи могли бы быть семиградскими, но надписи неправильные. Не наш мир, Сеток.
  - Я тоже так думаю.
  - Закончил там, Кафал? - сказал от стены Ливень. Нетерпение сделало его голос злым.
  Кафал криво улыбнулся ей и пошел назад, копать стену.
  Долгий скрежет, тяжкий стук - и холодный от росы воздух ворвался в склеп. - Чуете? Это лес, чтоб его.
  Услышав слова Кафала, Сеток подошла к нему. Подняла фонарь. Ночь, прохлада... холоднее, чем в Овл'дане. - Деревья, - сказала она, глядя на разномастные стволы, смутно видимые при таком свете.
  Кажется, и болото. Она слышала лягушек.
  - Если стоит ночь, - удивился Ливень, - почему мыши сидели внутри?
  - Наверное, был закат, когда мы сюда провалились. Или близка заря. - Кафал тянул следующий камень. - Помоги, - позвал он Ливня. - Слишком тяжелый для одного... Сеток, не мешай нам.
  Едва они вытащили огромный блок, остальные камни обвалились. Мужчины чуть успели отскочить, когда плита перекрытия упала на завал. Поднялись тучи пыли, раздался страшный скрежет - это оседал потолок могильника.
  Закашлявшийся Кафал махнул Сеток рукой: - Скорее! Наружу!
  Она пробежала три шага и обернулась. В глазах жгло. Потолок обрушился; лошадь завизжала от боли. Показался Кафал, за ним и Ливень, которому как-то удалось заставить кобылу встать на колени. Он бешено тянул за уздечку. Голова лошади показалась в проеме, блеснули глаза. Сеток никогда еще не видела, чтобы лошади ползали, и раньше не поверила бы, что такое возможно - но вот она, кобыла, пролезает в расселину, покрытая полосами пыли и пота. За ней падали новые камни; лошадь закричала от боли, рванулась и встала на ноги.
  Прошло еще несколько мгновений - и поросшая мхом крыша могильника загрохотала и провалилась, скрывшись в облаках пыли. Выросшие на склонах стволы падали, шелестя листвой. Трещала древесина.
  По ляжкам кобылы текла кровь. Ливень еще раз попытался ее успокоить, поглаживая.- Не так уж плохо, - прошептал он. - Сломай она бедро...
  Сеток видела, что воин дрожит. Привязанность к злосчастной кобыле стала для него заменой всех столь жестоко порванных нитей прежней жизни; эта связь быстро становилась чем-то уродливым. Если она умрет, он уйдет вослед. "Безумие, Ливень. Это же треклятая лошадь, тупая скотина. Дух ее сломлен кнутом и уздою. Если бы она сломала бедро или спину - хорошо бы поужинали!"
  Она видела, что и Кафал долго смотрел на овла, прежде чем начать изучение окрестностей. Затем он поднял взор к небу. - Никаких лун. А звезды кажутся... туманными. Их слишком мало. Ни одного знакомого созвездия.
  - Тут нет волков.
  Он посмотрел на нее.
  - Духи... есть. Но никого живого. Последние ушли столетия назад. Столетия.
  - Ну, я вижу следы и помет оленей, так что они не погибли от голода.
  - Нет. Их выследили. - Она содрогнулась. - Расскажи мне, как мыслят те, что готовы убить каждого волка, чтобы не слышать их заунывного воя, не видеть - да, холод по спине - стаю, гордо несущуюся за добычей. Великий Ведун, объясни мне, я не понимаю.
  Он пожал плечами: - Мы соперники, Сеток. Нам ненавистен блеск знания в их глазах. Ты еще не видела цивилизованных стран. Животные ушли. И никогда не вернутся. Они оставили за собой тишину, а тишину разорвало бормотание нашего рода. Будь наша воля, мы убили бы саму ночь. - Он поглядел на фонарь в ее руке.
  Поморщившись, она задула свет.
  Ливень выругался, когда вдруг наступила темнота.
  - Это не поможет, волчья дочь. Мы палим огни, но тьма остается - в наших душах. Брось свет внутрь, и увиденное тебе не понравится.
  Что-то хотело рыдать в ее душе. За души волков. За нее саму. - Нужно найти путь домой.
  Кафал вздохнул:- Здесь есть сила. Незнакомая. Но я все же готов попробовать. Чувствую, что она... расщеплена, разорвана. Думаю, ее не использовали уже очень, очень долго. - Он огляделся. - Мне нужно очистить пространство. Освятить.
  - Даже без Талемендаса? - спросил Ливень.
  - Он бы мало чем помог. Его связи были порваны. - Кафал поглядел на Сеток:- А ты, волчья дочь, помочь сможешь.
  - Чем?
  - Призови духи волков.
  - Нет. - Мысль показалась ей мерзкой. - Мне нечем будет расплатиться.
  - Может быть, путем вовне? В другой мир, пусть наш, где они найдут живых сородичей, где смогут незримо бежать с ними, плечо к плечу, и вспоминать охоту, старую дружбу, искры любви.
  Она взглянула на ведуна. - Такое возможно?
  - Не знаю. Но давай попробуем. Мне этот мир не нравится. Даже в лесу воздух прогорклый. Гнусный. Перед нами почти вся ночь. Давай же сделаем всё, что сможем, прежде чем взойдет солнце. Прежде чем нас обнаружат.
  - Так освящай землю, - сказала Сеток.
  Она отошла в лес, села на замшелое упавшее дерево - нет, дерево сваленное, причем так чисто, как не сделает никакой топор. Но почему же его бросили на месте? - Какое-то безумие, - шепнула она. Закрыла глаза, постаралась отогнать унылые мысли...
   "Духи! Волки! Слушайте вой моего ума! Услышьте гнев и горе! Услышьте обещание - я выведу вас из адского царства. Я найду вам сородичей. Горячую кровь, теплый мех, писк детенышей, рычание соперников - я покажу вам степи, дети мои. Просторы бесконечные!"
  И она ощутила их, зверей, павших в боли и горе в этом самом лесу так давно, давно. Первым подбежал дух последней жертвы, загнанной в угол и жестоко изрубленной. Она расслышала эхо рычащих псов, вопли людей. Ощутила страх волка, отчаяние, беспомощное удивление. Ощутила и как кровь зверя пролилась на вывороченную почву; ощутила его сдачу, понимание - в последний миг - что ужасное одиночество наконец окончилось.
  И ум ее взвыл вновь - крик безмолвный, но все же заставивший закачаться ветки деревьев, с которых взлетели вороны, заморозивший на месте оленей и зайцев, в которых вдруг встрепенулся древний страх.
  Ей ответил вой. Идущий со всех сторон.
   "Ко мне! Соберите все остатки сил!"
  Она слышала, как трещат кусты, хотя лишь воля и память пробирались сквозь подлесок. Она потрясенно ощутила, что тут жил не один вид. Одни - черные, приземистые, с горящими желтизной глазами; другие широкоплечие, высокие, и шерсть их отсвечивает серебром и белой костью. Она увидела и их предков, огромных мускулистых бестий с короткими носами.
  Они прибывали в количествах, не поддающихся пониманию, и каждый был украшен смертельной раной, копья торчали из глоток и боков, кровь заливала грудные клетки. Капканы и силки звякали, болтаясь на раздробленных лапах. Иные раздулись от яда... она с нарастающим содроганием видела наследие жестоких, подлых охот, и плакала, и вой рвался из ее горла.
  Ливень вопил, сражаясь за власть над обезумевшей лошадью, пока волки текли мимо, тысячи и сотни тысяч - это старый мир, и перед ней собралась дань всех его торжествующих загонщиков, всех безумных тиранов.
  О, поток захватил и другие создания, животных, давно ушедших во прах. Она видела изюбрей, бхедринов, больших кошек. Видела громадных меховых зверей с широкими головами и рогами, торчащими из-под черных хоботов... так много, боги, так много...
  - Сеток! Хватит! Сила - слишком много - она подавляет...
  Однако она утеряла всякий контроль. Она не ожидала ничего подобного. Нараставшее давление грозило ее уничтожить. Она рыдала, словно последнее дитя земли, последнее живое создание, единая свидетельница всех погибших видов. Наследница расы, устроившей такое опустошение. Такую самоубийственную победу над природой.
  - Сеток!
  Она тут же различила нечто светящееся: портал, до смешного маленький - едва ли дырка от арбалетного болта. - Любимые мои, - прошептала она, - путь наружу там. Расширьте его.
  
  ***
  
  Они уже далеко отошли от комнаты-бойни, в которой десятки К'чайн Че'малле были явно принесены в жертву. Фонари бросали достаточно яркий свет на металлические устройства в нишах вдоль стен коридоров, на провисающие с потолка кабели, с которых капало вязкое масло. В воздухе висели едкие запахи, заставлявшие слезиться глаза. Боковые проходы выводили в залы, загроможденные странными, загадочными механизмами. Ноги скользили по пролитой смазке.
  Таксилиан возглавил поиски, пробираясь все дальше в путаницу низких коридоров. Раутос шел на шаг позади и слышал, как тот бормочет, но не понимал ни слова - и страшился, что Таксилиан сошел с ума. Это чуждый мир, созданный чуждым сознанием. Все они ничего вокруг не понимают; вот причина страха.
  Раутосу почти наступала на пятки Вздох. Она кашляла и сипела, словно вечная болтовня об утоплении заставила сам воздух сгуститься вокруг нее.
  - Тоннели! - прохрипела она. - Ненавижу тоннели. Ямы, пещеры. Темные - всегда темные - комнаты. Куда он нас заводит? Мы всё взбираемся кверху. Чего ищет этот дурак?
  Раутосу было нечего ответить, и он молчал.
  За спиной Вздох бранились Шеб и Наппет. Эти двое скоро перейдут на кулаки. Слишком они похожи. Оба порочны, оба до предела аморальны, оба склоны к предательству. Раутос мечтал, чтобы они поубивали друг дружку. Скучать никто не станет...
  -Ага!- завопил Таксилиан. - Нашел!
  Раутос передвинулся, чтобы заглянуть ему через плечо. Они стояли на пороге огромной восьмиугольной комнаты. Вдоль стен шел узкий мостик; настоящий пол терялся во тьме внизу. Таксилиан ступил чуть вправо и поднял фонарь. Они оказались на балкончике. Чудовищный механизм заполнял середину, поднимаясь уровень за уровнем, пока не пропадал из вида. Он казался сделанным целиком из металлов - меди и чистейшего железа. Восемь цилиндров размерами с городскую башню каждый. На каждом втором уровне цилиндры соединялись коваными поясами, из которых торчали болты и крепления; черные витые канаты тянулись в стороны, соединяясь с большими металлическими ящиками на стенах. Поглядев вниз, Раутос увидел, что цилиндры расширяются, словно каждый сидит на куполе или круглом улье.
  Взгляд поймал одну из деталей, так изящно согнутую и укрепленную между двух выступов. Как будто ил поднялся над давно ушедшими на глубину, но вдруг потревоженными воспоминаниями... Он шагнул поближе - и отскочил с воплем... слепящие клубы вернулись, его уносило прочь... Если бы не рука Вздох, Раутос упал бы с балкона.
  - Идиот! Решил покончить с собой?
  Он потряс головой. - Прости. Спасибо.
  - Не пузырись. Я действовала инстинктивно. Будь время подумать, я тебя, наверное, отпустила бы. Кто ты мне, жирный старикан? Никто. Да все вы мне никто. - Она уже кричала, чтобы все ее услышали.
  Шеб фыркнул: - Похоже, сучке нужна пара уроков.
  Вздох рывком развернулась к нему: - Мечтаешь получить проклятие? Какую часть тела сгноить первой? Может, я выберу...
  - Пусти на меня магию, дура - и я тебя удушу!
  Она со смехом отвернулась. - Играйся с Асаной, если нужда приперла.
  Раутос успокоил дыхание и подошел к Таксилиану. Тот двинулся по мостику, не сводя взгляда с громадного устройства.
  - Это машина, - сказал он Раутосу.
  - Что? Вроде мельницы? Но я не вижу никаких колес и...
  - Вроде мельницы, да. Можно спрятать колеса и рычаги внутри, спасая от грязи и тому подобного. Что еще важнее, ты можешь запечатать части, использовать разницу давления, перемещая предметы из одного места в другое. Это практикуется всеми алхимиками, особенно разница между теплом и холодом. Однажды я видел колдовское устройство, высасывающее эфир из стеклянного кувшина и гасящее поставленную туда свечку. Зачарованный насос удалял жизненную силу воздуха!- Он показал рукой на башни. - Думаю, это комнаты повышенного давления или вроде того.
  - И зачем они?
  Таксилиан оглянулся. Глаза его блестели. - Это мы и должны понять.
  К башням не вели трапы или лестницы. Таксилиан вернулся к входу. - Идем выше, - сказал он.
  - Нам нужна еда, - озабоченно, испуганно сказал Последний. - Можем тут заблудиться...
  - Хватит ныть, - бросил Наппет. - Я смогу вывести вас наружу в любое время.
  - И никто из вас, - крикнула Асана, заставив всех вздрогнуть, - не желает говорить о том, что мы нашли в самой первой комнате. О том, от чего мы сбежали. Те... те монстры... их убили! - Она с ненавистью глядела на них, словно готовясь убежать. - То, что их убило, может таиться именно здесь! Мы ничего не понимаем...
  - Монстры сражены не в битве, - сказал Шеб. - Это было ритуальное убийство. Жертвоприношения, вот оно как.
  - Может, у них не было выбора.
  Шеб фыркнул: - Вряд ли животные желают, чтобы их приносили в жертву. Разумеется, выбора у них не было. Это место брошено. Воздух пахнет пустотой.
  - Поднявшись выше, - сказал Последний, - мы избавимся от влажности и можем найти следы на пыльном полу.
  - Боги подлые! Фермер все-таки на что-то годится! - с холодной ухмылкой отозвался Наппет.
  - Идемте же, - предложил Таксилиан. Все снова двинулись за ним.
  Плавая между ними, безголосый, полуслепой от падавшего на него подобно полотнищам ливня горя дух пытался дотянуться хотя бы до одного. До Таксилиана, Раутоса, даже до туповатого и вялого фермера. Во время странствия по кишкам Драконьей Крепости знание поразило его словно гром, заставило дрожать и шататься.
  Он знает это место. Кальсе Укорененный. Обиталище К'чайн Че'малле, пограничная крепость. Обширное тело, ныне лишенное всякой жизни. Труп, мертвыми глазами смотрящий на равнину. Он знает, что Охотников К'эл убил Ассасин Ши'гел. Чтобы скрепить печатью падение твердыни.
  Поражение близилось. Шепчущее пение, скрип чешуи. Высланная отсюда великая армия была истреблена. Остался лишь жалкий арьергард. Часовые Дж'ан, должно быть, унесли Матрону на поле брани, чтобы похоронить среди навеки павших.
   "Таксилиан. Услышь меня. Лишенное жизни не обязательно мертво. Павшее может подняться вновь. Берегись - будь очень осторожен в этом месте..."
  Но криков его никто не слышит. Он заперт снаружи, и чем больше понимает, тем беспомощнее становится. Фонтаны знаний рушатся в бездну невежества...
  Он знал, что Асана корчится внутри разума своего, мечтает покинуть тело. Что она хочет отказаться от всего, способного на измену. От проклятой плоти, умирающих органов. От самого рассудка. Она пробудилась, осознав, что тело - это тюрьма, причем тюрьма, неумолимо и жестоко распадающаяся. Да, впереди ждет последнее бегство, когда ржавые прутья уже не преграждают путь, когда душа свободна лететь, бить крыльями в поисках незримых берегов. Но это освобождение - насколько они понимает - заставит ее потерять себя. Асане придет конец. Она исчезнет, а то, что восстанет из пепла, не вспомнит о мире живых, не оглянется на мир праха, боли страдания. Она станет равнодушной, преобразится, и всё прошлое, принадлежавшее смертной жизни, потеряет смысл.
  Ей непонятно столь жестокое возрождение. И все же она стремится к смерти. Жаждет сбежать из иссохшей шелухи, не испытав финального увядания, погружения в пучину жалких страданий. Удерживает ее только страх, иначе в той восьмиугольной комнате она оступилась бы, упав на невидимый, далеко внизу поджидающий пол. Страх грызет ее, терзает когтями. Демоны бродят по крепости. Она боится будущего...
  На шаг позади нее бредет Последний, благоразумно выбравший позицию в хвосте. Плечи его сутулятся, голова сгибается, как будто потолок еще ниже, чем в действительности. Он человек, рожденный для просторов, бездонного неба над головой, безграничных пейзажей. В захваченных привидениями лабиринтах он словно уменьшился, став калекой. На каждом повороте, на каждом перекрестке его охватывает головокружение. Он видит, что стены становятся ближе. Ощущает неизмеримый вес нависших уровней, громад камня.
  Внезапно накатили воспоминания. Он помогал отцу - прежде чем пришли долги, прежде чем их лишили всего ценного и значимого... он помогал отцу разбирать навес около конюшни. Они отдирали подгнившие доски и бросали в беспорядочную кучу около плетня. Работа началась еще до посева; сегодня к полудню навес разобран, и отец велел ровнее разложить доски, сортировать по длине и качеству.
  Он принялся за работу. Воспоминания поблекли, а потом... он поднял серую, побитую дождями доску - хотя ее, кажется, вытесали лишь прошлой осенью - и увидел, что она раздавила при падении гнездо мышей, ловко сплетенный из травы шар. Капли крови, крошечные кишки... Голые беспомощные сосунки разбросаны, изломанные, и каждый потерял жидкость, дающую ему жизнь. Оба родителя задохнулись под весом доски.
  Упав на колени перед гнездом, словно опоздавший на подмогу бог, он взирал на уничтоженную семью. Глупо плакать, конечно же. Мышей здесь много - видит Странник, местные коты от голода не страдают. Что за глупые слезы!
  Но он же был ребенком. Чувствительный возраст. Позднее, ночью, после ужина, отец взял его за руку и привел к скромному могильнику на краю надела. Они совершили привычный ритуал, как всегда делали после смерти матери: сожгли снопы сухой, с вялыми цветочками травы, чуть не получив ожоги от яро взвившегося пламени. Колосья ржи взрывались, разбрасывая искры. Отец заметил слезы на его щеках, прижал к себе и промолвил: - Я давно этого ждал.
  Да, уровни над головой кажутся хорошо сложенными, прочными. Нет смысла ждать, что они обрушатся от толчка некоего неосторожного бога - ребенка. Да уж, такие мысли способны лишь рассердить мужчину. Но каждый ребенок понял бы... Он идет, и сильные руки сжаты в кулаки.
  
  ***
  
  Шеб был уверен, что умер в тюрьме или был так близок к смерти, что надзиратель велел выкинуть его в яму с известью, и сторожа швырнули его на груду пыльных трупов. Мучительная боль ожогов вывела из лихорадочного забвения, и он, должно быть, вылез, раскидав наваленные сверху тела.
  Он помнил борьбу. Тяжкий, неумолимый вес. Помнил даже, как подумал, что все проиграно. Что слишком слаб, что ему никогда не получить свободы. Помнил, как полосы красной блестящей кожи слезали с рук, когда он беспомощно барахтался... помнил кошмарное мгновение, когда выцарапал себе глаза, спасаясь от нестерпимой боли...
  Бред безумца, это ясно. Он победил. Если бы он не обрел свободы, как оказался бы сейчас живым? Идущим рядом с Наппетом? Нет, он обдурил их всех. Агентов Хиванара, возведших ложные обвинения. Адвокатов, откупивших его от Топляков (где он выплыл бы, нет сомнения) и пославших в рабочий лагерь. Десять лет тяжелых работ - такого никто не перенесет.
   "Кроме меня. Шеба неистребимого. Придет день, Ксарантос Хиванар, и я вернусь, украду остатки твоего состояния. Разве я забыл то, что знал? Ты заплатишь за молчание. В этот раз бы не буду беззаботным. Твой труп окажется в яме для бедняков. Клянусь перед самим Странником! Клянусь!"
  Наппет шагал рядом с Шебом, и на губах была злая холодная улыбка. Он знал: Шеб желает стать главным громилой среди них. У него сердце змеи, каменные змеиные позвонки и клыки, источающие яд с каждым ленивым движением. Но однажды ночью он бросит глупца на спину и подарит ему разрезанный змеиный язычок!
  Шеб сидел в летерийской тюрьме - Наппет уверен. Его привычки, манеры, сторожкие движения... они говорят все, что нужно, о гремучей гадине по имени Шеб. Да его каждую ночь пользовали в камере. Мозолистые колени. Рыбий дух. Сладкие щечки. Для таких, как он, есть много прозвищ.
  Шеб получил столько, что ему это дело понравилось, так все их перебранки означают только одно: парень видит, кто окажется котом, а кто киской.
  Четыре года ломать спину на карьере близ Синей Розы. Таково было наказание Наппета за ту кровавую ночку в Летерасе. Муж сестры любил распускать руки и шарить по сторонам - ни один брат мимо такого не пройдет. Если брат хоть чего-то стоит. Но весь позор в том, что он мерзавца не убил. Хотя почти. Все кости были переломаны, он отныне сидеть с трудом может, не то чтобы бродить по дому, портя вещи и избивая беспомощную женщину.
  Не то чтобы она была благодарна... Кажется, семейные ценности в наши дни приказали долго жить. Он простил ее за упреки. Она ведь видела то месиво. Какие были крики! Разум бедняжки помутился - да она и раньше умом не отличалась. Будь она умной, не вышла бы за вислоносого уродца.
  Наппет знал, что рано или поздно получит Шеба. Пока тот это понимает, Наппет остается главным. А Шеб все понимает и даже хочет, так что пускай притворяется озлобленным, обиженным и так далее. Они играют в одной песочнице.
  Вздох оступилась, и Наппет толкнул ее: - Глупая баба. Неловкая и глупая, вот ты какая. Как и все вы. Ты не лучше старой карги, что сзади. Твои соломенные волосы в болоте побывали. Знаешь? Пахнут болотом.
  Она сверкнула глазами и пошла вперед.
  
  ***
  
  Вздох чуяла запах ила. Казалось, он сочится из каждой поры. Тут Наппет прав. Но это не мешает ей думать, как бы его убить. Если бы не Таксилиан и еще Последний, они с Шебом изнасиловали бы ее. Разок - другой, чтобы показать, кто тут главный. В конце концов - она это понимала - они найдут больше удовольствия друг в друге.
  Ей рассказали историю (хотя непонятно кто и непонятно когда), историю о девочке, которая была ведьмой, хотя сама этого не знала. Она была чтицей Плиток задолго до того, как их впервые увидела. Дар, которого никто не ожидал найти в крошечной белокурой девчонке.
  Даже до первой месячной крови мужики за ней увивались. Не высокие серокожие, хотя девочка боялась их больше всего - по непонятным причинам - но люди, жившие рядом. Летерийцы. Рабы, да, рабы, как она сама. Та девочка. Та ведьма.
  И там был один мужчина, может быть, единственно важный. Он не смотрел на нее с похотью. Нет, в глазах его была любовь. Та настоящая вещь, о которой девочка мечтала. Но он был низкого рода. Он был никто. Починщик сетей, человек, у которого с красных рук сыпется рыбья чешуя.
  Вот и трагедия. Девочка еще не нашла Плиток. Если бы она нашла их пораньше, взяла бы того мужика в постель. Сделала своим первым. Тогда между ее ног не родилась бы боль, смешанная с темным желанием.
  До Плиток она отдавала себя другим мужикам, равнодушным мужикам. Позволяла собой пользоваться.
  И эти мужики дали ей взамен новое имя, пришедшее из легенды о Белом Вороне, который некогда даровал людскому роду способность летать, обронив перо. Но люди падали, разбиваясь до смерти, и ворон смеялся, видя их падение. Воронам ведь нужно есть, не так ли?
  "Я Белый Ворон, и я питаюсь вашими мечтами. Славно питаюсь!"
  Они назвали ее Пернатой за обещание, даваемое, но никогда не исполняемое. Найди она Плитки, была уверена Вздох, она нашла бы и другое имя. Та маленькая блондинка. Кто бы она ни была.
  
  ***
  
  Раутос, еще не нашедший свое семейное имя, думал о жене. Пытался вспомнить хоть что-то из совместной жизни, что-то кроме жалкой убогости последних лет.
  Мужчина не на женщине или девушке женится. Он женится на обещании, и оно сияет бессмертной чистотой. Иными словами, сияет отсветом лжи. Добровольным самообманом.
  Обещание это просто по сути, как раз под стать тупоголовым молодым людям, и оно клянется, что настоящий миг растянется навсегда, что плотское желание, и сама плоть, и страсть в глазах останутся навеки. И вот он здесь, на другом конце брака. Где жена - непонятно. Может быть, он ее убил. А скорее - учитывая врожденную трусость - он попросту сбежал. Неважно. Теперь он может взирать в прошлое с беспощадной ясностью и видеть, что ее исчезновение оказалось сродни его падению. Они походили на два куска воска, тающих с каждым летом, теряющих форму, пока нельзя стало и догадаться, какую форму они некогда имели. Оседающие, влажные - две груды, две прокисшие души, мятая кожа, стоны и сетования... Глупцы, они не шли по жизни рука об руку - нет, им не досталось мудрости, позволяющей иронически встречать неизбежное. Ни один из них не отказался от желаний молодости, не принял жестоких ограничений возраста. Он мечтал найти женщину помоложе, красивую, свежую, непорочную. Она жаждала высокого, крутого парня, готового набрасываться на нее с восторгом и почитать с алчностью околдованного.
  Но желания принесли им лишь одиночество и разочарования. Словно два набитых мусором мешка, они сидели каждый в своей спальне. В пыли и паутине.
   "Мы уже не разговаривали... хотя нет, мы НИКОГДА не разговаривали. Мы проходили мимо друг дружки все эти годы. Проходили, желая чего-то иного, слишком тупые, чтобы хотя бы сухо улыбнуться - какими тупыми мы были! Неужели нельзя было научиться смеху? Все могло бы пойти иначе... Всё...
  Сожаления и монеты любят скапливаться грудами".
  Кошмарная крепость так идеально походит на жуткий хаос его разума. Непонятные сооружения, гигантские машины, коридоры и странные пологие переходы на другие уровни, загадки со всех сторон. Как будто... как будто Раутос потерял понимание себя, потерял все таланты, которые почитал естественными. Как могло знание пасть так быстро? Как мог разум превратиться с бесформенный, бесструктурный ком, столь похожий на окружающую его плоть?
  А может, подумал он с содроганием, он и вовсе не бежал. Может, он лежит в мягкой постели, и глаза не видят истины, а разум блуждает по лабиринтам увечного мозга. Эта мысль устрашила Раутоса, он побежал за Таксилианом, чуть не наступая ему на пятки.
  Тот оглянулся, подняв брови.
  Раутос пробормотал извинения, утер пот с двойного подбородка.
  Таксилиан снова поворотился к наклонному проходу. Впереди была видна ровная площадка. Воздух стал чрезвычайно теплым. Он подозревал, что скрытые вентиляторы и трубы регулируют потоки теплого и холодного воздуха по всему городу нелюдей; однако до сих пор он не нашел ни одной открытой решетки, не заметил ни одного сквозняка. Если в воздухе и есть течения, они столь тихи, столь незаметны, что кожа человека не способна ощутить шепот их касания.
  Город мертв, но он живет, дышит, и где-то медленно стучит сердце, сердце из железа и меди, из бронзы и едких масел. Клапаны и шестерни, прутья и шарниры, скобы и заклепки. Он нашел легкие. Он знает, что на одном из уровней дожидается его сердце. А еще выше, в черепе дракона, дремлет тяжкий разум.
  Всю жизнь его душу, его внутренний мир заполняли сны, скорее подобающие богу, творцу невозможных изобретений, машин столь сложных, что ум человеческий, внезапно понявший их, уподобился бы блещущим молниям. Он видел изделия, переносящие людей на великие расстояния быстрее, чем кони и корабли. Другие могли вместить душу, сохранив все мысли и чувства, даже знание о себе - и сохранить ее, невзирая на гибель слабой плоти. Изделия, способные покончить с голодом, нищетой, раздавить жадность в зародыше, отбросить жестокость и равнодушие, подавить неравенство, избавить человека от садистских склонностей.
  Нравственные механизмы - о, это были грезы безумца. Разумеется.
  Люди требуют, чтобы окружающие вели себя правильно, но редко применяют высокие стандарты к самим себе. Логика служит самооправданию, ложь процветает на соглашательстве, иллюзия владения собственностью завлекает любого.
  В детстве он слышал сказки о героях, высоких, суровых лицами искателях приключений. Они поднимали знамена верности и чести, правдолюбия и единства. Но по мере развертывания сюжета сказок Таксилиана охватывал ужас: герои прорубали кровавый путь через толпы жертв, преследуя высокие (по мнению мира) цели. Их суд был скорым, но односторонним, а попытки жертв сохранить жизнь рассматривались как признак трусости и подлости.
  А вот нравственная машина... ах, разве механики не настроили бы ее на соблюдение одних и тех же стандартов в отношении всех мыслящих существ? Неподвластная лести, она правила бы абсолютно. Абсолютно справедливо.
  О, эти мечты молодости... Такая машина, догадывался он, вскоре решила бы, что единственным правильным действием является полное уничтожение всех форм разумной жизни во всех известных ей мирах. Разум несовершенен - наверное, так будет всегда - и порочен. Он не способен различить истину и ложь даже в себе, ведь зачастую их вес одинаков. Ошибки и злая воля - всё это относится к сфере намерений, а не действий. Всегда будут насилие, катастрофы, близорукая глупость, некомпетентность и безответственность. Мясо истории кишит личинками всяческих людских пороков.
  И все же, все же... Дракон, вмещающий в себе город; город, живущий, хотя даже эхо умерло на его улицах. Само его существование - знак.
  Таксилиан верил - ну, скорее хотел верить - что в этом месте отыщется древняя истина. Он столкнется лицом к лицу с нравственным механизмом. Асана недавно болтала о убитых К'чайн Че'малле, что были в первой комнате... Таксилиан думал, что понимает смысл этой сцены. Разум механизма пришел к неизбежному заключению. Осуществил единственно возможное правосудие.
  Если только он сумеет проснуться еще раз - совершенство вернется в мир.
  Таксилиан, конечно, не мог ощутить, какой ужас охватывает духа от его мыслей. Правосудие без жалости разрушает мораль. Это бесчувственный убийца.
   "Оставим всё подобное на волю природы, на волю сил, которые не подвластны даже богам. Если тебе нужна вера, Таксилиан, прими лучше вот эту. Природа может действовать медленно, но она отыщет равновесие - и этот процесс не остановить никому, ибо он - порождение самого времени".
  Дух вдруг осознал, что многое знает о времени.
  Они прошли мимо больших помещений, заполненных бочками, в которых росли грибы и непонятные растения, похоже, не нуждающиеся в свете. Они спотыкались о гнезда чешуйчатых крыс - ортенов, с визгом разбегавшихся в резком свет фонарей.
  Ряды спален, залов для собраний и ритуалов. Мастерские и низкие просторные залы, забитые загадочными деталями, каждая совершенно одинаковой формы, изготовлена с устрашающей точностью. Арсеналы с грудами странного оружия, склады с упаковками провианта, холодильные камеры, в которых висят на крюках куски мяса. Ниши, набитые связками тканей, кож и чешуйчатых шкур. Целые комнаты, содержащие лишь ряды тыкв.
  Воистину город ожидал их.
  Но Таксилиан всё шел вперед. Словно одержимый.
  
  ***
  
  Разразился мятеж. Вооруженные группы островитян носились по берегу, целые толпы прочесывали леса; оружие звенело и сочилось кровью. Жалкие лагеря беженцев познали грабеж, убогий в бессмысленности своей. Убийства, насилие. Повсюду пожары озаряют небеса оранжевыми сполохами. Перед зарей лес загорелся и сотни погибли в дыму и от жары.
  Яни Товис увела трясов на скалистый берег, где несколько человек способны были отражать нападения распоясавшихся убийц.
  Бывшие заключенные Второй Девы уловили слух - увы, вполне достоверный - что Королева Полутьма готовится увести их в неведомый мир, в царство темноты, по дороге без конца. Что, если она ошибется и заблудится, все люди навеки окажутся в пустошах, никогда не знавших солнечного света и не благословленных теплом.
  Несколько тысяч островитян укрылись среди трясов. Остальные, насколько ей было известно, усердно убивают и умирают среди дыма и ярящегося пламени. Она стояла, глядя на изрытый склон, на гнилые пни и разрушенные хижины внизу. Лицо покрылось копотью и пятнами грязи, глаза щипал горький дым. Яни Товис пыталась отыскать в себе смелость, волю, чтобы вновь принять командование. Но усталость проникла в самые кости, нет, в глубину души. Волны наполненного пеплом, горячего воздуха обдавали ее. Далекие крики заглушались злобным бурчанием толпы негодяев, подбиравшейся все ближе.
  Кто-то начал расталкивать столпившихся сзади, извергая проклятия и зловещие предсказания. Еще миг - и показалась Сквиш. - Тама их больше тыщи, Королева. Когда осмелеют и сюды доберутся, нас в клочки порвут. Тута же только линья бывших охранников и стоит. Лучше б вам чо-нибудь сделать и поскорше... Вашество.
  Полутьма услышала, что сражение разгорается с новой силой где-то на пляже. И нахмурилась. Что-то знакомое в звуках... - Слышала? - спросила она скорчившуюся рядом ведьму.
  - Чо?
  - Это организованная атака, Сквиш. - Оттолкнув старуху, она пошла в сторону, откуда раздавался размеренный лязг, выкрикивались приказы. Мародеры вопили и стонали, умирая. Даже в неверном свете лесного пожара она увидела, что толпа подалась назад - клин летерийских солдат разгонял ее, подходя все ближе.
  Полутьма застыла на месте. "Йедан Дерриг. И его отряд. Мой брат - чтоб его!"
  Бывшие тюремные охранники неуверенно зашевелились, когда клин рассеял последних бандитов. Они подозревали, что новоприбывшие нападут на них и плохо вооруженной армии Острова придет конец. Полутьма поспешила встать между двух сил. Йедан выкрикнул приказ и тридцать его солдат повернулись с идеальной точностью, превращая клин в линейное построение. Они сомкнули щиты перед волнующейся толпой мародеров, взмахнули клинками.
  Угроза с этого направления миновала. Количественное неравенство уже не имело значения. Дисциплина немногих способна одержать победу над массой - такова летерийская доктрина, рожденная в итоге бесчисленных битв с дикими обитателями пограничья. Яни Товис знала это, как и ее брат. Она прошла между своих стражников, замечая облегчение на повернутых к ней лицах, радость внезапного избавления от верной смерти.
  Йедан, почерневший от сажи и забрызганный кровью, заметил ее раньше, чем она его, ибо успел выйти навстречу, подняв боковые пластины шлема. Черная борода, крепко сжатые зубы. - Моя Королева, - начал он. - Заря близка - время Дозора почти миновало. Ты теряешь тьму. - Он чуть помедлил. - Я не верю, что мы переживем еще один день мятежа.
  - Конечно не переживем, наглый ублюдок!
  - Путь в Галлан, моя Королева. Если его открывать, то сейчас. - Он взмахнул закованной в латную перчатку рукой. - Увидев открытый портал, они ринутся к нему, чтобы избежать пламени. Избежать воздаяния нашего мира. За тобой по пятам пойдут две тысячи уголовников.
  - И что тут сделаешь? - Едва сказав так, она догадалась, каким будет ответ. Догадалась - и чуть не закричала.
  - Королева, мои солдаты удержат портал.
  - Их перебьют!
  Он промолчал. Мышцы ритмично двигались под бородой.
  - Проклятие! Чтоб тебя!
  - Открой Дорогу, Королева.
  Она повернулась к двум капитанам, возглавившим бывших охранников: - Сласть. Краткость. Помогайте солдатам Йедана Деррига - сколько сможете - но не ввязывайтесь в битву настолько, чтобы потерять возможность отступления. Я хочу, чтобы вы ушли через врата. Понятно?
  - Сделаем как вы сказали, Ваше Величество, - рявкнула Краткость.
  Яни Товис внимательно всмотрелась в женщин, снова удивившись, почему их единогласно избрали капитанами. Они даже солдатами никогда не были - это видно сразу. По сути, треклятые уголовницы. Но вот командуют. Покачав головой, она снова поглядела на брата. - Ты придешь вслед за нами?
  - Если смогу, моя Королева. Но мы должны быть уверены, что портал обрушится позади. - Он помедлил и сказал сухо, как всегда: - Это будет скоро.
  Яни Товис захотелось вцепиться себе в волосы. - Тогда я начну и... - она помедлила. - Надо поговорить со Стяжкой и Сквиш. Я буду...
  - Не защищай меня, сестра. Пришло время вести народ. Иди и делай то, что должна.
   "Боги, что за помпезный идиот!
  Не умирай, чтоб тебя. Даже не смей умирать!"
  Она не знала, уходя, расслышал ли он ее рыдания. Он снова закрыл лицо. Шлемы заглушают даже громкие звуки...
   "Дорога в Галлан. Дорога домой. Всегда гадала, что заставило нас уйти? Что выгнало нас из Галлана? С первого берега? Что так испортило воду, что мы не могли больше там жить?"
  Она добрела до кучи старых ракушек, около которой вместе с ведьмами освятила почву, и присоединилась к каргам. Ноги болели, в груди ломило.
  Их глаза блестели нескрываемым ужасом. Да уж, с ними толком не поговоришь.
  - Сейчас? - пискнула Стяжка.
  - Да. Сейчас.
  И Яни Товис повернулась кругом. Оглядела с возвышения всех своих последователей. Свой народ, сгрудившийся вдоль линии пляжа. За ними был лес - стена огня. Пепел и дым, пожарище. "Вот... вот это мы бросаем. Помните".
  Отсюда она не могла разглядеть брата.
   "Никто не спросит, почему мы бросили ЭТОТ мир".
  Она отвернулась, вытаскивая благословленные кинжалы. Закатала рукава. "Дар королевской крови. Берегу".
  Стяжка и Сквиш выкрикивали Слова Разделения. Их руки вцепились в ее запястья, впитывая кровь словно пиявки.
   "Они не жалуются. Две, что выжили. Думаю, за это нужно благодарить брата. Увидев, что может дать королевская кровь... Да, все увидят".
  Распахнулась темнота. Непроглядная, неприступная для воды, в которую погрузилась нижняя часть прохода. Путь домой.
  Зарыдав, Яни Товис, Полутьма, королева трясов, вырвалась из хватки ведьм и побежала вперед. В холодное прошлое.
  Туда, где никто не услышит ее горестных воплей.
  
  ***
  
  Толпа колебалась дольше, чем ожидал Йедан. Сотни голосов закричали при рождении портала; крики стали алчными, а потом и злобными, когда трясы и присоединившиеся к ним островитяне ринулись во врата, пропадая, сбегая от здешнего безумия.
  Он стоял со своими солдатами, оценивая ближайших бунтовщиков. - Капитан Краткость, - бросил он через плечо.
  - Дозорный?
  - Не медлите здесь. Мы сделаем все, что нужно.
  - Мы получили приказ.
  - Я сказал: мы продержимся.
  - Простите, - рявкнула женщина. - Мы не в настроении наблюдать за чужим героизмом.
  - К тому же, - вставила Сласть, - наши парни жить не смогут, если бросят вас.
  Полдюжины голосов громко опровергли это заявление. Капитаны расхохотались.
  Подавляя улыбку, Йедан промолчал. Толпа готова была напасть - людей попросту подталкивали сзади. Всегда одно и то же, подумал он. Смелость за чужой счет. Так просто бурлить за стеной плоти, так просто защищаться жизнью ближнего. Он различил фигуры самых гнусных подстрекателей и постарался запомнить лица во всех подробностях, чтобы испытать их личную храбрость при встрече.
  - Просыпайтесь, солдаты, - крикнул он. - Они идут.
  Для отражения атаки толпы прежде всего следует сделать два быстрых шага вперед, прямо на самых ретивых. Порубить их, отступить на шаг и держаться. Когда выжившие бросятся снова, повторить наступление, грубо и кроваво - удар прямо в зубы толпе, мелькают лезвия, щиты врезаются в тела, подкованные сапоги топчут оказавшихся внизу.
  Ближайшие ряды отпрянули.
  И вернулись, вздымаясь подобно волне.
  Йедан и его отряд устроили им бойню. Они держались еще двадцать бешеных ударов сердца - а потом вынуждены были сделать шаг назад, и другой. В передние ряды вылезали мародеры, нашедшие себе хорошее оружие. Первый летериец упал, получив удар ниже пояса. Двое из охранников Краткости поспешили встать в строй, а лекарь бросился к раненому с клочьями паутины.
  Сласть крикнула с возвышения, что было за спиной Йедана: - Почти половина прошла, Дозорный!
  Вооруженные враги, дерзавшие подскочить к солдатам вплотную, падали им под ноги или убегали назад. Оружие упавших проворно подхватывалось охранниками, чтобы другие бунтовщики не успели взять его себе. Женщины старались получше вооружить своих, чтобы усилить арьергард - Йедан не мог вообразить иной причины их смелой (и порядком его раздражавшей) тактики.
  Его солдаты уставали. Уже давно они не носили полного доспеха. Он плохо их муштровал. Слишком много скачки, слишком мало пеших маршей. Давно ли они проливали кровь? Разве что при эдурском завоевании.
  И сейчас они расплачиваются. Пыхтение, неловкие движения, промахи.
  - Шаг назад!
  Строй подался назад...
  - Теперь вперед, быстрее!
  Толпа восприняла шаг назад как победу, как начало панического бегства. Внезапная лобовая атака ее ошеломила- все уже опустили оружие, не думая, что придется защищаться. Первая шеренга растаяла, как и следующая, и третья. Йедан и его солдаты, зная, что эта схватка будет последней, дрались не хуже рычащих зверей.
  И тут толпа внезапно рассеялась, неровные шеренги распались. Бросая оружие, летя со всех ног, люди мчались на берег, забегали в воду. Десятки погибали под ногами бегущих, тонули в грязи и морских волнах. Сражение превратилось в отчаянную попытку спастись.
  Йедан отвел солдат. Они, шатаясь, подошли к охранникам. Те молча смотрели, явно не веря собственным глазам.
  - Позаботьтесь о раненых, - пролаял Йедан, поднимая пластины шлема, чтобы остудить лицо. Он с трудом ловил ртом воздух.
  - Теперь мы можем идти. - Краткость потянула его за край щита. - Можем просто пройти... куда-то туда. Вы Дозорный, вы должны взять начало над армией трясов, понимаете?
  - У трясов нет армии...
  - Тогда надо ее сколотить. И поскорее.
  - К тому же я изгнан... я перебил...
  - Мы знаем, что вы сделали. Вы Странником клятый чокнутый маньяк, Йедан Дерриг. Лучший командир, какого может желать армия.
  Сласть вставила: - Предоставь вести переговоры нам, милый. - И улыбнулась.
  Он огляделся. Один раненый. Ни одного убитого. То есть ни одного убитого, о котором стоит сожалеть. С поля боя доносились жалобные стоны. Не обращая на них внимания, он вложил меч в ножны.
  Идя к разрушающемуся порталу - последним из всех - Йедан Дерриг не оглянулся назад. Ни разу.
  
  ***
  
  Было очень весело отбрасывать бесполезные слова. Хотя все привыкли мерить течение дня по движению ярого солнца через пустое небо, а ночи - по восходу и закату окутанной саваном луны, по нефритовым царапинам на фоне звезд, разум Баделле начал забывать сам смысл времени. Дни и ночи толпились бестолковой кучей, бесконечно шли по кругу. Зубы вцеплялись в хвосты. Время распадалось, оставляя за собой недвижно лежащие на равнине детские фигурки. Даже спиногрызы их больше не трогали.
  Здесь, на краю Стекла, были лишь опалы - пожирающие падаль жуки, ползающие по сторонам безжизненной, выжженной дороги, и алмазы - лоснящиеся шипастые ящерицы, по ночам сосущие кровь из пальцев. Напившись, эти алмазы становились алыми. И еще здесь были Осколки, алчная саранча, падающая с неба блистающим облаком, обдирающая детей, прежде чем они успевали упасть. За ней оставались груды одежды, клочья волос и розовые кости.
  Испепеленной местностью правили ящерицы и насекомые. Дети были здесь чужаками, захватчиками. Едой. Рутт попытался вести их вокруг Стекла, но конца и края у ослепительной пустыни, похоже, не было. Несколько вожаков собрались после второй ночи. Весь день они брели к югу, а вечером нашли яму, полную ярко-зеленой воды. Она имела привкус известковой пыли и заставляла многих детей корчиться от боли, хватаясь за животы. Некоторые умерли.
  Рутт сидел, качая Хельд; слева от него присела на корточки Брайдерал, высокая костлявая девочка, напоминавшая Баделле о Казниторах. Она напористо пробралась в их ряды, за что Баделле ее не любила, не доверяла ей; однако Рутт ее не прогонял. Был здесь и Седдик, паренек, взиравший на Баделле с безумным обожанием. Он был ей отвратителен, но он лучше всех слушал ее стихи, ее слова, а потом мог повторить слово в слово. Сказал как-то, что собирает всё. Чтобы записать в книгу.
  Книга об их путешествии. Значит, он верит, что они выживут. Полный дурак.
  Итак, они четверо сели и в тишине, растянувшейся сверху и вокруг и снизу, а иногда пробиравшейся между ними, и задумались о том, что будет дальше. Для такого разговора слова не требовались. А на жесты у них не осталось сил. Баделле подумалось, что будущая книга Седдика должна содержать множество пустых страниц, чтобы вместить эту тишину и всё, что в ней таится. Истину и ложь, желания и нужды. Миг нынешний и миг грядущий, эти места и другие места. Увидев такие страницы, шелестя ими, перелистывая от конца к началу, она могла бы всё вспомнить. Как это было.
  И тут Брайдерал замарала первую из чистых страниц: - Нужно пойти назад.
  Рутт поднял налитые кровью глаза. Он держал Хельд у груди. Поправил рваный капюшон, погладил пальцем невидимую щеку.
  Это был ответ, и Баделле согласилась. Да, согласилась. Тупая, опасная Брайдерал. А та скребла болячки, окружавшие ноздри. - Мы не сможем ее обойти. Сможем только пересечь. Но идти насквозь - значит умереть, и тяжело умереть. Я слышала об этой Стеклянной Пустыне. Ее никто никогда не пересекал. Она тянется бесконечно, прямиком в пасть заходящего солнца.
  Вот это Баделле понравилось. Отличный образ, нужно запомнить. Прямиком в пасть, в алмазную пасть, стеклянную пасть, в острые, очень острые стекляшки. А они - змея. - У нас прочная шкура, - подала она голос, раз уж страница уже испорчена. - Мы заползем в пасть. Заползем внутрь, ведь так делают змеи.
  - И умрем.
  Четверо снова дали волю молчанию. Сказать такое! Замарать все страницы дня! Они дали волю молчанию. Пусть очищает.
  Рутт повернул голову. Рутт глядел на Стеклянную Пустыню. Глядел долго, очень долго, пока темнота не залила все мерцающие низины. А потом закончил обозревать пустыню и склонился, укачивая Хельд. Укачивая и укачивая.
  Итак, все решено. Они идут в Стеклянную Пустыню.
  Брайдерал выбрала себе пустую страницу. А ведь в книге их тысячи!
  Баделле отползла в сторону (Седдик следом) и уставилась в ночь. Она отбрасывала слова. Там. Тут. Тогда. Сейчас. Когда. Чтобы пересечь такую пустыню, все должны отбросить эти слова и их смысл. Отбросить всё ненужное. Даже поэты.
  - У тебя есть стих, - сказал Седдик, темная фигура позади. - Я хочу послушать.
  
  Я бросаю прочь
  слова. Место есть тебе
  и мне
  чтоб начать
  проснулась я
  среди ночи - кровь сосут
  ящерицы из руки
  как щенки. Убила двух
  только слов мне не вернуть
  они выпили меня
  и тебя. Отбросим груз
  что тащили, отметем
  я сегодня не несу
  тебя
  завтра ты не понесешь
  меня
  
  Протекло время без слов, и Седдик зашевелился.- Я запомнил, Баделле.
  - Не трогай пустых страниц.
  - Чего?
  - Пустых. Тех, что содержат истину. Тех, что не лгут ни о чем. Молчаливых страниц, Седдик.
  - Это новая поэма?
  - Но не записывай ее на пустых страницах.
  - Не буду.
  Он казался до странности довольным. Он плотно прижался к ее пояснице, словно спиногрыз, который еще не спиногрыз, а малый щенок, и заснул. Она глядела сверху вниз и думала, не съесть ли его руки.
  
  
  
  Глава 9
  
  
  Среди приглаженных ветрами трав
  в излучине прогретого потока
  таится заводь, отделенная стеной
  от суетных речных течений
  там даже тростники застыли неподвижно
  природа не спешит утешить наши нужды
  не даст и мига на бездонные раздумья
  укрытие любое, как зыбун
  охватит крепко якорь или ноги
  течения помчатся мимо, влажно булькнув
  смеясь при виде выцветшей рубахи
  украсившей поломанную ветвь
  опасности я чую отовсюду
  склоняюсь низко, дух стараясь сохранить
  и кажется, что рваная одежда
  не грудь скрывает и биенье пульса
  но реку облекает пеленой
  и пачкается в илистой воде
  пора оставить безнадежные попытки
  и вниз поплыть, на поиск башмаков
  набитых галькой. Человек любой желает
  найти опору твердую...
  
  Одежда остается,
  Рыбак Кел Тат
  
  
  - Ну, набил я брюхо, - сказал король Теол и, глянув на гостью, добавил: - Извини.
  Капитан Шерк Элалле посмотрела на него, держа у полных, накрашенных великолепной помадой губ хрустальный кубок. - Еще один раздувшийся у моего стола.
  - На самом деле, - заметил Багг, - это Королевский Стол.
  - Я не буквально.
  - И это хорошо, - крикнул Теол, - ведь жена сидит прямо здесь, рядом со мной. И, хотя она в диете не нуждается, лучше уж говорить обиняками. - Глаза его неловко задвигались. Король попытался спрятаться за кубком.
  - Как в старые времена, - сказала Шерк. - Вот только эти неуклюжие паузы, абсурдное изобилие и тяжесть целого королевства на наших плечах. Напомните мне, что надо отклонить следующее приглашение.
  - Тоскуешь по качающейся под ногами палубе? - спросил Теол. - О, как мне не хватает моря...
  - Откуда такое томление, если вы на море никогда не были?
  - Точно подмечено. Надо быть более внимательным. Мне не хватает ложных воспоминаний о тоске по морской жизни. Грубо говоря, я выражал тебе сочувствие.
  - Не думаю, что желания капитана должны быть темой общей беседы, супруг, - чуть слышно произнесла Джанат.
  Но Шерк ее услышала. - Ваше Высочество, эта ночь открыла всем ваше неразумное предубеждение против мертвых. Будь я живой, обиделась бы.
  - Нет, не обиделась бы.
  - Обиделась бы из сочувствия.
  - Что же, извиняюсь, - сказала королева. - Я просто нахожу твои, гмм... чрезмерно откровенные приглашения чем-то из ряда вон...
  - Мои чрезмерно откровенные что? Это называется макияж! И одежда!
  - Скорее раздежда, - буркнула Джанат.
  Теол и Багг перемигнулись.
  Шерк Элалле хихикнула: - Ревность не подобает королеве...
  - Ревность? Ты с ума сошла?
  Громкость спора начала нарастать. - Да, ревность! Я не старею и одно это...
  - Не стареешь, это точно. Зато все сильнее... протухаешь.
  - Не тухлее вашего нелепого фанатизма! Всё, что мне нужно для исцеления - мешок свежих трав!
  - Так тебе кажется?
  - Ни один мужчина еще не жаловался. А вот вы так сказать не можете, клянусь.
  - И что это должно означать?
  Шерк Элалле придумала самый обидный из ответов - она просто промолчала. Сделав еще один маленький глоток вина.
  Джанат выпучила глаза и посмотрела на мужа.
  Тот вздрогнул.
  Тихим натянутым голосом Джанат сказала: - Дорогой супруг, я не удовлетворяю тебя?
  - Что ты, что ты!
  - Я стала объектом неформальных обсуждений между тобой и этой... тварью?
  - Неформальных? Тебя, с ней? Нет!
  - Тогда что вы неформально обсуждаете?
  - Ничто...
  - Слишком заняты, чтобы болтать, да? Ах вы...
  - Что мы?.. НЕТ!
  - А, значит, для коротких советов у вас время находится? Понимаю.
  - Я не... мы не...
  - Безумие, - рявкнула Шерк. - У меня есть такой мужик, как Аблала. Зачем бы мне лезть к Теолу?
  Король яростно закивал... и тут же нахмурился.
  Джанат прищурилась на неупокоенную: - Я так понимаю, мой супруг для тебя недостаточно хорош?!
  Багг хлопнул в ладоши и встал. Думаю, мне пора в сад. Прошу прощения, государь...
  - Нет! Не сейчас! Я должен пойти с тобой!
  - Даже не думай! - зашипела Джанат. - Я защищаю твою честь!
  - Ба! - загоготала Шерк Элалле. - Вы защищаете свой выбор мужиков! Это совсем другое!
  Теол встал, опрокинув стул, и собрал последние остатки достоинства. - Мы можем только заключить, - произнес он высокомерно, - что ностальгические ночи воспоминаний лучше проводить, говоря...
  - Обиняками, - подсказал Багг.
  - Да, лучше, нежели буквально. Совершенно верно. А сейчас мы с моим Канцлером совершим ночную прогулку. Придворные музыканты - сюда! Нет, туда! Натирайте воском инструменты или как там положено. Музыки! Чего-нибудь дружелюбного!
  - Милосердного.
  - И милосердного.
  - Успокаивающего.
  - Успокаивающего!
  - Но не высокомерного...
  - Но не... Ладно, хватит, Багг.
  - Слушаюсь, Ваше Величество.
  Шерк смотрела, как двое трусов бегут из столовой. Едва захлопнулись двери, а дюжина музыкантов настроилась на один мотив, капитан откинулась в кресле и принялась созерцать королеву. Вскоре она спросила: - И к чему было всё это?
  - У меня гости. Придут поздно ночью и думаю, тебе нужно присутствовать.
  - Да? В каком качестве?
  - Им можешь понадобиться ты, да и твое судно. Дело сложное.
  - Не сомневаюсь.
  Джанат подозвала служанку, пробормотала указания. Невысокая пухлая женщина поплелась в заданном направлении.
  - Вы действительно не доверяете Теолу? - спросила Шерк, смотря в спину уходящей служанке.
  - Это не вопрос доверия. Скорее дело в исключении искушений.
  Шерк фыркнула: - Никогда не помогает. Вы же сами знаете, не так ли? К тому же он король. У него королевское дозволение на совершение королевских шалостей. Это всеми уважаемое правило. Все, что от вас требуется - являть снисходительность.
  - Шерк, я ученый и не более того. Не в моих привычках...
  - Привыкайте, Ваше Высочество. С вас и с него упадет тяжкое бремя. Никаких подозрений, никакой ревности. Никаких неразумных ожиданий и бесполезных запретов.
  - Что за либеральная философия, капитан!
  - Да уж.
  - Она обречена утонуть в ядовитом болоте ненависти, презрения и одиночества.
  - Это ваша проблема. Живых. Вы привыкли во всем видеть плохое. Станете мертвячкой, как я - увидите, что всё это пустое. Трата драгоценной энергии. Рекомендую заиметь утулу - она пустит мысли в нужном направлении.
  - Между ног, ты имеешь в виду?
  - Точно. В наш сундучок с сокровищами, в комнату наслаждений, которую большинство женщин запирают на ключ, чтобы называть себя добродетельными. Какая добродетель в отказе от дара и всех его благ? Безумие! Как...
  - Есть и другие виды удовольствий, Шерк...
  - Но нет ни одного столь же доступного. Оно всегда с нами. Денег не нужно. Сохрани Странник, даже партнера не нужно! Я вам говорю, излишества - вот путь к удовлетворению.
  - А ты его нашла? Удовлетворение, ведь насчет излишеств мне все известно.
  - Воистину нашла.
  - А если бы тебе дали новую жизнь?
  - Я об этом уже думала. В последнее время думаю усиленно - среди малазан есть один некромант, он сказал, что мог бы провести возрождающий ритуал.
  - И?
  - Не решаюсь. Всё пустое.
  - Так дорога возможность вечно выглядеть молодой?
  - Нет, скорее возможность наслаждаться без ограничений.
  -А ты не думала, что можешь пресытиться?
   Это вряд ли.
  Королева Джанат поджала губы. - Интересно, - сказала она.
  
  ***
  
  Теол сорвал розовый фрукт с дерева, что росло у фонтана. Внимательно изучил. - Трудно было, - сказал он.
  - Они очень старались, - сказал Багг. - Есть будете?
  - Что? Ну, я думал, что вот так стоять и задумчиво глядеть на фрукт - это изысканно.
  - Я догадался.
  Теол отдал фрукт. - Давай, разрушай прозаическую красоту сцены.
  Сочные чавкающие звуки заглушило скромное бульканье фонтана.
  - Шпионы и тайные рукопожатия, - сказал Теол. - Они хуже всей Гильдии Крысоловов.
  Багг проглотил остатки, облизался. - Кто?
  - Женщины? Любовницы и бывшие любовницы? Старые знакомые? Не знаю. Они. Все.
  - Это двор, государь. Заговоры и схемы здесь столь же нужны, как вам нужно дышать. Необходимы. Это же признак здоровья.
  - Да ладно.
  - Ну хорошо, нездоровья. Разумеется, если вы достигаете идеального равновесия, каждая партия играет против всех остальных. Это истинная мера успешности Крыла, в котором расположена Королевская Тайная Служба.
  Теол нахмурился: - Кстати, кто им машет?
  - Крылом Тайной Службы?
  - Именно им.
  - Я.
  - И как идут дела?
  - Летаю по кругу, государь.
  - Ты калека, Багг.
  - Так и должно быть.
  - Думаю, нужно приделать второе крыло.
  - Прямо сейчас?
  Теол кивнул, задумчиво разглядывая другой фрукт. - Чтобы летать правильно. Да. Противовес. Можно назвать это Крылом Королевского Откровенного Безделья.
  Багг взял второй фрукт. - Не нужно. Этого и так хватает.
  - Неужели?
  - Да, государь.
  - Ха, ха.
  Багг откусил от шаровидного плода и сплюнул: - Незрелый! Вы сделали это намеренно!
  - Какая небрежность с моей стороны.
  Багг сверкнул глазами.
  
  ***
  
  Прыщавая толстуха - служанка вернулась, приведя двух женщин, оказавшихся совершенно непохожими друг на дружку. Первая, невысокая и фигуристая, звенела и сверкала впечатляющей коллекцией украшений. Ее одежда явно старалась расширить смысл этого понятия. Шерк заподозрила, что гостья потратила полночи, натягивая усаженные драгоценными заклепками лосины; верхнее платье представляло собой всего лишь массу тонких полосок, превращавших торс в скопище симметрично расположенных щелочек и вздутий. Ее полнота была, вероятно, признаком юности и спокойной жизни, хотя замечалась изрядная самоуверенность в аффектированно-небрежной походке - девица словно шествовала сквозь толпу громко вздыхающих поклонников. Она уверенно двигалась на чрезвычайно высоких, подобных спицам каблучках; отставленная рука изящно покачивалась. Мелкие черты лица напомнили Шерк об актерах и уличных ораторах, злоупотребляющих кричащими красками: брови были обведены густо-черной и пурпурной полосами, на пухлых щеках пылал искусственный румянец, тогда как скулы блистали белилами; диагональные штрихи розовой и янтарной помады сходились к чуть опущенным уголкам полного рта. Шелковистые черные волосы были заплетены во множество мелких косичек и украшены иглами дикобраза (на конце каждой сияла жемчужина).
  Шерк, похоже, сидела раззявив рот достаточно долго, чтобы высокомерная маленькая тварь начала снисходительно ей улыбаться.
  На шаг позади двуногого журнала извращенных мод шла служанка - по крайней мере, так рассудила капитан. Выше большинства мужчин, мускулистей портового грузчика, эта женщина была обряжена в расшитые бисером одежды, отчаянно напоминающие о женственности носительницы, но не способные придать ей и капли элегантности. На ее щеках блестели бриллиантовые гвоздики - Шерк вздрогнула, поняв вдруг, что служанка красива: безупречные черты, темные глаза, полные губы и знойная улыбка. Слишком коротко остриженные волосы были такими светлыми, что казались белыми.
  Поклон, отвешенный гостьей королеве Джанат, был тщательно продуман и безупречно исполнен. - Ваше Высочество, рада служить.
  Джанат прокашлялась. - Принцесса Фелаш, привет вам. Могу я представить Шерк Элалле, капитана "Вечной Благодарности", морского судна, ведущего независимую торговлю? Капитан, перед вами Принцесса Фелаш, четырнадцатая дочь Короля Таркальфа Болкандийского.
  Шерк встала и тоже отвесила вежливый поклон. - Принцесса, позвольте высказать комплимент вашей внешности. Не могу себе представить, чтобы многие дамы сумели бы столь изящно объединить разнообразные стили.
  Темные глаза служанки пробежались по Шерк.
  Фелаш приосанилась, переменила позу; рука замерла на тщательно выверенном расстоянии от головы. - Очень мило, капитан. Даже при дворе отца мало людей, наделенных опытом, позволяющим оценить уникальность моего вкуса.
  - Не сомневаюсь, Ваше Высочество.
  Еще один быстрый взгляд служанки.
  Джанат торопливо сказала: - Извините меня. Прошу садиться, Принцесса. Угощайтесь вином и закусками.
  - Благодарю, Королева Джанат. Вино - это звучит приятно, хотя вынуждена отклонить всяческие сладости. Приходится следить за весом, понимаете ли. Но... - Фелаш уставилась на блюдо, полное десертов, - в особых случаях можно позволить себе послабление, не так ли? - Она потянулась за медовым кексом с живостью, совершенно исключающей искреннюю заботу об излишнем весе. Желание мгновенно проглотить десерт вступило в борьбу с прирожденным чувством достоинства, но принцесса ловко справилась и вскоре облизывала кончики пальцев. - Чудесно.
  - Ваша служанка может...
  - О нет, Ваше Высочество! Она на строжайшей диете... ах, только посмотрите на бедное дитя!
  - Принцесса Фелаш, - поспешила вмешаться Шерк Элалле, хотя отсутствующее выражение на лице служанки показывало, что та привыкла к грубости и нечуткости госпожи, - должна признаться, что ничего не слышала о вашем приезде в Летер...
  - Ах, это потому, что меня здесь нет, капитан. Официально.
  - А, понимаю.
  - Понимаете? - Тут раскрашенная мерзавка осмелилась заговорщицки ей подмигнуть. Потом Фелаш кивнула на Джанат, одновременно подхватывая второй кекс. - Видите ли, ваши малазанские союзники готовятся идти в гнездо гадюк. Поистине мы рискуем началом войны. Наиболее разумные слуги короны Болкандо, разумеется, не желают подобного. Ведь если разразится конфликт, Летер может ощутить себя оскорбленным, и тогда мало никому не покажется!
  - Значит, отец послал вас с тайной миссией, дав необходимые полномочия.
  - На самом деле мать, капитан, - поправила Фелаш. Она промокнула губы платочком. - Увы, мне пришлось действовать даже за пределами полномочий. Но дела улажены и теперь я хочу вернуться домой.
  Шерк чуть поразмыслила над сказанным. - Принцесса, морские пути, по которым путешествуют в ваше королевство, небезопасны. Многие районы плохо нанесены на карты или не нанесены вовсе. Там есть пираты...
  - Кто сумеет лучше обмануть пиратов, чем пиратка, командующая моим кораблем?
  Шерк Элалле вздрогнула: - Принцесса, я не...
  - Цыц! Не глупите. Нет, королева Джанат не выболтала мне ваших секретов. Мы вполне способны сами собрать...
  - Ваши способности меня тревожат, - пробормотала Джанат.
  - Даже если я пиратствую, - сказала Шерк, - нет гарантии, что на меня не нападут. Корсары из Дила усеяли эти воды, они не признают правил чести и безжалостны к соперникам. К тому же я взяла груз, который, к сожалению, придется везти в совсем другом направлении...
  - И этот груз - Аблала Сани? - спросила Джанат.
  - Да.
  - А он знает, куда должен плыть?
  - Ну... признаю, его знания довольно смутные.
  - Значит, - размышляла вслух королева, - если ты предложишь альтернативный маршрут на его острова, он не будет возражать?
  - Возражать? Он даже не поймет, Ваше Высочество. Он только улыбнется, кивнет и попробует схватить меня за...
  - А есть ли возможность создать комфортные условия Принцессе Фелаш даже с Аблалой на борту?
  Шерк нахмурилась, взглянув на королеву, а потом на Фелаш. - Это королевский приказ, Ваше Высочество?
  - Скажем так: мы были бы весьма довольны.
  - Позвольте ответить, что вашего довольства, сколько бы вас ни было, для меня недостаточно, Высочество. Платите, и платите щедро. Мы согласуем контракт. И я пожелаю, чтобы его подписали и вы, Королева, и вы, Принцесса.
  - Но суть дела в том, что оно должно быть неофициальным. Слушай, Шерк...
  - Не слушаю, Джанат.
  Фелаш повела усыпанной крошками рукой: - Согласна. Я подпишу контракт. В условиях капитана нет ничего необычного. Ничего. Отлично! Я рада, что все устроилось к всеобщему удовлетворению.
  Джанат моргнула.
  - Ну, тогда ладно, - сказала Шерк Элалле.
  - Ох, эти сладости просто ужас! Я не должна... ну может еще один...
  
  ***
  
  Через недолгое время болкандийские гостьи отбыли. Едва дверь закрылась за ними, Шерк Элалле уставилась на Джанат: - Итак, о Королева, какова же ситуация в Болкандо?
  - Странник знает, - вздохнула Джанат, наполняя кубок. - Неразбериха. Там так много фракций, что факультет нашей академии похож на детскую песочницу. Ты, наверное, не понимаешь, но этим сказано многое.
  - Песочница?
  - Знаешь ли, на приличных улицах, населенных приличными людьми, всегда ставят деревянный ящик с песком, чтобы дети играли. Еще туда гадят уличные коты.
  - У вас, приличных людей, странные представления о детских игрушках.
  - Тебя что, кошачьей колбаской по голове били? Ну, ну, не обижайся. Мы так же порочны, как уличные шайки, с которыми ты накоротке.
  - Ладно, извините. Вы предупредили малазан, что болкандийцы бурлят и готовы вцепиться им в лицо?
  - Они знают. Их союзники уже влезли в самую кашу, знаешь ли.
  - Тогда что принцесса делает в Летерасе?
  Джанат скорчила гримасу. - Насколько я могу судить, уничтожает шпионскую сеть соперников. Ту самую, которую Багг оставил свободно болтаться.
  Шерк хмыкнула: - Фелаш? Она не убийца.
  - Да, но готова спорить - ее служанка как раз из таковых.
  - А сколько лет четырнадцатой дочери? Шестнадцать, семнадцать...
  - На самом деле четырнадцать.
  - О Бездна! Не могу сказать, что с нетерпением жду возможности взять на борт раздутую пожирательницу пирожных и везти до Акрюнского хребта.
  - Не забудь сбросить балласт.
  Глаза Шерк широко раскрылись.
  Джанат скривилась: - Лоции показывают там отмели и рифы, капитан. Неужели ты подумала, что я на что-то намекаю?
  - Совсем нет, Ваше Высочество. Честно.
  Джанат встала. - Идем, погоняем мужчин в саду. Хорошо?
  
  ***
  
  Слуги королевы незаметно вывели болкандиек из дворца по лабиринту коридоров и заброшенных проходов. Наконец они оказались под ночным небом, около задних ворот.
  Гостьи прошли на ближайшую улицу и принялись ждать скромного экипажа, который должен был отвезти их в средней руки гостиницу около гавани.
  Фелаш все еще держала руку поднятой и без конца шевелила пальчиками - признак волнения, которого она сама не замечала. - Контракт! Смехотворно!
  Служанка промолчала.
  - Ну, - сказала Фелаш, - если капитан окажется слишком назойливой... - В пухлой руке возник клиновидный кинжал, словно наколдованный ею из прохладного ночного воздуха.
  - Госпожа, - произнесла служанка тихим, мягким, поразительно красивым голосом, - это не сработает.
  Фелаш наморщила лоб: - Не суетись, глупая девчонка. Мы не оставим следов. Никаких улик.
  - Я о том, госпожа, что капитана нельзя убить, потому что, по-моему, она уже мертвая.
  - Смехотворно.
  - Пусть так, госпожа. Боле того, она оживлена утулу.
  - О, вот это интересно! Возбуждающе! - Кинжал исчез так же быстро, как появился. - Налей мне кубок, ладно? Нужно подумать.
  
  ***
  
  Вот и они, - пробормотал Багг. Теол повернулся. - Ах, видишь, как быстро они все уладили. Как мило. Дорогая моя, разве воздух ночи не освежает?
  - Я не ваша дорогая, - ответила Шерк Элалле. - Она ваша дорогая.
  - Разве она не хороша? Разве я не счастливейший человек среди живых?
  - Видит Странник, это не великий талант.
  - А вот талант притворства... - бросила Джанат, оценивающе глядя на мужа.
  - Было лучше, - сказал Теол Баггу, - когда они не были союзницами.
  - "Разделяй и покоришь разделенных", государь. Старая пословица.
  - И очень любопытная. У тебя она работала когда-нибудь?
  - Сработает, сразу вам доложу.
  
  ***
  
  В тридцати лигах к северу от Ли Хенга, что на континенте Квон Тали, была деревня Гетрен, ничем не примечательная кучка глинобитных домов и лавок. Там имелись церковь без купола, посвященная местным духам, бар и каталажка, в одной из камер коей жил сборщик налогов, имевший обыкновение арестовывать сам себя за буйное пьянство (что случалось почти каждую ночь).
  За приземистым храмом в тридцать два зала располагалось кладбище, три яруса которого соответствовали трем классам жителей деревни. Самый высокий и далекий от церкви уровень резервировался для богатых семейств - купцов и умелых мастеров, способных доказать свою укорененность в селении на протяжении трех и более поколений. Их могилы отличались резными надгробиями, склепами в виде миниатюрных храмов, а иногда и толосами - сооружениями стиля, бывшего в моде столетия назад.
  Второй ярус принадлежал жителям среднего достатка, но вполне самостоятельным и приличным. Могилы, естественно, были здесь скромнее, однако родственники и потомки хорошо заботились о плоских склепах и ямах, покрытых каменными плитами.
  Ближе всего к храму, на уровне его фундаментов, обитали мертвецы, сильнее всего нуждавшиеся в духовной защите, а иногда и простой жалости. Пьяницы, бездельники, безумцы и преступники - их тела клались в длинные канавы с ямами, которые периодически открывали, чтобы заменить сгнившие останки свежими.
  Деревня, ничем не отличимая от бесчисленного множества других, разбросанных по Малазанской Империи. Люди проводят в таких всю жизнь, не ведая об имперских заботах, о марширующих армиях и яростных магических битвах. Они живут, сосредоточившись на местных проблемах; каждое лицо знакомо, каждая жизнь ясна от родов в липкой крови до бескровной смерти.
  Затравленный четырьмя старшими сестрами, полудикий прыщавый малец, которого однажды нарекут Мертвяком, имел обыкновение укрываться у Старого Скеза, то ли дяди, то ли просто одного из любовников матери тех времен, когда отец уходил на войну. Скез был одевающим мертвых, могильщиком, а иногда и каменщиком, когда падала чья-то надгробная плита. У него были громадные пыльные кулаки, запястья толщиной с голень обычного человека, перекошенное лицо (когда-то на голову упали камни со склепа) - человек, не способный привлекать восхищенные взоры, но тем не менее не ведающий недостатка в друзьях. Скез знал, как ублажить мертвецов, это точно. И было в нем еще нечто - каждая женщина могла подтвердить - было в нем некое нечто, нет сомнений. Один взгляд в его глаза приносил утешение, а подмигивание обещало еще много чего. Да, его боготворили, в особенности за привычку готовить завтрак каждой женщине (эту деталь юный Мертвяк еще не мог оценить).
  Натурально, однажды чей-то муж пошел и зарезал Старого Скеза; что ж, хотя закон оказался на его стороне, бедолага высох и умер неделю спустя, и мало кто пришел проводить синелицый, вздувшийся труп. В тот раз выполнять обязанности одевающего мертвых пришлось Мертвяку, семнадцатилетнему парню, о котором всякий мог сказать, что он не пойдет по пути отца, хромого отставного солдата, выжившего в талианских гражданских войнах, но никогда не рассказывавшего о своем опыте - даже когда напивался до умопомрачения и пялился налитыми кровью глазами на могильные канавы позади храма.
  Юный Мертвяк, еще не заслуживший такого имени, с полной уверенностью в благополучном будущем принял обязанности Скеза. Если подумать, это вполне респектабельное место. Достойная профессия и достойная жизнь.
  Ему было девятнадцать лет, он успел врасти в покосившуюся плоскую хижину около кладбища - в дом, собственноручно сложенный Старым Скезом - когда пришла весть, что Хестера Вилла, священника храма, хватил удар и скоро он отдаст душу духам. Долго же им пришлось ждать! Хестеру было почти сто лет, он стал хрупким - хотя, как рассказывали, раньше был тем еще здоровяком. Пожелтевшие кабаньи клыки свисали из его ушей, растянув мочки до плеч. Лицо Вилла обрамляли татуировки завитков шерсти, так что никому не пришло бы в голову сомневаться в принадлежности его культу Фенера; если он ухаживал за местными духами, то из снисходительности - хотя жителям деревни он никогда не спускал мелких прегрешений.
  Близящаяся смерть жреца стала главным событием для всех. Последний служка сбежал, прихватив месячную десятину, несколько лет назад (Мертвяк помнил, как они со Старым Скезом однажды поймали мелкого мерзавца, писавшего в могилу высшего уровня, и поколотили с большим удовольствием). Когда уйдет Вилл, храм опустеет и духи будут недовольны. Придется отыскать хоть кого-то, пусть чужака, иноземца; нужно всюду распустить слухи о беде деревни Гетрен.
  В обязанности смотрителя кладбища входит сидение у постели умирающего, если у того нет семьи, так что юноша натянул мантию Старого Скеза, взял ящичек с травами, эликсирами, ножами и ложкой для выскребания мозгов, и пересек лужайку, отделявшую могилы от пристроенного к боку храма домика.
  Он не помнил, когда в последний раз навещал дом Вилла; однако сегодня жилище его выглядело явно необычно. Очаг в середине комнаты бушевал, отбрасывая на известняковые стены странные и страшноватые тени, не соответствовавшие ничему в помещении. Как будто сухие сучья колеблются под ударами зимнего ветра. Наполовину парализованный Хестер Вилл заполз в дом, не принимая ничьей помощи. Мертвяк нашел старого жреца лежащим около кровати. Не имея сил, чтобы подняться, он провалялся там почти весь день.
  Смерть ожидала в горячем, сухом воздухе, пульсировала у стен и вилась в языках высокого пламени. Она подбиралась все ближе с каждым сиплым вздохом морщинистого рта Вилла, и слабые, едва слышные выдохи вряд ли могли ее отпугнуть.
  Мертвяк поднял хрупкое тело на постель, натянул на иссохшие плечи одеяло и уселся, потея и чувствуя себя больным, лихорадящим. Поглядел в лицо Вилла. Удар грубо прошелся по левой половине лица священника, растянув вялую кожу, опустив веко на глаз.
  Мертвяк лил воду в уста Вилла, но тот даже не глотал. Парень заключил, что смерть его близка.
  Огонь в очаге не угасал. Не сразу эта деталь дошла до Мертвяка. Наконец он повернулся и поглядел в обложенную известняком яму. Там, у корней огненных языков, не было дров. Даже угли не светились. Мертвяка пробрала дрожь. Кто-то прибыл, таясь под пламенем. Фенер? Он подумал, что так и должно быть. Хестер Вилл был истинным жрецом, достойным мужем - насколько все знали его прошлое - и, конечно же, бог пришел забрать его душу. Такова награда за жизнь, проведенную в жертвенном служении.
  Разумеется, такое понятие о награде исходит из глубины души человеческой, из крепкой веры, что усилия должны быть замеченными, вознагражденными, должны иметь ценность. Все не просто верят, но требуют, чтобы боги говорили с людьми на их языке. Иначе зачем им поклоняться?
  Но бог, показавшийся из пламени, не был Фенером. Это был Худ. Он выпростал скрюченные, мутно-зеленые руки; под ногтями его был гной; он шарил неуверенно, словно Владыка Смерти ослеп, не уверен в себе, утомлен позорными своими обязанностями.
  Внимание Худа скользнуло по рассудку Мертвяка, чуждое во всех своих аспектах; одно чувство распознал юнец - горе, бесформенное и глубинное, жгучее, исходящее из сердцевины божьей души. Такое горе чувствуют по умирающим чужакам, незнакомцам - горе безличное, абстрактное. Такое горе одевают словно плащ, примеряют и стоят, размышляя: что, если плащ этот перестанет быть невесомым? Что, если смерть станет персонализированной и ее тяжесть уже не стряхнуть с плеч? Что, если горе перестанет быть идеей и обратится миром удушающей тебя тьмы?
  Холодный, нечеловеческий взор прошелся по Мертвяку - и в черепе раздался голос: - Ты думал, они заботятся.
  - Но он... он же был человеком Фенера...
  - Не бывает сделки, интересной только одной стороне. Не бывает контракта с одной лишь кровавой подписью. Смертный, я жнец обманутых.
  - Вот почему ты скорбишь... я чувствую его... твое горе...
  - Чувствуешь. Наверное, оттого, что ты один из моих людей.
  - Я одеваю мертвых...
  - Потакая их самообманам. Да. Но не эта служба мне нужна. Говоря, что ты один из моих, что имею я в виду? Не спрашивай, смертный. Со мной не торгуются. Я обещаю лишь неудачи и потери, прах и голодную землю. Ты мой. Мы начинаем игру, мы с тобой. Игру, в которой победит более хитрый.
  - Я видел смерть, меня ею не испугаешь.
  - Неважно. Вот суть моей игры: кради жизни, вырывай их у меня. Прокляни руки, которые увидел ныне, ногти, черные от прикосновения к мертвецам. Плюй в безжизненность моего дыхания. Обдури меня как сможешь. Узнай истину: нет службы более честной, нежели предложенная тебе. Веди против меня битву. Для этого придется признать мою силу. Как я признаю силу в тебе. Уважай тот факт, что я всегда выигрываю, а тебе суждены лишь неудачи. В ответ я дарю тебе свое уважение. За смелость. За упрямый отказ от того, что является величайшей мощью смертных.
  За все это, смертный, потешь меня интересной игрой.
  - А что я получаю взамен? Насчет уважения не надо. Где моя выгода?
  - Только то, что сумеешь взять. Неоспоримые истины. Спокойный взгляд на горести жизни. Вздох принятия. Конец страха.
  Конец страха. Даже столь юный человек, неопытный человек, как Мертвяк, осознал ценность дара. Конец страха.
  - Не будь жесток с Хестером Виллом. Умоляю.
  - Я не склонен к жестокости, смертный. Однако его душа ощутит себя подло обманутой, и тут ничего не поделаешь.
  - Понимаю. Но Фенер должен ответить за предательство.
  Он ощутил в голосе Худа сухое удовлетворение: - Однажды все боги ответят перед смертью.
  Мертвяк заморгал, когда очаг угас и в комнате вдруг стало темно. Поглядел на Вилла и увидел, что старик уже не дышит. Лицо застыло, став изломанной маской ужаса. На лбу появились четыре черных пятна.
  Мир не дает нам многого. А то, что дал, слишком быстро забирает. И руки зудят, оказавшись пустыми, и глаза слепо смотрят, видя лишь пропасть. Солнце заслоняют пыльные тучи. Человек сидит и желает узреть своего бога, но ничего его не ждет, кроме тоски.
  Мертвяк пробирался по закоулкам памяти, а такое дело следует свершать в одиночестве. Он блуждал, словно потерявшись среди заросших руин в сердце Летераса, среди нездешних насекомых, зияющих ям и пронизанных корнями груд земли. Владыка Смерти снова протянул руку в мир, размешал лужу человеческой крови. Но Мертвяк остался слепым к выведенным узорам, к очередному повороту хитрой игры.
  Он чувствовал, что страшится за своего бога. За Худа, за врага, за друга. Единственного из треклятых богов, которого уважает.
  Игра некроманта непонятна никому постороннему. Для всех он похож на старую крысу, увиливающую от кота. Неравная схватка, равная взаимная ненависть. Но на деле всё совсем не так. Худ не презирает некромантов - бог знает, что никто лучше них не понимает его и его мира, последнего-из-последних. Избегая черного касания, крадя души, издеваясь над жизнью, оживляя трупы, они свершают истинное богослужение. Ведь истинное богослужение по сути своей игра.
  - Не бывает сделки, интересной только одной стороне.
  Едва сказав это вслух, Мертвяк кисло ухмыльнулся. Слишком много иронии в разглагольствовании перед духами, особенно в месте столь ими перенаселенном, в десятке шагов от Дома Азата.
  Он слышал, что Брюс Беддикт был однажды убит, но вскоре притащен обратно. На редкость горький дар - удивительно, что брат короля не свихнулся. Если душа сошла с тропы, обратный путь заставляет глупца спотыкаться на каждом шаге. Каждое движение неловко, словно ступни уже не соответствуют отпечаткам на земле, словно душа больше не вмещается в сосуд плоти и ощущает себя обманутой, попавшей не в то место.
  Недавно он услышал также о женщине, проклятой неупокоенностью. Рутан Гудд намекнул, что спал с ней... что за извращение? Мертвяк покачал головой. Все равно что пользовать коров, собак, коз и бхок'аралов. Нет, еще хуже. Но хочет ли она избавиться от проклятия? Нет. Ну, тут он с ней согласен. Нехорошо возвращаться. Легче привыкнуть к неизменности смерти, чем к гниению, увяданию тела. К тому же мертвецы никогда не возвращаются полностью. Это как заранее знать секрет фокуса. Никакого удовольствия. Они потеряли все утешительные иллюзии...
  - Мертвяк!
  Он повернулся и увидел пробирающегося мимо ям и деревьев Бутыла.
  - Слышу, ты тут разговариваешь - но духам никогда нечего сказать. Что толку с ними болтать?
  - Я не с ними.
  Молодой маг подошел к нему и встал, уставившись на древнюю джагутскую башню. - Видел обоз, который выстроили за городом? Боги, там столько всего, что на пять армий хватит.
  - Может, хватит, может, нет.
  Бутыл хмыкнул: - Прямо как Скрипач говоришь.
  - Мы идем в никуда. Пополнить припасы будет трудно, а скорее всего невозможно.
  - В никуда. Вот это правильно.
  Мертвяк показал на Дом Азата. - Думаю, они там.
  - Синн и Гриб?
  - Да.
  - Их что-то схватило?
  - Не думаю. Они скорее прошли внутрь, как делали Келланвед и Танцор.
  - И куда?
  - Без понятия. Нет, я идти следом не планирую. Придется считать их пропавшими.
  - Безвозвратно.
  Бутыл бросил взгляд на Мертвяка: - Ты уже обрадовал Адъюнкта?
  - Да. Но она не обрадовалась.
  - Жаль, не успел на это поставить. - Бутыл потянул за клочковатую бородку. - Так скажи, почему ты решил, будто они ушли внутрь.
  - Прошлой ночью я пошел на псарню и взял Крюка с Мошкой. Ты сам знаешь, у этой шавки злобы на двоих запасено. Старый Крюк - он просто пастуший пес. Без выкрутасов, простой и понятный. Я имел в виду - ты заранее сможешь угадать, когда он тебе в горло вцепится. Но никаких хитростей, верно? А вот Мошка - лицемерный зубастый чертенок. Ну, Крюка я пнул сапогом по голове, чтобы знал кто тут хозяин. Мошка поджала хвост и тут же вцепилась в лодыжку. Чуть не удушил ее, пока отрывал.
  - Ты взял собак.
  - И спустил с поводков. Они метнулись как два осадных копья - по улицам, по аллеям, вокруг домов и через вопящие толпы - прямиком сюда. К дверям Азата.
  - А как тебе удавалось от них не отставать?
  - Никак. Я наложил на них чары и следил. Когда я добрался сюда, Мошка столько раз бросилась на дверь, что чуть мозги себе не вышибла и лежала на тропе. А Крюк пытался подрыть камни.
  - И почему никто из нас не додумался?
  - Потому что вы все дураки.
  - И что ты сделал потом?
  - Открыл дверь. Они вбежали. Я слышал, как они несутся по ступеням. А потом... ничего. Тишина. Собаки ушли за Синн и Грибом через какой-то портал.
  - Знаешь, - сказал Бутыл, - приди ты сначала ко мне, я сумел бы поехать с душой одной из них. Могли бы понять, куда ведет портал. Но ты ведь у нас гений, Мертвяк. Уверен, у тебя были веские причины не приходить ко мне.
  - Дыханье Худа! Ладно, я сдурил. Каждый гений иногда бывает глупцом.
  -Твое послание передал Хрясь, так что я едва смог разобраться что к чему. Ты хотел встретиться здесь. Вот он я. Но все сказанное вполне можно было услышать за кружкой эля в таверне Гослинга.
  - Я выбрал Хряся, потому что знал: едва он передаст тебе послание, как всё забудет. Забудет даже, что говорил со мной и с тобой. Он же самый тупой человек, которого я встречал.
  - Итак, мы встречаемся тайно. Как загадочно! И чего тебе нужно, Мертвяк?
  - Хочу все знать о твоей ночной посетительнице, для начала. Думал, это лучше обсудить наедине.
  Бутыл вытаращил глаза.
  Мертвяк нахмурился. - Что?
  - В чем тут прикол?
  - Я не желаю интимных подробностей, идиот! Ты видел ее глаза? Когда - нибудь смотрел ей в глаза, Бутыл?
  - Да, и каждый раз жалел об этом.
  - Почему?
  - В них так много... нужды.
  - И все? Ничего кроме?
  - Много чего кроме, Мертвяк. Удовольствие, может, даже любовь. Не знаю. Все, что я вижу в ее глазах... происходит "сейчас". Не знаю, как объяснить. Нет прошлого, нет будущего, только настоящее.
  - Полная пустота?
  Бутыл сощурился. - Да, как у барана. Ее животная сторона. Я каждый раз к месту примерзаю, словно гляжу в зеркало и вижу свои глаза, но только такие, какие никто больше не видит. Мои глаза.., - он вздрогнул - и никого за ними. Никого знакомого.
  - Полный незнакомец, - кивнул Мертвяк. - Бутыл, я однажды смотрел в глаза самого Худа и видел то же самое. Даже чувствовал себя так же. Я и не я. Я - никто. Думаю, я понял, что именно видел. Наконец понял эти глаза, пустые и полные. Плотное отсутствие за ними. - Он посмотрел на Бутыла. - Это... это наши глаза в смерти. Когда душа уже сбежала из тела.
  Бутыл побелел. - Боги подлые, Мертвяк! Ты мне в спинной хребет златочервя запустил! Это же... это жуть. Вот что бывает, когда смотришь в глаза мертвецам слишком часто? Теперь буду закатывать глаза, когда хожу по полю битвы... Боги!
  - Баран полон семени, - ответил Мертвяк, вновь обратившись в сторону Азата, - и желает его выплеснуть. Ему недолго жить осталось? Понимает ли он? Знает ли зимой, что придет весна? Полная пустота. И всё. Всегда. Навечно. - Он потер лицо. - Мне недолго осталось, Бутыл. Ох, чую. Недолго.
  
  ***
  
  - Слушай, - сказала она, - когда я свой же пялец... палец туда засовываю, ничего такого не чувствую. Понял? Ба! - Она скатилась с него, намереваясь опустить ноги вниз и, может быть, встать, но кто-то обрезал кровать на середине и она шлепнулась на грязный пол. - Уй! Типа.
  Смертонос поднял голову, чтобы ее видеть. Огромные девичьи очи блестели из-под зарослей иссиня-черных волос.
  Хеллиан вдруг нечто вспомнила - что было забавно, ведь она вообще редко что-то вспоминает. Она была девочкой, пьяной только чуть-чуть (ха, ха), она бродила по заросшему травой берегу извилистого ручья и на мелководье нашла гольяна, недавно умершего. Взяла хлипкое тельце в ладони и уставилась. Какая-то форель, всплески красного - самого красного, какой она видела - цвета, а вдоль узкой спины ярко-зеленые пятна, словно весенние почки.
  Почему Смертонос напомнил ей мертвого гольяна - непонятно. Не по цвету, ведь он не красный и даже не зеленый. Не по мертвости, ведь он моргает, а значит, еще не помер. По скользкости? Может быть. Этот жидкий блеск, да, гольян в чаше рук, в скудном озерце, похожем на гробик или кокон. Она вдруг припомнила и глубокое свое горе. Мальки так стараются, но почти все помирают, иногда без особой причины. Как звали ручей? Где это было, Худа ради?
  - Где я росла? - прошептала она, лежа на полу. - Кем была? В городе? За городом? Ферма? Карьер?
  Смертонос скользнул на край кровати и уставился на нее с конфузливой алчностью.
  Хеллиан скривилась: - Кто я? Черт подери если знаю. Да и зачем бы? Боги, я трезвая. Кто со мной пошутил? - Она сверкнула глазами: - Ты!? Ублюдок!
  - Не ублюдок, - сказал он.- Принц! Скоро король! Я. Ты. Ты королева. Моя королева. Король и королева, это мы. Два племени вместе, одно великое племя. Я правлю. Ты правишь. Народ кланяется и несет дары.
  Она оскалила зубы: - Слушай, идиот, раз уж я никому не кланялась за всю жизнь, зачем заставлять других кланяться? Или, - вдруг догадалась она, - мы на коленки будем вставать для другого? Нассать на королей и королев, на всех их! Вся их помпезность - сплошное дерьмо и как там... - она морщилась, отыскивая слово, - все их политесы! Слушай! Я отдаю честь офицеру, потому как в армии приняты всякие чепухи! Надо ведь кому-то быть во главе. Не то чтобы они были лучше. Не чище по крови, не умнее - понимаешь? Это просто согласие промежду ним и мною. Мы согласились, так? Чтобы всё работало! А высокородные - они иные. Они многого хотят. Нассать! Кто сказал, что они лучше? Наплюй на их богатства - золотое дерьмо все равно дерьмо, да? - Она наставила на Смертоноса палец. - Ты Худом клятый солдат, вот ты кто! Принц! Ха! - Она перевернулась и вскочила.
  
  ***
  
  Каракатица и Скрипач смотрели на ряды обшитых железом фургонов. Те медленно проезжали через лагерь и вставали под погрузку в отдалении. Пыль заполняла воздух над скоплением палаток, телег, сараев и неподвижных фур. Наступил вечер, и дым множества костров смешался с пылью.
  - Знаешь, - сказал Каракатица, следя за последними моранскими припасами, - это глупо. Мы сделали что смогли. Или они это сделают, или нет. Все равно нам, похоже, конец.
  - Они сделают, - отозвался Скрипач.
  - Неважно, сержант. Четырнадцать долбашек на всю треклятую армию. Сотня жульков? Две? Все равно что ничего. Если попадем в неприятности, дело дрянь.
  - У летерийцев есть достойные онагры и баллисты. Дорогие, но Адъюнкт недостатка в деньгах не знает. - Он замолчал. Потом хмыкнул: - Поговорим лучше о других недостатках. Прости, зря я начал.
  - Мы ни малейшего понятия не имеем, куда лезем, Скрип. Но всё чувствуем. Ужас спускается с небес, словно облака пепла. У меня мурашки по коже. Мы пересекли Семиградье. Мы взяли эту империю. Почему теперь все иначе? - Он дернулся. - Высадка стала атакой вслепую - мы мало что знали, а то, что знали, оказалось ложным. Ну да ладно. Незнание нас не сломило бы. А сейчас... Прямо не знаю что.
  Скрипач почесал подбородок, поправил ремешок шлема. - Жарко и влажно, так? Этот тебе не сухое Семиградье. Высасывает энергию, особенно когда ты в доспехах.
  - Доспехи нужны, чтобы обороняться от Худом клятых москитов. Без них мы станем похожи на мешки с костями. Эти гады еще болезни переносят - целители принимают по двадцать солдат в день с потной малярией.
  - Москиты - причина малярии?
  - Я так слышал.
  - Что же, как только углубимся в пустоши, малярия кончится.
  - Почему бы?
  - Москитам нужна вода для размножения. Но местные москиты какие-то мелкие. Под Черным Псом такие тучи налетали, и каждый был размером с колибри.
  Черный Пес. Название, заставляющее холодеть любого малазанского солдата, бывал он там или нет. Каракатица удивлялся, как это нечто, случившееся давным - давно в далеком месте, может впиваться в целый народ, словно наследственная болезнь передаваясь от отца к сыну. Рубцы и пятна, да, горький вкус поражения и бедствий. Возможно ли такое? Или всё это сказки? Скрипач любит рассказывать всякое. Детали преувеличены. Несколько деталей, о которых чуть слышно упомянут в разговоре, и что-то растет внутри, как шар холодной липкой глины, и портит все. Вскоре глина уплотняется до твердости камня, катаясь у тебя в голове, сталкиваясь с мыслями и рождая смятение.
  А смятение - это то, что таится за страхом. Каждый солдат его знает, знает, как смятение опасно. Особенно в разгар боя. Ошибки, неверные суждения и - это уж наверняка - слепая паника сорными цветами заполняют поле битвы, мешая боевому танцу.
  - Кажется, ты стал задумчивым, сапер, - заметил Скрипач. - Плохо для здоровья.
  - Я думал о танцах в полях.
  - Дыханье Худа, уже годы и годы я не слышал этой фразы. Не время унывать, Карак. Вспомни, Охотники за Костями еще не оказывались склонными к трусости и бегству...
  - Знаю, имеет смысл держать нас в тупости и невежестве, сержант. Но иногда это заходит слишком далеко.
  - Наше великое, но неведомое предназначение.
   Каракатица резко кивнул. - Будь мы наемниками, другое дело. Но мы не наемники, да и желающих нанять не видно. Похоже, в Пустошах и за ними вообще людей нет. Я слышал рассказы о замятне в Болкандо. Горячие Слезы, а может, и Напасть. Вот то - другое дело! Помощь попавшим в беду союзникам...
  - "Вейся знамя чести" и все такое?
  - Точно. Но ведь это не главная причина похода, так?
  - Мы скинули безумного императора, сапер. Доставили Летеру послание, что негоже разорять чужие берега...
  - Это не они. Это Тисте Эдур делали.
  - Думаешь, мы недостаточно их посрамили, Карак?
  - И что с того? Мы ничего не получили, Скрип. Меньше чем ничего.
  - Не лезь слишком высоко, - пробурчал Скрипач. - Тебя не приглашали на чтение. То, что там стряслось, к тебе не относится. Я уже говорил.
  - А к Таворе относится, и еще как! Гляньте! Нам чисто случайно придется идти за ней!
  Последний из фургонов добрался до на скорую руку построенного депо. Возчики отвязывали волов. Скрипач со вздохом отстегнул и стащил с головы шлем. - Пойдем поглядим на Корика.
  Каракатица хмуро побрел за сержантом. - Весь взвод последние дни сам не свой.
  - Бутыл любит бродить где вздумается. А другие нет. На Корика уже нельзя рассчитывать, не так ли? Не похоже, что он прячется в лазарете ради развлечения.
  - Бутыл, вот кто наша проблема. Отбился от рук, по несколько дней пропадает...
  - Просто тоскует.
  - А кто не тоскует? У меня такое чувство, что через пару недель марша мы в обочину свалимся.
  Скрипач фыркнул: - А когда мы были в хорошей форме, Карак? Что, сам не замечаешь?
  - В той летерийской деревне мы себя показали.
  - Нет, не показали. Если бы не взводы Хеллиан и Геса, а потом Бадана Грука, вокруг наших косточек сейчас колокольчики бы вились. Все мы были не на своих местах, Карак. Улыба с Кориком сбежали как зайцы в гон. А Корабб оказался моим лучшим "кулаком".
  - Плохой у тебя настрой, Скрипач. Не надо. Эдур налетели со всех сторон - нам нужно было их разделить...
  Скрипач пожал плечами: - Может быть. Согласен, в И'Гатане мы сработали лучше. Боюсь, я слишком привык сравнивать нынешние времена со старыми, удержаться не могу. Бесполезная привычка, точно. И не надо так смотреть, сапер.
  - Так у тебя были Еж и Быстрый Бен. И тот ассасин - как его имя?
  - Калам.
  - Да, тот кабан с ножами. Глупо было позволить убить его в Малазе. Но я к тому веду...
  - У нас был Баргаст в роли ударного "кулака", и еще Печаль - нет, про нее не надо - и Вискиджек. Видит Худ, я не Вискиджек. - Скрипач заметил, что Каракатица смеется, и скривился еще сильнее: - Что такого веселого, чтоб тебя?
  - Да то, что с твоих же слов выходит: старый взвод Сжигателей так же плохо для дела годился, как и нынешний. Может, и хуже. Наш тяжелый кулак - Корабб, у него удача Госпожи в штанах спрятана. А если Корабб упадет, есть Тарр. Упадет Тарр - встанет Корик. У тебя была Печаль - у нас есть Улыба.
  - А вместо Ежа, - дополнил Скрипач, - есть ты. Чертовское улучшение, если подумать.
  - Я не могу подкапываться как...
  - Боги, как я тебе за это благодарен.
  Каракатица покосился на сержанта. Они уже подошли к огромному шатру госпиталя. - У вас действительно с Ежом ссора вышла, да? Легенды ходят о вашей дружбе. Вы были крутой парочкой, не хуже Калама и Быстрого Бена. Что случилось?
  - Когда твой друг умирает, ты от него отдаляешься. Вот и всё.
  - Но он вернулся.
  - Вернулся, да не совсем. Не могу сказать лучше.
  - Если нельзя как раньше, нужно придумать что-то новое.
  - Все хуже, чем тебе кажется. Вижу его лицо и вспоминаю всех погибших. Друзья. Все уже мертвы. Мне было - эх, ненавижу такое говорить - лучше в одиночку. Даже Калам и Быстрый меня выводили из себя. Но ведь мы выжили, так? Прошли через всё. Это было естественно, я думаю. Это было вполне хорошо. Сейчас Быстрый еще жив, хотя Адъюнкт его себе забрала. Оставался один я, понимаешь? Один я.
  - Пока не выскочил Еж.
  - И не порушил всё, что казалось устоявшимся. Да уж. - Они встали у входа. Скрипач поскреб под бородой. - Может, со временем...
  - Да, я именно так и думаю. Со временем.
  Они вошли в госпиталь.
  Солдаты так дрожали под потными шерстяными одеялами, так сильно дергались в бреду, что тряслись койки. Каракатица подошел к одной из постелей, заваленной грудами сырой одежды. В воздухе воняло мочой.
  - Дыханье Худа! - прошипел он. - Выглядит погано, как думаешь?
  Тут было не меньше двух сотен коек, и каждая была занята жертвой комариного укуса. Каракатица уже знал, что солдат с головой закрывают мокрыми тряпками, чтобы не дать им потерять всю воду в теле.
  Скрипач показал пальцем: - Там. Нет, не бойся. Он нас не узнает. - Он схватил за плечо проходившего хирурга. - Где целители Денала?
  - Последний упал от истощения утром. Сержант, все вымотались. Я иду дать солдатам воды. Позволите?
  Скрипач отпустил руку лекаря.
  Они с Каракатицей поспешно вышли.
  - Давай искать Брюса Беддикта.
  - Он не целитель, сержант...
  - Знаю, идиот. Ты видел на койках хоть одного летерийца - возчика или носильщика?
  - Нет...
  - Значит, у них есть лечение от малярии.
  - Иногда для местных нипочем то, что убивает нас...
  - Чепуха. Просто местные раньше заболевают и умирают, вот мы больных и не видим. Чаще всего виной обычные источники - протекающие выгребные ямы, стоячая вода, грязная пища.
  - Ох. И откуда ты все такое знаешь?
  - До морантских припасов, Карак, нам, саперам, приходилось делать много работ для успешной оккупации. Рыть дренажные системы, глубокие колодцы, ледники - делать людей, которых мы месяц назад резали, счастливыми, здоровыми и веселыми гражданами Малазанской Империи. Я удивляюсь, что ты так туго соображаешь.
  - Я всё соображаю, только я не знал, для чего всё это было придумано.
  Скрипач даже остановился. - Ты недавно говорил насчет полного незнания...
  - Да?
  - Тебе в голову не приходило, Карак, что ничего не знаешь только ты, а не остальные?
   Нет.
  Скрипач уставился на Каракатицу, а тот на Скрипача. Потом они двинулись на поиски Брюса Беддикта.
  
  ***
  
  Малазанская армия медленно покидала городские квартиры. Взводы, полные и неполные, сливались в роты, а роты разбивали лагеря на недавних полях сражений перед городскими стенами. Многие солдаты после нескольких ночей в палатках заболевали - как, например, Корик - и ехали на телегах в госпиталь, расположенный между армией и обозами.
  Маневры прекратились; однако они успели принести вред. Многие солдаты сбежали от муштры и рассеялись по городу. Спайка армии оказалась под угрозой. В конце концов, только морская пехота нашла для себя грязную работенку во время вторжения.
  Усевшись на складной табурет около палатки, капрал Тарр размотал связку железной проволоки и при помощи хитроумных кусачек, изобретенных неким малазанским кузнецом пару десятков лет назад, принялся разрезать ее на куски одинаковой длины. Поддержание кольчуги в надежном состоянии требует много возни. Он мог бы отослать ее к кольчужникам, но предпочитал чинить самолично. Не то чтобы он не доверял ублюдкам... ну да, он не доверяет ублюдкам, особенно перегруженным работой и спешащим. Нет, он тщательно приладит каждое звено к основе, убедившись в отсутствии заусенцев, потом завернет кусачками концы колечек, а потом...
  - Такая одержимость сведет тебя с ума, Тарр. Понимаешь?
  - Найди чем заняться, Улыба. И ты забыла, что я капрал.
  - Вот тебе и доказательство: структура командования у нас в полном беспорядке.
  - Проблей это сержанту. Или забоишься?
  - Куда делся Корабб?
  Тарр пожал плечами, поправил лежащую на коленях кольчугу. - Пошел реквизировать новое оружие.
  - Прежнее потерял?
  - Сломал, если быть точным. Нет, не спрашивай - я не скажу как.
  - Почему?
  Тарр помолчал и не спеша поднял глаза. Улыба ощерилась, уперлась руками в бедра. - А в каком состоянии твои вещи, солдат?
  - В отличном.
  - Запасы стрел пополнила?
  - На одной написано твое имя. Да и других полно.
  
  ***
  
  Корабб Бхилан Зену'алас возвращался по тракту своей особенной походкой - каждый шаг осторожен как на тонком льду - и притом широко расставляя ноги, словно нес между коленями бочонок. На плече висел длинный меч летерийской работы в новеньких, еще покрытых воском с отпечатками брезента ножнах. Рука прижимала к боку набитую пером подушку.
  Подойдя к костерку, он положил подушку на стул и осторожно уселся сверху.
  - Что ты с собой сделал, во имя Худа? - воскликнула Улыба. - Дырку мечом прочистил?
  Корабб скривился. - Это личное.
  Он снял меч, положил на колени. На лице было выражение, какое Тарр прежде видывал только на личиках детей в День даров Королевы Снов: румянец, сияние, глаза жаждут узреть спрятанное под крашеной змеиной кожей сокровище....
  - Просто меч, Корабб, - сказала Улыба. - Ну что ты.
  Тарр видел как гаснет, скрывается в привычный тайник чудесная улыбка. Глаза его стали суровыми. - Солдат Улыба, наполните бурдюки в количестве, достаточном на наш взвод. Вам придется найти мула и телегу, если не хотите бегать много раз.
  Женщина взвилась: - Почему я?!
   "Потому что ты гадишь людям просто от безделья". - Пропади с глаз моих. Сейчас же.
  - Ну разве не лучший друг, - буркнула она, уходя.
  Тарр положил инструменты. - Летерийский, не так ли? Ну, Корабб, давай полюбуемся...
  Глаза воина снова загорелись.
  
  ***
  
  До официального выступления в поход остались целые дни. Приказ Тарра преждевременный. Будь капралом она, она бы знала и не посылала себя непонятно за чем. Да, будь капралом она, Тарр бегал бы с дурацкими заданиями каждый раз, как ее рассердит - то есть все время. Так или иначе, она решила: ночь надо провести весело. Тарр привык ложиться рано...
  Не стань Корик похож на рыботорговца, потеющего в коптильне, у нее уже сейчас была бы хорошая компания. А так... она побрела к кучке солдат тяжелой пехоты, собравшихся за какой-то игрой. Поденка и Тюльпан, Острячка, Курнос, Лизунец и еще люди из другой роты, которых она помнит по стычке в деревне - Спешка, Оглянись и Больше Некуда.
  Пропихнувшись между потными солдатами, она оказалась внутри круга.
  Не игра. Огромный след на песке. - Что стряслось? - громко вопросила Улыба. - Это же след, Худа ради!
  Здоровенные рожи выпялились на нее со всех сторон. Поденка ответила восхищенным и почтительным тоном: - Это его.
  - Кого?
  - Его, она же сказала, - прогнусил Курнос.
  Улыба вгляделась в отпечаток ноги. - Неужто? Ни шанса. Откуда вам знать?
  Острячка утерла нос (насморк одолевал ее со дня высадки на этот континент). - Явно не наш. Видишь какая пятка? Это моряцкий каблук, гвоздики полумесяцем.
  Улыба фыркнула: - Идиоты! Половина армии так подкована! Боги подлые, у вас у всех такие каблуки!
  - Точно, - согласилась Острячка.
  И все закивали.
  - Тогда пойдем по следу и сможем, наконец, его увидеть.
  - Мы думали, - сказал Курнос. - Но он же один, не видишь?
  - Что это значит? Один след? Всего один? Смехота! Вы другие затоптали...
  - Нет, - заявил Оглянись, почесывая грязным пальцем похожее на капустный лист ухо. - Я первым на него набрел, и он точно был один. Вот так. Всего один. Кто еще мог бы такое сделать?
  - Вы все идиоты. Я не верю, что Непотребос Вздорр вообще существует.
  - Это потому что ты тупая! - завопил Больше Некуда. - Ты тупая, тупая, тупая и... э... еще тупая. А я не такой как ты. Спешка, я ведь прав, а? Я не такой как она, а? Я не такой, а?
  - А ты ее знаешь, Большик? Знаешь кто она?
  - Нет, Спешка, не знаю. Ничего не знаю.
  - Значит, ты с первого взгляда всё понял. Как хорошо! Ты прав, Большик.
  - Я так и знал.
  - Слушайте, - сказала Улыба, - кто хочет сыграть в кости?
  - А чем?
  - Костями, разумеется!
  - У нас нет.
  - А у меня есть.
  - Что есть?
  Улыба послала всем ослепительно-яркую улыбку (лицо заболело от непривычки). Вытащила из кармана мешочек. - Делайте ставки, солдаты. Начнем игру. Слушайте внимательно, я объясню правила...
  - Мы знаем правила, - сказал Курнос.
  - Не мои правила. Мои совсем особенные. - Она видела, какой интерес нарисовался на лицах, как загорелись маленькие глазки. - Слушайте же внимательно, потому как они сложные. Большик, ты встанешь рядом, вот тут, как положено другу. Да?
  Больше Некуда кивнул: - Да! - и надул грудь, расталкивая остальных.
  
  ***
  
  - На словечко, лейтенант.
  Прыщ вскочил: - Да, сэр!
  - За мной. - Капитан Добряк быстро вышел из штаба. Паковавшие вещи солдаты отчаянно старались сойти с его дороги, словно пугливые уличные коты. Однако к лейтенанту Прыщу они отнеслись с куда большей небрежностью, и пришлось садануть в пару рож, чтобы не отстать от капитана.
  Они вышли на плац и замерли перед неровным строем каких-то гражданских, которым явно нечем заняться. Их была полная дюжина. Прыщ увидел двух женщин в заднем ряду - и дух его опустился ниже пяток.
  - Я решил продвинуть вас по службе вбок, - сказал Добряк, - старший сержант.
  - Благодарю, сэр.
  - Я делаю это, признавая в вас великий талант рекрутирования гражданского населения.
  - Ах, сэр, я снова уверяю вас, что не имею никакого отношения к тем двум шлюхам... - он указал на двух толстух в заднем ряду, - которые посмели без приглашения показаться в вашей конторе...
  - Ваша скромность впечатляет, старший сержант. Однако мы видим перед собой летерийских рекрутов. Большинство - Должники, да и парочка недавних представительниц альтруистической профессии имеется, как вы изволили заметить. - Взгляд его отвердел. - Как знает любой малазанский солдат, прошлая жизнь теряет значение, едва принята присяга и получен вещмешок. Нет предела служебному росту, ограниченному лишь уровнем компетентности...
  - А иногда ничем не ограниченного, сэр.
  - У вас нет достойных причин прерывать меня, старший сержант. Отныне славные новобранцы ваши. Одеть, снарядить, подготовить к долгим переходам и сражениям. Ясно, что с ними придется еще много работать. Выступаем через два дня, старший сержант.
  - Подготовить их за два дня, сэр?
  - Эти рекруты полагаются на вашу компетентность, как и я. - Добряк выглядел до тошноты довольным собой. - Смею посоветовать: первым делом протрезвите их. А теперь оставлю вас с ними, старший сержант.
  - Спасибо, сэр. - Прыщ отдал честь.
  Капитан Добряк торжественно удалился в штаб.
  Прыщ смотрел ему вслед. - Это, - прошептал он, - война.
  Ближайший новобранец - тощий мужчина лет под сорок с огромными пегими усами - вдруг просиял улыбкой: - Не могу дождаться, сэр!
  Прыщ взвился: - Я не "сэр", навозный ты жук! Я старший сержант!
  - Простите, старший сержант!
  - Тебе не случилось ли усомниться, что продвижение вбок, произведенное капитаном Добряком - свидетельство полного его доверия?
  - Никак нет, старший сержант!
  Прыщ прошел к дальнему краю строя и уставился на шлюх. - Боги подлые, что вы здесь забыли?
  Блондинка (красное лицо ее лоснилось, как бывает с толстухами всего мира, если им доводится долго стоять на солнце) рыгнула, отвечая: - Старший сержант, поглядите на нас!
  - Гляжу.
  - Нам никак не удавалось избавиться от жира. Но в армии выбора нет, так ведь!
  - Вы обе пьяные.
  - Мы больше не будем, - сказала брюнетка.
  - А насчет проституции?
  - Ах, старший сержант, оставьте нам маленькие радости.
  - Вы обе едва дышите. Если одеть доспехи и вещмешки, вам конец.
  - А мы даже рады, старший сержант. Все ради похудания!
  - Назовите имя солдата, подбившего вас заявиться к капитану.
  Женщины лукаво переглянулись. Блондинка сказала: - Имени не слышали.
  - Мужчина или женщина?
  - Было темно, - заявила брюнетка. - Мы не поняли. К тому же Большой Добряк сказал...
  - Простите, кто?
  - Ох, э... Капитан Добряк, вот о ком я. Теперь он в мундире...
  - Отличный мундир, - встряла блондинка. - Он сказал, что вы сделали, типа, все лучше некуда, что вы самый лучший и здоровый солдат во всей Маложалкой Армии...
  - Малазанской Армии.
  - Точно. Извините, старший сержант, во всем иноземные слова виноваты.
  - И кувшин рома, поклясться готов.
  Женщина кивнула: - И два кувшина рома.
  Тут глаза Прыща обрели собственную порочную волю и опустили его взор чуть пониже лица шлюхи. Он кашлянул и отвернулся. - Понимаю, вы сбежали от долгов, - начал он. - В любой армии мира одно и то же. Должники, уголовники, неудачники, извращенцы, патриоты и психи. Это всё упомянуто и в моем личном деле. Но поглядите на меня: произведен в лейтенанты, а потом и в старшие сержанты. Итак, дорогие рекруты, - Прыщ расплылся в улыбке, и весь строй расплылся в ответ, - никто лучше меня не знает, откуда вы пришли и где вы окончите службу. Скорее всего, либо в госпитале, либо на кладбище. Я обещаю привести вас туда либо туда в самое ближайшее время
  - Да, старший сержант! - рявкнул усатый идиот.
  Прыщ уперся в него взглядом. Улыбка сразу поблекла. - В Малазанской Армии, - сказал Прыщ, - отбрасывают старые имена. Они все были негодные. Ты... теперь ты Нагоняй, первый лидер взвода.
  - Да, старший сержант! Спасибо, старший сержант!
  - Однако, - Прыщ заложил руки за спину и принялся расхаживать перед строем, - за два дня подготовить вас к сражениям - задача непосильная даже для меня. Значит, я должен придать вас настоящему боевому взводу. У меня уже есть один на уме. Идеальный. - Он замер на месте, резко повернулся к солдатам. - Но сначала все вы пойдете в уборную, где одновременно - как подобает настоящим солдатам - сунете пальцы в рот и проблюетесь над корытом. Затем будем получать обмундирование и учебное снаряжение. Сержант Нагоняй, нагоните их потом, а сейчас за мной.
  - Слушаюсь, старший сержант! Мы идем на войну!
  Все громко радовались.
  
  ***
  
  Походные костры успели покрыться золой, а котелки остынуть, когда старший сержант Прыщ привел бледных, тяжело дышащих рекрутов к палаткам Третьей роты. - Сержанты Третьей роты! - заревел он. - Немедленно ко мне!
  Бадан Грук, Смола и Чопор не спеша подошли к Прыщу. Десятки тускло освещенных лиц следили за ними.
  - Я старший сержант Прыщ и...
  - Я думала, вы капитан Добряк, - сказала Смола.
  - Нет, это мой брат - близнец. Увы, вчера он утонул в собственном ночном горшке. Прервете меня еще раз, сержант, и я приготовлю для вас целое корыто.
  Бадан Грук хмыкнул: - А я думал, он лейтенант Прыщ...
  Прыщ оскалился: - Это второй мой брат - близнец, ныне откомандированный. Королева Фрупалава из Надругайской империи наняла его в телохранители и сожители. Но хватит болтовни. Как видите, позади меня стоят новые рекруты, их нужно подготовить к выступлению за два дня...
  - К выступлению куда, старший сержант?
  Прыщ вздохнул: - К выступлению вместе с нами, сержант Смола, а именно рядом с вашими тремя взводами. Отвечаете за них. - Он повернулся, махнул рукой. Двое поспешно вышли вперед. - Знакомьтесь, сержанты Нагоняй и Соплюк. - Он сделал еще пару жестов и вперед вышли две женщины. - Знакомьтесь, капралы Ромовая Баба и Шпигачка. Советую капралу Целуй-Сюда взять их под личное покровительство. Вы заметили, что они притащили с собой палатки. К сожалению, ни один не умеет палатки ставить. Поставите сами. Вопросы? Нет? Отлично. Разойдись.
  Пройдясь немного, Прыщ увидел одну из относительно новых палаток. Рядом сидели у костра трое солдат. Прыщ оправился и строевым шагом подошел к ним. - Солдаты, вольно. В задней части палатки есть перегородка? Я думаю, есть.
  - Сержант Урб распорядился насчет...
  - Похвально. Увы, друзья мои - понимаю, новость ужасная - но капитан Добряк передал ее в полное мое распоряжение. Я не соглашался, это же явный произвол, но вы ведь знаете, каков капитан Добряк? - Он с удовольствием увидел мрачно склонившиеся головы. Сунул руку в ранец на поясе. - Список необходимого. Мне нужно кое-что личное, а теперь, когда штаб-квартира закрыта, вам придется самим всё разыскивать. Но слушайте, друзья, и не забудьте передать сержанту Урбу: я слежу за снабжением офицеров - неужели я забыл упомянуть? - всем необходимым, в том числе и провиантом, в число коего, разумеется, входят приличные вина. Даже такой совершенный служака, как я, не сможет удержаться и непременно потеряет пару кувшинов при инвентаризации. - Он увидел, что все заулыбались.
  - Рады служить, лейтенант.
  - Чудно. А теперь не беспокойте меня.
  - Да, лейтенант.
  Прыщ влез в палатку, переступая скатки и сундучки, и нашел за перегородкой вполне достойную койку, чистые одеяла и хорошо набитую подушку. Сбросил сапоги, плюхнулся на матрац, погасил лампу и достал из ранца первую фляжку (всего он конфисковал у рекрутов пять штук).
  Очень многое можно узнать о мужчине или женщине по тому, какой напиток они предпочитают. Пора пристальнее ознакомиться с новыми членами Охотников за Костями, может, даже составить представление о состоянии их умов. Прыщ вытащил пробку.
  
  ***
  
  - Он заставил нас тошнить, - пожаловалась Ромовая Баба.
  - От него всех тошнит, - сказала Целуй-Сюда. - Ну-ка, передвинь колышек, пока твоя сестра его не забила.
  - Она мне не сестра.
  - Сестра, сестра. Все мы теперь родные друг другу. Вот что значит быть солдатом. Сестры, братья.
  Шпигачка ухнула, опуская деревянный молоток. - А офицеры, они вроде как родители?
  - Это зависит.
  - От чего?
  - Ну, если твои родители были слабоумными, ленивыми, развратными бездарями или садистами - а может, всем сразу - то наши офицеры им под стать.
  - Не всегда, - сказал капрал Превалак Обод, притащивший свернутые куски брезента. - Некоторые офицеры знают что почем.
  - А нам что с того, Обод?
  - Ты права, Целуйка. Но приказ всякого ли офицера ты выполнишь, когда дела пойдут совсем худо? Вот то-то и оно. - Он бросил пару кусков брезента. - Положите это внутри и аккуратно расстелите. О, и не забудьте проверить ровность почвы - если ляжете головами вниз, проснуться вам с жуткой головной болью...
  - Они и так ее получат, - заметила Целуй-Сюда. - Что, нюх потерял?
  Обод скривился и вытащил молоток из рук Шпигачки. - А ты разум потеряла, Целуйка?
  Она сейчас подружке руки раздробит.
  - Ну, одной обузой в пути меньше.
  - Ты шутишь.
  - Не совсем. Но я вот что думаю: плохо быть за кого-то ответственной. Ладно, давай руководи. Я пойду в город и вытащу Смертоноса из объятий Хеллиан.
  Когда она ушла, Ромовая Баба облизала пухлые губы. - Капрал Обод?
  - Да?
  - У вас есть солдат по кличке Смертонос?
  Обод ухмыльнулся: - О да. Погоди, ты его еще не видела!
  - Мне моя кличка не нравится, - пробурчал Нагоняй. - То есть, я пытаюсь сохранять бодрость духа, так? Не думать, что сам себе вынес смертный приговор. Я смотрел молодцом, а он что? Назвал меня Нагоняем.
  Досада похлопала его по руке: - Не нравится имя? Чудесно. В следующий раз, когда мимо пройдет капитан лейтенант старший сержант Добрый Прыщ, скажи, что сержант Нагоняй утопился в лохани с супом, но у него есть брат, и его зовут... как? Какое имя ты хочешь?
  Нагоняй нахмурился. Поскреб затылок. Подергал усы. Закатил глаза. Пожал плечами. - Думаю, я еще не придумал.
  Досада ласково улыбнулась: - Давай попробуем помочь. Ты Должник?
  - Был. И это совсем нечестно, Досада. Я все делал хорошо, жил тихо. У меня жена была красивая. Считала себя глупой, и мне это нравилось, ведь я всем заправлял, а я люблю...
  - Не надо никому рассказывать о прошлом. Не здесь.
  - О, значит, я уже надурил.
  - Не ты, а брат - утопленник.
  - Что? Видит Странник, он не сам утопился... стой, откуда ты знаешь? Погоди! А, понял. Правильно. Ха, ха. Чудеса.
  - Значит, ты человек старательный?
  - Я? Да, я все добром делал. Дела шли хорошо и я решился на инвестиции, впервые в жизни. Реальные инвестиции. Строительство. Не моя идея, но...
  - А чем? Чем ты занимался, я имела в виду.
  - Делал и продавал масляные лампы. Большие, для храмов. По большей части бронза и медь, иногда глазурованная глина.
  - А потом ты вложился в строительство.
  - И все пошло прахом. Вы еще не прибыли. Все развалилось. Я разорился. А жена... ну, она сказала, что только и ждет кого другого, более богатого и удачливого. Она ушла, вот так. - Он утер лицо. - Думал покончить с собой, но не придумал как. А потом меня озарило: вступи в армию! Но не летерийскую, ведь новый король войн не затевает. Тогда я останусь в городе, буду видеть всех, кого считал друзьями, а они теперь делают вид, что меня вовсе не замечают. И тут я услышал, что вы, малазане, идете прямиком на войну...
  - Неужели? Впервые слышу.
  - Ну вроде того! Суть в том, что меня опять озарило. Не обязательно идти на смерть. Может, я смогу начать все заново. Только, - он похлопал себя по ноге, - первым делом я надурил. Вот тебе и новое начало!
  - Ты в порядке, - сказала Досада, со стоном вставая на ноги. - Это ведь Нагоняй был дураком, так?
  - Что? А, ты права!
  - Думаю, у меня есть для тебя новое имя, - продолжала она, смотря на скорчившегося у мешков мужчину. - Как насчет Восхода?
  - Восхода?
  - Да. Сержант Восход. Новое начало, как заря на горизонте. Каждый раз, слыша свое имя, ты будешь вспоминать о новом начале. Ты свежий. Ни долгов, ни вероломных друзей, ни жен-изменщиц.
  Солдат резко встал и порывисто обнял ее: - Спасибо, Досада! Никогда не забуду. Честно. Никогда!
  - Отлично. А теперь отыщи ложку и миску. Ужин маячит.
  
  ***
  
  Они нашли Брюса Беддикта стоящим на одном из мостов канала, том, что ближе всего к реке. Он опирался о каменный парапет и смотрел на текущую внизу воду.
  Каракатица дернул Скрипача за руку, едва они подошли к мосту. - Что он делает? - прошептал сапер. - Похоже на...
  - Знаю, на что похоже, - поморщился Скрипач. - Но не думаю, что так и есть. Идем.
  Брюс оглянулся и выпрямился, заслышав их шаги. - Добрый вечер, солдаты.
  - Командор Беддикт, - кивнул в ответ Скрипач. - У нас проблемы в лагере, сэр. Потная лихорадка от москитов - люди так и валятся, и наши целители устали и ничего не могут поделать.
  - Дрожь, так мы это зовем, - сказал Брюс. - Есть колодец, имперский колодец примерно в лиге к северу от вашего лагеря. Воду из него извлекает насос, соединенный с мельничным колесом. Одно из изобретений Багга. Короче говоря, в воде полно пузырьков, она достаточно кислая - но это и есть местное лекарство от Дрожи. Я выделю команду для доставки фляг с водой. Сколько ваших товарищей - солдат заболело?
  - Две, может, уже три сотни. Каждый день прибавляется, сэр.
  - Начнем с пятисот фляг - придется пить всем, ведь вода имеет некие предохранительные свойства, хотя и не доказанные. Я также придам вам военных лекарей в помощь вашим.
  - Благодарим, сэр. Мы привыкли, что местный народ заражается от пришельцев из-за моря. А сейчас вышло наоборот.
  Брюс кивнул: - Полагаю, Малазанская Империя склонна к экспансии, завоеванию отдаленных территорий.
  - Мы всего лишь чуточку жаднее вас, Летера.
  - Да. Мы предпочитаем принцип тайного проникновения. Так это описывал мой брат Халл Беддикт. Мы расползаемся как липкое пятно, пока кто-нибудь в осажденном племени не очнется, поняв, что происходит. Тогда начинается война. Мы оправдываем войну, заявляя, что просто защищаем граждан-первопроходцев, экономические интересы, собственную безопасность. - Он горько усмехнулся. - Обычная ложь.
  Скрипач оперся о парапет рядом с Брюсом; Каракатица сделал то же самое. - Помню высадку на одном из отдаленных островов Боевого архипелага. Мы не нападали, просто устанавливали контакт. Их главный остров уже капитулировал. Так или иначе, местные выставили сотни две воинов, и они стояли, смотрели на транспорты, кряхтящие под весом пяти тысяч закаленных морпехов. Старый император предпочитал победы бескровные, когда это было возможно. А мы стояли у борта - вот почти как сейчас - и попросту жалели бедняг.
  - И что потом? - спросил Каракатица.
  - Местный вождь свалил на пляже кучу безделушек, показывая свое богатство и одновременно задабривая нас. Смелый жест, ведь он становился бедняком. Не думаю, что он ждал ответных даров от адмирала Нока. Нет, он просто хотел, чтобы мы взяли дары и свалили подальше. - Скрипач помолчал, почесывая подбородок и вспоминая старые времена. Ни Каракатица, ни Брюс его не торопили. Наконец он продолжил, вздохнув: - У Нока был приказ. Он принял дары. Затем мы доставили на берег золотой трон для вождя, а также шелк, лен и шерстяные ткани, чтобы одеть всех на острове - он позволил вождю сохранить достоинство и явить милость подданным. Я до сих пор вспоминаю, как поглядел ему в лицо... - Скрипач принялся утирать слезы. Лишь Брюс не опустил глаз. Каракатица же отвернулся с явным смущением.
  - Отличный ход, - сказал Брюс.
  - Кажется. А потом местные начали болеть. Может быть, в шерсти что-то было. Блохи, зараза. Мы так и не узнали об этом, мы несколько дней стояли вдалеке, дав вождю время. Деревня была скрыта густыми мангровыми зарослями. А потом дозорный заметил девочку, вышедшую, шатаясь, на пляж. Она вся была покрыта язвочками - прекрасная недавно кожа... - Он замолчал, сгорбившись. - Нок действовал быстро. Мы послали на остров всех целителей Денала. Спасли две трети людей. Но не вождя. Я гадаю, о чем он думал, умирая. Если ему выпало единственное мгновение, успокоившее бурю лихорадки, если он мог думать ясно... он наверняка счел, что его предали, намеренно отравили. Я подозреваю, он проклял нас на последнем издыхании. Будь я на его месте, так бы и сделал. Хотя мы вовсе не... я говорю, у нас и в мыслях не было, но наши намерения ни гроша не стоят. Нет нам прощения. Все слова звучат фальшиво. До сих пор.
  Чуть помедлив, Брюс вернулся к созерцанию текущей воды. - Она бежит в реку, река в море. Ил собирается на дне, в глубинах, падает на равнины и горы, не видящие света. Иногда, - добавил он - души идут тем же путем. Падают вниз, слепые, молчаливые. Пропащие.
  - Вы двое того, кончайте, - зарычал Каракатица. - Или я вниз прыгну.
  Скрипач фыркнул: - Сапер, слушай сюда. Слушать легко, а услышать неправильно - еще легче, так что будь внимательным. Я не мудрец, но в жизни я кое-что понял - увидел очень ясно. Сдаться - это ничего не решает. Даже если ты находишь слова и жалуешься кому-то другому - полная чепуха. Безответственно быть оптимистом, когда ты не видишь страданий мира. Хуже чем безответственно. А пессимизм... ну, это первый шаг по тропе к Худу - а может, по тропе в такое место, где ты сможешь сделать всё возможное, стойко сражаясь против бед и страданий. И это отличное место, Карак.
  - Это место, Скрипач, - заявил Брюс, - где обретаются герои.
  Но сержант покачал головой: - Всякое бывает, командор Беддикт. Вы можете оказаться словно в глубочайшей пропасти вашего океана. Вы делаете что должны, но истина не всегда озаряет вас светом. Иногда вы смотрите в черную яму, она дурачит вас, заставляет думать, что вы ослепли. Но нет. Вы обрели что-то противоположное слепоте.- Тут он замолчал и заметил, что сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели даже в тусклом закатном свете.
  Брюс Беддикт пошевелился. - Я пошлю за водой сегодня же ночью, и целителей соберу. - Он чуть помедлил. - Сержант Скрипач, спасибо вам.
  Но Скрипач не знал, за что его можно благодарить. Не находил ничего достойного ни в воспоминаниях, ни в сказанных сегодня словах.
  Едва Брюс ушел, он поглядел на Каракатицу: - Получил, солдат? Надеюсь, больше ты не будешь благословлять землю, по которой я ступаю. Она проклята самим Худом.
  Он тоже ушел. Каракатица стоял и качал головой. Потом направился следом за своим сержантом.
  
  
  
  Глава 10
  
  
  Бывает ли что бесполезнее извинений?
  
  Император Келланвед
  
  
  В задачу сестры беременной женщины или, если нет сестры, иной близкой родственницы входит изготовление глиняной фигурки, состоящей из сфер. Она держит ее в момент рождения. Измазанный в крови и родовых водах сосуд в форме человечка ритуально связывается с новорожденным. Связь эта сохраняется до смерти.
  Пламя - Брат и Муж, Дающий Жизнь эланцам, дух и бог, приносящий драгоценные дары света, тепла и безопасности. По смерти фигурка - единственное отныне вместилище души мужчины или женщины - бросается в огонь семейного очага. При изготовлении фигурке не дают лица - ведь огонь приветствует всех на один манер, смотря не на маскирующее правду лицо, а на прошлые деяния. Когда глиняная фигурка - порождение Воды, Сестры и Жены Жизни, - лопается в очаге, соединяя богов-духов, душа попадает наконец в объятия Дающего Жизнь, и он становится Забирающим Жизнь. Если же фигурка не лопается - это означает, что душа отвергнута. Никто не посмеет коснуться закопченного сосуда. Всякая память о падшем изгоняется.
  Келиз потеряла свою фигурку - преступление столь ужасное, что ей давным-давно следовало сгореть со стыда. Она лежит где-то наполовину скрытая травой, или похороненная под пеплом и песком. Вероятно, фигурка сломалась и связь нарушена. Ее душе не найти приюта после смерти. Злые духи соберутся вокруг и сожрут ее кусок за куском. Спасения не будет. Как и суда Дающего Жизнь.
  Ее народ, поняла она недавно, имел преувеличенное представление о своей значимости. Но ведь так бывает с каждым племенем, каждым народом, каждой нацией. Самопочитание, слепое и полное заблуждений. Вера в бессмертие, в вечное пристанище. Но потом наступает миг внезапного, сокрушающего откровения. Ты видишь конец своего народа. Традиции рушатся, язык, вера и удобства жизни пропадают. Смертность поражает, словно нож в сердце. Миг унижения, гневного разочарования: все истины, что казались неоспоримыми, оказались хрупкими и лживыми.
  Становись коленями в пыль. Падай все ниже. Лежи во прахе, вкушай его языком, пусть запах гнили обжигает ноздри. Удивительно ли, что все породы зверей выражают сдачу, ложась на землю в позе уязвимости, прося пощады у безжалостной природы, подставляют горло милосердию клыков и когтей, на которых пляшут лучи солнечного света? Играя роль жертвы... Она вспомнила, как видела однажды бхедрина-самца. Пронзенное дюжиной дротиков - их древки клацали и качались - огромное животное пыталось стоять. Как будто не упасть - все, что имело для него значение, равнялось самой жизни, всем благам жизни. В налитых кровью глазах читалось тупое упорство. Зверь знал: стоит упасть - и жизнь окончится.
  И он стоял, истекая кровью, на гребне холма в окружении охотников достаточно опытных, чтобы держаться в стороне, просто ожидая; и он отвергал их, отвергал неизбежное очень долго. Охотники любили рассказывать эту историю, сидя у мерцающего костра и временами вскакивая, изображая упорство раненого быка, широко расставившего ноги, опустившего голову, сверкающего глазами.
  Весь остаток дня и вечер, всю ночь простоял зверь, и утро, пока не упал замертво.
  В борьбе зверя таился триумф, сделавший смерть чем-то почти не имеющим значения, ее приход случайным и нелепым. Смерти не удалось в тот раз поглумиться всласть.
  Ей подумалось, что следует плакать по тому бхедрину, по силам его души, столь жестоко исторгнутым из гордой плоти. Даже по молчаливым охотникам, сгрудившимся в утреннем свете на холме, чтобы коснуться нечесаной шкуры; по детишкам, хихикавшим в ожидании, когда можно будет помогать в свежевании туши. Они - и юная Келиз среди них - сидели с круглыми глазами, почему-то испуганные, и переживали... да было ли это? Скорее чувство вины, стыда и жалости принадлежит ей нынешней. Десятки, десятки лет пролетели. Неужели бык символизирует ныне нечто совсем иное, совсем иное, и только она может понять смысл символа?
  Смерть народа.
  И все же она стоит. Она стоит...
  Хотя в тот миг все нырнули в траву между валунов и лицо ее прижалось к почве. Она чувствовала запах пыли, своего пота. К'чайн Че'малле, казалось, совсем исчезли. Неподвижные рептилии напоминали ей гадюк или ящериц, свернувшихся в изломе скалы; их шкуры стали пятнистыми, имитируя характер окружающей среды.
  Они таятся.
  Но от чего? Что среди этой бесполезной, безжизненной местности может взывать к осторожности?
   "Ничего. Совсем ничего. Нет... мы прячемся от облаков".
  Облака, среди которых выделялась дюжина грозовых туч, повисли над юго-западным горизонтом в пяти лигах или еще дальше.
  Келиз не понимала. Она совсем ничего не понимала, так что даже не могла придумать разумного вопроса, который можно задать спутникам. Она просто томилась в яме страхов и подозрений. Она могла представить, как тучи набегают, извергая молнии, испуская потоки дождя - но за все время, пока они тут прячутся, тучи не сдвинулись с места. Ее утомляло собственное невежество.
  Тучи.
  Она принялась гадать, не летает ли крылатый Ассасин прямо над их головами. Открытый, беззащитный перед штормовыми ветрами... но здесь, внизу, царит неестественный покой. Кажется, сам воздух прячется, затаив дыхание. Даже насекомые сели на землю.
  Почва под ней вдруг задрожала, как будто тучи разразились каменным ливнем. Она не понимала, слышит ли гром ушами или это грохочет в голове. Потрясение заставило сердце бешено забиться. Она никогда прежде не встречалась с такой нескончаемой волной насилия. Бури в прериях скоротечны, они прибивают к земле траву, срывают кожаные палатки, взметают в воздух угли, молотят по прочным стенам юрт. Они ревут и воют, но вскоре затихают так же быстро, как возникли, и только дождь мерцает в странно сером свете убегающих облаков. Нет, в памяти не сохранилось ничего подобного нынешней буре. Страх впился в язык металлической горечью.
  К'чайн Че'малле, ее устрашающие телохранители, прижимались к земле напуганными щенками. Гром снова и снова терзал почву. Скрипя зубами, Келиз заставила себя поднять голову. Пыль летела над травой, словно туман. Сквозь ее бурую завесу она видела бесконечные серебристые вспышки перед изломанной линией штормового фронта, но сами тучи оставались темными. В глазах плясали мотыльки. Но где же ветвистые деревья молний? Каждая вспышка будто бы вырывается из земли... она уже может различить мертвенные отблески пламени. Равнина загорелась.
  Келиз захрипела, закрыв голову руками.
  Часть ее желала сбежать, встав в стороне удивленным немым свидетелем, а другая часть тряслась от ужаса. Это ее собственные чувства? Или это эманации К'чайн Че'малле, волны ощущений от Сег'Черока, Ганф Мач и прочих? Но нет, она видит только признаки какой-то до странности чрезмерной осторожности. Они не дрожат, не впиваются когтями в грунт. Так ведь? Они так неподвижны, что любому показались бы мертвыми. Они отдыхают, спокойные как...
  Когтистые лапы подхватили ее. К'чайн Че'малле вдруг побежали, низко пригибаясь, побежали так быстро, что она никогда не поверила бы, услышь о подобном. Келиз болталась в лапах Ганф Мач, словно оторванный от туши бхедриний бок.
  Они бежали от бури. На север и восток. Келиз как будто попала в размытый кошмар. Кочки желтой травы мелькают комками тусклого пламени. Россыпи обкатанных камней, провалы и реки гравия, затем низкие холмы из темного сланца. Корявые деревья без листьев, карликовые леса, мертвые и усаженные клочьями паутины. Потом - сковорода выжженной глины, покрытая кристаллами соли. Тяжелый топот трехпалых стоп, грубый треск дыхания, свистящие вздохи.
  Внезапная остановка - Охотники К'эл рассыпались, замедляя шаги. Они оказались на вершине, лицом к лицу с Ассасином Ши'гел. Высокий как башня, кожистые крылья свернуты, шипастые плечи обрамляют широкую пасть... блеск глаз над и под острыми иглами зубов...
  Дыхание Келиз прервалось. Она ощущала его гнев, его презрение.
   Ганф Мач разжались, и Дестриант задергалась, готовясь упасть. Кор'Туран и Руток встали по бокам, шагах в десяти. Опустили головы, сжали зубы, уперли острия клинков в твердую каменистую почву. Прямо перед Гу'Раллом встал Сег'Черок - неподвижно, почти вызывающе. Кожа гордеца блестела слоем выделившихся масел.
  Гу'Ралл склонил голову набок, словно забавляясь над Сег'Чероком; однако все четыре его глаза неотрывно следили за Охотником. Он не стесняется показать уважение. Ассасин Ши'гел почти вдвое выше Сег'Черока, даже без клинков его лапы равны длиной лапам Охотника. Эта тварь рождена ради убийства, сила ее воли посрамит любого К'эл; даже Солдат Ве'Гат покажется перед ним слабым и неуклюжим.
  Она знала, что он готов убить их здесь и сейчас, что он преуспеет, не замарав гладкой блестящей кожи и капелькой масла. Она ощутила это всей душой.
  Ганф Мач отпустила Келиз и она упала, но тут же оттолкнулась руками, вставая. - Слушай, - начала она и сама удивилась: голос звучал ровно, разве что чуть хрипло.- Знала я раньше одну собаку. Она не струсила бы перед окралом. Но при первом свисте ветра, первом бормотании грома превращалась в дрожащую развалину. - Келиз помедлила. - Ассасин. Они унесли меня от бури по моему приказу. - Она заставила себя сделать шаг, встав рядом с Сег'Сероком и положив руку ему на бок.
  Сег'Чероку такой легкий толчок был нипочем, однако он отступил. Женщина оказалась лицом к лицу с Гу'Раллом.
  - Лучше уж окрал.
  Ассасин еще сильнее повернул голову, рассматривая ее.
  Она вздрогнула, когда огромные крылья распахнулись, и отступила, когда они ударили по земле - раздался тихий гром, как бы насмешка над грохотом бури. Ассасин взметнулся ввысь, замотав хвостом.
  Неслышно выругавшись, Келиз обернулась к Ганф Мач. - Почти стемнело. Давайте разобьем лагерь здесь - у меня каждая косточка трясется и голова болит. "Ведь это же был не слепой страх? Не обычная паника? Я говорю сама с собой и утешаюсь словами.
  Мы обе знаем, как это полезно".
  
  ***
  
  Зарвоу из Змееловов, мелкого клана в составе Гадра, был здоровяком. Несмотря на массу грузного тела, двадцатичетырехлетний воин умел двигаться быстро и сражаться ловко. Змееловы некогда входили в число самых влиятельных кланов не только Гадра, но всех Белолицых Баргастов. Но потом случились войны с малазанами. Мать Зарвоу погибла от стрелы Сжигателя Мостов в горах около Одноглазого Кота, когда засада обернулась против Баргастов. Ее гибель сломила отца Зарвоу, заставила убежать в торговый город и скитаться там, превращаясь в столь жалкую развалину, что сыну пришлось удавить мерзавца собственными руками. Малазане осадили Змееловов, сломили их силу. Им пришлось уйти в отдаленную крепость, в лигах от "столицы" Столмена. Змееловы теряли подруг, убегавших в другие кланы, и ничего не могли с этим сделать. Даже Зарвоу, когда-то претендовавший на трех жен убитого соперника, остался всего с одной. Она оказалась бесплодной и все время проводила с вдовами, жалуясь на Зарвоу и всех Змееловов, оказавшихся недостойными своего имени.
  Между их шатрами валялся мусор. Стада стали малыми, скот плохо ухоженным. Всех обуяли тоска и бедность. Юные воины каждую ночь накачивались драсским пивом и поутру горбились у потухших очагов, дрожа от помелья и поглощая горький корень, к которому тоже успели привязаться. Даже сейчас, когда разошелся слух, что Гадра готовятся излить гнев на местных изменников и лжецов, настроение Змееловов оставалось нездоровым и мрачным.
  Великое странствие через океан, через мерзкие садки, в которых перемешался даже ход времени, оказалось ошибкой. Большой, ужасной ошибкой.
  Зарвоу знал: Вождь Тоол был прежде союзником малазан. Обладай он большим влиянием в совете, настоял бы на изгнании Тоола. Нет, его освежевали бы заживо. Детям перерезали горло. Жену изнасиловали и отрубили пальцы на ногах, чтобы стала калекой, презреннее последней собаки, чтобы принуждена была подставлять зад каждому мужчине, где и когда тот пожелает. Но и этого было бы недостаточно...
  Ему пришлось сегодня самому накладывать маску смерти - чертова жена затерялась где-то среди пятисот юрт становища Змееловов. Он присел над костром, подставляя лицо восходящему теплу, чтобы краска высохла - и увидел ее на козьей тропке к северу от лагеря. Идет не спеша, может, напилась - но нет, походка напоминает кое о чем другом - о ночах, полных секса, и утренних пробуждениях. Она расставляет ноги, как будто тем самым может развязать то, что завязалось в утробе...
  Еще миг, и он увидел на той тропе Бендена Ледага, тощего юного воина с вечной улыбочкой, от которой Зарвоу всегда хочется вбить ему зубы в глотку. Высокий, тонкий, неловкий, руки как лопаты, которыми веют зерно.
  Зарвоу словно озарило: он понял, чем именно эти руки были недавно заняты. Понял смысл насмешливой улыбки, которой юнец одарял Зарвоу при каждой встрече.
  Значит, вдовы его женушку уже не интересуют. Она зашла дальше жалоб на мужа. Решила его опозорить.
  Ну нет, это он ее опозорит.
  Да, сегодня он бросит вызов Бендену. Порубит ублюдка на куски, а жена будет наблюдать из толпы и знать - как и все вокруг - что ее наказание еще впереди. Он отрубит ей плюсны - два милосердно быстрых удара тесаком. Потом изнасилует. Потом швырнет друзьям, и те займут очередь. Наполнят ее всю. И рот, и место за щеками. Возьмут по трое за раз...
  Дыхание со свистом вырвалось из ноздрей. Член начал твердеть.
  Нет, время еще будет. Зарвоу вытащил тесак, провел пальцем по острию, туда и сюда. Железо живет ради крови и скоро ее напьется. Никогда ему Бенден не нравился...
  Он встал, поправил залатанный короткий плащ, пошевелил круглыми плечами. Прислонил тесак к ноге, одевая кольчужные перчатки.
  Жена, видел он краем глаза, его заметила и замерла на тропе. Наблюдает с ледяным, ошеломленным пониманием.
  Она что-то крикнула с холма. Он схватил клинок и, чернея душой от ярости, оглянулся - но нет, поганый недоносок не сбежал... Жена кричала не Бендену. Она все еще смотрит в сторону лагеря, и даже издалека Зарвоу видит на ее лице ужас.
  Сзади раздались новые голоса.
  Зарвоу поспешно повернулся.
  Полоса штормовых облаков заволокла полнеба - он даже не заметил - нет, он поклясться готов, что...
  Пыль стояла огромными столбами перед каждой из дюжины грозовых туч; непроницаемые для взора колонны двигались прямиком на стоянку.
  Зарвоу смотрел, и во рту его было сухо.
   А основания колонн таяли, обнажая...
  
  ***
  
  Некоторыми титулами стоит гордиться. Секара, жена Боевого Вождя Столмена, известная как Секара Злодейка, гордилась своими. Она может испепелить любого, все это знают. Знают, какой жгучий у нее пот, какое обжигающее дыхание. Куда бы ни шла она, путь свободен; когда солнце всходит высоко, кто-нибудь всегда встает так, чтобы она оказалась в сладостной тени. Твердые хрящики, о которые можно ободрать десны, для нее уже пережеваны. Краска, которой она поновляет Белой Лик Смерти мужа, сделана из лучших красителей - чужими руками, разумеется. Все это достигнуто благодаря ее злобности.
  Мать Секары отлично выучила дочку. Самое ценное в жизни - ценное в смысле личной выгоды, в единственно значимом смысле - достигается безжалостным манипулированием окружающими. Все, что нужно - отточенный ум, глаз, замечающий чужие промахи и слабости. Она понимает, как это использовать. Рука ее не знает слабости, неся боль, карая прегрешения реальные и выдуманные.
  Насколько она знает, ей удалось проникнуть в разум каждого гадри, угнездиться там подобно хитрой змее, подобно безжалостной овчарке, обходящей границы стойбища. В этом сила.
  Сила ее мужа не столь тонка, и поэтому не столь эффективна. Он не может объясняться языком молчаливых угроз и страшных намеков. Он как дитя в ее руках; так было в начале, так будет всегда.
  Она походила на королеву - в ярких одеждах, увешанная массой даров, принесенных самыми талантливыми ткачами и вязальщицами, резчиками по кости и рогу, златокузнецами и красильщиками. Эти дары приносят не из уважения, а чтобы выслужиться или не вызвать зависти. Когда у вас есть власть, зависть становится не пороком, а оружием, угрозой; Секара умело ей пользовалась и ныне могла считать себя одной из богатейших женщин Белолицых Баргастов.
  Она шла выпрямив спину, высоко поднимая голову, напоминая всем, что она и есть Королева Баргастов, пусть сука Хетан думает иначе. Она отвергла титул, глупая баба. Ну, Секара знает, кто достоин носить титул королевы. По праву рождения, по совершенству жестокости. Не будь муж таким тупым олухом, они давно вырвали бы власть у звероподобного Тоола и его ненасытной стервы - жены.
  Мантия из мехов волочилась в пыли, когда она пересекала каменистую тропу, ныряя в тени установленных на гребне Х-образных распятий и снова выходя на солнце. Она даже не глядела вверх, на свисавшие с крестов лишенные кожи тела мертвых акрюнаев, торговцев из Д'раса и Сафинанда, купцов и барышников, их глупых бесполезных охранников, жирных подруг и мягких детишек. Прогуливаясь здесь, Секара просто напоминала всем об очередном проявлении власти. Идти вперед, не поднимая глаз - вот вам доказательство силы. Да, замученные даже в смерти принадлежат ей.
  Ей, Секаре Злодейке.
  Скоро она сделает то же с Тоолом, Хетан и мерзким их отродьем. Всё уже обговорено, союзники готовы и ждут приказов.
  Она подумала о муже; тупая боль между ног пульсировала в такт воспоминаниям о языке, губах, делом выражающих рабскую его покорность. Да, она заставляет его стоять на саднящих коленях, ничего не давая взамен. Внутренние части бедер покрылись белой краской - она стыдливо поведала эту подробность одевавшим ее служанкам. Вести быстро разошлись по лагерю.
  Смех и хихиканье, презрительное фырканье. Муж принялся торопливо докрашивать лицо.
  Секара заметила тучи на западе, но они висели слишком далеко, чтобы представлять опасность, и не приближались. Толстые подошвы из кожи бхедрина не дали ощутить содрогания почвы. Когда псы перебежали дорогу, она не усмотрела в трусливо поджатых хвостах ничего кроме природного страха перед собой. Она была довольна всем.
  
  ***
  
  Хетан нежилась в юрте, следя, как толстый чертенок - сынишка ползает вокруг огромного боевого пса. Когда стало очевидным, что мальчик и пес породнились крепче некуда, им купили потрепанный акрюнский ковер. Она всегда удивлялась терпению зверя, которого непрерывно трепали, тянули, дергали и колотили маленькие ручонки - он ведь был громадиной даже по меркам Баргастов. Бока семи или восьмилетнего зверя покрывают старые рубцы, полученные в схватках за власть. Сейчас ни одна собака не дерзает испытать на себе его гнев. Но пускать вонючую тварь в пределы юрты - дело неслыханное, еще одно из нелепых послаблений ее мужа. Что же, если он изгадит уродливые иноземные ковры, тем лучше; к тому же пес, кажется, понимает всю безмерность оказанной ему милости и не переходит границ.
  - Да, - пробурчала она псу, увидев, как он шевельнул ушами, - получишь кулаком по поганой башке, если попробуешь залезть в постель.
  Хотя... если она поднимет руку на пса, сын первым поднимет вой.
  Хетан подняла взор, когда полог юрты откинулся и вошел, поднырнув под притолокой, Тоол. - Посмотри на сына, - укоризненно сказала она. - Он несчастной твари чуть глаза не выковырял. Потеряет руку или еще хуже.
  Муж покосился на запищавшего сосунка; однако было заметно, что он слишком озабочен для комментариев. Имасс пересек комнату и поднял обернутый мехом кремневый меч.
  Хетан села прямо. - Что случилось?
  - Не уверен. Сегодня пролилась кровь Баргастов.
  Она уже была на ногах (а пес только поднял голову при неожиданном движении). Схватив сабли, Хетан пошла за мужем.
  Снаружи она не заметила ничего особенного, кроме повышенного внимания, вызываемого в соплеменниках мужем. Он целеустремленно зашагал по главному проходу, ведущему на запад. Тоол все еще сохраняет необычайную чувствительность Т'лан Имассов, одним из которых некогда был - Хетан уверена. Она шагала рядом, замечая, что воины увязываются вслед. Бросила внимательный взгляд - и увидела, что горе вновь исказило его лицо, усталость провела новые борозды на лбу и щеках.
  - Один из кланов отщепенцев?
  Тоол поморщился: - Нет на земле места, Хетан, где не ступала бы нога Имасса. Присутствие застилает мне глаза, словно густой туман. Я вспоминаю старые времена, куда бы ни глядел.
  - Ты словно ослеп?
  - Я думаю, - ответил он, - что все мы слепнем.
  Она нахмурилась, ничего не понимая. - Чего мы не видим?
  - Того, что мы ни в чем не первые.
  Его ответ заставил кровь застыть в жилах. - Тоол, мы нашли врага?
  Вопрос заставил его вздрогнуть. - Возможно. Хотя...
  - Что?
  - Надеюсь, что нет.
  Когда они достигли западной границы стойбища, сзади шло не менее трех сотен воинов, молчаливых и внимательных, даже возбужденных - хотя они не знали, что задумал Вождь. Меч в руках Тоола превратился в знамя, в боевой символ; то, что его держат столь небрежно, с откровенной беззаботностью, придало мечу статус иконы. Онос Т'оолан - опаснейший воин, хотя и не любящий причинять смерть. Если уж он вышел в поход - быть большой крови, большой войне.
  Далекий горизонт стал черной полосой, готовой проглотить солнце.
  Тоол застыл, смотря вдаль.
  Позади него застыла толпа, бряцающая оружием, но безмолвствующая.
  - Буря, - спокойно спросила она, - вызвана магией, супруг?
  Он долго не отвечал. - Нет, Хетан.
  - И все же...
  - Да. Все же.
  - Ты ничего не объяснишь?
  Он глянул на жену, и она была потрясена силой его отчаяния. - Что я должен сказать? - внезапно вскричал он в гневе. - Полтысячи Баргастов мертвы. Убиты за двадцать ударов сердца. Что я должен сказать?
  Она чуть не отпрыгнула, столь горьким был его тон. Опустила глаза, задрожав. - Ты уже видел такое прежде, да? Онос Т'оолан - скажи прямо!
  - Не скажу.
  Так много скреп связали их за годы страсти и глубочайшей любви - и все они лопнули от его отказа. Она мысленно застонала, слезы навернулись на глаза. - Все, что у нас есть - у тебя и меня... все это больше ничего не значит?
  - Это значит всё. Если придется, я вырву себе язык, лишь бы не рассказывать о том, что узнал.
  - Значит, мы нашли свою войну.
  - Любимая. - Голос его сорвался на этом слове. Тоол потряс головой. - Милая жена, горнило сердца моего, я хочу бежать. С тобой и детьми. Бежать. Ты слышишь? Положить конец своему правлению... я не желаю вести Баргастов на такое... понимаешь? - Меч упал к его ногам. Толпа за их спинами пораженно вздохнула.
  Ей так хотелось обнять его. Защитить его от всего, от знания, пожирающего его душу. Однако он не оставил ей двери, тропы к возвращению. - Я буду с тобой, - сказала она, и слезы ручьями побежали по щекам. - Я всегда буду с тобой, муж, но ты украл всю мою силу. Дай мне хоть что-то, прошу. Что угодно.
  Он закрыл лицо руками. Казалось, он готов исцарапать себя до костей. - Если... если я должен отказаться от них? От твоего народа, Хетан? Если я поведу их прочь от судьбы, к которой их так отчаянно тянет - ты веришь ли, что они последуют?
   "Нет. Они убьют тебя. И наших детей. А мне будет уготовано кое-что хуже смерти". Она спросила хриплым шепотом: - Значит, мы сбежим? В ночи, незаметно?
  Он опустил руки и, глядя на бурю, улыбнулся - тускло, словно копьем пронзая ей сердце: - Должен ли я стать трусом? Мне этого хочется. Да, любимая, мне хочется стать трусом. Ради тебя, ради детей. Боги подлые, ради себя самого!
  Какие признания способны раздавить мужчину? Кажется, за эти краткие мгновения она услышала их все.
  - Что ты сделаешь? - спросила она. Кажется, ее советы уже не будут играть значения...
  - Выбери мне сотню воинов, Хетан. Худших моих недоброжелателей, самых яростных соперников.
  - Если ты поведешь боевой отряд, почему только сотню? Почему так мало?
  - Мы не найдем врага. Только то, что он оставил после себя.
  - Ты увидишь, как бушует пожар их ярости. Это привяжет их к тебе.
  Тоол вздрогнул: - Ах, любимая, ты не поняла. Я намерен возжечь пожар не ярости, но страха.
  - Позволишь сопровождать тебя, супруг?
  - Бросив детей? Нет. К тому же скоро вернутся Кафал и Талемендас. Оставайся, ожидай их.
  Не говоря больше ни слова, она отвернулась и пошла к толпе. Соперники, критики - да, тут их много. Нетрудно будет выбрать и сотню, и даже тысячу.
  
  ***
  
  Когда дым костров серой пеленой растекся над землей, сливаясь с сумерками, Онос Т'оолан вывел сотню Белолицых воинов из лагеря. Голова колонны быстро скрылась в окрестной тьме.
  Хетан решила проводить их, стоя на гребне холма. Справа беспокойно шевелилось большое стадо бхедринов, как обычно, собравшихся вместе перед приходом ночи. Она могла ощутить тепло их тел, увидеть плюмажи дыхания в холодном воздухе. Дикое стадо потеряло природную осторожность с легкостью, удивившей Хетан. Может быть, проснулась некая древняя память, смутное понимание, что близость двуногих заставляет держаться в стороне волков и прочих хищников. Баргасты умеют искусно успокаивать такие стада, отделяя небольшие группы, чтобы вскоре забить.
  Вот так, подумала она, и Баргасты рассеялись, разбрелись, но не по злой воле внешней силы. Нет, они сделали это сами. Для прирожденных воинов мир подобен самому опасному яду. Многие расслабляются; другие делают врагами всех, кто подвернется. "Воин, устреми взор вовне". Старая пословица Баргастов. Нет сомнения, ее родил горький опыт. Как же мало изменился ее народ!
  Она отвела взгляд от бхедринов - но колонна успела бесповоротно скрыться, проглоченная ночью. Тоол не медлил, заставив воинов трусить в пожирающем лиги темпе. Именно он делает боевые отряды Баргастов столь опасными для неготового врага. Однако, знала она, муж все же способен обогнать любого, посрамляя соперников.
  Размышления о народе, уподобленном стаду в две тысячи сгрудившихся и застывших в ночи бхедринов, навели уныние на ее дух; сразу после возвращения в юрту ее ожидает занудство обожающих внимание близняшек, но она к этому не готова. Слишком сильный удар она только что получила. Хетан тосковала по брату до боли в груди.
  Тусклое сияние Нефритовых Царапин притянуло взор к южному горизонту. Они ползут, прогрызая борозды по бескрайнему полю ночи... слишком легко найти дурные знамения, видя буйство стихий. Старцы уже несколько месяцев блеют смутные угрозы - он вдруг подумала, прерывисто вздохнув, что слишком легкомысленно попросту не обращать внимания на зловещую болтовню, считая ее чепухой, которую бормочут дряхлые развалины по всему миру. Перемены предвещают беды; кажется, что это не изменится никогда, что жуткая неизбежность глуха к насмешкам.
  Но некоторые знамения являются именно знаками истины. А некоторые перемены изначально несут гибель, и ворошить слежавшийся песок - скудное утешение.
   "Когда наступает крах, мы предпочитаем его не замечать. Мы скашиваем глаза, чтобы факты и доказательства казались смутными пятнами. У нас уже наготове маски удивления, а также страдания и жалости к себе, мы готовы поводить пальцами, изображая невинность, корча из себя жертв.
  А потом хватаемся за мечи. Ведь кто-то виноват. Кто-то всегда виноват".
  Она плюнула в темноту. Ей хотелось провести эту ночь с мужчиной. Почти не важно, с кем именно. У нее есть свой излюбленный метод бегства от суровой реальности.
  Но есть одна маска, с которой она играться не станет. Нет, она будет встречать грядущее с блеском понимания в глазах, без самооправданий, без мысли о невиновности. Она виновна, как и все вокруг - но она одна смело признает свою вину. Не станет указывать пальцем. Не схватится за оружие, сверкающее ложью "отмщения".
  Она заметила, что сердито сверкает глазами на небесные слезы.
  Муж желает быть трусом. Его так ослабила любовь к ней и детям, что он готов сломать себя ради их спасения. Он же, вдруг поняла она, практически умолял ее о позволении так сделать. А она оказалась не готовой. Она не смогла понять, о чем он просит.
  Вместо этого она сама задавала дурацкие вопросы. Не понимая, что каждый вопрос выбивает почву у него из под ног. Что он шатается, спотыкается раз за разом. "Мои идиотские вопросы, моя самолюбивая нужда ощутить твердую почву под ногами - прежде чем подумать, прежде чем принять смелое решение".
  Она, сама того не желая, загнала его в угол. Отвергла его трусость. Фактически заставила уйти во тьму, увести воинов на место истин - где он попытается испугать их, заранее зная (как знает и она), что ничего не получится.
   "Значит, мы получим что хотели. Мы пойдем на войну.
  А Вождь Войны одиноко замер, зная, что мы проиграем. Что победа невозможна. Станет ли он нерешительным, отдавая приказы? Замедлит ли взмахи меча, зная всё, что знает?"
  Хетан оскалилась в дикарской, грубой гордости и сказала нефритовым когтям в небе: - Нет, не станет.
  
  ***
  
  Они вышли в темноту, и через миг Сеток волной охватило облегчение. Мутная раздувшаяся луна, слабое зеленоватое свечение, очертившее Кафала и Ливня, давно ставшее привычным тошнотворное сияние металлических частей упряжи кобылы. Однако россыпь звезд над головами кажется искаженной, сдвинутой - она не сразу сумела узнать созвездия.
  - Мы далеко к северу и востоку, - заявил Кафал. - Но путь назад вполне преодолим.
  Духи иного мира заполнили равнину, растекаясь и становясь все эфемерней. Вскоре они пропали из виду. Она ощутила отсутствие как усугубляющуюся тоску, хотя чувство потери боролось с радостью при мысли об их освобождении. Многих ожидает встреча с живыми сородичами - но не всех, знала она. В оставшемся позади мире были существа, подобных которым она не встречала - хотя ее опыт, разумеется, ограничен - и они будут столь же одиноки в новом мире, как и в том, из которого бежали.
  Пришельцев окружила пустая равнина, плоская словно дно древнего моря.
  Ливень вскочил в седло. Она услышала, как он вздыхает. - Скажи, Кафал, что ты видишь?
  - Ночь - я мало что вижу. Мы, вроде бы, на северном краю Пустошей. Значит, вокруг нет ничего.
  Ливень хмыкнул, как бы обрадованный словами Баргаста. Кафал заглотил наживку. - Почему ты смеешься? Тоже что-то видишь, Ливень?
  - Рискую показаться мелодраматическим, - отвечал Ливень. - Я вижу пейзажи души.
  - Древние пейзажи, - предположил Кафал. - Вот отчего ты чувствуешь себя стариком.
  - Овлы жили здесь сотни поколений назад. Мои предки взирали на эти самые равнины под этими самыми звездами.
  - Уверен, что взирали, - согласился Кафал. - Как и мои.
  - У нас нет памяти о Баргастах. Но я не стану спорить. - Ливень помолчал. - Воображаю, тогда здесь не было такой пустыни. Больше бродячих животных. Огромных зверей, сотрясавших землю. - Он снова засмеялся, но это был горький смех. - Мы опустошали и называли это успехом. Невероятное ослепление.
  Он протянул руку Сеток. Она не спешила в седло. - Ливень, куда ты хочешь скакать?
  - А не все равно?
  - Раньше было все равно. Но я думаю, теперь - нет.
  - Почему?
  Она покачала головой: - Не для тебя. Я не вижу тропы, тебя ожидающей. Для меня. Для духов, приведенных мной в наш мир. Я их не покину. Странствие остается незавершенным.
  Он опустил руку, всмотрелся во мрак. - Ты считаешь себя ответственной за их участь.
  Она кивнула.
  - Думаю, что буду скучать.
  - Погодите, - вмешался Кафал. - Вы оба. Сеток, ты не можешь бродить тут одна...
  - Не бойся, - бросила она. - Я буду тебя сопровождать.
  - Но я должен вернуться к своему народу.
  - Да. - Больше она ничего не сказала. Она стала домом тысячи сердец и кровь зверей, словно кислота, обжигала ей душу.
  - Я побегу так быстро, что ты не сможешь...
  Сеток захохотала. - Давай сыграем, Кафал. Когда поймаешь меня, сможешь отдохнуть. - Она повернула голову к Ливню. - Я тоже буду скучать по тебе, воин, последний из овлов. Скажи, среди женщин, что охотились на тебя, хоть одной удалось ранить тебя в сердце?
  - Только тебе, Сеток... а смотрю я на вас почти пять лет.
  Озорно улыбнувшись Кафалу, Сеток умчалась словно заяц.
  Баргаст хмыкнул: - Она не сможет долго выдерживать такой...
  Ливень дернул поводья: - Волки зовут ее, Ведун. Загони ее, если сможешь.
  Кафал посмотрел на воина. - Последние твои слова, - сказал он тихо. И потряс головой. - Ладно, я не должен был спрашивать.
  - А ты и не спросил, - ответил Ливень.
  Он глядел, как Кафал находит привычный ритм бега. Длинные ноги унесли его вслед Сеток.
  
  ***
  
  Город кипел. Невидимые армии отражали атаки упадка, собирались неисчислимыми полчищами, чтобы вести битвы с разрухой. Лишенные вождя, отчаянные легионы - весившие не больше пылинки - посылали разведчиков далеко в стороны от привычных путей, в тончайшие капилляры бесчувственного камня. Один из разведчиков обнаружил Спящего, скорчившегося, недвижного - почти мертвого - в давно заброшенной комнате самого низшего уровня Жиров. Трутень, забытый и столь сонный, что Ассасин Ши'гел, в последний раз прошедший по коридорам Кальсе, не ощутил его присутствия, избавив от постигшего всех остальных истребления.
  Разведчик призвал сородичей; вскоре сотня тысяч солдат облепила трутня, залив чешуйчатую шкуру слоем масла, вводя в тело существа мощные нектары.
  Трутень оказался жалким созданием, с ним трудно было работать; какой ужасающий вызов - преобразить его физически, пробудить, оставив достаточно интеллекта, чтобы принять командование. Сотня тысяч стала миллионом, потом сотней миллионов; солдаты умирали, выполнив задачу, и сородичи торопливо пожирали их и возрождали в новых формах, с новыми функциями.
  Изначальным назначением трутня была экскреция, производство разнообразных соков, дающих новорожденным Солдатам Ве'Гат мощные мышцы и уплотненные кости. Его самого питали армии, служившие Матроне и доносившие ее команды; но здешняя Матрона не спешила производить Солдат. К моменту появления врага и битвы их было меньше трех сотен, так что трутень вовсе не умирал от истощения. Потенциальная пригодность трутня подарила цель хлопотливым легионам; однако их снедало отчаяние. Экзотические запахи наполнили Кальсе Укорененный. Чужаки проникли внутрь и оказались нечувствительными к попыткам изгнания.
  Не скоро трутень начал шевелиться. Открылись два новых глаза, семь век последовательно разомкнулись и разум, знавший только тьму - экскреторам зрение ни к чему - вдруг смог обозреть царство одновременно знакомое и чужое. Старые ощущения смешались с новыми, быстро переделывая мир. Веки двигались вверх и вниз, даруя все более тонкое понимание - тепло, потоки, движения, структура и много других факторов, которые трутень мог осознавать лишь смутно.
  
  ***
  
  Призрак, не ведавший даже собственного имени, оказался оторванным от смертных спутников и полетел по течениям, которые они не смогли бы ощутить, течениям, которые даже сам не смог бы ясно описать. Беспомощный от непонимания, он строил привычные концепции - армии, легионы, разведчики, битвы и войны - но сам понимал, что это условность. Приписывать жизнь столь крошечным сущностям сам по себе ошибочно; однако же они доносили до него знания - или он оказался попросту способным красть мысли из взволнованного полчища приказов, проносящихся по Кальсе комариным, слишком тихим для смертного уха зудением.
  Он понял, что смотрит на трутня, на К'чайн Че'малле, подобного которому никогда не встречал. Не выше среднего человека, с тонкими конечностями, с массой щупальцев на концах передних лап. Широкая голова вздувалась на уровне глаз и в области затылка. Тонкая щель рта казалась взятой у ящерицы; челюсти были в несколько рядов усеяны тонкими острыми зубами. Громадные глаза имели коричневый цвет.
  Он смотрел, как существо корчится, понимая, что оно просто исследует глубину преображения, разворачивает нелепые лапы, резко крутит головой, ловит новые необычные запахи. Он видел, что оно все сильнее волнуется, боится.
  Запах неведомых захватчиков. Трутень способен собирать, использовать и отбрасывать информацию от диких ортенов и гришолей, определяя положение захватчиков. Живые, да. Далекие бессвязные звуки, несколько различных ритмов дыхания, тихий топот ног, пальцы касаются механизмов.
  Трутень начал использовать соки, которыми прежде кормил Солдат Ве'Гат. Вскоре он увеличит и усилит себя. Если чужаки не уйдут сами, трутень их убьет.
  Дух сражался с паникой. Он не сможет их предупредить. Тварь, возбужденная неотложностью и величиной вставших перед ней задач - великой войной против опустошения Кальсе Укорененного, предположил дух - видит в беспомощных поисках Таксилиана, Раутоса и остальных лишь угрозу. Которую нужно искоренить.
  Трутень по имени Сулькит (имя, зависящее от месяца и статуса рождения, уже принадлежавшее двум сотням таких же трутней) встал на задние лапы; тонкий и гибкий хвост уперся в пол. Масла капали со сланцево-серой кожи, образуя лужу и быстро пропадая - незримая армия, одушевленная, оживленная и очищенная полководцем, которого сама создала, начала сражаться с удвоенной силой.
  И призрак отступил, спеша к спутникам.
  
  ***
  
  - Если это был разум, - сказал Таксилиан, - он умер.
  Он провел рукой по скользкому панцирю, прищурился, глядя сквозь полосы гибкого стекла, выступавшие из железного купола. Не течет ли через них нечто? Он не мог сказать наверняка.
  Раутос поскреб подбородок.- Честно, не понимаю, как ты можешь судить.
  - Тут должны быть шум, вибрация. Что-то.
  - Почему?
  Таксилиан скривился: - Потому что это показывает, что он работает.
  Вздох грубо захохотала сзади. - А нож говорит? Щит гудит? Ты свой разум потерял, Таксилиан. Город жив, если в нем есть люди. Да и тогда это люди живут, не город.
  В комнате, из которой они только что вышли, Шеб и Наппет переругивались и расчищали замусоренный пол, собираясь спать. Они взбирались с уровня на уровень, но даже к вечеру их ждали новые этажи. Все вымотались. В дюжине уровней внизу Последнему удалось убить выводок ортенов; он ободрал их, выпотрошил и сейчас насаживал тощие тельца на шесть шампуров. Рядом в каменной ямке горели бхедриньи кизяки - тепло огня медленно растекалось в стоялом, стылом воздухе. Асана готовилась бросить травы в оловянный котелок со свежей водой.
  Дух ошеломленно бродил между ними.
  Вздох вошла в комнату, осмотрела пол. - Время, - провозгласила она, - для бросания Плиток.
  Дух ощутил предвкушение... или то был ужас?
  Он ощутил, как придвигается, жадно глядя на собрание Плиток. Полированная кость? Слоновый клык? Терракота? Он понял, что материал меняется на глазах.
  Вздох прошептала: - Видите? Еще молодые. Столь многое еще не решено... - Она облизывала губы, руки дрожали.
  Все подошли ближе, кроме остававшегося в соседней комнате Таксилиана.
  - Ни одной не узнаю, - сказал Шеб.
  - Потому что они новые, - рявкнула Вздох. - Старые мертвы. Бесполезны. Эти, - она указала рукой, - эти принадлежат только нам. Сегодня. Пришло время дать им имена. - Она сгребла застучавшие пластинки, подняла в чаше сложенных ладоней.
  Дух видел ее засиявшее лицо - прилив крови сделал кожу почти прозрачной, и он смог различить даже кости. Он видел пульсирование мельчайших сосудов, слышал, как яростно шумит несущаяся по жилам кровь. Видел пот на высоком лбу и плавающих в нем существ.
  - Сначала, - сказала она, - нужно переименовать старые. Дать им новые лики. Они могут звучать так же, как старые, но все равно произойдет обновление.
  - Как это? - скривился Шеб. - Какие это новые?
  - А вот так. - Она положила Плитки на пол. - Никаких Оплотов, видите? Каждая свободна, все они свободны. Вот и первое отличие. - Она ткнула пальцем. - Удача, Костяшки - но видите, она сражается сама с собой? Вот истина Удачи. Везение и невезение - смертельные враги. И еще одна: Власть. Не трон, троны слишком очевидны. - Она перевернула Плитку. - И Мятеж на другой стороне - они убивают друг дружку, видите? - Она начала крутить другие Плитки. - Жизнь и Смерть, Свет и Тьма, Огонь и Вода, Воздух и Камень. Это старые, переделанные. - Вздох отбросила все Плитки, оставив три. - Вот самые могущественные. Ярость, а на другой стороне Звездное Колесо. Ярость - просто ярость, слепая, уничтожающая всё. Колесо - это время, но не развернутое...
  - И что всё это значит? - каркнул Раутос. Лицо его было бледным, голос взволнованным.
  Вздох пожала плечами: - "Раньше" и "потом" не имеют смысла. "Впереди" и "позади", "скоро" и "долго" - все пусто. Это слова, старающиеся установить порядок и... гм... последовательность. - Она снова дернула плечами. - Вы не увидите в разбросе Звездного Колеса. Там будет лишь Ярость...
  - Откуда ты знаешь?
  Ее улыбка была ледяной: - Знаю. - Она указала на вторую Плитку. - Корень, а на обороте - Ледяная Охота. Они ищут одно и то же. Можно видеть одно или другое, но не обе сразу. А последняя - Синее Железо, магия, дающая жизнь машинам. Она все еще сильна здесь, я чувствую. - Вздох перевернула Плитку. - Забвение. Берегитесь ее, она проклята. Демон, пожирающий вас изнутри. Воспоминания, личность. - Она снова облизнулась, на этот раз нервно. - О, как она сильна! И становится сильнее - кто-то идет, кто-то отыскивает нас. - Она вдруг зашипела и отбросила последнюю Плитку. - Нужно... мы должны подкормить Синее Железо. Подкормить!
  Таксилиан сказал с порога: - Знаю, Вздох. Я пытался.
  Она оскалилась на него: - Тоже способен чуять это место?
  - Да, я могу.
  Асана заскулила и сразу подпрыгнула, потому что Наппет ударил ее ногой. Он готов был на большее, однако Последний встал между ними, скрестив руки на груди, с холодными глазами. Наппет скривился и отвернулся.
  - Не понимаю, - сказал Раутос. - Лично я вообще ничего не чувствую. Только пыль.
  - Нужна помощь, - заявил Таксилиан.
  Вздох кивнула.
  - Но я не знаю, что делать.
  Вздох подняла нож: - Вскрой плоть, Таксилиан. Впусти запах внутрь.
  Безумие ли это - или единственный путь к спасению? Призрак не знал. Однако он ощутил в воздухе новый запах. Возбуждение? Голод? Непонятно... Но Сулькит идет. Все еще слабый, все еще истощенный. Идет не убивать. Это, внезапно понял призрак, запах надежды.
  
  ***
  
  Ступая на некоторые пути, вы теряете возможность вернуться. Каждое ответвление закрыто зарослями терний, дымящимися пропастями или гладкими каменными утесами. Ожидающее на том конце пути неведомо, и знание может оказаться проклятием. Так что лучше всего просто делать шаг за шагом, совсем позабыв о жестоких водоворотах судьбы.
  Семь или восемь тысяч беженцев брели вслед за Полутьмой, а мир по сторонам Дороги Галлана казался потерявшим вещественность. Фрагменты плавали, словно потерянные воспоминания. Они связались веревками, обрывками сетей, ремнями и оторванными от одежды полосами - они устали, но еще живы, они ушли от страшных пожаров, от удушающего дыма. Нужно лишь следовать за Королевой.
  Почти всегда вера рождается из отчаяния. Яни Товис отлично это понимала.
  Пусть они видят ее смелой, твердо попирающей каменные плиты дороги. Пусть верят, что она уже бывала здесь или что, по праву рождения и титула, наделена утешительным знанием. "Пусть мерно течет река крови. Моей крови".
   Пусть утешаются. Что до истины - нарастающего ужаса, приливов паники, от которых пропиталась холодным потом одежда и сердце стучит громче копыт взбесившегося коня - нет, это не для них. Нельзя заронить искру страха, ибо слепой ужас человеческой реки вырвется, столкнув всех с пути - и под вопли и стоны люди будут порваны в клочья, познав забвение.
  Нет, лучше им не знать... что она заблудилась. Мысль о возможности возвращения в родной мир уже кажется жалкой и наивной. Кровь отворила врата, но мощь ее уменьшается; с каждым шагом она слабеет, ум блуждает, словно поглощенный лихорадкой, и даже болтовня Стяжки и Сквиш за спиной почти не слышна. Восторг, наслаждение дарами крови Полутьмы стали для них почти нестерпимыми.
  Больше не старые уродины. Юность возвращенная, исчезновение морщин, мерзких угрей, укрепление костей - последние ведьмы трясов плясали и пели как змеей укушенные, слишком полные жизнью, чтобы замечать наступление сил распада на Дорогу, замечать, что королева шагает все медленнее, пьяно шатаясь. Они слишком заняты - пьют сладкую ее кровь.
   "Вперед. Только не падай. Йедан тебя предупреждал, но ты же слишком горда, чтобы прислушиваться. Ты думала лишь о позоре. О брате - Убийце Ведьм. И о своей вине... да, да. Он даровал тебе жестокую милость. Логично, безупречно решил все проблемы.
  Дозорный, каким он должен быть. Но погляди, как ты ненавидишь его силу - а точнее, свою слабость. Всего лишь...
  Иди, Яни Товис. Это всё, что нужно..."
  Треск, словно порвался парус - и мир распался надвое. Дорога ушла из - под ног ведьм, а потом вернулась, раскачиваясь, словно гигантский позвоночник горной гряды. Взлетела до небес пыль; внезапно солнечный свет засверкал ярче и горячее пожара. Стяжка поползла туда, где лежала Полутьма; она видела капли крови, ставшие темно-бурыми на пыльном, изломанном мощении. - Сквиш, дура чертова! Мы пьяные! Мы пьяные совсем, а погляди чо стряслось!
  Сквиш выползла из - под тел десятка повалившихся на нее трясов. - Ох, у нас опять бяда! Всё Галлан чертов! Это его присподняя! Присподняя! Она чо, мертвая уже? Глянь!
  - Почти, Сквиш, почти - она слишком долго шла - мы ж должны были заметить. Глаза не сводить с нее.
  - Тащи ее назад, Стяжка! Мы тут не смогем. Не смогем!
  Помолодевшие женщины склонились над Яни Товис, а масса беженцев позади них хаотически бурлила, ища спасения. Сломанные ноги и руки, рассыпавшиеся узлы, убегающий скот...
  Вокруг дороги холмы, почти лишенные растительности. Ни одного дерева поблизости, только торчат какие-то сорняки. Кроме облаков поднятой ветром пыли, ничто не заслоняет неба. На нем пылают три солнца.
  
  ***
  
  Йедан Дерриг осмотрел солдат и с радостью понял, что все полученные ими раны и ссадины не серьезны. - Сержант, позаботьтесь о раненых. С дороги не сходить никому.
  - Слушаюсь, господин.
  Он принялся обходить толпу беженцев. Выпучившие от страха глаза, молчаливые островитяне лишь крутили головами, заметив его. Йедан нашел капитанов, Краткость и Сласть, направлявших потрепанные взводы на починку телег.
  - Капитаны, передать команду: никому не сходить с дороги. Ни на шаг, понятно?
  Женщины перебросились быстрыми взглядами. Сласть пожала плечами: - Можем. А что случилось?
  - И до этого было плохо, не так ли? - добавила Краткость.
  - А теперь еще хуже. Три солнца, ради милостей Странника!
  Йедан поморщился: - Я должен пройти в голову колонны. Поговорить с сестрой. Узнаю и вернусь.
  Он двинулся вперед. Странствие выдалось тяжелым и Дозорный невольно замечал плачевное состояние беженцев, островитян и трясов. Он отлично понимал, почему необходимо было оставить берег и острова. Море больше не уважает его жалкий народ, как и земля. У сестры не было иного выбора. Но ведь она их возглавляет. Ее тревожат древние пророчества, требующие ужасных жертв; но ее трясы - по большей части презренные твари. Не про них слагали легенды о безоглядной храбрости и суровой решительности. Он успел наглядеться на ведунов и ведьм, прежде чем зарубил их. И здесь он видит то же самое. Трясы слабеют духом, уменьшаются в числе. Поколение за поколением они стараются съежиться, как будто единственный известный способ выжить - быть безобидными.
  Йедан Дерриг не знал, способны ли они вновь подняться.
  Островитяне могут оказаться более способными, чем трясы. Раз они избрали Яни Товис своей Королевой, он может воспользоваться их верностью.
  Им нужна армия. Капитаны правы. И они ждут, что их возглавит он. Все ясно. Его задача - убедить сестру.
  Хотя в настоящий момент главное - покинуть это место. Пока их не обнаружили здешние жители.
  Растолкав последнюю кучку беженцев, он увидел подобие охранения, состоящего - тут он нахмурился - из двух молодых женщин и полудюжины юнцов-трясов с рыбацкими острогами. Женщины усердно чертили в пыли роговыми палочками спирали и неровные круги - создают чары, удивленно понял Йедан. За ними была палатка с несколькими резными шестами у входа.
  "Ведьмины шесты". Йедан Дерриг подошел к охране (она расступилась, избавив его от необходимости молотить дураков до бесчувствия), встал перед женщинами. - Вы знаете что делаете? - спросил он строго. - Такие ритуалы проводят Старшие Ведьмы, а не ученицы. Где моя сестра? В палатке? Почему?
  Женщина, что была поближе - фигуристая, черные волосы блестят на солнце - закрыла пальцами большие темные глаза, потом улыбнулась: - Дозор видит, да остается слепым, ай, каким слепым! - Она захохотала.
  Йедан прищурился, потом поглядел на вторую женщину.
  Та выпрямилась, отрываясь от дорожного чертежа. Подняла руки, красуясь - дыры и распоротые швы открывали гладкую плоть, показывали округлые груди. - Голоден, Убийца Ведьм? - Она провела рукой по каштановым кудрям и призывно улыбнулась.
  - Вишь, чо ее кровь-то делает? - крикнула первая. - А ты нас чуть не поубивал. Двух оставил и оттого в нас сил прибавилось. Понял?
  Йедан Дерриг неласково ухмыльнулся. - Стяжка. Сквиш.
  Женщины подняли ноги в первом па Девичьего Танца трясов.
  Выругавшись себе под нос, он прошел мимо, стараясь не стереть узоры на вытоптанной дороге.
  Та, которую он счел Стяжкой, поспешила следом. - Сторожнее, толстый морж, это высчайшие...
  - Чары. Да. Вы окружили ими сестру. Зачем?
  - Она спит. Не тревожь.
  - Я Дозорный. Нам нужно поговорить.
  - Спит она!
  Он замер. Поглядел на ведьм. - Вы знаете, где мы?
  - А ты?
  Йедан смотрел и видел, как дрожат их веки. - Если это, - сказал он, - не оплот Лиосан, то владение, соседнее с их Королевством.
  Стяжка отпрянула. - Дозорный видит, он не слеп, - прошептала она.
  Едва он попытался откинуть полог, ведьма схватилась за руку: - Слышь, она не спит. Почти в коме - не знает как кровь унять, точила и точила - чуть не померла...
  Он заскрипел зубами, молча подвигал челюстями и наконец спросил: - Хоть перевязали?
  - Да, - проговорила Сквиш. - Но мож быть поздно уже...
  - Слишком вы были заняты танцами.
  Женщины промолчали.
  - Я погляжу на сестру.
  - И оставайся неподалеку, - сказала Стяжка. - И солдат прислай.
  Йедан подозвал одного из самочинных стражников: - Передайте капитанам Краткости и Сласти: пусть примут командование над арьергардом. Пусть гонец приведет сюда мой отряд.
  Сквиш отвернулась, пропуская его внутрь.
  Ведьмы довольны, да. И напуганы. Два чувства, которые он может использовать ради обеспечения их сотрудничества. И еще вину, которую они ощущают - они напились досыта, а ведь если бы Йедан не перебил остальных, им достались бы жалкие глотки, да и за те пришлось бы сражаться с десятками жаждущих соперников и соперниц. Он молча поклялся, что уж теперь их подчинит. Пусть служат Королевскому Семейству. - Стяжка, - начал он. - Если еще раз замечу, что ты утаиваешь сведения от меня - или моей сестры - вас сожгут заживо. Понятно?
  Ведьма побелела и чуть не убежала.
  Он подошел ближе, не позволяя ей отступать. - Я Дозорный.
  - Да. Ты Дозорный.
  - Пока не выздоровеет Королева, я начальствую. В том числе над тобой и Сквиш.
  Женщина кивнула.
  - Убедись, что твоя сестра тоже поняла.
  - Да.
  Отвернувшись, он прошел в палатку. Присел около входа; помешкал, раздумывая, и протянул руку, чуть отодвинул полог - только чтобы бросить взгляд внутрь. Из палатки вырвался спертый, горячий воздух. Она лежала словно труп, руки были вытянуты вдоль тела и обращены ладонями вверх. Он смутно различил черные швы из бараньих кишок, залатавшие порезы. Протянул руку, коснулся голой ноги. Холодная... однако он различил едва заметный пульс. Йедан отпустил ногу, захлопнул полог и встал. - Стяжка.
  Она стояла там, где он ее оставил. - Здесь.
  - Она может и не выжить.
  - Да, может не выжить.
  - Нужна поддержка. Вино, еда. Ты сможешь влить все в горло, чтобы она не подавилась?
  Стяжка кивнула: - Нужна змеиная кожа.
  - Найди.
  - Сквиш!
  - Слыхала я.
  Йедан вышел, не наступая на знаки чар. К фургону с вещами сестры были привязаны четыре коня. Он выбрал самого крупного - черного жеребца с белым пятном на лбу. Животное не несло седла, но было взнуздано. Йедан влез ему на спину.
  Стяжка следила от палатки. - Нельзя скакать по чарам!
  - Я и не намерен, - сказал он, натягивая поводья.
  Ведьма озадаченно выпучила глаза. - А куды?
  Йедан поскрипел зубами и развернул коня к ближайшему холму.
  Стяжка завизжала и попыталась загородить ему путь: - Не сходи с дороги, дурак!
  - Когда вернусь, - отвечал он, - вы ее пробудите.
  - Не глупи! Они могут вовсе нас не найти!
  Ему захотелось спешиться, подойти и заехать ей кулаком в висок. Но он только уставился на нее сверху вниз и тихо сказал: - Так кто тут глуп, ведьма? Я иду их встретить и, если получится, задержать. Достаточно долго, чтобы вы успели поставить сестру на ноги.
  - Нам тебя ждать?
  - Нет. Как можно скорее вы должны покинуть этот мир. И вы, - добавил он, - на этот раз ей поможете. Ты со Сквиш.
  - Конешно! Мы просто ленились.
  - Когда подойдет мой отряд, скажите сержанту, что Королеву следует защитить. Пусть окружат палатку. И не перестарайся с чарами, ведьма.
  - Береги себя, Убийца, - сказала Стяжка. - Держись - ежели ум блуждать станет, то в един миг...
  - Знаю, - бросил Йедан Дерриг.
  Ведьма сдвинулась в сторону, положила ладонь на голову коня. - Этот подойдет, - пробормотала она, закрыв глаза. - Злой, бесстрашный. Не спускай ему...
  - В этом я получше тебя понимаю, ведьма.
  Она со вздохом отошла. - Командир не кидает своих людей, и принц не уходит от народа...
  - Не этот.
  Он пнул коня. Копыта загрохотали по плотной почве обочины.
  Все зависит от восстановления сил сестры - она должна вывести людей из адского места. Принц же сам способен выбрать, где погибнуть. Йедан понимал, чем рискует. Если она не очнется... если она умрет, его уход наверняка станет смертным приговором для народа... но ведь если сестра не встанет, и быстро, вся колонна обречена. Да, он мог бы пролить свою кровь, а ведьмы ею воспользоваться - но они тут же попытаются его поработить, это очевидно. Он мужчина, они женщины. Обычные дела. Еще хуже, если они утеряют контроль над силами, оказавшимися в их руках - двух ведьм, пусть старых и опытных, недостаточно. В отсутствие королевы потребно десять или двадцать, чтобы сформировать подобие прохода на Дорогу Галлана. Нет, он не станет полагаться на Стяжку и Сквиш.
  
  ***
  
  Сквиш подошла к сестре. Они следили, как Йедан Дерриг одолевает склон ближайшего холма. - Плохо дело, Стяжка. Принц не должен...
  - Не этот. Слушай, Сквиш, нужно быть сторожкими.
  Сквиш подняла змеиный выползень. - Оживить ее или убить, как заране хотели?
  - Он узнает... он нам горлы вскроет.
  - Не воротится...
  - Тогда она нам живой нужна, так? Его мы не спользуем как хотели - слишком он умный - он не дастся - я смотрела в глаза ему и в глаза коня, Сквиш, в его глаза и в того глаза, и вот чо тебе скажу: ежели он воротится, такое устроит...
  - Не устроит. А ее мы будем в слабости держать. Достаточно, чтобы только...
  - Слишком опасно. Она ж нас наружу увести должна. Попробуем кой-чо после, когда всё спокойно будет. Подомнем их мигом. Одну ее оставим, а мож, сразу... Но не счас, Сквиш. Счас лучше пойдем и покормим ее. Начнем с вина, чтоб горло промочить...
  - Я сама знаю, Стяжка. Не лезь.
  
  ***
  
  Широкая спина жеребца делала поездку приятной. Йедан скакал легким галопом. Холмы впереди заросли кустами, а дальше виднелся лес - деревья белые, ветки торчат словно скрюченные кости, а листья почти черные. Перед опушкой стоял ряд дольменов из серого гранита со стесанными краями и похожими на чаши углублениями. Камни были массивными и достигали высоты двух человек; насколько он мог видеть, у подножия каждого лежали черепа.
  Он замедлил бег коня и встал в дюжине шагов от ближайшего дольмена. Он сидел неподвижно - только мухи суетились, жужжали около ушей коня - и осматривал зловещие приношения. Холодное правосудие не знает недостатка в поклонниках. Увы, истинная справедливость не уважает тайн, и паломников со сжатыми кулаками вскоре ожидает откровение, последнее, роковое.
  Едва различимый треск возвестил о появлении жуткой силы; жужжащие мухи вспыхнули в полете, черные тела лопались как желуди в костре. Конь задергался - мышцы под Йеданом напряглись - и тревожно фыркнул.
  - Стоять, - успокаивающим тоном сказал Йедан.
  Королевская линия трясов наделена древним знанием, и воспоминания густы словно кровь. Сказания о древних врагах, заклятых недругах зыбкого Берега. Многие правители понимали: границы меняются, у каждой стороны есть свои потаенные стороны, даже термины неточны. Язык теряется перед лицом неопределенности, природа торжествует, обхитрив всех.
  Властителей этого места всякая идея о сочувствии и милосердии гневит хуже анафемы.
  Но вышедшая из леса одинокая безоружная фигура была столь неожиданной здесь, что Йедан Дерриг крякнул, словно его ударили в грудь. - Это не твои владения, - сказал он, с трудом заставляя жеребца стоять смирно.
  - Земля сия освящена правосудием, - сказал Форкрул Ассейл. - Меня называют Мирным. Отдай свое имя, искатель, чтобы я мог познать тебя...
  - Перед вынесением приговора?
  Высокая уродливая тварь склонила голову набок: - Ты не один. Ты и твои последователи принесли непокой в эту страну. Не задерживай меня - тебе не удержать того, что таится внутри. Я стану твоей истиной.
  - Я Йедан Дерриг.
  Форкрул Ассейл наморщил лоб: - Я не получил доступа... почему бы? Как тебе удалось преградить путь, смертный?
  - Я тебе сейчас все объясню, - сказал Йедан, спрыгивая с коня. И вытащил меч.
  Мирный сверкнул глазами: - Твоя дерзость бессмысленна.
  Йедан пошел прямо на него. - Неужели? Почему ты так уверен? Имя не дало тебе права заглянуть в мою душу. Почему бы?
  - Объясни же, смертный.
  - Мое имя не имеет значения. Истина в титуле. Титуле и крови.
  Форкрул Ассейл расставил ноги, чуть повыше поднял руки. - Так или иначе я тебя познаю, смертный.
  - Это точно.
  Мирный атаковал. Руки его стали размытыми от скорости движений. Но лезвия ладоней прорезали пустоту, ведь Йедан вдруг оказался позади Ассейла, меч его коснулся обеих ног между узловатыми суставами, рассек сухожилия. Мирный, взмахнув руками, повалился лицом вперед.
  Йедан рубанул во второй раз, отделив левую руку твари. Жидкая синяя кровь оросила почву.
  - Я Тряс, - сказал Дерриг, воздевая меч. - Я Дозорный.
  Тихое шипение Мирного быстро прервалось, потому что меч Йедана отсек голову Форкрул Ассейла.
  Он не стал тратить времени на торжество. Уже слышался топот копыт. Йедан взлетел на спину коня, схватил повод одной рукой и поворотил животное. К нему мчались, опустив копья, пятеро Тисте Лиозан.
  Йедан Дерриг поскакал навстречу.
  Это разведка, понимал он. Они убьют его и пошлют одного назад, к армии карателей. Которая обрушится на колонну. Вырежет всех. Именно встречи с ними он и ожидал.
  Линия каменных столбов осталась слева. В последний миг Йедан бросил коня между двух камней. Раздался треск копья; отряд с руганью пронесся мимо. Резвый жеребец, повинуясь рывку удил, повернулся и выскочил между камней за последним из Тисте, тем, что сломал копье о дольмен и теперь нашаривал меч, разворачивая скакуна.
  Клинок Йедана едва коснулся нижнего края эмалевого шлема, разрезав шею.
  Голова скатилась, с треском ударившись о дольмен.
  Дозорный шлепнул мечом - плашмя - по крупу белого коня, заставив его панически рвануться, и сам вогнал пятки в бока жеребца, спеша догнать оставшихся Тисте Лиосан.
  Они организованно повернули, стараясь как можно дальше отъехать от линии камней, и готовились ко второй атаке.
  Однако конь павшего товарища мчался прямо на них. Им снова пришлось разъехаться.
  Йедан выбрал того Лиосан, что был ближе к дольменам. Он был рядом еще до того, как воин успел поднять копье. Боковой выпад отрубил правую руку около локтя, острое лезвие добралось до ребер. Конь Йедана пронес его мимо завопившего воина. Неистовый рывок поводьев помог оказаться рядом с другим разведчиком. Он успел увидеть глаза извернувшейся в седле женщины, услышать сдавленное ругательство - и воткнул острие меча под лопатку, угодив в стянутый ремешками шов доспехов. Рука болезненно изогнулась - умирая, женщина судорожно задергалась и чуть было не утащила за собой клинок, но, к счастью, он сумел высвободить оружие.
  Оставшиеся двое перекинулись словами; один вдавил шпоры в бока коня, спеша удалиться от места схватки. Последний воин развернул коня, нацелил копье. Йедан послал жеребца в атаку, но не на противника, а вслед удалявшемуся гонцу. Однако мгновенная оценка подсказала, что того уже не достать. Тогда он поднялся, крепко сдавив икрами бока жеребца, и размахнулся, метнув меч.
  Острие угодило под правую руку гонца, явно задев ребра и легкие. Он упал с коня.
  Прибыл последний враг, нападая на Йедана сбоку. Йедан отмахнулся, кулаком отбив копье, ощутил, как наконечник прорезает поручи и глубоко впивается в кости запястья. Руку пронизала боль.
  Он заставил коня скакать вслед противнику. Тот останавливался. Ошибка. Йедан подскакал и прыгнул на спину вражеского коня, стащив всадника наземь. Он упал сверху и с удовлетворением расслышал треск ломающихся костей. Мигом вогнал большой палец здоровой руки в глаз Лиосан, а другими пальцами жестоко ухватился за щеку и нос. Засунул левую руку, пораненную, но облаченную железными поручами, в рот врага, заставляя открыть челюсти.
  Тот тоже ухватился за него руками, но слабо, так что Йедан свободно смог вогнать палец глубже, изогнуть... Ему не удалось повредить мозг Лиосан. Тогда он встал на колени, засевшим в глазнице пальцем поднял голову противника, повернул и принялся обеими руками раскачивать ее и крутить. Суставы подались, челюсть оттянулась... тело Лиосан бешено задергалось; затем разошлись позвонки и воин бессильно обмяк.
  Йедан с трудом встал. Увидел, что раненый в легкое разведчик пытается залезть на коня.
  Подобрал копье и двинулся к нему.
  Древко ударило всадника, заставив скатиться из седла. Перевернув копье, тряс поднес острие к груди Лиосан. Поглядел в полные ужаса глаза - и воткнул оружие, налегая всем весом. Эмалевая пластина доспехов треснула, острие вошло в грудь.
  Йедан надавил еще сильнее, ворочая и скрежеща зазубренным железом.
  И увидел наконец, как свет покидает глаза воина.
  Убедившись, что мертвы все, он перевязал руку, отыскал меч, собрав также целые копья и ножи с тел, как и шлемы.
  Обошел коней, связав в цепочку, и пустился в обратный путь.
  Он был принцем трясов, и память жила в его крови.
  
  ***
  
  Яни Товис открыла глаза. Теневые фигуры снуют над ней и вокруг нее - она ничего не понимала, как не различала сдавленных голосов - голосов, которые вроде бы исходят из воздуха. Она была покрыта потом.
  Стенки палатки... ага, тени - всего лишь силуэты людей снаружи. Голоса тоже доносятся снаружи. Она попыталась сесть, и раны на запястьях заболели, потому что растянулись швы. Она нахмурилась, пытаясь припомнить... что-то. Очень важное.
  Вкус крови, прокисшей, запах лихорадки - она слаба, у нее кружится голова и вокруг... опасность.
  Сердце тяжело стучало в груди. Она поползла к выходу, мир закрутился вокруг. Ослепительный, обжигающий свет солнца, пламенники в небесах - два, три, четыре - четыре солнца!
  - Ваше Величество!
  Она села на корточки, щурясь на смутную фигуру. - Кто?..
  - Сержант Троп, Ваше Величество, из роты Йедана. Прошу, не ползите дальше. Ведьмы...
  - Помоги встать. Где мой брат?
  - Ускакал, Ваше Величество. Недавно. Прежде чем взошло четвертое солнце - мы сгораем заживо...
  Она уцепилась за протянутую руку, встала на ноги.- Не солнца, сержант. Атаки...
  Это был суровый, за десятки лет тяжелой жизни весь покрывшийся шрамами мужчина. - Ваше Величество?
  - Мы под атакой - нужно отсюда уходить. Не медля!
  - О Королева! - Стяжка подошла, приплясывая, чтобы не наступить на линии чар. - Он возвращается! Убийца Ведьм! Нужно приготовиться - кап кап кап кровушки, Величество. Мы приведем всех назад, мы со Сквиш. Отойди, тупая дубина, оставь ее!
  Но Яни Товис держалась за руку сержанта, крепкую как ствол дерева, и не решалась ее отпустить. Она сверкнула глазами на Стяжку: - Вижу, вы нахлебались достаточно.
  Ведьма вздрогнула: - Беззаботными мы были, Величество. Но глядите, Дозор возвертается с запасными конями, белыми конями!
  Яни Товис сказала Тропу: - Выведи меня из чар, сержант. "И убери миловидную ведьму с глаз моих".
  Она слышала, как стучат копытами кони; а с дороги приливом неслись волны страдания тысяч людей. Она чуть не задохнулась в этом потопе.
  - Снаружи, Ваше Величество...
  Она выпрямила спину. Пятое солнце рождалось на горизонте. Железные застежки доспехов Тропа пылали жаром, и она морщилась, все же не отпуская его руки. Она чувствовала, как дымится кожа. - Нас зажарят заживо.
  Брат - одна рука обмотана кровавыми тряпками - натянул поводья на обочине. Яни Товис смотрела на лошадей, которых он притащил. Лиосан. Связка копий, кинжалы в ножных, бряцающие шлемы. Лиосан.
  Стяжка и Сквиш вдруг обе оказались рядом. Стяжка хихикнула. Яни Товис всмотрелась в лицо брата. - Скоро ли?
  Челюсть зашевелилась под бородой - он разжевывал ответ, прежде чем покоситься и сказать: - Время есть, Королева.
  - Отлично, - бросила она. - Ведьмы, слушайте. Начинаем. Без спешки, но немедленно.
  Юные женщины качали и дергали головами, словно старухи (коими недавно и были). Новые амбиции, да, но страхи старые.
  Яни Товис встретила взор брата и поняла, что он знает. И готовится.
   "Убийца Ведьм, возможно, ты еще не закончил свое дело. Едва..."
  
  
  
  Глава 11
  
  
  В первые пять лет правления Короля Теола Неповторимого не было ни покушений, ни мятежей, ни заговоров достаточно обширных, чтобы стать угрозой короне, как и конфликтов с соседними государствами или пограничными племенами. Королевство богатело, правосудие торжествовало, народ познал процветание и небывалые возможности развития.
  То, что это было достигнуто при помощи горстки эдиктов и прокламаций, делает ситуацию еще более необычной.
  Стоит ли говорить, что Летером овладело недовольство. Злоба распространялась словно чума. Никто не был счастлив, с каждым днем список жалоб запрудивших улицы толп расширялся.
  Естественно, надо было что-то делать...
  
  Жизнь Теола,
  Джанат
  
  
  - Дело ясное, - сказал король Теол. - Ничего не поделаешь. - Он поднял дар акрюная, еще раз поглядел на него и вздохнул.
  - Есть предложения, государь? - поинтересовался Багг.
  - Я теряюсь. Я сдаюсь. Как ни трудись, а вывод один: безнадежно. Дорогая супруга?
  - И не спрашивай.
  - Ну ты помогла. Где Брюс?
  - С легионами, супруг. Готовится к походу.
  - У него спутаны приоритеты. Помню, мать отчаивалась.
  - Насчет него? - удивилась Джанат.
  - Ну... Скорее насчет меня. Ладно. Суть в том, что мы столкнулись с катастрофой. Такой, что способна изувечить всю нацию, включая грядущие поколения. Мне нужна помощь, но поглядите: ни один из вас не способен вымолвить и одного полезного совета. Нестерпимая ситуация. - Он помолчал, нахмурился, глядя на Багга. - Какой там протокол? Найди мне дипломата, чтобы я снова его прогнал... нет, лучше найди посла...
  - Уверены, сир?
  - А почему бы нет?
  Багг указал на дар в руках короля: - Мы ведь не способны найти подобающий ответный дар.
  Теол подался вперед: - А почему, дражайший Канцлер?
  - Потому что никто не знает, что это за штука такая, государь.
  Теол скорчил гримасу. - Как эта штука смогла посрамить лучшие умы королевства?
  - Я и не заметила, чтобы мы их напрягали, - пробормотала Джанат.
  - Это кость, рог, вставки жемчуга. У этого две ручки. - Теол помедлили, но никто не стал опровергать его описание. - Ну, лично я думаю, это ручки...
  Джанат вздохнула и промолвила: - Ох.
  Король Теол поскреб челюсть. - Думаю, посол подождет еще немного.
  - Здравое решение, государь.
  - Подобные умозаключения, Багг, бесполезны. А теперь, милая жена, не удалиться ли нам в личные покои для дальнейшего изучения этого... мм... приношения?
  - Ты что, с ума сошел. Найди Шерк Элалле. Или Ракет.
  - Наконец-то разумный совет!
  - А я куплю себе новый кинжал.
  - Намек на высокие чувства, любимая моя? Но ревнивая ярость тебе не к лицу.
  - Никому не к лицу, супруг. Ты же не думал, что я по-настоящему хотела, чтобы ты последовал такому совету?
  - Что же, легко давать советы, когда знаешь, что им всё равно не последуют.
  - Да уж. Так что найди маленькую комнату с прочной дверью и множеством замков, и едва уедет посольство, положи туда этот дар. Пусть никогда больше не увидит света дневного. - Она плотнее уселась на трон, скрестив руки на груди.
  Теол тоскливо посмотрел на дар и вздохнул еще раз. - Пошли за послом, Багг.
  - Немедленно, государь. - Канцлер сделал жест слуге, стоявшему у дверей тронного зала.
  - А пока мы ждем... есть ли неотложные темы для обсуждения?
  - Ваша прокламация насчет репатриации, сир - она породит проблемы.
  Теол ударил кулаком по подлокотник трона: - Именно проблем я и хочу! Негодования! Ярости! Протестов! Пусть народ бунтует и трясет костлявыми кулаками! Да, давайте же помешаем в бурлящем котле, помашем поварешкой, брызгая на стены и куда попало!
  Джанат задумчиво уставилась на мужа.
  Багг хмыкнул: - Может сработать. Выбьете почву из-под нескольких знатных семейств. Но следует точно подобрать момент всеобщего восстания. Если оно вообще будет полезным.
  - Полезным? - вскрикнула Джанат. - В каком это контексте мятеж может быть полезным? Теол, я предупреждала тебя насчет эдикта...
  - Прокламации.
  - ... и ярости, которую он вызовет. Ты не слушаешь?
  - Случаю очень внимательно, моя Королева. Но разве мои доводы не разумны?
  - Ну, это ведь была именно краденая земля, но неудачники видят все иначе...
  - Вот в том и суть, любимая. Справедливость кусается. У нее зубы острее ножей. Будь иначе, народ увидел бы в правосудии обман, вечное потакание знатным и богатым. Обокраденный богач вопиет о защите и наказании. А когда крадет - требует, чтобы судья отвернулся. Что же, назовем это Королевской Оплеухой. Ловчее будут.
  - Ты действительно веришь, что сумеешь выбить цинизм из народа, Теол?
  - Ну, жена, прежде всего народ ощутит сладкий вкус мести, но одновременно получит более важный урок. Уверяю тебя. Ах, довольно препираться о незначительных вещах - прибыл эмиссар акрюнаев! Подойдите, друг мой!
  Здоровяк в волчьей шубе ступил вперед, яростно оскаливаясь. Король Теол произнес с улыбкой: - Мы в восторге от чудесного дара и рады донести наше удовольствие до Скипетра Иркулласа, уверив, что воспользуемся даром, как только выпадет... возможность.
  Гримаса воина стала еще страшнее. - Воспользуетесь? Как именно? Это же, чтоб его, предмет искусства. Повесьте на треклятую стену и забудьте о нем - я так и сделал бы на вашем месте.
  - А, вижу. Простите. - Теол хмуро уставился на предмет. - Искусство, да. Разумеется.
  - Это даже не идея Скипетра, - бурчал посол. - Какое - то давнишнее соглашение между нашими народами? Обмен бесполезными штучками. У Иркулласа целый фургон безделушек из Летера. Плетется за нами словно больной суставами пес.
  - Фургон, набитый больными псами?
  Мужчина осклабился: - Было бы лучше. Но у меня есть что обсудить. Перейдем к делу?
  Теол просиял: - Без всяких сомнений. Это было восхитительно.
  - Что было? Я еще не начинал.
  - Ну, было... Продолжайте, господин.
  - Мы думаем, наши торговцы убиты Баргастами. Фактически мы уверены, что размалеванные дикари объявили нам войну. Поэтому мы взываем к нашему верному соседу, Летеру, и просим помощи в неожиданной войне. - Посол скрестил руки и нахмурился.
  - Есть ли прецеденты помощи в таких конфликтах? - спросил Теол, опустив подбородок на руку.
  - Есть. Мы просили, вы говорили "нет", мы ехали домой. Иногда вы говорили: "Разумеется, но вначале передайте нам полтысячи броков пастбища и двадцать возов выдубленных шкур, и еще откажитесь от контроля над Свободными Землями Крюна. Да, ну и можно прислать пару королевских детей в заложники". Тогда мы делали грубый жест и уходили домой.
  - И никаких альтернатив? - спросил Теол. - Канцлер, что так разозлило этих - как там, Барнастов?
  - Баргастов, - поправил Багг. - Кланы Белолицых - они объявляют большую часть равнин домом предков. Полагаю, вот причина, по которой они начали завоевывать акрюнаев.
  Теол повернулся к Джанат, поднял бровь: - Вопросы репатриации - видишь, как они изводят народы? Багг, эти Баргасты действительно произошли отсюда?
  Канцлер подал плечами.
  - И что это за ответ?
  - Единственно честный, государь. Трудность в том, что кочевые племена кочуют, что и делает их кочевниками. Они плывут словно волны, то туда, то сюда. Баргасты и вправду могли обитать на равнинах и большей части Пустошей давным - давно. И что? Там некогда жили Тартеналы, и Имассы, и Жекки. Хорошо утоптанная земля, доложу я вам. Кто может утверждать, чьи претензии основательнее?
  Посол зашелся лающим смехом. - Но кто живет здесь сейчас? Мы. Единственно значимый ответ. Мы уничтожим Баргастов. Иркуллас призвал Крюн и их наемного Воеводу Зевеста. Призвал Сафинанд и Д'расильяни. А меня послал в Летер, чтобы снять мерку с нового Короля.
  - Если вы раздавите Баргастов с помощью союзников, - сказал Теол, - зачем было сюда приезжать? Какую это мерку вы с меня снимаете?
  - Толкнете ли вы нас в спину? Шпионы сказали, что ваш командующий вышел с армией в поле ...
  - Мы сами могли рассказать, - заявил Теол. - Зачем же шпионы...
  - Мы предпочитаем шпионов.
  - Верно. Ладно. Да, Брюс Беддикт ведет летерийскую армию...
  - В Пустоши. Фактически по нашей территории.
  - На самом деле, - вмешался Багг, - мы будем огибать ваши земли, господин.
  -А как насчет ваших иноземцев? - спросил посол, сопровождая вопрос впечатляющим рыком.
  Теол воздел руки: - Моментик, пока паранойя не вышла из - под контроля. Донесите до Скипетра Иркулласа следующее послание от Короля Теола Летерийского. Он волен преследовать Баргастов ради защиты территории и всего прочего, не боясь агрессии Летера. Как и нападения малазан... то есть иноземцев.
  - Вы не можете говорить за иноземцев.
  - Нет, их сопроводит армия Брюса Беддикта, тем самым гарантируя, что никакое предательство не будет...
  - Ха! Болкандо уже воюет с союзниками ваших иноземцев!
  Багг фыркнул: - Тем самым доказывая вам, что у пресловутого Болкандийского Сговора слабая спина. Оставьте болкандийцам их заварушки. Что до малазан - уверьте Иркулласа, что они не интересуются вами или вашими землями.
  Глаза эмиссара сузились, на лице появилось выражение глубокой, почти патологической недоверчивости. - Я передам ваши слова. А теперь - какой дар привезти Иркулласу?
  Теол потер подбородок. - Как насчет фургона с шелками, льном, качественными железными слитками и сотней - или около того - мер серебра?
  Воин заморгал.
  - Устаревшие традиции лучше отбросить. Уверен, Скипетр Иркуллас будет согласен. Идите же с нашим благословением.
  Мужчина поклонился и вышел, шатаясь как пьяный.
  Теол повернул голову к Джанат, улыбнулся. Она закатила глаза: - Теперь бедному ублюдку придется отвечать в том же духе. Наверное, это его разорит. Старых традиций не без причин держатся, супруг.
  - Он не разорится, учитывая, сколько всего я послал.
  - Ему придется поделиться с вождями, покупая их преданность.
  - Ему и так приходится, - возразил Теол. - И откуда идея о покупке преданности? Это же противоречие в терминах.
  - Монета - обязательство, - сказал Багг. - Дары заставляют получателя быть вежливым. Ваше Величество, я должен сказать как Цеда: путешествие, предпринимаемое Брюсом, опаснее, чем мы вначале думали. Я боюсь за его участь и за его легионы.
  - Думаю, это связано с тайными мотивами малазан, - заметила Джанат. - Но ведь Брюс не обязан сопровождать их за Пустоши? Разве он не решил, что вернется, благополучно перейдя эти просторы?
  Багг кивнул: - Увы, я ныне думаю, что величайшие опасности таятся в самих Пустошах. - Он помешкал и добавил: - Кровь пролита на древнюю почву. И прольется еще не раз.
  Теол встал с трона, держа в руках акрюнайский дар. Слуга поспешил принять протянутую вещицу. - Не верю, что мой брат так уж не осведомлен об угрозах, как тебе кажется, Багг. Пребывание в стране мертвых - или где он там был - всё изменило. Думаю, этому никто не удивится. И я не верю, что он вернулся в царство живых только чтобы составлять мне компанию.
  - Подозреваю, что вы правы. Я не могу сказать, какую тропу он изберет. В некотором смысле он стоит вне... гм, всего. Он сила, которую следует назвать свободной и потому непредсказуемой.
  - Именно поэтому Странник пытался его убить, - заметила Джанат.
  - Да, - ответил Багг. - Могу сказать одно: близко соседствуя с малазанами он, вероятно, в большей безопасности от Странника, чем в любом другом месте.
  - А на обратном пути? - поинтересовался Теол.
  - Полагаю, государь, что Странник будет занят совсем иным.
  - И чем же?
  Багг долго не отвечал; было заметно даже по его невыразительному лицу, как он взвешивает опасности. Наконец последовали гримаса и вздох: - Он призывает меня. Призывает в самой древней моей роли. Ваше Величество, когда Брюс начнет возвращение из Пустошей, Странник будет занят... сражением со мной.
  Железо слов Багга на время заставило короля и королеву замолчать. Затем Теол сказал, не глядя ни на жену, ни на ближайшего друга: - Я прогуляюсь в саду.
  Они смотрели, как он выходит.
  Джанат сказала: - Брюс ведь его брат. Потерять его один раз...
  Багг кивнул.
  - Есть ли что-то еще, что ты можешь? Чтобы защитить его?
  - Брюса или Теола?
  - Думаю, по сути это одно и то же.
  - Существуют некоторые возможности, - признал Багг. - К несчастью, в таких обстоятельствах любой решительный жест может оказаться опаснее изначальной угрозы. - Он поднял руку, упреждая ее. - Конечно, я сделаю все что смогу.
  Она отвела взгляд. - Знаю. Но, друг, ты призван - когда ты нас покинешь?
  - Скоро. Некоторым воздействиям нельзя противиться долго. Я уже его вспотеть заставил. - Он хмыкнул. - И сам вспотел.
  - Это "связь крови"? - спросила она.
  Багг вздрогнул и поглядел с любопытством: - Все время забываю, что вы ученый, Королева. Древний термин имеет много слоев смысла и столь же много тайн. Каждая семья начинается с рождения, но разве в нем все дело?
  - Одиночество просто. Общество сложно.
  - Именно так. - Он молча поглядел на нее. Джанат села на трон, склонившись набок, опираясь головой о руку. - Вы знаете, что понесли ребенка?
  - Конечно.
  - А Теол?
  - Нет, наверное. Слишком рано. Багг, разве я не претерпела всяческие муки в лапах Патриотов? Я вижу шрамы на теле, но не помню, как они появились. Чувствую боль и понимаю, что шрамы остались и внутри. Кажется, ты приложил к этому руку, удалив самые худшие воспоминания. Не знаю, благодарить тебя или проклинать.
  - Равной мерой, полагаю.
  Ее взор был непроницаем. - Да, ты понимаешь необходимость баланса, не так ли? Что же, думаю, я подожду еще несколько недель, прежде чем привести супруга в ужас.
  - Дитя здорово, Джанат, и я не чувствую риска - все ваши боли фантомные. Я лечу тщательно.
  - Какое облегчение. - Она встала. - Скажи, это вопрос извращенности моего воображения - или акрюнайский скульптор имел в виду нечто неподобающее?
  - Моя Королева, ни смертному, ни бессмертному не дано измерить разум творца. Но есть одно правило: выбирая между двух возможностей, склоняйтесь к неприятной.
  - Разумеется. Какая же я глупая.
  
  ***
  
  - Драконус затерян в Драгнипуре. Душа Ночной Стужи развеялась по ветру. Гриззин Фарл исчез тысячи лет назад. А Ходящий-По-Краю способен противиться любому зову из простого упрямства или, возможно, по законному праву давнего разрыва.
  Костяшки выдавил кривую улыбку, пожал плечами: - Если есть сущность, которую я не приемлю более всех прочих, Эрастрас, то это Олар Этиль.
  - Она мертва...
  - И до ужаса равнодушна к своему статусу. Она приняла Ритуал Телланна без колебаний, беспринципная сука...
  - И связала себя с судьбой Т'лан Имассов, - сказал Странник, не сводя глаз с Килмандарос. Громадная тварь вытащила на середину палаты большой сундук, одним движением руки сорвала замок и откинула крышку. Бормоча что-то под нос, принялась извлекать на свет различные части позеленевших от времени доспехов. Морская вода струилась через расширяющиеся трещины в стенах, бурлила у ног, поглощала угли в очаге. Воздух становился обжигающе-холодным.
  - Не так уж она и связана, как ты надеешься, - сказал Сечул Лат. - Мы обсуждали К'рула, но есть и другая сущность, Эрастрас. Сущность, чрезвычайно искусно умеющая оставаться тайной для всех...
  - Ардата. Но она не единственная. Я всегда чувствовал, Сетч, что нас больше, чем мы способны вообразить. Даже обладая властью и повелевая Плитками, я был убежден, что некие духи таятся на самой грани моего зрения, моего разумения. Духи, столь же древние и необыкновенные, как мы с вами.
  - Отвергающие твое господство, - сухо бросил Сечул, покачивая янтарное вино в кубке.
  - Страшащиеся показать себя, - оскалился Странник. - Не сомневаюсь, они и друг от друга таятся. Поодиночке ни один не опасен. Но все изменилось.
  - Неужели?
  - Да. Мы можем пожать великий урожай. Всё, что было прежде, не имеет значения. Подумай. Все украденное снова вернется нам в руки. Прячущиеся духи... они будут глупцами, если не присоединятся. Нет, мудрый курс - выйти из теней.
  Костяшки пригубил вино. Вода уже омывала спинку его кресла. - Дом жаждет смыть нас.
  Килмандарос энергично натягивала влажную кольчугу. Опустив руку к полу, достала огромную перчатку, из которой потоком хлынула вода. Надела перчатку на узловатую кисть, сжала кулак и потянулась за второй.
  - Она рада, - сказал Странник.
  - Нет, - возразил Костяшки. - Ты пробудил ее гнев, и теперь ей придется искать достойного врага. Иногда - даже для тебя - контроль оказывается иллюзией, сказкой. То, что ты высвобождаешь сейчас...
  - Давно запоздало. Кончай отговаривать меня, Сетч. Ты лишь показываешь свою слабость.
  - Никогда не боялся признать слабость, Эрастрас. А ты можешь так сказать?
  Странник оскалился: - Ты избран. Отмены не будет. Пора взять судьбу в собственные руки. Погляди на Килмандарос - она показывает нам, как все должно быть. Отвергни страхи - они жалят хуже яда.
  - Я готова.
  Мужчины обернулись. Она облачилась для войны и стояла, словно звероподобная статуя, обмотанное водорослями зловещее привидение. Кольчуга пропиталась зеленой плесенью. Шлем запятнала ярь-медянка. Широкие, длинные пластины по бокам шлема казались челюстями стального насекомого; защита носа блестела скорпионьим жалом. Руки сжались в кулаки, гигантские молоты на концах обезьяньих, с узловатыми суставами лап.
  - И точно, - улыбнулся Эратсрас.
  - Никогда тебе не доверяла, - прорычала Килмандарос.
  Он встал, все еще улыбаясь: - Почему я должен быть исключением? Теперь... кто откроет портал? Костяшки, покажи нам свою силу.
  Тощий мужчина вздрогнул.
  Вода уже добралась до бедер (но, разумеется, не бедер Килмандарос). Странник взмахнул рукой, указывая на Сечула: - Давай увидим тебя в должном облике. Первый мой дар, Сетч.
  Расцвела сила. Древнее существо затуманилось, выпрямилось... становясь молодым, стройным Форкрул Ассейлом. Лицо его потемнело. Он зашатался, отбросил кубок. - Как ты смеешь! Оставь меня таким, каким я был. Проклятие!
  - Мой дар! - заревел Странник. - Его должно принять так же великодушно, как я дарю его.
  Сечул закрыл лицо длинными ладонями. - Как ты думаешь, - прошипел он, - я когда-нибудь жалел о том, что оставляю за спиной? - Тут он опустил руки. Глаза сверкнули: - Отдай же мне все, что я заслужил!
  - Ты глупец...
  - Мы уходим, - оборвала спор Килмандарос, и громоподобное эхо обежало обширную палату.
  - Эрастрас!
  - Нет! Что сделано...
  Еще один взмах рукой - открылся портал, проглотив всю стену Дома. Килмандарос протиснулась, исчезнув из вида.
  Странник посмотрел на Костяшки.
  Глаза старого друга полнились столь отчаянной тревогой, что Эрастрас зарычал: - Ох, ну тогда будь каким хочешь быть... - и грубо отнял благословение у старика, с удовольствием наблюдая, как тот сгибается, задыхаясь от внезапной боли. - Ну же, таскай свое убожество, Сетч. Оно тебе идет. Но что это? Ты недоволен?
  - Тебе нравится доставлять боль? Вижу, главнейшие твои черты не изменились. - Сечул со стоном наколдовал посох и тяжело оперся на него. - Веди же, Эрастрас.
  - Ну зачем было портить мгновение торжества?
  - Всего лишь напоминание о том, что нас ждет.
  Странник боролся с побуждением ударить Сечула, выбить посох пинком ноги, чтобы дряхлый негодяй зашатался, а может, и упал. "Слишком краткое удовольствие. Не стоит оно..."
   Он обратился лицом к порталу. - Встань ближе - подозреваю, врата захлопнутся за спинами.
  - Да, еле держатся.
  Миг спустя вода с ревом заполонила палату, тьма пожрала комнату за комнатой, зал за залом. Потоки взвились и успокоились, ил начал оседать.
  Дом обрел покой.
  На время.
  
  ***
  
  Капитан Рутан Гудд имел привычку поглаживать бороду пальцами - самовлюбленность, раздражавшая Шерк Элалле. Поза задумчивого покоя ему идет, нет сомнения; но мужчина столь напряжен внутренне, что Шерк начала подозревать, что гений его истинно невыразим, то есть он туп, однако достаточно хитер, чтобы прикидываться глубоким и мудрым. Глупый фокус, но вполне удачный и возбуждающий. Намек на тайну, темная вуаль в очах, многозначительное молчание...
  - Ради Странника, кончай.
  Он вздрогнул, пошарил в поисках перевязи. - Я буду скучать.
  - Мне все так говорят, рано или поздно.
  - Забавное наблюдение.
  - Неужели? Правда не сложна: я истощаю мужиков. Но я готова поднять паруса, так что всё вовремя, никаких обид.
  Он хмыкнул: - Тоже предпочел бы стоять на палубе, предоставив работу парусам, а не шагать в походном строю.
  - Так зачем ты сделался солдатом?
  Он провел пятерней по бороде, наморщил лоб и ответил: - Привычка. - На пути к выходу помедлил, прищурился, разглядывая вазу в нише. - Откуда ты это добыла?
  - Эту штуку? Я пиратствую, Рутан. Всякого добра хватает.
  - Значит, не на рынке куплено.
  - Разумеется, нет. А что?
  - Вороны взгляд задержали. Горшок с Семиградья.
  - Это урна, а не горшок.
  - Падение Колтейна. Ты поживилась на малазанском корабле... - Он обернулся, впиваясь в нее взглядом. - Ты случайно набрела на один из наших кораблей? Были шторма, флот не раз рассеивался. Некоторые совсем пропали.
  Она смело выдержала его напор. А если даже так? Я ведь ничего о вас не знала, верно?
  Он пожал плечами: - Подозреваю. Но идея о том, что ты рубила мечом моих приятелей - малазан, как-то не утешает.
  - Я не рубила. Я нашла корабль Тисте Эдур.
  Чуть помедлив, он кивнул: - Понятное дело. Мы впервые встретили их около Эрлитана.
  - Какое облегчение.
  Взор его отвердел: - Ты холодная женщина, Шерк Элалле.
  - И такое уже слышала.
  Он молча вышел. Но так лучше: найти что-то раздражающее, испортить момент - короткий обмен резкостями и все кончено. А вот долгие прощания, сентиментальные слюни - нет, этот совсем нехорошо.
  Она торопливо собрала остатки вещей - почти всё было уже в трюме "Вечной Благодарности". Скорген Кабан - Красавчик - более или менее успешно распоряжается на причале. Доплачивает сборы, протрезвляет команду, всё такое. Гостьи из Болкандо благополучно разместились в главной каюте; а если Аблала Сани не покажется ко времени отплытия, тем хуже для него. У дурня память хуже, чем у мотылька.
  Наверное, он совсем сконфузится и попытается брести на острова пешком.
  Она пристегнула к поясу рапиру, одела на плечо небольшой вещмешок и вышла, не заботясь запереть дверь - комната съемная, и к тому же дурак, который захочет ее обворовать, может забирать всё, особенно дурацкую урну.
  Приятный и многообещающий бриз сопровождал ее к причалам. Шерк с удовольствием видела, ступив на сходни, что на судне кипит работа. Грузчики доставляли последние тюки с припасами, сгибаясь под градом язвительных комментариев выводка шлюх, бросивших на капитана уничтожающие взгляды. Вряд ли заслуженно, подумалось Шерк - она не конкурирует с ними уже несколько месяцев и вообще разве она сегодня не отбывает?
  Шерк ступила на главную палубу. - Красавчик, откуда у тебя нос?
  Старпом встал рядом. - Клюв рифового окуня, - сообщил он, - набитый ватой, чтобы впитывать жидкость. Капитан, я купил его на Приливном рынке.
  Она покосилась. Ремешки, удерживавшие клюв, выглядели на редкость туго затянутыми. - Лучше ослабь на время, - посоветовала она, бросая мешок и упираясь руками в бока, чтобы надменно следить за матросами. - Аблалы нет?
  - Пока нет.
  - Что же. Я хочу воспользоваться попутным ветром.
  - Хорошо, капитан. Великан на борту - дурной знак...
  - Ничего подобного, - бросила она. - Он был отличным пиратом в прошлые дни, и никаких дурных знаков. - Кабан ревнует, это точно. Но его нос выглядит смехотворно. - Гони портовых крыс с корабля, отдавай концы.
  - Слушаюсь, капитан.
  Она проследила, как он ковыляет прочь, и сурово кивнула, когда Красавчик заорал в ухо подбежавшего матроса. Прошлась по носовой надстройке, поглядела на толпу у причала. Никакого Аблалы. - Идиот.
  
  ***
  
  Капитан Рутан Гудд взял в конюшне лошадь и поехал на север по главной улице вдоль центрального канала. В толпе он не видел малазан - похоже, он мог был последним, оставшимся в городе. Это его вполне устраивало. Еще лучше было бы, если бы Тавора и Охотники за Костями снялись до его приезда, оставив Рутана позади.
  Он никогда не хотел быть капитаном - ведь это означает слишком пристальное внимание людей. Будь у него выбор, Рутан Гудд прожил бы всю жизнь, не замечаемый никем. Ну, разве что иногда, подходящей женщиной. В последнее время он часто задумывался о дезертирстве. Будь он рядовым, так и произошло бы. Но бегство офицера... маги соединят усилия, а попасть в поле зрения мага - последнее, чего он желает. Разумеется, Тавора не задержит армию, поджидая его - но пара магов уже сейчас могут скакать на поиски. А кулак Блистиг разминает жалящий язык в предвкушении мига, когда к нему доставят Рутана.
  В обычных обстоятельствах даже офицеру легче спрятаться в армии. Ни на что не вызывайся, ничего не советуй, на совещаниях стой в заднем ряду, а еще лучше - не ходи на них вообще. Почти все командные структуры имеют места для бесполезных офицеров, как на поле боя находится место бесполезным солдатам. "Возьмем тысячу солдат. Четыре сотни будут стоять и ничего не делать. Две сотни разбегутся, только дай шанс. Ее одна сотня ума лишится. Остаются три сотни, на которые можно рассчитывать. Ваша задача - разумно расположить эти три сотни, командуя тысячей". Не малазанская доктрина. Он подозревал - слова какого-то тефтианского генерала. Не кореланца, это точно. Кореланцы просто оставят три сотни и казнят остальных.
   "Седогривый? Не глупи, Рутан. Радуйся, что слышишь от него пять слов в год. Но к чему слова тому, кто и так светится? Сохрани тебя Худ в тепле, Седогривый".
  Так или иначе, Рутан готов считать себя в числе семисот бесполезных, паникующих и разбегающихся при первом лязге мечей. Однако до сих пор ему не подвернулась ни одна из этих возможностей. Схватки, в которых он участвовал - если подумать, довольно редко - заставляли бешеным волком биться за жизнь. Нет ничего хуже, чем быть замеченным кем-то, кто желает тебя убить - увидеть, как внезапно загораются глаза врага...
  Капитан одернул себя. Впереди виднелись северные ворота.
  Снова в армии. Конец мягким перинам и мягкой, хотя странно холодной женской плоти; конец вполне достойным (хотя горьковатым) летерийским винам. Конец сладкой возможности ничего не делать. Придется быть внимательным. Тут уж ничего не поделать.
   "Ты велел пониже держать голову, Седогривый. Я пытаюсь. Но не работает. Хотя... что-то в твоих глазах подсказывало мне - ты не веришь, что сработает. У тебя же не работало".
  Рутан Гудд потянул за бороду, напоминая себе, что носит чужую личину. "Скажем прямо, старый друг: в нашем мире незаметны только мертвецы".
  
  ***
  
  В месте жертвоприношения даже воздух кажется изломанным. Разрушенным. Находиться здесь плохо, но у Аблалы нет выбора. Голос старого Горбуна Арбэта звучит в голове, посылает туда и сюда, а с черепом такое дело - даже большой, как у него, слишком мал, чтобы уживаться в нем с чужим голосом. Даже если это голос мертвеца. - Я сделал что ты хотел, - сказал он вслух. - Так что оставь меня. Я должен идти на корабль. Чтобы мы с Шерк занялись сексом. А ты завидуешь.
  Он был на кладбище единственным живым. Кладбищем почти не пользовались, особенно с тех пор, как часть его начала тонуть. Надгробия покосились, просели, могилы открылись. Большие каменные урны попадали. Торчали разбитые молниями деревья, белыми головастыми змеями блуждали где вздумается болотные газы. Кости вылезали из земли, словно камни на поле фермера. Он взял одну - бедренную кость - чтобы рукам было чем заняться, пока он поджидает призрак Арбэта.
  Сзади раздался шорох - Аблала обернулся... - А, ты. Чего нужно?
  - Я пришел пугать тебя, - сказал гнилой, облаченный в лохмотья труп, поднимая костлявые руки, растопыривая украшенные зазубренными ногтями пальцы. - Аррррааааагрррр!
  - Дурак ты. Иди прочь.
  Харлест Эберикт опустил плечи. - Ничего больше не работает. Погляди. Я разваливаюсь.
  - Иди к Селаш. Она тебя сошьет обратно.
  - Не могу. Глупый дух не пускает.
  - Какой дух?
  Харлест постучал по голове, сломав при этом ноготь. - О, видал? Все не так!
  - Какой дух?
  - Тот, который хочет поговорить с тобой и кое-что дать. Которого ты убил. Убийца. Я тоже хотел стать убийцей, знаешь ли. Рвать людей на куски и пожирать эти куски. Но к чему строить дерзкие планы - всё равно провалишься. Я слишком высоко забрался, слишком многого хотел. И потерял голову.
  - Не потерял. Голова еще на месте.
  - Слушай, чем скорее мы это сделаем, тем скорее дух меня отпустит. Хочу опять ничего не делать. За мной.
  Харлест повел Аблалу к провалу шага в длину и два в ширину. В земле виднелось много костей. Труп указал пальцем: - Подземный поток изменил курс, прошел через кладбище. Вот отчего под ногами все оседает. Зачем тебе кость?
  - Ни за чем.
  - Брось ее. Ты меня нервируешь.
  - Хочу потолковать с призраком. Со Старым Горбом.
  - Не сможешь. Разве что в голове, но дух недостаточно силен и не войдет в тебя, пока пользуется мной. Говори со мной. Там внизу кости Тартеналов, это самое древнее захоронение. Ты хочешь расчистить их, найдя большую каменную плиту. Ее нужно будет стащить или столкнуть на сторону. То, чего ты хочешь, внизу.
  - Ничего я не хочу.
  - Хочешь, хочешь. Пока что ты не вернешься к сородичам. Прости, знаю, у тебя были планы... но ничего не поделаешь. Карсе Орлонгу придется подождать.
  Аблала скривился, глядя в яму. - Я пропущу корабль - Шерк с ума же сойдет. И я вроде должен собрать всех Тартеналов - вот чего желает Карса. Старый Горб, ты все порушил! - Он схватился за голову, ударив себя костью. - Ой, видишь, чего ты наделал?
  - Все потому что ты дела в кучу мешаешь, Аблала Сани. Давай, копай.
  - Лучше бы я тебя не убивал. Это я призраку.
  - Выбора не было.
  - Ненавижу. Никогда у меня нет выбора.
  - Просто спрыгни в яму, Аблала Сани.
  Вытирая глаза, Тартенал залез в провал и начал разбрасывать куски земли и кости.
  Через некоторое время Харлест услышал скрежет сдвигаемых камней и подошел ближе к краю. - Отлично, ты ее нашел. Теперь засунь руки под край и столкни ее. Давай, напрягай спину.
  Харлест всего лишь развлекался, а потому был немало удивлен, когда тупоголовый великан действительно смог поднять громадную глыбу камня, столкнуть к стенке могилы. Погребенное в саркофаге тело когда-то не уступало в объеме самому Аблале, но давно успело обратиться в прах; в гробнице остались лишь оружие и доспехи.
  - Дух говорит, что знает имя доспехов, - крикнул Харлест. - Даже палица имеет имя. Первые Герои любили производить впечатление. Вот этот Теломен был славен в одном из пограничных регионов Первой Империи - том самом, откуда прибыли первые летерийцы. Воинственный ублюдок. Его имя забыто, и лучше пусть таковым и остается. Бери доспехи, бери палицу.
  - Воняет, - пожаловался Аблала Сани.
  - Драконья чешуя иногда воняет, ведь на ней есть железы, особенно на шее и боках. Вот эта именно оттуда и взята. Дракон был первенцем Алькенда. Доспехи зовутся Дра Элк'элайнт - что на теломенском должно означать "убил дракона Дрэлка". Он воспользовался палицей, ее имя Рилк, что на теломенском значит "круши" или "лупи". Или что-то такое.
  - Не нужна мне эта дрянь, - сказал Аблала. - Не знаю как пользоваться палицей.
  Харлест изучал сломанный ноготь. - Не бойся - Рилк сама знает, как ей пользоваться. Давай, вытаскивай всё это наверх, одевай доспехи. Наклоняй спину.
  Сначала Аблала взял палицу. Длинная рукоять сделана из прочной, слегка кривоватой кости или рога, за протекшие века отполирована до янтарного блеска. На конце небрежно вделанное бронзовое кольцо. Голова напоминает четыре слепленные вместе луковицы. Металл темно-синий, мерцающий.
  - Металл, упавший с неба, - сказал Харлест. - Тверже железа. Ты без труда ее держишь, Аблаа, а вот я вряд ли поднял бы. Рилк довольна.
  Аблала, кривясь, склонился снова.
  Доспехи состояли из наплечников, грудной и спинной пластин. Толстый пояс удерживал наборную юбку; чешуи меньшего размера прикрывали бедра, на коленных пластинах торчали устрашающего вида шипы, сделанные из кончиков когтей. Согнутые чешуи защищали голени. Имелись тут и подобного же вида наручи, а также усеянные кусочками кости рукавицы.
  Время оказалось посрамленным - чешуи остались прочными, кожа и кишечные жгуты привязей выглядели как новые. Доспехи весили, вероятно, не меньше взрослого человека.
  Последним Аблала вытащил шлем. Сотни кусков кости - наверное, из челюстей и черепа дракона - были просверлены и собраны в подобие черепной коробки; искусно сделанный "хвост омара" прикрывал затылок. Шлем имел зловещий, наводящий ужас вид.
  - Вылезай. Будем тебя одевать как подобает.
  - Не хочу.
  - Лучше останешься в яме?
  - Да.
  - Ну, так не пойдет. Дух настаивает.
  - Я больше не люблю Старого Горба. Я рад, что убил его.
  - Он тоже.
  - Тогда я передумал. Не рад. Лучше бы он жил вечно.
  - Тогда тут стоял и болтал бы он, а не ты. Тебе не выиграть, Аблала Сани. Дух желает, чтобы ты надел эту штуку и взял дубину. Шлем пока можешь оставить, его лучше в городе не одевать.
  - И куда я пойду?
  - В Пустоши.
  - Даже название мне не нравится.
  - У тебя очень важная задача, Аблала Сани. Подозреваю, она тебе может понравиться. Нет, точно понравится. Лезь сюда, я тебе все расскажу, пока одеваем доспехи.
  - Расскажи сейчас.
  - Нет. Это тайна, пока ты внизу.
  - Ты мне расскажешь, если я вылезу?
  - И наденешь доспехи. Да.
  - Люблю, когда мне рассказывают тайны.
  - Знаю, - сказал Харлест.
  - Ладно.
  - Чудно.
  Харлест огляделся. Может, вправду следует пойти к Селаш. Когда ночь настанет. В прошлый раз он вышел днем, и толпа мелких сорванцов кидала в него камни. Куда катится мир? Ну, будь он в лучшей форме, побежал бы за ними, отрывая руки и ноги. Никогда больше не смеялись и не дразнились бы, верно?
  Детям нужны уроки, да, нужны. Когда он был ребенком...
  
  ***
  
  Брюс Беддикт отпустил офицеров, а потом и вестовых; подождал, пока они покинут шатер, и присел на раскладной стул. Склонился, уставился на руки. Они были холодными, как всегда со дня возвращения, словно воспоминания о ледяной воде и яростном давлении все еще преследовали его. Смотреть в лица жаждущих дела офицеров становится все труднее - в нем что-то растет, какое-то абстрактное горе, раздвигающее пропасть между ним и всеми людьми.
  Он вглядывается в оживленные лица, но видит лишь тени смерти, лик призрака под лицом человека. Просто новый, извращенный взгляд на смертность? Здравый ум легче сохранять, когда имеешь дело со "здесь" и "сейчас", с физическим присутствием реальности, ее неотложными нуждами. Касание иного мира подточило его самоконтроль. Если сознание - лишь искра, обреченная погаснуть, упасть в забвение - к чему вся борьба? Он держит в себе бесчисленные имена давно умерших богов. Только он дает им жизнь - или то, что сходит за жизнь для давно забытых существ. Ради чего? Кажется, он завидует брату. Никто, кроме него, не радуется так сильно блаженной нелепости людских побуждений. Не это ли лучший ответ отчаянию?
  Он переименовал все отправленные в поход части, кроме одного легиона Харридикта, оставленного по просьбам вошедших в него малазанских солдат. Отказавшись от привычных бригад и батальонов, создал пять легионов. Четыре состоят из двух тысяч солдат и вспомогательного персонала; пятый охраняет растянувшийся обоз, полевые госпитали, скот, возчиков и прочий люд. В него вошли пять сотен кавалерии с новыми стременами; всадники быстро учатся под руководством малазан.
  У каждого из боевых легионов, включая легион Харридикта, есть теперь своя кухня, кузница, арсенал, осадные орудия, есть разведка и вестовые. На командиров и их помощников можно полагаться куда увереннее, чем раньше - Брюс желал компетентности и самоуверенности, по этим качествам он и отбирал офицеров. На каждом совещании выявляются отрицательные стороны таких качеств, происходят столкновения самолюбий. Однако он полагал, что на марше врожденная страсть к соперничеству будет перенесена на идущую рядом иноземную армию, что хорошо. Летерийцам нужно кое-что доказать себе, а может, и обрести в первый раз.
  Малазане, коротко говоря, расколотили их во время вторжения. Слишком долго армия Летера сталкивалась с примитивным врагом - даже Тисте Эдур предпочитали варварские способы ведения войны. Несколько битв с легионами Болкандо - десять лет назад - оказались кровавыми и сомнительными в плане результативности. Однако полезный урок был проигнорирован.
  Военная сила редко когда умеет размышлять. Консерватизм связан с традициями теснее, чем узел с веревкой. Брюс желал новой армии - изменчивой, быстро приспосабливающейся, бесстрашно бросающей вызов старым приемам. Но он понимал также и ценность традиций. Структура легиона - это, на самом деле, возвращение к истории Первой Империи.
  Он сжал руки и смотрел, как кровь отливает от костяшек.
  Это не будет простой, беззаботный поход.
  Брюс взглянул на своих солдат и увидел смерть на лицах. Пророчество или чуждая память? Желал бы он знать...
  
  ***
  
  Релико заметил, что трое фаларийцев из тяжелой пехоты - Оглянись, Мелоч и Спешка - стоят на коленях у фургона над грудой вещмешков шестого взвода. Подошел к ним. - Слушайте. - Три загорелых лица поднялись на звук его голоса (впрочем, лбы у них были такие низкие, что особенно задирать головы не пришлось). - Вот что. Панцирник Курнос - тот, у которого носа почти не осталось - знаете его? Он на Ханно женился, а она погибла.
  Похожие как родственники фаларийцы переглянулись. Спешка пожала плечами, утерла пот со лба. - Этот, ага. Теперь за Острячкой таскается...
  - Самая большая баба, какую я видел, - облизнулся Мелоч.
  Оглянись кивнул: - Ее зеленые глаза...
  - Нет, Огля, - возразил Мелоч. - У нее кое-что еще больше.
  Спешка фыркнула: - Хочешь большой попы, погляди на меня. Хотя если подумать, не гляди. Слишком ты прыткий, а?
  Релико скривился: - Я говорил насчет Курноса, помните? Я четко помню, у него в самом начале было одно ухо, а потом и его откусили.
  - Да, - неспешно проговорила Спешка. - И что?
  - Давно его видели? У него есть одно ухо. Как это? Еще раз выросло?
  Солдаты молчали. Лица стали особенно тупыми. Еще миг - и они вернулись к укладыванию вещичек.
  Выругавшись под нос, Релико застучал сапогами. В этой армии полно секретов, это точно. Курнос и треклятое его ухо. Непотребос Вздорр и единственная ступня. Тот взводный маг и ручные крысы. Больше Некуда - у него мозга нет вообще, а дерется как демон. Лейтенант Прыщ и его злой близнец, нынче мертвый. Лысый Добряк с коллекцией расчесок... Релико решил, возвращаясь во взвод, что все здесь, кроме разве что его самого и его сержанта, совершенно сумасшедшие.
  Никто, стоящий вне армии, не поймет. Они видят только мундиры и оружие, шлемы и забрала, строевой шаг. А пойми они истину... что же, напугались бы еще больше. Разбежавшись с воплями.
  - Жвешь решки, Рылко?
  - Заткнись, Неп. Где Бадан?
  - Не здеся, жирн'й пзырь!
  - Сам вижу. Так куда он ушел? Вот что я хочу знать.
  Похожее на сморщенную сливу лицо мага скривилась с непонятной гримасе. - Проч' ушл, ха!
  - Досада? Видела сержанта?
  Взводный капрал сидела, прислонившись к колесу фургона. В тонких губа зажата самокрутка с изрядной порцией ржавого листа - дым идет отовсюду, даже из ушей (кажется).
  - Не вишь, у ей зубьи склились! - каркнул Неп Борозда.
  Релико невольно хихикнул. - Верно подмечено, Неп. Досада, тебе чистый воздух не нравится?
  Женщина лениво повела рукой, вынув самокрутку изо рта. - Дурак. Я отгоняю гадких москитов.
  - О, это умно. Не поделишься?
  - Я привезла почти тысячу. Но предупреждаю, Релико, первые дни ты будешь зеленым. Хотя очень скоро начнешь обильно потеть, никакой жук тебя не захочет.
  - Ух ты. Но где все-таки Бадан?
  - Болтает с другими сержантами, Скрипачом и прочими. - Досада сделала затяжку и добавила: - Думаю, решил, что надо нам держаться поближе. Раньше мы с ними неплохо работали.
  - Полагаю, так. - Но Релико идея не понравилась. Эти взводы притягивают неприятности лучше магнита. - А что говорит Смола?
  - Думаю, согласна.
  - А где бесполезные рекруты?
  - Пришел какой-то летериец, всех забрал.
  - А кто ему позволил?
  Досада пожала плечами: - Он не спросил.
  Релико поскреб затылок (скрести было особенно нечего, ведь шея у него как у цыпленка - однако ему нравилось проводить рукой по мозолям, на которых в бою покоится шлем). Он заметил, что из-под фургона торчит нога Накипи, и подумал, не умерла ли она. - Я пойду поищу Большика. Взвод должен собраться к возвращению Бадана.
  - Хорошая идея, ага.
  - Ты самая ленивая из капралов, которых я встречал.
  - Привилегия звания, - пробубнила она, не выпуская самокрутки.
  - Ты на марше дня не выдержишь. Ты толще, чем была вчера.
  - Нет. Я даже сбросила вес. И я его чувствую.
  - Кого?
  - Даже не думай, Неп, жаба сушеная, - пробурчала Досада. Релико ушел искать Больше Некуда. Он, Большик и Бадан Грук. Остальные... в подметки не годятся.
  
  ***
  
  Скрипач вытащил пробку из кувшина, помедлил, оглядывая остальных. Геслер поймал ящерицу и подставляет ей палец для кусания. Бальзам сел скрестив ноги и хмурится на злобную ящерицу. Корд встал, опираясь спиной о дерево со срубленной верхушкой - о чем впоследствии пожалеет, ведь сверху сочится смола; однако он так старался принять эффектную позу, что никто не стал его предупреждать. Фом Тисси притащил здоровенный кусок соленой грудинки какого-то местного животного и нарезает его на меньшие порции. Хеллиан не сводит глаз с кувшина в руках Скрипача, Урб не сводит глаз с Хеллиан. Трое остальных - Чопор и уроженцы Даль Хона, Бадан Грук со Смолой - показывают старую дружбу, тесно усевшись в отдалении от остальных на бревне гнилого забора и зыркая глазами.
   Скрипачу хотелось бы видеть еще пятерых сержантов - однако найти их в хаосе снимающегося лагеря невозможно. Он поднял кувшин. - А ну, все приготовили чаши. - Он встал и начал обход. - Хеллиан, тебе только половину, - сказал он, оказавшись напротив нее. - Вижу, ты уже совсем готова.
  - Я готова? Лей да не жадничай.
  Скрипач налил до краев. - Слушай, ты совсем не уважаешь дар Клюва.
  - Какой дар? Он ничё мне не давал кроме белых волос и хорошо что их больше нет.
  Налив всем, Скрипач вернулся к гнилому пеньку и сел. В пятидесяти шагах была река; воздух кишел ласточками. Он опустил взгляд, посмотрев на солдат, собравшихся вокруг старого рыбацкого кострища. - Вот, - сказал он. - Так сержанты собирались во времена Сжигателей Мостов. Полезная была традиция и я думаю, пора ее возродить. В следующий раз отыщем всех сержантов.
  - И зачем всё это? - спросила Смола.
  - У каждого взвода свои умения. Нужно знать, что могут другие и как могут. Всё продумаем и будем надеяться, что в заварушке больше не будет роковых сюрпризов.
  Смола чуть подумала и кивнула: - Разумно.
  Корд сказал: - Ты ожидаешь, что мы скоро попадем в беду, Скрип? Колода подсказывает? А лицо у беды есть?
  - Он не скажет, - пожаловался Геслер. - Но можно догадываться, что мы узнаем беду, когда встретим.
  - Болкандо, - предположил Бадан Грук. - Слухи ходят везде.
  Скрипач кивнул: - Да, мы можем пару раз с ними столкнуться, если Горячие Слезы с Напастью не вобьют в них покорность первыми. Кажется, только сафии рады нашему визиту.
  - Они почти изолированы, окружены горами, - сказал Корд, скрестив руки на груди. - Наверное, проголодались по новым лицам, даже таким уродливым как наши.
  - Но мы ведь не знаем, что идем в Сафинанд, - заметил Скрипач. - По тем картам, которые я видел, он гораздо севернее простейшего пути к Пустошам.
  Корд крякнул: - Пересекать местность, которую зовут Пустошами - плохая идея. И что это за Колансе вообще? Что движет Адъюнктом? Мы идем на новую войну, чтобы отомстить за очередное оскорбление Малазанской Империи? Почему бы не оставить все Лейсин? Кажется, мы Императрице и гроша не задолжали.
  Скрипач вздохнул: - Я здесь не намерен пережевывать мотивы Адъюнкта, Корд. Догадки бесполезны. Мы ее армия. Куда она ведет, туда мы идем...
  - Почему? - Смола почти пролаяла это слово. - Слушайте. Мы с сестрой чуть не померли от голода в летерийской камере. Нас ждала смертная казнь. Ну, может, почти все вы считаете, что изгонять Тисте Эдур и их безумного императора - дело очень важное; но много морпехов полегло на этом деле, а тем, кто дошел сюда, просто повезло. Если бы не Клюв, все мы погибли бы. А его больше нет. Синн тоже пропала. У нас всего один Верховный Маг... насколько он хорош? Скрипач, сможет ли Быстрый сделать, как сделал Клюв?
  Скрипач расстегнул шлем, стащил с головы. Почесал в потных волосах. - Быстрый Бен не так работает. Он привык быть за сценой, но Еж говорит, что в последнее время, после Черного Коралла, наверное, он изменился...
  - Вот чудно, - оборвал его Корд. - Как раз там Сжигателей стерли в порошок.
  - Не его вина. По-любому, все видели, на что он способен. Отогнал эдурских магов у побережья Семиградья. А потом в Летерасе победил треклятого дракона...
  - Я думаю, долбашки под нос помогли делу, - буркнул Корд.
  Геслер горько рассмеялся: - Ну, Скрип, мы не сержанты Сжигателей. Думаю, это чертовски ясно. Можешь представить, чтобы Вискиджек, Брякля и Хватка и остальные стонали над каждой мелкой трудностью, как мы тут? Я не могу, хотя даже не встречал их.
  Скрипач дернул плечом: - Я не был тогда сержантом, так что судить не могу. Но что-то мне подсказывает - они тоже много мямлили. Не забудь о Черном Псе и долгом пути до Даруджистана. Кое-кто в Империи хотел, чтобы они погибли. Может, им не было на что особенно жаловаться при Даджеке Одноруком, но будь уверен - они не знали, что задумал Верховный Кулак. Не их это было дело.
  - Ну-ну.
  - Даже если солдатам предстояло погибнуть? - спросила Смола.
  Скрипач грубо засмеялся, обрывая разговор: - Разве это не дело командира, как думаете? Адъюнкт нам не мама родная. Ради Худа, Смола! Она - воля за кулаком, а мы - кулак. Иногда нас заливает кровью - но так бывает, когда ты бьешь врага кулаком в лицо.
  - Зубы виноваты, - сказал Геслер. - Я - то знаю.
  Однако Смола не сдавалась: - Если бы мы знали куда идем, было бы легче выжить.
  Скрипач встал. Правая рука швырнула шлем оземь и он закувыркался, подскакивая, пока не успокоился в яме костра. - Не поняла, что ли? Выжить - не главное!
  Слова его показались ядовитее последнего плевка умирающего. Сержанты отпрянули. Даже глаза Геслера широко раскрылись. Ящерица уловила момент, вырвалась и сбежала.
  В потрясенной тишине Скрипач зарычал, вцепился в бороду. Он не хотел ни с кем встречаться взглядом. "Дыханье Худа, Скрип. Ты проклятый дурак. Позволил ей подойти слишком близко. Погляди в глаза - она не настоящий солдат. Что она тут делает, во имя Фенера? И много ли таких в армии?"
  - Ну, - натянуто сказал Корд, - это было гадание по струе Худа.
  Скрипач хрипло вздохнул. - Не струя, Корд, а чертов потоп.
  И тут Смола удивила всех. - Рада, что все прояснилось. А теперь поговорим насчет того, как стать самым жестким Худовым кулаком на руке Адъюнкта.
  
  ***
  
  Залегший в спутанных кустах Горлорез чуть не подавился. Во рту и горле вдруг стало так сухо, что подумалось - он мог бы дышать пламенем. Солдат проклял себя за лишнее любопытство. Сунул длинный нос куда не надо было и - надо признать - обрел преимущество перед товарищами. Теперь есть резон для хитрых подмигиваний, для сардонической всепонимающей улыбки - а человек вроде него не удовлетворился простой имитацией знания.
  Ну, теперь он узнал.
  Скрипача обвели вокруг пальца. Он сказал, что не знает дела Таворы, но тут же показал, что врет. Он все знает, но не говорит. "Да. Не говорит, но ясно намекает. Зачем детали, если мы станем поживой для ворон?"
  Он мог бы кашлять пламенем, да, или смеяться облаками пепла. Нужно переговорить с Мертвяком, найти другого Крючка, что прячется среди морпехов. Были знаки, то тут то там, призывы к контакту, которые может узнать лишь приятель - Крючок. Он тоже кое-что оставил, но похоже, они танцуют друг вокруг друга. До сих пор это было правильно. "Если мы идем в серые врата Худа, мне нужны союзники. Мертвяк - наверняка. И тот тайный танцор. Наверное".
  Сержанты говорили о том и о сем, спокойно и хладнокровно, как будто Скрип только что их не высек. Горлорез почти не слушал, пока не различил свое имя. - Он защитит нам спины, если нужно будет, - говорил Бальзам, и в голосе его не было и капли ошеломления.
  - Не думаю, что нужно будет, - сказал Скрипач. - Говоря об измене, я не имел в виду наши ряды.
   "Измена? Какая измена? Боги, что я пропустил?"
  - Союзники? - спросил Корд. - Не могу поверить. Ни со стороны Напасти, ни от Горячих Слез. А от кого еще?
  - От летерийцев, - бросила Смола. - Нашего излишне большого эскорта.
  - Не могу уточнять, - сказал Скрипач. - Просто не забывайте держать носы по ветру. Бадан Грук, на что способен твой маг?
  - Неп Борозда? Ну, он же колдун из леса. Хорош в проклятиях. - Грук пожал плечами. - Ничего особенного больше не видел, хотя... однажды он создал клубок пауков и швырнул в лицо Накипи. Они были достаточно злыми на вид и больно кусались. Накипь даже завизжала.
  - Все равно это должна была быть иллюзия, - заметила Смола. - Иногда проклятия дальхонезцев близки к Мокра - вот почему они проползают в мысли жертвы.
  - Кажется, ты кое-что об этом знаешь, - удивился Геслер.
  - Я не колдунья. Но магию чувствую.
  - А кто у нас самый опасный боец-на-все-руки?
  - Смертонос, - разом ответили Смола и Бадан Грук.
  Скрипач хмыкнул. - Корик и Улыба с вами согласились бы. Корик - с неохотой, но это просто зависть.
  Хеллиан хохотнула. - Рада слышать, что он хоть на чтой-то способен. - Она выпила и утерла губы рукавом.
  Все ждали пояснений, но она молчала. Скрипач продолжил: - Мы можем, если потребуется, выставить сильный строй тяжелой пехоты. Саперов хватает, а припасов - нет. Но тут ничего не сделаешь. Они, впрочем, могут делать ночные подкопы, да и с осадными орудиями Летера управятся.
  Разговор продолжился, однако Горлореза отвлек шорох около уха. Он повернул голову - и встретился глазами с крысой.
   "Одна из крыс Бутыла. Этот ублюдок...
  Но в том и соль, не так ли? Скрипач о нем словечка не сказал. Приберегает. Вот это интересно..."
  Он оскалился на крысу. Та была не любезнее.
  
  ***
  
  Проезжая по выбитому тракту к лагерю Охотников, Рутан Гудд заметил пятерых капитанов, скачущих на гребень возвышенности, что разделяла контингенты малазан и летерийцев. Он скривился, однако пришпорил коня. Пустая болтовня всегда раздражает. Капитанам достается с обеих сторон: их не допускают до секретов Кулака, их презирают подчиненные. Лейтенанты же - либо амбициозные спиногрызы, либо тупые жополизы. Единственное известное ему исключение - Прыщ. Добряк счастлив, имея такого конкурента, достаточно злобного и хитрого, чтобы развлекать начальника. Лейтенантом Рутана была мрачная напанка по имени Ребенд, некомпетентная и потенциально опасная для всех. Двух других он потерял в И'Гатане.
  Капитаны заметили Рутана и натянули удила; на всех лицах читались различные степени неудовольствия. Добряк старше остальных а, значит, здесь главный. За ним идет Скенроу, женщина лет сорока из Итко Кана, необыкновенно высокая и тощая для канезки. Наверное, она происходит из народности южного берега, когда-то бывшего отдельным племенем. Суровое лицо покрыто шрамами, словно она провела детство в семье диких кошек.
  Дальше - Фаредан Сорт, успевшая послужить везде и, вроде бы, даже стоявшая на Буревой Стене. Рутан, знавший о тех местах больше других, полагал, что это правда. Она держалась как человек, повидавший самое худшее и не желающий повидать его снова. Однако есть опыт, который никогда не оставишь позади, как ни пытайся... К тому же Рутан видел на ее мече зазубрины, повреждения, которые возникают только от губительного касания магического жезла.
  Рутан мог считаться четвертым по старшинству; за ним шли недавно продвинутые - фленгианец Скор, уже нацелившийся на чин кулака, и похожий на хорька человечек по кличке Нечистый Ром. Его перевели из морской пехоты, когда солдаты послали ему "метку смерти" - за какие грехи, никто не знал. Какое бы прошлое за ним не тянулось, Нечистый Ром мог скакать не хуже викана, поэтому стал командиром легкой конницы.
  - Вы все же решили появиться, - проговорил Добряк.
  - Спасибо, капитан, - отвечал Рутан, прочесывая бороду пальцами и созерцая хаос малазанского лагеря. - Мы, к счастью, завтра уходим.
  - Моя рота готова, - сказал Скор.
  - Может, недавно была, - натянуто ухмыльнулась Скенроу. - Наверное, сейчас они разбежались по дюжине шатров шлюх.
  Надменное лицо Скора омрачилось. - Сидеть и ждать - таков был мой приказ, и они его исполнят. Лейтенанты позаботятся.
  - Если они хорошие лейтенанты - сомневаюсь, - ответила Скенроу. - Они видели, что солдаты утомились, слышали, как они начинают браниться, а потом и драться. Если у них есть хотя бы капля мозгов, позволят солдатам оторваться напоследок.
  - Скенроу о том говорит, капитан Скор, - пояснила Фаредан Сорт, - что не стоит слишком рано готовить взводы к маршу. Лучше прислушайтесь к советам более опытных офицеров.
  Скор закусил губу, чтобы не ответить слишком грубо. Натянуто кивнул.
  Рутан Гудд обернулся в седле, чтобы посмотреть на летерийские легионы. Отлично организованные ублюдки, это ясно. Брюсу Беддикту придется заставить их хромать, чтобы малазане не остались позади. Они ждут терпеливо, как старухи ждут смерти стариков-мужей.
  Добряк заговорил: - Скенроу, Скор, вы и остальные офицеры под командой кулака Блистига, вы должны лучше всех понимать наши проблемы. Кулак Кенеб вынужден влезать во всякое дело, хотя ему следует тревожиться только о своих ротах и ничем ином. Он взвалил на плечи снабжение рот Блистига, и все от этого страдают.
  - Зато Блистиг теперь молниями не блещет, - заметила Скенроу.
  - А вы могли бы все там подтянуть?
  Женщина заморгала: - Я стала капитаном, Добряк, лишь потому что умею вести солдат в бой и знаю, что с ними делать в бою. А к снабжению у меня таланта нет. - Она пожала плечами. - Есть пара хороших лейтенантов, они следят, чтобы все были посчитаны и никто не получал по два левых сапога перед походом. Без них я была бы хуже Блистига.
  - У меня со снабжением никаких трудностей, - уверенно заявил Скор.
  Остальные промолчали.
  Добряк потянулся, поморщился: - Когда Блистиг командовал гарнизоном Арена, все говорили о нем как об умном и компетентном офицере.
  - Зрелище избиения Седьмой Армии, а потом армии Пормкваля его сломило, - сказала Сорт. - Удивляюсь, что Адъюнкт этого не видит.
  - Об одном мы можем договориться, - сказал Добряк. - О том, как помочь Кенебу. Нужно, господа капитаны, чтобы лучший наш кулак не переутомился, не выдохся.
  - Ничего не сделать без сержантов, - ответила Сорт. - Нужно привлечь служивых к сотрудничеству.
  - Рискованно, - заметил Добряк.
  Рутан хмыкнул, привлекая всеобщее недоуменное внимание.
  - Прошу объясниться, - проговорил Добряк.
  Рутан пожал плечами: - Наверное, нам, офицерам, приятно думать, будто мы одни способны видеть развал Высшего Командования. - Он встретился взглядом с Добряком. - Сержанты видят все лучше нас. Привлечь их - для нас небольшая жертва. Они даже порадуются, поняв, что мы не сборище слепых зануд. Сейчас они, скорее всего, так и думают.
  Он высказал что хотел и снова замкнулся.
  - Кто говорит редко, говорит метко, - процитировала какую-то пословицу Фаредан Сорт.
  Добряк натянул удила. - Значит, решено. Соберите сержантов. Пусть приструнят взводы. Худ знает что думает о нас Брюс, но готов поспорить - что-то нелестное.
  
  ***
  
  Едва Добряк и остальные уехали, Скенроу развернула лошадь, заставив Рутана остановиться. Он прищурился на нее.
  Удивительно, как улыбка может преобразить лицо. - Старцы моего народа говаривали, что иногда встречаются люди с ревом морской бури в очах, и такие люди способны переплыть самую глубокую пучину. Я встретила вас, Рутан Гудд, и поняла, о чем они толковали. Но я вижу в ваших глазах не бурю. Я вижу треклятый тайфун.
  Он торопливо отвернулся, погладил бороду. - Меня просто пучит, Скенроу.
  Женщина грубо хохотнула: - Как скажете. Избегайте овощей, капитан.
  Он смотрел ей в спину. "Рыбаки. Тебя, Скенроу, я должен избегать, хотя ты так сладко улыбаешься. Тем хуже. Седогривый, ты вечно твердил, что из нас двоих я удачливее. Неверно. Если дух твой услышал, пусть пошлет мне хоть отзвук смеха".
  Он помолчал, но слышен был лишь свист ветра, и ничего веселого не было в этом звуке.
  - Пошел, коняга.
  
  ***
  
  Корик выглядел развалиной. Когда он, дрожащий, с дикими глазами, показался на стоянке взвода, Тарр нахмурился: - Солдат, ты мне напоминаешь жалкого любителя д'байанга.
  - Трясучий параноик, вот ты кто, - согласился Каракатица. - Садись, Корик. Завтра найдем тебе местечко в фургоне.
  - Я просто болел, - слабо зарычал Корик. - Я видел любителей д'байанга в торговых фортах и мне не нравится, что меня с ними равняют. Я давно дал обет, что не буду таким глупым. Я просто болел. Дайте несколько дней - я выправлюсь и вгоню кулак в лицо первому сказавшему про д'байанг.
  - Это уже лучше звучит, - сказала Улыба. - Добро пожаловать назад.
  Корабб вылез из палатки, неся оружейный пояс Корика. - Наточил и намазал маслом меч, Корик. Но похоже, что поясу понадобится новая дырочка. Нужно нарастить мясо на костях.
  - Спасибо, мамочка. Только титьку не суй, ладно? - Он сел на пустой ящик из-под морантских припасов и уставился в огонь. Тарр решил, что Корика утомил путь из госпиталя. Со всеми солдатами то же самое. Кислая водичка помогает, но все жертвы лихорадки стали какими-то пустыми, в глазах одержимый блеск.
  - Где Скрип? - спросил Корик.
  Бутыл пошевелился, подняв голову над матрацем и стянув тряпку с глаз. Поморгал, щурясь на ярком свете. - Скрип записывает все наши прегрешения. Он на одной из тайных сходок сержантов.
  Тарр хмыкнул: - Рад, что это до сих пор тайна.
  - У нас нет прегрешений, - сказала Улыба. - Разве что ты, капрал... Эй, Бутыл, о чем они там болтают?
  - Ни о чем.
  Слова его привлекли всеобщее внимание. Даже Корабб оторвался от проделывания новой дырки в толстом кожаном ремне (шило впилось в ладонь, а он даже не обратил внимания).
  - Видит Худ, ты худший из всех лжецов, - сказал Каракатица.
  - Скрип ожидает стычки, причем скоро. Он намерен подтянуть взводы. Ясно? Вот вам. Пережевывайте.
  - И насколько сильно подтянуть? - спросил сапер. Глаза его стали щелками.
  Бутыл, казалось, хочет выплюнуть нечто горькое. - Очень сильно.
  - Дерьмо, - бросил Корик.- Поглядите на меня. Дерьмо.
  - Полежишь на дне фургона весь следующий день, а может, и еще, - сказал Тарр. - А потом знай шепчи заклинания охранные. Мы войдем на территорию возможного врага не очень скоро. Ешь, Корик. Много ешь.
  - Ой, - сказал Корабб, поднимая руку с торчащим шилом.
  - Вытащи и погляди, течет ли кровь, - посоветовала Улыба. - Если не течет, спеши к целителю. - Видя, что все смотрят на нее, Улыба оскалилась: - Рыболовные крючки. Мы, э... рыбаки, что работали на мою семью, они считали, что это самое плохое. То есть раны, которые не кровят. Ох, да ладно ссать, еще рано.
  - Пойду пройдусь, - сказал Бутыл.
  Тарр поглядел в спину уходящему магу, потом заметил, что Каракатица с тревогой смотрит на него. "Да, плохо всё выглядит".
  Корабб вытащил шило и пытался теперь выдавить хоть каплю крови. Преуспев, послал Улыбе торжествующую улыбку и снова занялся поясом.
  
  ***
  
  Бутыл бродил по лагерю, избегая плохо организованных очередей около штаба, арсенала, мастерских по починке доспехов и амуниции, так же как и прочих мест, где сидели несчастные, перегруженные работой ремесленники. Даже около шатров со шлюхами образовались толпы. "Боги, где все офицеры? Нам нужна военная полиция. Вот что бывает, когда нет имперского смотрителя, Когтей, адъютантов и комиссаров.
  Адъюнкт, почему вы не позаботились? Стой, Бутыл - не твоя это проблема. У тебя своих проблем полно". Он вдруг понял, что стоит на середине проезда, схватившись рукой за волосы. Буря образов бушевала в голое - крысы все расставлены в стратегически важных местах - но та, что в шатре Таворы, сражается со складками джутовой ткани - кто-то поймал ее в мешок! Он заставил остальных уйти из головы. "Ты! Дитятко Корик! Внимание! Грызи, как будто жизнь спасаешь - наверное, так и есть. Вон из мешка!"
  - Ты. Ты из взвода Скрипача, так?
  Моргая, Бутыл сосредоточил взгляд на возникшем рядом человеке. - Еж. Чего тебе нужно?
  Тот усмехнулся. Учитывая безумный блеск в грязно-серых глазках, усмешка вышла довольно устрашающей. - Меня послал Быстрый Бен.
  - Неужели? Зачем? Чего он хочет?
  - Никогда не знал ответа на этот вопрос. А вот ты, Бутыл, знаешь. Да?
  - Слушай, я занят...
  Еж потряс мешком: - Это тебе.
  - Ублюдок! - Бутыл схватил мешок. Торопливо заглянул внутрь. "Ох, кончай грызть, Корик. Расслабься".
  - Он шевелился.
  - Кто?
  - Мешок. Там кто-то живой? Он так и скакал в руке... - Еж поперхнулся, потому что кто-то набежал на него.
  Мужлан в доспехах, громадный словно медведь.
  - Смотри куда лезешь, клятый олух!
  Мужчина развернулся, заслышав ругательства Ежа. Широкое плоское лицо стало пунцовым как свекла. Он пошел назад, кривя губы.
  Видя, как большущие руки сжимаются в кулаки, Бутыл испуганно попятился.
  Еж только улыбнулся.
  Свекла была готова взорваться.
  Когда кулак вылетел вперед, Еж поднырнул, подскакивая к громиле. Руки сапера устремились к солдатской развилке, ухватили, потянули, закрутили...
  Солдат сложился вдвое с визгливым криком.
  Еж добавил ему коленом в челюсть, заставляя голову откинуться. Вогнал локоть в скулу, отчего раздался треск.
  Громила сжался на земле. Еж встал над телом. - Ты просто наскочил на последнего живого Сжигателя Мостов. Догадываюсь - больше ты так делать не будешь? - Еж повернулся к Бутылу, улыбнувшись во второй раз:- Быстрый Бен хочет поговорить. Иди за мной.
  Через несколько шагов Бутыл сказал: - Ты же не... Сам знаешь.
  - Не что?
  - Не последний живой Сжигатель. Есть Скрипач и Быстрый Бен. Еще я слышал о выживших под Черным Кораллом, они скрываются в Даруджистане...
  - Все в отставке или переведены. Скрип советовал мне сделать то же самое. Я раздумывал. Серьезно. Новое начало, всё такое. - Он стянул кожаную шапку. - Но потом подумал: зачем? Разве хорошо начинать сначала? Столько всего прошел, теперь иди опять? Нет, - он постучал по значку Сжигателей Мостов, вышитому на выцветшем плаще, - я вот кто, и это кое-что значит.
  - Думаю, тот рядовой с тобой согласится.
  - Да, хорошее начало. Что еще лучше, я потолковал с лейтенантом Прыщом и он дал мне взвод новобранцев. Значит, Сжигатели еще не мертвы. Еще я подцепил летерийского алхимика - поглядим, нельзя ли найти замену морантским гостинцам. У него есть замечательный порошок, я его назвал Синькой. Смешиваешь его, засыпаешь в глиняный шар и запечатываешь. Полдня - и смесь готова, созрела.
  Бутылу было не очень интересно, но он все же спросил: - Хорошо горит?
  - Совсем не горит. В этом и красота Синьки, друг мой. - Еж засмеялся. - Ни блеска пламени, ни струйки дыма. Мы работаем над другими. Глотами, скользунами, обманками. Я достал два осадных орудия - местный абралет и онагр - и мы приладили глиняные головки к стрелам. Вот и новая металка готова. - Он почти подскакивал от возбуждения, ведя Бутыла через лагерь. - Первый мой взвод будет саперным, и плевать, какие еще таланты у них есть. Я тут думал... вообрази целую армию Сжигателей, скажем, пять тысяч. Разумеется, все выучены на морпехов, с тяжелой пехотой, магами, лазутчиками и целителями - но каждый еще и обучен на сапера, на инженера. Видишь?
  - Звучит устрашающе.
  - Ну еще бы. Вот. - Он ткнул пальцем. - Та палатка. Быстрый там. По крайней мере он так сказал, вернувшись из командного шатра. А я пойду соберу взвод.
  Еж ушел. Бутыл попытался вообразить пять тысяч Ежей с настоящим Ежом во главе. "Дыханье Худа, лучше бы между нами был целый континент. Или два". - Подавив дрожь, он зашагал к палатке. - Быстрый? Вы там?
  Полог заколыхался.
  Бутыл скривил губы, залез внутрь.
  - Хватит шпионить за Адъюнктом и за мной, - сказал колдун. Он сидел в дальнем конце, скрестив ноги. Весь пол заполонила груда каких-то детских кукол.
  Бутыл уселся. - Поиграть можно?
  - Смешно. Поверь мне, с этими штучками тебе играть не захочется.
  - Ну не знаю. Бабушка...
  - Я тяну за ниточки, Бутыл. Хочешь запутаться?
  Бутыл сел прямее. - Гм, нет. Спасибо.
  Быстрый Бен обнажил мелкие зубы - на редкость белые и ровные. - Загадка в том, что я не могу опознать по меньшей мере троих. Женщину, деву и какого-то бородатого ублюдка, которого словно бы поджаривают.
  - К кому они привязаны?
  Колдун кивнул: - Бабушка тебя слишком многому научила, Бутыл. Я уже посоветовал Скрипу считать тебя личной затычкой для всех дыр. Да, я пытаюсь понять, но сплетение слишком путаное. Сам видишь.
  - Вы слишком спешите. Дайте им время, сами распутаются.
  - Может быть.
  - Так что там за большой секрет у вас с Адъюнктом? Если я действительно стал вашей затычкой, мне нужно знать. Смогу понять, что делать.
  - Может, она, - задумчиво проговорил Бен, - а может, скорее, Т'амбер - но они меня вынюхали, Бутыл. Подошли ближе, чем удавалось кому бы то ни было - даже Вискиджеку. - Он помолчал, нахмурился. - Может, Каллор? Может, Рейк - да, Рейк, наверное, видел достаточно ясно, и удивительно ли, что я его избегал? Ну, Готос, разумеется, хотя...
  - Верховный Маг, - прервал его Бутыл, - о чем вы бормочете?
  Быстрый Бен вздрогнул, сверкнул глазами: - Извини, отвлекся. Тебе не нужно за ней шпионить - Лостара увидела крысу и чуть не разрубила надвое. Мне удалось вмешаться, наговорить всяких сказок, будто крыса нужна для гадания. Если произойдет нечто жизненно важное, я дам тебе знать.
  - Шепот в черепе.
  - Мы направляемся в лабиринт, Бутыл. Адъюнкт стареет на глазах, пытаясь продумать путь через Пустоши. Ты пытался скакать на душе животного ТАМ? Это ловушка мощных энергий, обширных слепых пятен. Тысячи слоев враждебных ритуалов, освященные земли, проклятые ямы, кровавые лохани, прикрытые кожей провалы. Я попробовал и отшатнулся, голова чуть не лопнула. Во рту была кровь.
  - Призрак врат, - сказал Бутыл.
  Глаза Быстрого Бена блеснули в полутьме. - Регион влияний, да - но призрачные врата блуждают - сейчас они вообще не там. Не в Пустошах.
  - К востоку. Вот где мы их найдем и вот куда мы идем. Да?
  Бен кивнул: - Лучше призрак, нежели реальность.
  - Знакомы с реальным, Верховный Маг?
  Тот отвел глаза: - Она все поняла без чужой помощи. Слишком странно, слишком непонятно. Проклятие!
  - Думаете, она связана с братом?
  - Не посмел спросить, - признался Быстрый Бен. - Она кое в чем похожа на Даджека. Некоторые вопросы лучше не поднимать. О, знаешь ли, это многое бы объяснило.
  - Спросите себя - а что если нет?
  Колдун надолго замолчал, вздыхая. - Если не Паран, кто?
  - Вот-вот.
  - Жуткий вопрос.
  - Я не слежу за Адъюнктом, когда она в вашей компании. По большей части когда она одна.
  - Бедняжка...
  - Хватит шуток, Верховный Маг. Адъюнкт многое знает. Я хочу знать, откуда. Хочу знать, нет ли у нее неведомой всем компании. Если хотите мне помешать, придумайте вескую причину. Вы сказали, она стала ближе. Вернули расположение?
  - Хотелось бы знать. Отатараловый меч отталкивает меня, он ведь для этого и сделан, верно? - Он увидел скепсис на лице собеседника и оскалился: - Чего?
  - Не так сильно отталкивает, как вы пытаетесь показать. Риск в том, что, чем ближе вы подходите к отатаралу, тем сильнее обнажаетесь - а если она заметит вас в этот миг, то поймет. Не приблизительно, а в точности. - Бутыл уставил на Быстрого Бена палец: - Вот чего вы не хотите, вот реальная причина, по которой вы не пытаетесь прорваться к ней. Значит, единственный ваш шанс - я. Так мне продолжить выслеживание?
  - Лостара подозревает...
  - Иногда Адъюнкт должна оставаться одна.
  Верховный Маг поколебался, потом кивнул. - Уже что-нибудь нашел?
  - Нет. Она не имеет привычки думать вслух, это стало ясным. Она не молится. Я ни разу не слышал, чтобы она разговаривала с невидимками.
  - А может, тебя ослепляют?
  - Такое возможно, но заметил бы провал в сознании. Надеюсь. Зависит от того, насколько хороши будут чары.
  - Если это чары, рассчитанные как раз на твои добавочные глаза?
  - Все бывает. Вы правы - возможно, что нечто особенное, может быть, основанное на Мокра, пролезает в крошечные мозги крыс и рисует прелестную картинку "ничего тут нет". Если так, я не знаю, что можно сделать. Учитывая действие отатарала, источник такого волшебства должен быть ужасающе высоким - я имею в виду, это какой-то треклятый бог.
  - Или Старший.
  - Эти воды слишком глубоки для смертного вроде меня, Быстрый Бен. Мое подглядывание работает лишь потому, что оно пассивно. Строго говоря, езда на чужой душе - это не магия в обычном понимании.
  - Тогда поищи что-нибудь в Пустошах, Бутыл. Увидь то, что сможешь. Я туда близко подойти не могу; думаю, и Адъюнкт не может. Найди волка или койота - они любят слоняться вокруг армий и тому подобного. Кто там таится?
  - Попробую. Но если это так рискованно, вы можете меня потерять. Я сам могу себя потерять, а это гораздо хуже.
  Быстрый Бен улыбнулся своей мимолетной улыбочкой, сунул руку в кучу кукол. - Вот почему я привязал особую ниточку к этой вот кукле.
  Бутыл прошипел: - Гнусное ты дерьмо.
  - Хватит жаловаться. Я вытяну тебя, если попадешь в беду. Обещаю.
  - Я подумаю, - сказал Бутыл, вставая.
  Верховный Маг удивленно вскинул голову. - О чем подумаешь?
  - Быстрый Бен, если в Пустошах так опасно... вам не приходит в голову, что, когда меня захватят, за ниточку может потянуть кое-кто еще? Когда вы начнете по-настоящему играться с куколками и пускать слюни, Адъюнкт и вся ее армия будут обречены.
  - Я себя сохранить сумею, - буркнул Бен.
  - И как вы это узнали? Вы даже не понимаете, что там творится. Чего бы мне залезать в гущу соревнований по перетягиванию каната? Меня на куски разорвет.
  - Ну, это ведь не первое твое рискованное дело, - лукаво подмигнул Быстрый Бен. - Ожидаю, что ты успел составить парочку подходящих планов.
  - Я сказал, что подумаю.
  - Но особо не медли, Бутыл.
  
  ***
  
  - Два полных ящика тех копченых сосисок. Приказ Кулака Кенеба.
  - Слушаюсь, старший сержант.
  - Помни, что их надо хорошенько связать, - бросил Прыщ юноше с пятнистым лицом и с удовольствием увидел, как тот энергично кивает. Интендантская служба притягивает солдат, не сумевших найти себя на поле учебных боев. Освоившись, они делятся на две весьма различные категории. Одни, словно щенки, вскакивают по малейшему движению пальца офицера; другие строят неприступные крепости из предписаний, нагромождая припасы внутри - выдать хоть одну единицу для них все равно что пролить кровь или еще хуже. Прыщ в совершенстве научился ломать последних, хотя иногда, вот как сейчас, ему приятнее были щенки.
  Он незаметно огляделся, хотя вокруг бушевал необузданный хаос и никто не следил за ним. Щенок был рад получить ошейник; теперь в любой нужный момент Прыщ может повернуть его голову куда угодно. Он умеет использовать разные поводки. - Я лично забираю ящики для Кулака Кенеба. Еще соберите снаряжение для пятидесяти рекрутов, и побыстрее - приказ капитана Добряка.
  Ссылаться на Кенеба было безопасно - в этот миг никто, кроме личных адъютантов, не может к нему подойти. Что же касается Добряка... ну, одно его имя заставляет белеть даже самого красномордого солдата.
  То, что Прыщ умудрился как-то потерять своих рекрутов - нелепо, но совсем не важно. Они исчезли из взводов морской пехоты, и никто не знает почему. Если его уличат, Прыщ сможет указать пальцем на взводных сержантов. "Никогда не становитесь блокпостом на опасной дороге. Нет, становитесь склизким от грязи мостом. Я мог бы написать руководство для младших офицеров - "Как сохранять здоровье, лениться и получать незаслуженные блага". Но сделай я это, придется выйти из боя, отказаться от соперничества. Скажем, уйти в отставку, но не куда попало. Как насчет неиспользуемого дворца? Это было бы коронным моим трюком - захватить дворец в личное пользование. "Приказ королевы Фрупалавы, сэр. Если есть сомнения, можете свободно их обсудить с одноглазым палачом"".
  А пока ему довольно изысканных летерийских копченых сосисок, трех кувшинов отличного вина, фляжки тростникового сиропа (все для кулака Кенеба, хотя он ничего так и не попробует) - а также дополнительных одеял, дополнительных пайков, обычных пехотных и высоких кавалерийских сапог, значков и обручей капралов, сержантов и лейтенантов. Всё это предназначено его пятидесяти или шестидесяти пропавшим новобранцам - хотя достанется тем солдатам, что потеряют снаряжение на марше, но предпочтут официально не заявлять.
  Он уже получил в распоряжение три фургона с отличной командой. Сейчас их охраняют солдаты взвода Чопора. Он подумывал привлечь солдат тех трех взводов в партнеры по операциям на черном рынке, но это же всегда успеется. Зависть уменьшается тем сильнее, чем большую долю ты получаешь; а когда на кону стоит многое, солдаты станут тебя усердно защищать, и не только от врага.
  Мало-помалу дела его идут на лад.
  - Эй, там! Что в коробке?
  - Гребни, сэр...
  - А, для капитана Добряка.
  - Да, сэр. Личный заказ, сэр.
  - Отлично. Я сам их отнесу.
  - Ну, э...
  - Я не только его непосредственный подчиненный, солдат, но и личный цирюльник.
  - А, ладно. Вот она, сэр - только поставьте знак. Да, на той восковой пластине.
  Прыщ с улыбкой извлек отличную копию печати Добряка и сильно придавил к восковому кругляшу. - Смышленый ты парень, делаешь все точно. То, что нужно армии.
  - Так точно, сэр!
  
  ***
  
  Радость Ежа, узнавшего, что алхимик уже собрал по его приказу новых рекрутов, быстро угасла, едва он бросил взгляд на сорок горе-солдат, усевшихся в пятнадцати шагах от выгребной траншеи. Когда он подходил - подумал, что они ему машут. Оказалось, просто отмахиваются от мух. - Баведикт! - позвал он алхимика. - Поднять их на ноги!
  Алхимик взялся за длинную косу и привычным движением замотал ее вокруг головы (густая мазь не давала косе упасть), вскочил с необычного складного табурета, на котором сидел в тени палатки. - Капитан Еж, последняя смесь готова. Специальные плащи доставлены моим братом ползвона назад. У меня есть все, чтобы начать покраску.
  - Великолепно. Это все? - сказал Еж, кивнув на рекрутов.
  Губы Баведикта искривила гримаса. - Да, сэр.
  - И давно они сидят у вонючей ямы?
  - Давно. Пока не готовы думать самостоятельно - но чего еще ожидать от летерийцев? Солдаты делают что приказано и больше ничего.
  Еж вздохнул.
  - Есть двое сержантов. - Баведикт указал. - Те, что сидят спинами к нам.
  - Имена?
  - Восход - тот, что с усами. И Соплюк.
  - Ого, - сказал Еж. - И кто их так назвал?
  - Какой-то старший сержант Прыщ.
  - Полагаю, когда вы их забирали, его поблизости не оказалось.
  - Он придал их разным взводам, но там были вовсе не рады. Забрать их оказалось не трудно.
  - Хорошо. - Еж оглянулся на повозку Баведикта - громадную, прочную на вид карету из лакированного дерева и бронзы; сощурил глаза, видя четырех черных лошадей в упряжи. - Вы неплохо живете, Баведикт. Приходится удивляться, что вы здесь делаете.
  - Я уже говорил, что слишком близко видел действие одной из ваших долбашек. На чертова дракона, не меньше. Моя лавка стала грудой углей. - Он помедлил, подняв одну ногу и уперев ступню в колено. - Но в основном из-за профессионального любопытства, капитан. Это и дар и проклятие. Так что вы рассказываете все, что знаете, о характеристиках морантской алхимии, а я буду изобретать новые припасы для ваших саперов.
  - Моих саперов. Да. Теперь пора пойти и...
  - Сами к вам идут, капитан.
  Еж обернулся и чуть не отскочил. Две огромные потные бабы устремили на него взоры и подходили все ближе.
  Подойдя, они отдали честь. Блондинистая сказала: Капрал Шпигачка, сэр. А это капрал Ромовая Баба. У нас вопрос, сэр.
  - Давайте.
  - Мы хотим передвинуться с места, на которое нас определили. Слишком много мух, сэр.
  - Армия никогда не двигается и не ночует одна, - сказал Еж. - С нами идут крысы, мыши, плащовки и вороны, чайки и ризаны. И еще мухи.
  - Это верно, сэр, - сказала черноволосая Ромовая Баба, - но даже вон там их меньше. Десять шагов от выгребной траншеи, сэр, вот все чего мы просим.
  - Вот вам первый урок. Если есть выбор между удобством и неудобством, выбирайте удобство - и не ждите приказа, чтоб вас. Раздражение отвлекает и утомляет. Утомление сделает вас мертвыми. Если жара, ищите тень. Если мороз - скучивайтесь, когда не на постах стоите. А теперь у меня вопрос к вам. Почему вы меня просите, а не сержанты?
  - Они сами хотели идти, - сказала Ромовая Баба - но потом я и Шпига, мы сказали, что вы мужчина, а мы шлюхи - или бывшие шлюхи - и наверное, вы будете снисходительнее к нам, чем к ним. Надеемся, вы не предпочитаете мальчиков, сэр?
  - Хорошая надежда и ловкий ход. Ну, идите назад. Пусть все встают и передвигаются.
  - Да, сэр.
  Он отдал честь в ответ на их козыряние. Баведикт встал рядом. - Возможно, для всех них есть еще надежда.
  - Их нужно подбадривать, вот и всё. А теперь найдите восковую табличку или еще что - мне нужен список. Память стала слабой, особенно когда я умер и вернулся.
  Алхимик заморгал, но быстро опомнился. - Спешу, капитан.
   "Отличное начало" , заключил Еж. "По любому".
  
  ***
  
  Лостара вогнала нож в ножны, прошлась, изучая собрание трофеев, украшавшее стену приемной. - Кулак Кенеб не в лучшей форме, - сказала она. Стоявшая сзади, в центре комнаты, Адъюнкт ничего не ответила. - Пропажа Гриба сильно его ранила. Одна мысль, что мальчишку мог проглотить Азат, заставит кости в творог превращаться. Кулак Блистиг решил, что Гриба можно причислить к мертвым, и Кенебу это совсем не помогает.
  Она обернулась и увидела, что Адъюнкт медленно стягивает перчатки. Лицо Таворы было бледным, глаза окружила сеть морщин. Она похудела, став еще менее женственной. За горем поджидает пустота, место, в котором одиночество высмеивает себя и довольствуется этим подобием общения, в котором воспоминания становятся холодным могильным камнем. Адъюнкт - женщина решила, что никто не займет место Т'амбер. Последняя связь Таворы с миром теплого человеческого общения обрезана. Ничего не осталось. Ничего кроме армии, да и та движется как бы сама по себе - а Таворе, кажется, все равно.
  - Не похоже, что Король решил заставить нас ждать, - пробормотала Лостара, снова потянувшись за ножом.
  - Не трогайте, - бросила Адъюнкт.
  - Да, да. Извините, Адъюнкт. - Она отдернула руку и продолжила осмотр стены, совершенно не интересуясь реликвиями местных племен. - Летерийцы сожрали множество народов.
  - Воля империй, лейтенант.
  - Полагаю, Колансе делало то же самое. Это ведь империя?
  - Не знаю, - сказала Адъюнкт. И добавила: - Не имеет значения.
  - Почему?
  Адъюнкт сказала, очевидно, не желая продолжать тему: - Моя предшественница, Лорн, была убита на улицах Даруджистана. Она успела выполнить задание, насколько можно судить. Ее смерть кажется всего лишь невезением. Было нападение грабителей или что-то подобное. Тело бросили в могилу для бедняков.
  - Извините, Адъюнкт, но к чему этот рассказ?
  - Человек получает вовсе не то, на что надеялся, не так ли, капитан? В самом конце становится не важно, чего ты достиг. Судьба не учитывает прошлых заслуг, смелых дел, мгновений глубокого единения с самим собой.
  - Думаю, это так, Адъюнкт.
  - Но нет и мрачного списка неудач, мгновений слабости и подлости. Воск гладок, прошлое растаяло - как будто его и не было вовсе. - Глаза загнанного зверя скользнули по Лостаре, но взгляд тут же ушел в сторону. - Она умерла на какой-то улице. Еще одна жертва невезения. Смерть без магического ореола...
  Взор Лостары невольно коснулся меча у пояса Таворы. - Как почти любая смерть, Адъюнкт.
  - Воск тает. - Тавора кивнула. - Думаю, в этом можно найти некое утешение. Малую меру... прощения.
   "Вам больше не на что надеяться, Тавора? Боги подлые". - Лорн не пришлось оценивать результаты своих действий, Адъюнкт. Вы об этом? Наверное, это милосердие.
  - Иногда я думаю, что судьба и милосердие - одно и то же.
  Эта мысль заставила Лостару вздрогнуть.
  - Армия, - продолжала Адъюнкт, - сама отсортирует слабых на марше. Я даю им касание хаоса, близости анархии. Как дала кулакам Кенебу и Блистигу. Есть причины.
  - Да Адъюнкт.
  - В присутствии короля, капитан, я надеюсь, вы не станете привлекать ненужного внимания к ножу на вашем поясе.
  - Как прикажете, Адъюнкт.
  Почти тут же двери распахнулись и король Теол вышел к ним, сопровождаемый канцлером. - Мои глубочайшие извинения, Адъюнкт. Во всем виноват мой Цеда. Не то чтобы вам это было нужно знать, но... - тут король улыбнулся и воссел на высокий стул, - теперь вы знаете. Не нужно вам говорить, какое это облегчение.
  - Вы вызвали нас, Ваше Величество.
  - Я? О да, вызвал. Расслабьтесь, ничего критического - то есть ничего, что может напрямую вас затронуть. К тому же не в Летерасе. И не сейчас, я имею в виду... Цеда, выйдите вперед! Адъюнкт Тавора, у нас есть подарок. Выражение глубочайшей нашей благодарности.
  Подошла королева Джанат и встала около мужа, положив руку на спинку стула.
  Багг держал небольшой, тщательно отполированный деревянный ящик, который и вручил Таворе.
  В комнате было тихо, когда Адъюнкт открыла ящик и наклонила его, чтобы все видели покрытый волнистым рисунком кинжал. Рукоять была простой и функциональной; насколько видела Лостара, и лезвие тоже было непримечательным. Адъюнкт почти сразу же задвинула крышку и поглядела на короля. - Спасибо, государь. Я буду высоко ценить...
  - Постойте, - сказал Теол, вставая. - Поглядим на вещичку еще раз. - Он снова открыл ящик. - Цеда, вы не могли найти ничего более интересного? Полагаю, Канцлер умер бы со стыда, случись ему увидеть...
  - Он почти умер, государь. Увы, Цеда ограничен некими...
  - Извините, - сказала Адъюнкт, - я полагаю, оружие зачаровано? Боюсь, его особенные свойства будут потеряны в моем присутствии.
  Старик улыбнулся: - Я сделал что смог, Тавора из Дома Паран. Представ перед самой суровой необходимостью, поглядите на это оружие.
  Адъюнкт чуть не отшатнулась; Лостара видела, как лицо ее теряет последние живые краски. - Самой... суровой... необходимостью? Цеда...
  - Я говорю, Адъюнкт, - взор Багга был строгим, - что иногда требуется пролить кровь. Иногда нужна кровь. Во имя выживания и только выживания.
  Лостара видела, что Тавора не может найти слов. И не понимала, почему. Или Адъюнкт уже знает, о какой необходимости тут сказано? Знает и ужасается дару?
  Адъюнкт с поклоном закрыла ящичек и сделала шаг назад.
  Теол хмуро посмотрел на Багга. Еще миг - и он вновь уселся на скромный стул. - Желаю благополучия в путешествии, Адъюнкт. И вам, Лостара Ииль. Не пренебрегайте моим братом - у него множество талантов. Побольше чем у меня, будьте уверены... - Он увидел, что Багг кивает, и скривился.
  Джанат склонилась и погладила его по плечу.
  Гримаса Теола стала еще мрачнее. - Обращайтесь к Брюсу Беддикту во время пересечения королевства Болкандо. Мы хорошо знакомы с ближайшими соседями и его совет может оказаться полезным.
  - Обязательно, Ваше Величество, - ответила Адъюнкт.
  Вдруг наступило время расставания.
  Едва малазане ушли, Теол обернулся к Баггу: - Мамочки мои, ты выглядишь жалко.
  - Не люблю расставаний, государь. Они намекают на... конечный итог.
  Джанат отошла, усевшись на скамью у стены. - Ты не ожидаешь увидеть их снова?
  Багг помедлил, прежде чем ответить. - Не ожидаю.
  - А Брюса? - спросил Теол.
  Багг моргнул и раскрыл было рот, но король поднял руку: - Нет, этот вопрос не должен был прозвучать. Прости, старый друг.
  - Государь, ваш брат обладает неисследованными... глубинами. Стойкостью, неколебимой верностью чести - и, как вы знаете, он несет с собой некое наследие и даже я не могу полной мерой оценить это наследие. Я верю, что потенциал его огромен.
  - Какой осторожный танец, - заметила Джанат.
  - Верно.
  Теол со вздохом откинулся на спинку стула. - Кажется, спутанное окончание у нас получилось? Ни веселия, ни тем более твердой уверенности. Вы знаете, что я люблю скакать от одной великолепной нелепости к другой. Выход на последнюю встречу с малазанами должен был стать лучшей из драматических сцен. Но вместо этого я чувствую вкус пепла во рту. На редкость неприятно.
  - Может быть, вино смоет пепел? - предположил Багг.
  - Ну, не повредит. Налей нам немного, пожалуйста. Эй, гвардеец, подойди и выпей с нами - стоять вот так, должно быть, ужасно скучно. Ну, не надо вытягиваться и выпучивать глаза. Сними шлем, расслабься - ведь с той стороны двери стоит на страже кто-то другой. Пусть в одиночку несет абсурдное бремя бдительности. Расскажи о себе. Семья, друзья, хобби, скандалы...
  - Ваше Величество, - предостерегающе сказал Багг.
  - Или просто присоединяйся, выпей, не чувствуя тяжкой необходимости говорить хоть слово. Это будет одной из интерлюдий, столь быстро обретающих глянец в летописях великих, а равно и посредственных королей. Мы сидим среди беспорядочных последствий, забыв о дурных знамениях и бурях, поджидающих за горизонтом. Ах, спасибо тебе, Багг... моя Королева, прими кубок и сядь мне на колени - ой, не надо делать такое лицо, сцена должна быть прекрасной. Я настаиваю, а раз я теперь Король, я имею на это право. Во всяком случае, так пишут. Где-то. Ну-ка, посмотрим... да, Багг, стань вон там справа - да, потирай лоб - это совершеннейшая из поз. А ты, дорогой гвардеец - как тебе удавалось прятать такие волосы? И как я сразу не понял, что ты женщина? Ладно, ладно, ты неожиданный восторг... ух, тише, жена - ох! Это мне нужно успокоиться! Извините. Женщины в мундирах и так далее. Гвардеец, твой свисающий покров лучше любого шлема. Пригуби вино, вынеси суждение о годе урожая - да, да, идеально!
  Мне пришло в голову, что нам не хватает чего-то критически важного. Ах да! Художник! Багг, у нас есть придворный художник? Нам нужен художник! Найди нам художника! Не шевелитесь!
  
  
  
  Глава 12
  
  
  Море слепо к дороге
  а дорога слепа к дождю
  дорога шагов не любит
  слепцы океанским накатом
  на берег, к дороге спешат
  что же, идите не видя
  как дети вытянув руки
  по долинам слепящей тьмы
  поведет дорога сквозь тени
  точащих слезы богов
  один лишь прилив ведом морю
  бездонную комнату горя
  он полнит
  ведь море есть берег дороги
  дорога же - моря река
  для слепцов
  услышав шаги впервые
  я понял: настал конец
  и скоро начнется дождь
  как дети вытянет руки
  я дорога, бегущая солнца
  а дорога к морю слепа
  и не видит берега море
  и берег не видит моря
  и море не видит...
  
  Скачи по Дороге Галлана,
  песня трясов
  
  
  
  Ведя воинов, Марел Эб, боевой вождь клана Барахн, любил воображать себя зазубренным наконечником копья, алчущим ран, неумолимо несущимся вперед. Мазки красной охры пересекали белизну его "маски смерти", зигзагами спускались по рукам. Бронзовая кираса и кольчужная рубаха были окрашены в цвет старой крови; иглы дикобраза - тоже вымазанные красным - стучали и сталкивались в пропитанных жиром волосах. Он шагал впереди строя, впереди четырех тысяч закаленных воинов.
  Вонь отрезанных голов, которые были приделаны к железным штандартам, привычно щипала широкий сломанный нос, знакомым вязким касанием проникала в глотку. Он был доволен. В особенности доволен тем, что два штандарта несли двое его младших братьев.
  Вчера в полдень они наткнулись на караван акрюнаев. Жалкие шесть стражников, пять возчиков, купец и его семья. Быстрая работа, но тем не менее восхитительная. Увы, купец все испортил, зарезав дочерей, а потом проведя ножом по собственному горлу - жест впечатляющей смелости, испорченная радость воинов. Зато они забили крошечных пони и пировали всю ночь.
  Под безоблачным небом боевой отряд шел на запад. Неделя пути - и они должны оказаться у Вольного Рынка, центра торговли Крюна с Летером. Марел Эб перережет там всех, обретет власть над караван-сараями и торговыми фортами. Сделает себя богатым, а свой народ могущественным. Триумф поставит Барахн в положение, подобающее ему среди Белолицых. Онос Т'оолан будет низложен, прочие кланы рассеются, желая присоединиться к Марелу. Он выкует империю, продаст драсцев и акрюнаев в рабство, пока вся равнина не станет владением Баргастов и больше никого. Он наложит тяжелые дани на Сафинанд и Болкандо, построит в Крюне большой город, воздвигнет дворец, построит на границах неприступные крепости.
  Союзники в Сенане уже получили указания украсть для него двух дочек Хетан. Он поселит их в своем доме, а когда войдут в возраст - возьмет в жены. Участь Хетан пусть решает кто хочет. Есть еще юный мальчик, истинный сын Имасса - разумеется, его следует убить. Как и Кафала. Положить конец крови Хамбралла Тавра.
  Размышления о грядущей славе прервало внезапное появление двух разведчиков. Они несли тело.
  Тоже Баргаст, но не его племени.
  Марел Эб поднял руку, останавливая боевой отряд, и зашагал навстречу разведке.
  Баргаст был скопищем ран. Левая рука отрублена ниже локтя, культя кишит червями. Пламя смыло половину лица, колечки доспеха блестят на груди среди сырого мяса и красной кожи. По висящим на поясе фетишам Марел понял: это человек из младшего клана Змееловов.
  Он скривился, помахал рукой, разгоняя мух. - Будет жить?
  Разведчик кивнул, сказав: - Но недолго, Боевой Вождь.
  - Осторожно положите его. - Марел Эб встал на колени около молодого воина. Проглотив отвращение, сказал: - Змеелов, открой глаза. Я Марел Эб из Барахна. Поговори со мной, скажи последнее слово. Что случилось?
  Единственный глаз был залит слизью - желтоватое глазное яблоко слабо заворочалось между вздувшихся век. Рот раскрылся, но слова послышались не сразу.- Я Бенден Ледаг, сын Керавта и Элор. Помните меня. Я один выжил. Я последний Змеелов. Последний.
  - Вас подкараулила армия акрюнаев?
  - Не знаю, кто нас подкараулил. Но знаю, что меня ждет - проклятие. - Лицо исказилось от боли.
  - Открой глаз - смотри на меня, воин! Расскажи о том, кто тебя убил!
  - Проклятие, да. Ибо я бежал. Я не остался умирать с родичами. Сбежал. Как испуганный заяц, как травяной тушканчик. - Речь заставила его потерять последние силы. Дыхание стало хрипом. - Беги, Марел Эб. Покажи, как... как выживают трусы.
  Марел Эб сжал кулак, желая ударить бормочущего придурка - но заставил себя расслабиться. - Барахны не боятся врага. Мы отомстим за тебя, Бенден Ледаг. Мы отомстим за Змееловов. И пусть души сраженных родичей отыщут тебя.
  Умирающий глупец выдавил улыбку: - Буду их ждать. У меня готова шутка, они засмеются - я всегда умел смешить. Но вот у Зервоу не будет причин смеяться - я украл его жену - украл его радость... - Он кашлянул смехом. - Так всегда делают... слабаки. - Взгляд единственного глаза вдруг стал суровым. - А тебя, барахн... я и тебя буду ждать.
  Улыбка превратилась в гримасу, лицо исказила боль. Полевой ветер свободно влетел в раскрывшийся рот.
  Марел Эб еще несколько мгновений смотрел в незрячий глаз. Потом с руганью выпрямился. - Оставьте его воронам. Трубите в рога, высылайте вперед лазутчиков. Мы встанем здесь, подготовимся - впереди месть, а месть всегда сладка.
  
  ***
  
  Две из шести женщин оттащили останки барышника к краю обрыва, столкнули. Услышав, как в густых кустах на дне оврага зашевелились змеи, торопливо отошли, возвращаясь к остальным.
  Хессанрала, вождь этого отряда Свежевательниц, еще раз проверила самодельную упряжь, наброшенную на нового коня, и улыбнулась женщинам (те пучками травы стирали с рук кровь и семя): - Выберите лошадей.
  Та, что была ближе, отбросила клок измазанной травы. - Гнездо гадов, - сказала она. - Каждый куст полыни и огнезова ими так и кишит.
  - Нас преследуют дурные знамения, - добавила вторая.
  Хессанрала оскалила зубы: - Нож тебе в глотку, Релата! - и повела рукой: - Поглядите на богатства. Лошадь каждому и три запасных, мешок монеты, мясо бхедрина, копченое с мятой, три меха воды. И разве мы не потешились с мерзким скотом? Не научили его дарам боли?
  - Все верно, - отозвалась Релата, - но я чую тени в ночи, слышу шелест крыльев ужаса. Кто-то крадется за нами, Боевой Вождь.
  Услышав такое, женщина - вождь с рычанием отвернулась. Взгромоздилась на коня. - Мы Баргасты племени Акрата. Мы Свежевательницы - кто не боится женщин-убийц из Акраты? - Он сверкнула глазами на остальных, словно ища подобающего одобрения. Казалось, она удовлетворена тем, что они поспешили подъехать ближе.
  Релата сплюнула на ладони и ухватила единственную лошадь под седлом - лошадь торговца, которую она потребовала себе как трофей. Именно ее нож первым вошел в плоть барышника. Она вставила носок сапога в стремя, влезла в седло. Хессанрала слишком молода. Это ее первый поход в роли вождя, и она слишком старается быть суровой. Принято, что нового вождя сопровождает опытный воин, чтобы дела не пошли плохо. Но Хессанрала не любит слушать Релату, видит в мудрости страх, в осторожности трусость.
  Она поправила кусок морантского хитина, который акраты используют в доспехах, убедилась, что позолоченный нагрудник сидит правильно. Уделила миг носу, вставляя широкие полые костяшки - именно они делают женщин Акраты самыми прекрасными среди Белолицых. Развернула лошадь головой к Хессанрале.
  - Торговец, - сказала вождь, чуть слышно заворчав на Релату, - возвращался к сородичам. Мы знаем, ведь мы выслеживали его. Мы видим древнюю тропу, по которой он шел. Пойдем по ней, найдем акрюнайские хижины и убьем всех, кого найдем.
  - Тропа ведет на север, - сказала Релата. - Мы ничего не знаем о том, что там находится. Мы можем нарваться на лагерь тысячи воинов Акрюна.
  - Релата блеет как новорожденный козленок. Но где же боевой крик ястреба? -Хессанрала оглядела женщин. - Кто из вас слышит крылатого охотника? Никто кроме Релаты.
  Релата со вздохом взмахнула рукой: - Мне нечего делать рядом с тобой. Я вернусь на главную стоянку - и сколько женщин откликнутся на зов к Свежеванию? Не пять. Нет, я буду вождем сотни, а может и большего числа. Ты, Хессанрала, ты долго не проживешь... - Она оглядела остальных и с неудовольствием увидела на их лицах смятение и осуждение. Но они все слишком молодые. - Идите за ней на север, воительницы - но вы можете назад не вернуться. Те, что хотят присоединиться ко мне - сделайте это сейчас.
  Когда никто не пошевелился, Релата пожала плечами и развернула лошадь. Поехала на юг.
  Едва удалившись за пределы видимости отряда, поскакавшего на север, Релата остановилась. Кровь пятерых глупых девчонок может обагрить ее руки. Почти все поняли бы причину, по которой она ушла. Все ведь знают, какова Хессанрала. Однако потерявшие дочерей семьи от нее отвернутся.
  Там ждет ястреб. Она уверена. При пятерых девчонках нет ни пастуха, ни овчарки. Некому их охранять. Что же, она станет овчаркой, она прокрадется в траве по их следу. Она будет бдительной и, если ястреб нападет, она сделает все что сумеет.
  Она двинулась по следу отряда.
  
  ***
  
  Низкие каменные пирамиды, поставленные в ряд на гребне холма, почти скрылись в зарослях. Принесенная ветрами почва скопилась с одной стороны, в ней успели закрепиться скрюченные деревья и кусты колючего терновника. Остальные бока были покрыты травой. Но Тоол отлично знал, что означают эти каменные груды, древние знаки и приметы, оставленные охотниками - Имассами, и поэтому не удивился, когда за рядом пирамидок их встретил крутой обрыв. Дно оврага покрылось кустами скеля. Он понимал: в почве таятся кости, толстые и длинные - иногда в два или три раза длиннее тела взрослого мужчины. Сюда Имассы сгоняли стада, истребляя зверя во времена сезонных охот. Порывшись под кустами скеля, можно отыскать кости бхедов и тенагов, сломанные рога, бивни, наконечники из серого кремня; можно найти также и скелеты увлекшихся погоней волков - ай, а кое-где и окралов - равнинные медведи любили следовать за стадом бхедов и поддавались общей панике, особенно когда использовался огонь. Поколение за поколением жестокие охоты помогали поднимать дно оврага - пока не исчезли тенаги, с ними окралы и даже ай; ветер стал пустым и гулким, безжизненным - ни рева, ни резких криков быка-тенага. Даже бхеды уступили место меньшим собратьям, бхедринам - они тоже пропали бы, не исчезни прежде двуногие охотники...
  А они исчезли, и Оносу Т'оолану хорошо известно, куда и как.
  Он стоял на краю провала, чувствуя в груди великую тоску, и мечтал вновь узреть громадных зверей своего детства. Обозревая лживую землю оврага, видел, где разделывали добычу - словно наяву видел женщин, оттаскивающих пласты мяса, копающих ямы и выкладывающих их днища шкурами. Вода кипит, разогретая вынутыми из костров булыжниками... Да, он видит неровности на месте варочных ям, клочья особенно яркой зелени отмечают кострища - а вон там, в стороне, огромный плоский валун покрыт выбоинами - там разбивали длинные кости, чтобы добыть костный мозг.
  Он словно наяву чует вонь, почти слышит стонущую песню насекомых. Койоты сидят в зарослях, ожидая ухода охотников. Падальщики кружат в небе, а чуть ниже - ризаны и плащовки. Клубы дыма приносят мерзкий запах жженого жира и опаленных волос.
  Но была последняя охота, последний сезон, последняя ночь радостных песен у очагов. На следующий год никто не пришел в это место. Ветер бродил одиноко, недоеденные туши стали сухими костяками, цветы выросли на месте, где стояли лужи крови.
  Тосковал ли ветер, когда песни перестали носиться на его вздохах? Или он дрожал, в ужасе ожидая первых воплей боли и страха - но вдруг понял, что больше ничего не услышит? Ждала ли земля топота тысяч копыт бхедов, мягких лап тенагов? Алкала ли она изобилия пищи, кормящей порождения земные? Или нашла в тишине благословение мира, снизошедшего на истерзанную ее шкуру?
  Настали времена, когда стада приходили поздно, а потом - все чаще - когда они не приходили вовсе. Имассы начали голодать. Истощенные, они отчаянно кочевали в поисках новых источников пищи.
  Ритуал Телланна обманул неумолимую судьбу, избавил Имассов от естественной участи. Спас от правомерных последствий жадности, близорукой самоуверенности.
  Он гадал, не лежат ли в самом верхнем слое рассыпавшиеся скелеты самих Имассов. Той горстки, что пришла сюда в поисках остатков добычи прошлого года - сухих полос мяса на ободранных остовах, вязкой жижи в копытах. Склонялись ли они в беспомощном смятении? Отозвалась ли пустота утроб зову пустого ветра, подтверждая истину, что две пустоты всегда жаждут слиться в молчании?
  Если бы не Телланн, Имассы познали бы раскаяние - не как призрачную память, а как жестокого ловца, идущего по последим следам подгибающихся ног. И это, подумал Тоол, было бы справедливо.
  - Стервятники в небе, - сказал воин-Баргаст.
  Тоол поморщился: - Да, Бекел, мы уже близко.
  - Да, всё как ты говорил. Баргасты погибли. - Сенан помедлил. - Однако наши кудесники ничего не учуяли. Ты не нашей крови. Откуда ты узнал, Онос Т'оолан?
  Подозрения не исчезнут никогда, понимал Тоол. Этот вот оценивающий, неловкий взгляд на инородца, который вроде бы должен повести могучих Белолицых на вроде бы справедливую, воистину священную войну. - Это место, где всё кончается, Бекел. Да, если ты знаешь, куда смотреть - и знаешь, как смотреть - ты поймешь, что иногда всё кончается без конца. Сама пустота воет раненым зверем.
  Бекел скептически хмыкнул и не сразу сказал: - Каждый предсмертный крик находит место, где можно угаснуть, и только тишина остается. Отзвуки, о которых ты говоришь - невозможны.
  - А ты говоришь с убежденностью глухого, настаиваешь, что неслышимое тобою не существует - думать иначе будет неприятно, не так ли, Бекел? - Он наконец взглянул Баргасту в лицо. - Когда же вы перестанете думать, будто ваша воля правит миром?
  - Я спросил, откуда ты узнал, - темнея, сказал Бекел, - а слышу в ответ оскорбления?!
  - Забавно, что ты видишь в этом оскорбление.
  - Нас всех оскорбляет твоя трусость, Вождь Войны.
  - Я отвергаю твой вызов. Как отказал Риггису, как откажу любому, кто задумает то же. Пока не вернемся в лагерь.
  - А потом? Сотни воинов будут спорить за честь первыми пролить твою кровь. Тысячи. Вообразил, что сможешь противостоять всем?
  Тоол чуть помолчал. - Бекел, ты видел меня в бою?
  Воин скалил подпиленные зубы: - Никто из нас не видел. Снова увиливаешь!
  Сотня воинов Сенана за их спинами прислушивалась к каждому слову. Но Тоол не желал поворачиваться к ним лицом. Он понял, что не может отвести глаз от провала. "Я мог бы вытащить меч. С воплями, скорчив свирепую рожу - пусть испугаются. Мог бы погнать их, затравить их, видеть как они бегут, видеть, как изменяют направление бега, ведь ряд древних пирамид заводит на нужную тропу... и потом увидел бы, как они падают за край обрыва. Крики страха, вопли боли - треск костей, гром ломающихся тел... ох, послушайте эхо!" - У меня тоже есть вопрос к тебе, Бекел.
  - Ага! Да, задай вопрос и услышь ответ настоящего Баргаста!
  - Может ли Сенан позволить себе потерю тысячи воинов?
  Бекел фыркнул.
  - Может ли Вождь Войны Белолицых Баргастов оправдать убийство тысячи своих воинов? Просто ради забавы?
  - Ты не устоишь перед одним, нечего поминать тысячу!
  Тоол кивнул: - Видишь, как это трудно, Бекел - отвечать на вопросы? - Он отошел от края обрыва и спустился по склону, что был слева - самый пологий склон, будь у зверей разум, они пошли бы именно здесь. "Но страх гонит их вперед, вперед. Страх приводит их на край обрыва. Страх доводит их до смерти.
  Смотрите же, воины, как я бегу.
  Но не вас я боюсь. Хотя эта деталь не имеет значения - видите ли, краю обрыва все равно".
  
  ***
  
  - Что за проклятое племя? - вопросил Скипетр Иркуллас.
  Разведчик наморщил лоб: - Торговцы зовут их нит'риталами - они отличаются синими полосами на белых лицах.
  Воевода акрюнаев потянулся, избавляясь от боли пониже спины. Он думал, будто эти дни миновали. Треклятая война! Неужели он недостаточно повидал, чтобы заслужить уважение? Все, чего он хочет - спокойная жизнь в родном племени, возможность играть в медведя с внуками - и пусть вопят, пусть набрасываются скопом, ударяя кожаными ножами куда дотянутся. Он с наслаждением дергается, изображая гибель зверя - но непременно вскакивает с ревом в тот самым миг, когда все подумали, что медведь помер окончательно. Детишки разбегаются с криками, а он ложится и хохочет, пока не начинает задыхаться от смеха.
  Ради сонмища духов, он заслужил мир. Но вместо мира... вот это. - Сколько юрт ты видел, скажи снова. - Память его последнее время протекает как источенный червями мех.
  - Шесть, а может и семь тысяч, Скипетр.
  Иркуллас крякнул: - Не удивительно, что они успели сожрать половину загнанного в кораль стада бхедринов. - Он поразмыслил, почесывая заросший сединой подбородок. - Значит, тысяч двадцать обитателей. Как думаешь, верный счет?
  - Мы нашли следы большого военного отряда, ушедшего на восток дня два назад.
  - Значит, число бойцов уменьшилось еще более... следы, говоришь? Баргасты стали беззаботными.
  - Наглыми, Скипетр - в конце концов, они уже убили сотни акрюнаев...
  - Плохо вооруженных, плохо охраняемых купцов! Они этим гордятся? Ну, теперь они встретят истинных воинов Акрюна, потомков тех воителей, что сокрушили захватчиков из Овл'дана, Летера и Д'расильани! - Он подобрал поводья и повернулся к помощнику: - Гават! Готовь крылья к галопу - как только их посты нас заметит, трубите Сбор. Увидев укрепления - атакуем!
  Многие воины услышали слова командира - тихое, зловещее "хуммм" пролетело по рядам.
  Иркуллас покосился на разведчика. - Скачи назад к своему крылу, Илдас - но старайся не потревожить их постов.
  - Говорят, женщины Баргастов столь же опасны, как мужчины.
  - Не сомневаюсь. Мы убьем всех, близких к первой крови. Детей сделаем акрюнаями, а непокорных продадим рабами в Болкандо. Ну, хватит болтовни - расстегивай колчан, Илдас! Надо отмстить за сородичей!
  Иркуллас любил играть в медведя с внуками. Он как нельзя лучше подходил к этой роли. Упрямый, не скорый на гнев, но - как успели понять летерийцы и все прочие - нужно бояться красных искр в его глазах. Он водил конницу воинов - акрюнаев уже тридцать лет и ни разу не бывал побежден.
  Командиру нужна не только храбрость. Дюжина летерийских воевод уже сделала ошибку, не веря в хитрость Скипетра.
  Баргасты рассеялись ради истребления торговцев и возчиков. Иркуллас не был заинтересован в выслеживании отдельных отрядов - по крайней мере сейчас. Нет, он ударит по жилищам Белолицых, оставив за собой только угли и кости.
  Двадцать тысяч. От семи до десяти тысяч бойцов высокого уровня - хотя говорят, что стариков и калек среди них мало, ведь путешествие в здешние земли явно было тяжелым. Эти Баргасты - великолепные воины, тут Иркуллас не сомневается. Но они мыслят как воры и насильники, они наглы и самонадеянны как громилы. Жаждут войны, вот как? Скипетр Иркуллас устроит им войну.
  Великолепные воины эти Баргасты. Да.
  Иркуллас гадал, сколько они продержатся.
  
  ***
  
  Камз'трилд презирал необходимость стоять в дозоре. Топтаться среди бхедриньего помета и массы костей (уже начат предзимний забой скота), отгонять кусачих мошек, пока ветер несет песок в лицо, так что маска смерти к вечеру становится то ли серой, то ли бурой... К тому же он вовсе не так уж стар и мог бы бежать с боевым отрядом Тальта - но Тальт не согласился. Одноглазый ублюдок.
  Камз достиг возраста, в котором добыча становится не роскошью, а необходимостью. Ему нужно оставить потомкам хорошее наследство - нельзя тратить последние годы пригодности здесь, так далеко от...
  Гром?
  Нет. Кони.
  Он стоял на гребне холма, а впереди был холм повыше - наверное, нужно было забраться туда, однако он решил, что это слишком далеко. Прищурившись в том направлении, он увидел первых всадников.
  Акрюнаи. Набег. "А, наконец-то мы сможем вдоволь проливать кровь!" - Он рявкнул, и три боевых пса помчались на стоянку. Камз издал клич и увидел, что и двое дозорных слева от него, и трое справа заметили врага, их псы бегут на стоянку - там сразу закипела деятельность...
  Да, эти акрюнаи сделали ужасную ошибку.
  Воин покрепче ухватил копье, видя, что один из всадников устремился прямиком на него. Отличная лошадь - будет первым трофеем дня.
  Но тут на гребне позади редкой россыпи набежников появился частокол острых шлемов - словно ослепительная железная волна одолела холм; заблестели чешуйчатые доспехи - Камз непроизвольно отступил, совсем забыв о первом всаднике.
  Он был многое повидавшим воином. Он смог мгновенно определить чисто врагов, пока они еще спускались с холма. Духи родные! Двадцать... нет, тридцать тысяч - и еще больше! Нужно...
  Первая стрела впилась между шеей и правым плечом. Зашатавшись от удара, он сумел оправиться и поднять голову - только чтобы встретить вторую стрелу, огнем разорвавшую горло. Едва кровь оросила грудь, кусачие мошки устремились к нему со всех сторон.
  
  ***
  
  Боевой Вождь Тальт привычно пощупал языком последний оставшийся во рту клык и уставился на далеких конных воинов. - Они уводят нас, ни один не оглянется, не вступит в битву! Мы в стране трусов!
  - Значит, пора им это показать, - прорычал Бедит.
  Тальт кивнул: - Твои слова звенят словно меч о край щита, старый друг. Акрюнаи скачут и прыгают получше антилоп; но их деревни не умеют летать, не так ли? Когда мы будем убивать их детей и насиловать девиц, сжигать хижины и резать мелких пони - вот тогда они вступят в бой!
  - Или сбегут в ужасе, Вождь. Пытки их убивают быстро, мы видели. Они бесхребетники. - Он указал копьем: - Думаю, надо выбрать ту дорогу, ведь они явно уводят нас от деревни.
  Тальт всматривался в далеких конников. Не более тридцати - они заметили их еще на заре, на дальнем холме. Тальт утомил своих воинов в попытках поймать врага. Несколько наугад пущенных стрел - вот и вся мера их смелости. Позор. Вождь оглянулся на воинов. Восемь сотен мужчин и женщин. Белые лица покрылись полосами пота, почти все сидят, сгорбившись, на солнцепеке. - Пока отдохнем, - сказал он.
  - Я останусь здесь, - заявил Бедит, тоже садясь на корточки.
  - Если двинутся, подай знак.
  - Да, Вождь.
  Тальт помедлил, прищурился на заволокшие юго-запад штормовые тучи. "Да, они приблизились".
  Бедит проследил его взгляд. - Мы на их пути. Думаю, нас польет холодным дождем.
  - Позаботься, чтобы все ушли с холма, когда тучи подойдут. И оставьте копья на земле.
  Бедит кивнул, усмехнулся и постучал по костяному шлему: - Скажи это тем дуракам, что ездят со стальными пиками.
  - Скажу. Хотя акрюнаи будут слишком заняты.
  Бедит резко хохотнул.
  Тальт повернулся и потрусил к воинам.
  
  ***
  
  Инфалас, третья дочь Скипетра Иркулласа, пригнулась в седле.
  Сзади Сегент потряс головой и сказал: - Думаю, все готово.
  Она кивнула, хотя рассеянно. Девушка всю жизнь провела на равнинах, пережила самые буйные бури - помнится, однажды молния убила сразу сто бхедринов на склоне холма - но ни разу не видела таких туч. Конь под ней дрожал.
  Сегент сипло вздохнул. - Думаю, времени хватит, если ударить сейчас. Давай побыстрее, перегоним бурю.
  Миг подумав, Инфалас кивнула.
  Сегент засмеялся и развернул коня, разрешая небольшому отряду вестовых скакать туда, где стояли - невидимые Баргастам - три крыла акрюнского войска: конные копейщики и стрелки, три сотни тяжелой конницы с топорами. Всего у него было три тысячи воинов. Подъехав близко, он сделал жест свободной рукой и с радостью увидел, что воинам явно не терпится атаковать врага.
  Успехи Скипетра были основаны, в значительной степени, на умелом заимствовании лучших качеств армии Летера. Пехота, способная давить не переставая, стройность рядов... приверженный доктрине регулярных формирований, он тем не менее позволял подчиненным действовать на усмотрение, если того требует обстановка на поле битвы.
  Заманивать Баргастов дальше и дальше, утомляя их - заводить прямо к поджидающей тяжелой пехоте, навязывать битву, в которой Белолицые вряд ли могут надеяться на победу... да, Инфалас многому научилась у отца.
  Это будет день сладостной резни. Офицер снова засмеялся.
  Инфалас сделала то, что было нужно. Теперь время Сегента. Они быстро разделаются с Баргастами - она снова оглянулась на штормовой фронт - да, все кончится быстро. Почернелые животы туч, виделось ей, почти скребут землю. Казалось, там начался пожар - однако она не могла различить пожирающего траву пламени - нет, как-то все необычно, зловеще выглядит. До туч еще более лиги, но они быстро приближаются.
  Она одернула себя и подозвала своих разведчиков. - Мы найдем лучшую точку обзора, когда начнется бой - и если кому из Баргастов удастся вырваться, я пошлю в погоню вас. Вы хорошо поработали. Дураки истощены, ничего не подозревают; уже сейчас большое селение, оставленное ими за спиной, должно пылать от касания руки Скипетра.
  Слова эти были встречены холодными ухмылками.
  - Возможно, - добавила она, - мы сможем кое-кого взять в плен и вернуть им ужасы, столь бесчувственно сотворенные над нашими невинными сородичами.
  Это порадовало подчиненных еще сильнее.
  
  ***
  
  Бедит заметил, что один из всадников скрылся за гребнем холма - и ощутил смутную тревогу. Зачем еще ему уезжать, если не навстречу другому отряду, который прячется в низине? Хотя, с другой стороны, там может поджидать целая деревня, забитая до смерти перепуганными дураками.
  Он не спеша выпрямился... и ощутил под ногами первые содрогания почвы.
  Бедит повернулся лицом к буре. Глаза удивленно раскрылись. Громадные раздувшиеся тучи вдруг заклубились и начали подниматься. Стены падающей пыли или дождя заполняли пространство между тучами и землей, однако они не казались - как можно было бы ожидать - единым фронтом. Нет, это были бесчисленные стены, соединенные между собой под различными углами. Он смог увидеть и нечто похожее на белую пену, выбегающую из-под основания стен.
  Град.
  Но если так, то градины должны быть размером в кулак - или еще больше, иначе он не различил бы их на таком расстоянии. Подземный грохот уже сотрясал весь холм. Он снова поглядел на акрюнаев: они что есть сил мчались на него! Спасаются от града и молний! Он резко повернул голову, выкрикнув предостережение Тальту и остальным, подхватил копье и поспешил к отряду.
  Едва он достиг рядов, как конники акрюнаев показались позади Баргастов, потом с обеих флангов. Они натягивали удила, формируя полумесяц окружения.
  Выругавшись, Бедит развернулся к оставшемуся позади холму. Разведчики все еще маячили там, разъехавшись по сторонам, и на его глазах на гребень выходили шеренги вражеской пехоты. Пораженные крики Баргастов едва слышались сквозь громыхание бури.
  Квадратные щиты, шипастые секиры, стальные шлемы с забралами и боковыми пластинами... Плотные шеренги начали спускаться с холма, за ними показывались все новые.
   "Что ж, мы наконец получили битву, которой так хотели. Но это будет последняя битва" . Он вызывающе завыл, ткнул копьем в сторону пехотинцев. - Нит'ритали! На пролом!
  
  ***
  
  Инфалас задохнулась, выкатив глаза. Баргасты бросились на пехоту беспорядочной массой, побежали вверх по склону. Да, они больше и сильнее, но что такое сила против дисциплины? Их встретят стальные стены, их поразят стальные лезвия.
  Она ждала, когда же они сломаются и отступят. Ряды акрюнаев начнут напирать, пока дикари не побегут - а когда они обратят спины, кавалерия польется с флангов, пуская стрелы, а на другом конце лощины копейщики поднимут оружие и двинутся навстречу разбегающимся Баргастам.
  Никто не уйдет.
  Гром, сверкание молний, ужасающий рокот... однако она не может оторвать глаз от наступающих Баргастов.
  Они молотом врезались в строй Акрюна. Инфалас потрясенно закричала, когда первая шеренга словно пропала под напором обезумевших воинов - Баргастов. Засверкали, опускаясь, мечи. Щиты ломались пополам. В воздух взлетали куски разбитых шлемов. Три передние шеренги отшатнулись под ударом. Лязг и треск смешались с воплями и стонами. Она видела, как передняя линия легиона акрюнаев прогибается, а Баргасты все глубже вклиниваются в его середину. Еще мгновение - и легион расколется пополам.
  Сегент должен сейчас видеть то же самое, как и ожидающие вступления в бой конники. По числу бойцов Баргасты уступают пехоте Акрюна, но их ярость ужасает. Темнота поглотила день, проблески молний с запада позволяли видеть лишь мгновенные сцены битвы, кипевшей уже со всех сторон. Стрелы раз за разом летят на Баргастов с флангов. Стремительно атакующие копейщики Сегента приближаются к ним с тыла - но Баргасты, кажется, равнодушны к этому, они бешено рвутся вперед.
  Хотя... в этом есть смысл. Разбив легион Акрюна, Баргасты выбегут на свободу, тогда как набравшие скорость копейщики смешаются с рассыпавшимися пехотинцами. Воцарится хаос. Лучники в такой темноте уже не отличают своих от чужих. Будет потерян порядок, никто не станет выполнять приказы...
  Она не верила своим глазам. Легион почти разделился надвое. Баргасты сформировали клин и входили все глубже.
  Пройдя насквозь, не обнаружив врага перед собой, они развернутся и вновь поднимут оружие, контратакуя, истребляя разрозненных пехотинцев и смешавшихся конников.
  Инфалас повернулась к разведчикам, которых при ней было тридцать и один. - За мной! - Она повела их вниз, набирая темп скачки, намереваясь оказаться прямо напротив трещины легиона.
  - Когда покажутся Баргасты - мы атакуем! Поняли? Стреляйте, бейте саблями острие клина. Мы спутаем их, мы заставим их замедлить напор, мы свяжем их - даже мертвыми лошадьми и собственными телами, но свяжем!
  Она заметила на востоке примерно треть крыла конных стрелков - они отвечают на угрозу, но они могут не успеть.
   "Проклятие варварам!"
  Инфалас, третья дочь Скипетра, встала в стременах, устремила взор на колеблющиеся ряды легиона. "Дети, ваша мама может не вернуться домой. Никогда не увидеть ваших лиц. Никогда..."
  Внезапное сотрясение заставило коня заплясать. Земля взорвалась - она увидела, как тела кружатся в воздухе - фронт бури коснулся склона западного холма, перевалил гребень, словно проглотив его. Инфалас, пытавшаяся успокоить коня, в ужасе увидела, как вниз по склону валятся огромные валуны и куски утесов.
  Нечто громадное и твердое виднелось в заполнившей полнеба туче. Его основание окружил движущийся вал камней, словно туча способна была прорезать саму землю. Лавина неслась по склону ревущей волной. Весь отряд лучников полностью исчез под потоком. Затем первый валун - размером много больше купеческого фургона - врезался в кипящую толпу акрюнаев и Баргастов. Он отскакивал и перевертывался, сбивая тела; кровавые ошметки взлетели над головами.
  В тот же миг ударила молния. Нестерпимо яркие клинки прорезали темное бурлящее облако, прокладывая черные полосы по рядам копейщиков Сегента и среди сгрудившихся пехотинцев. Воздух наполнился горелой плотью - тела пылали не хуже факелов - мужчины, женщины, лошади - молнии перепархивали с одного куска железа на другой, формируя жуткую сеть огненного истребления. Плоть взрывалась, кровь закипала. Волосы сгорали как тростники...
  Кто-то что-то вопил ей в ухо. Инфалас повернулась, махнула рукой.... нужно уходить. Подальше от шторма, подальше от бойни - нужно уходить. Нужно...
  Оглушительно белый свет. Мучительная боль и ...
  
  ***
  
  Словно меч бога срезал холмы на той стороне долины, не пропустив ни одного гребня. Что-то неумолимое, огромное сдвинуло холмы в низину, погребая стоянку Змееловов под массами неузнаваемых обломков. Тут и там Тоол среди разбитых валунов мог различить остатки палаток и кожаных юрт, рваные клочья одежды, фетиши на веревочках, ремни, расщепленные концы шестов - недавно тут были и куски плоти, но от них остались лишь ломаные белые кости. Хуже всего Тоола ужасали клочья волос, сорванные воронами с черепов и разбросанные ныне ветром по всему склону.
  Риггис встал рядом с онемевшим Бекелом, уставился на кошмарную сцену. Еще миг - и он содрогнулся всем мощным телом, сплюнул: - И это наш враг, Вождь Войны? Ба! Землетрясение! Мы будем воевать со скалами и черноземом, да? Рубить холмы? Исторгать кровь из рек? Ты привел нас сюда - на что надеясь? Что мы попросим увести народ подальше от сердитой земли? - Он выхватил саблю. - Хватит тратить время. Встать ко мне лицом, Онос Т'оолан - я оспариваю твое право вести Белолицых Баргастов!
   Тоол вздохнул: - Пользуйся глазами, Риггис. Когда это землетрясение не оставляло трещин? Срезало вершины холмов, не касаясь оснований? Проводило три - или больше - борозд по дну долины? Эти борозды сходятся к лагерю Змееловов. - Он указал на северную сторону долины: - Когда это землетрясение заставляло Баргастов бежать и убивало их сотнями? Видишь ее, Риггис - эту дорогу из костей?
  - Акрюнские налетчики воспользовались бедственным положением выживших. Ответишь на мой вызов, трус?
  Тоол внимательно посмотрел на здоровенного воина. Еще нет тридцати. Пояс увешан трофеями. Он поглядел на остальных и сказал, возвышая голос: - Кто из вас оспорит Риггиса в праве быть Вождем Войны Белолицых?
  - Он еще не Вождь, - зарычал Бекел.
  Тоол кивнул: - Если я убью сейчас Риггиса, ты вынешь меч и бросишь мне вызов, Бекел? - Он оглядел остальных. - Многие ли из вас желают того же? Мы будем орошать землю кровью Баргастов, стоя на могиле Змееловов? Так вы решили почтить погибших Белолицых?
  - Они не пойдут за тобой, - сверкнул глазами Риггис. - Пока ты не ответишь передо мной.
  - А если я отвечу, Риггис - пойдут ли они за мной?
  Смех воина - сенана был презрительным. - Я еще не могу говорить за всех ...
  - Но сказал.
  - Не кидай бесполезные слова, Онос Т'оолан. - Воин пошире расставил ноги, приготовил тяжелый клинок. Зубы сверкнули в заплетенной косичками бороде.
  - Будь Вождем Войны ты, Риггис, - продолжил Тоол (руки его спокойно висели по бокам), - убил бы ты лучшего воина всего лишь ради доказательства права на власть?
  - Того, кто дерзнет бросить вызов - да!
  - Тогда ты будешь править ради жажды власти, не ради блага народа.
  - Мои лучшие воины, - ответил Риггис, - не нашли бы повода бросить мне вызов.
  - Нашли бы, едва решились бы тебе возразить. Это тревожило бы тебя беспрестанно. Каждый раз, принимая решение, ты взвешивал бы риск - и вскоре окружил бы себя когортой лизоблюдов, приобретя подарками их верность, и уселся пауком в центре паутины, дергаясь при каждом дрожании шелка. Как смог бы ты доверять друзьям, зная, что купил их? Скоро ли ты стал бы колебаться от каждого мимолетного каприза своих людей? Внезапно столь желанная власть начинает казаться тюрьмой. Ты желаешь ублажить всех и оставляешь всех недовольными. Ты украдкой смотришь в глаза приближенных, гадая, стоит ли им верить, подозревая, что улыбки - только хитрые маски, думая, о чем они говорят за твоей спиной...
  - Хватит! - проревел Риггис и бросился в атаку.
  Кремневый меч словно по волшебству оказался в руках Тоола. Размытый промельк...
  Риггис пошатнулся, упал на колено. Переломленная сабля тяжело упала наземь в четырех шагах от воина; кисть воина все еще сжимала рукоять. Он моргал, смотря себе на грудь, словно стараясь разглядеть нечто - а кровь все медленнее текла из обрубка руки. Уцелевшей рукой он зажимал длинный разрез в вареной коже нагрудника, из которого тоже обильно лилась кровь. Разрез приходился прямо над сердцем.
  Он недоуменно поглядел на Тоола. Сел на корточки - и тут же упал, более не шевелясь.
  Тоол обратился к Бекелу: - Желаешь стать Вождем Войны? Если так - принимай. Я складываю власть над Белыми Лицами. Отдаю тебе, - он поглядел на других воинов, - или любому из вас. Я стану трусом, которым вы желали меня видеть. За грядущее будет отвечать кто-то другой. Кто угодно, но не я. Больше не я. Это мои последние слова как Вождя. Я говорю вам: собирайте Белолицых Баргастов, собирайте кланы, идите к Летерийской империи. Ищите убежища. Смертельно опасный враг вернулся на равнины, древний враг. Вы вступили в войну, которую нельзя выиграть. Бросайте эту землю, спасайте народ. Или оставайтесь - и тогда Белые Лица погибнут. - Он провел мечом по траве и вставил в ножны под левым плечом. - Достойный воин умер. Сенан понес тяжелую утрату. Ошибка - моя. Теперь, Бекел, можешь подраться с другими за приз, и павшие не лягут грузом на мою совесть.
  - Я не брошу тебе вызова, Онос Т'оолан, - облизнул сухие губы Бекел.
  Тоол вздрогнул.
  Наступившую тишину не спешил нарушить ни один из воинов.
   "Проклятие тебе, Бекел. Я почти... освободился".
  Бекел сказал: - Вождь Войны, я советую осмотреть тот конец долины, чтобы понять, какое оружие их сразило.
  - Я уведу Баргастов с равнин.
  - Кланы разделятся, Вождь.
  - Они уже разделились.
  - С тобой будет лишь Сенан.
  - Будет ли?
  Бекел пожал плечами: - Нет смысла в том, чтобы ты убил тысячу воинов Сенана. Нет смысла бросать тебе вызов - никогда не видел я меча, умеющего петь так быстро. Мы будем злиться на тебя, но мы пойдем следом.
  - Даже если я вождь, не ищущий любимчиков, Бекел? Я не стану покупать вашу преданность.
  - Наверное, это правильно, Онос Т'оолан. Тут ты... честен. Но не надо оставлять нас в невежестве. Прошу. Ты должен рассказать все, что знаешь о враге, убивающем камнями и грязью. Мы не глупцы, слепо сражающиеся с непобедимым...
  - А как насчет пророчеств? - Тоол сухо улыбнулся, видя недовольную гримасу Бекела.
  - Они всегда могут быть перетолкованы, Вождь Войны. Ты расскажешь нам?
  Тоол указал на долину: - Разве она не красноречива без слов?
  - Купи нашу преданность правдой, Онос Т'оолан. Подари нам верную меру.
   "Да, вот так и нужно вести народ. Все иное вызовет подозрение. Любая иная дорога заведет в лабиринт лжи и цинизма". Миг спустя он кивнул: - Пойдем взглянем на погибших Змееловов.
  
  
  ***
  
  Солнце низко висело над горизонтом, когда двух разведчиков доставили к Марелу Эбу, жарившему на костре конское мясо. Лазутчики были юными и он не знал их имен; однако написанное на лицах возбуждение пробудило его внимание. Он указал пальцем на одного: - Ты. Говори да побыстрее, я еще не поел.
  - Боевой отряд Сенана, - сказал разведчик.
  - Где?
  - Мы с другом шли по следам Змееловов, Вождь. Они встали там, в низине за лигу отсюда.
  - Много ли их?
  - Сотня, не больше. Но, Вождь, есть еще кое-что...
  - Не тяни!
  - С ними Онос Т'оолан.
  Марел Эб вскочил: - Уверен? Он взял с собой всего сотню? Дурак!
  Его младшие братья подбежали в тревоге. Марел Эб оскалился: - Поднимайте воинов. Поедим на ходу.
  - Ты уверен в том, что делаешь, Марел? - спросил один из братьев.
  - Мы ударим, - зарычал вождь. - Во тьме. Убьем всех. Но убедись, чтобы знал каждый воин: не убивать Тоола. Раньте его, но не смертельно - если кто увлечется, я лично сдеру с него шкуру и поджарю на костре. Ну, быстрее. Сегодня нам улыбнулись боги!
  Вождь племени Барахн вел четыре тысячи воинов в пожирающим просторы темпе. Один из разведчиков трусил в двадцати шагах впереди, находя след, а остальные разошлись по флангам. Луна еще не взошла, да и когда взойдет, будет тусклой, окруженной привычной пеленой. Однако нефритовые мазки на юге дают достаточно света, чтобы появились легкие тени. Отличное время для засады. Ни одно из племен не узнает истины. В конце концов, без Тоола и сотни лучших воинов Сенан превратится в племя-калеку, а Барахн взойдет на вершину власти. Марел Эб будет новым Вождем Войны всех Белолицых Баргастов. Разве каждый из воинов Барахна не заинтересован скрыть истину о произошедшем? Идеальная ситуация.
  Армия Марела двигалась почти в полной тишине, ведь воины тщательно обвязали клинки и доспехи. Вскоре разведчик поспешил назад, к главной колонне. Марел Эб подал знак и воины остановились.
  - Низина в сотне шагов впереди, Боевой Вождь. Огни горят. Там будут дозоры...
  - Не лезь с советами, - буркнул Марел. Подозвал братьев. - Сагел, веди Костоломов к северу. Кашет, ты поведешь свою тысячу к югу. Оставайтесь в сотне шагов от дозоров, пригибайтесь к земле. Создайте строй полумесяца, по шесть рядов. Мы не сможем убить всех дозорных, так что полной неожиданности не получится. Однако у нас полное превосходство в числе. Я поведу две тысячи отсюда. Услышав мой клич, братья, вставайте и атакуйте. Никто не должен уйти - пусть пятьдесят бойцов идут в тылу, ловят вырвавшихся. Возможно, они станут отходить на запад. Будьте готовы развернуться и начать погоню. - Он перевел дыхание. - Слушайте хорошенько. Сегодня мы нарушим самый святой закон Белых Лиц - но нами движет необходимость. Онос Т'оолан предал Баргастов. Он лишил нас чести. Я же клянусь воссоединить кланы, повести к славе.
  На него взирали суровые лица, однако Марел мог различить блеск в глазах. Они готовы идти за ним. - Эта ночь оставит на наших душах черные пятна, братья. Но мы проведем остаток жизней, очищая себя! Ну, вперед!
  
  ***
  
  Онос Т'оолан сидел у гаснущего костра. Стоянка затихла, ибо правдивые его слова проникли в сердца подобно мерцающим языкам пламени.
  Течение веков может усмирить самые великие народы; иллюзии мало-помалу улетают прочь. Гордость ценна, но трезвая истина ценнее. Даже там, на Генабакисе, Баргасты выступали с тщеславным видом, будто не понимали, что культура их близится к закату, что их выдавили на бесплодные пустоши, что фермы, а затем и города поднялись на священных прежде землях, на былых пастбищах и в местах богатой охоты. Будущее показывало им оскаленную маску более страшную и угрюмую, чем можно нарисовать любой белой краской. Когда Хамбралл Тавр увел их сюда, на этот материк, он отлично понимал: там на Генабакисе, их ждет вымирание под напором прогресса. Пророчества о подобном никогда не говорят. По сути своей они - прокламации эгоизма, они полнятся гордыней и смелыми обещаниями. Однако Хамбраллу Тавру удалось ловко исказить пару пророчеств - ради блага народа.
   "Тем хуже, что он погиб. Я лучше встал бы рядом с ними, нежели вместо него. Я лучше..." - Дыхание Тоола прервалось, он вскинул голову. Вытянул руку ладонью вниз, внимая дрожи земной. Медленно сомкнул глаза. "Ах, Хетан... детишки... простите меня".
  Имасс встал, повернулся к лежавшему рядом. - Бекел.
  Воин начал озираться. - Вождь?
  - Вытащи кинжал, Бекел. Иди ко мне.
  Воин не сразу поднялся, извлек из ножен охотничий нож. Подошел ближе, все еще неуверенно озираясь.
   "Мои воины... достаточно уже пролито крови". - Вонзи нож глубоко в мое сердце. Когда я упаду, начинай кричать как можно громче. Кричи так: "Тоол мертв! Онос Т'оолан лежит сраженный! Наш Вождь Войны убит!" Понял, Бекел?
  Вытаращивший глаза воин медленно пятился от него. Остальные услышали слова и вставали.
  Тоол подошел к Бекелу. - Скорее, Бекел - если ты ценишь свою жизнь и жизнь своих товарищей. Ты должен меня убить. Давай!
  - Вождь! Я не стану...
  Рука Тоола вылетела вперед, крепко схватила кулак Бекела.
  Воин зашипел, пытаясь вырваться - но против силы Тоола он был беспомощен. Имасс подтащил его к себе. - Помни - кричи о моей смерти, это единственная ваша надежда...
  Бекел попытался выпустить оружие, но широкая как лопата ладонь Тоола полностью скрыла его кулак, как отец может сжать руку ребенка. Вторая рука неумолимо подтягивала нож к груди.
  Клинок коснулся кожаного нагрудника.
  Всхлипнув, Бекел попробовал упасть на спину. Но пленившие его руки даже не дрогнули. Он попробовал встать на колени - и локоть с хрустом выскочил из сустава. Воин завыл от боли.
  Замершие было на месте воины ринулись к нему. Однако Тоол не дал им времени. Вогнал клинок себе в грудь.
  Внезапная ослепляющая боль. Отпустив руку Бекела, он пошатнулся. Опустил взор к увязшему в груди по рукоять кинжалу.
   "Хетан, любовь моя, прости".
  Вокруг раздавались крики ужаса и смущения. Стоявший на коленях Бекел поднял глаза, встретив взор Тоола
  Имасс не мог говорить, мог лишь умолять глазами: "Кричи о моей смерти! Возьмите меня духи! Кричи во всю мочь!" Он зашатался, не ощущая ног, и тяжело упал на спину.
  Смерть... он успел забыть, как горек ее поцелуй. Так давно... так давно.
   "Но я познал этот дар. Я ощутил легкими воздух - после столь долгого... после веков во прахе. Сладкий воздух любви... но теперь..."
  Замаранные ночной тьмой, белые как кость лица склонились над ним.
   "Черепа? Ах, братья мои... мы прах...
  Прах и ничего более... но..."
  
  ***
  
  Он слышал крики. В лагере Сенана поднялась тревога. Марел Эб выругался, встал и увидел, что дозорные убегают на стоянку.
  - Проклятие богам! Мы должны напасть...
  - Слушай! - крикнул разведчик. - Вождь... слушай, что они говорят...
  - И что?
  Но он и сам услышал. Глаза раскрывались всё шире. Может ли это быть правдой? Неужели сенаны взяли правосудие в собственные руки?
  Разумеется! Они же Баргасты! Белые Лица! Он вскинул руки. - Барахны! Слышите слова вашего вождя? Оружие в ножны! Изменник убит! Онос Т'оолан мертв! Идемте вниз, встретимся как братья!
  Ему ответили радостные голоса.
   "Они должны были выдвинуть кого-то... они так легко не отдадут верховенство... возможно, мне все же придется пролить кровь этой ночью. Но никому не устоять. Я Марел Эб, убийца сотен.
  Путь открыт.
  Открыт".
  Вождь Барахна повел воинов в низину.
  Чтобы взять приз.
  
  ***
  
  Хетан пробудилась среди ночи. Уставилась вверх. Широко раскрытые глаза не видели ничего, ибо их залили слезы. Воздух в юрте был спертым, тьма удушала тяжким саваном. "Муж мой, мне снилось бегство твоей души... мне показалось, она касается моих губ. Миг, всего миг - и ветер развеял ее.
  Я слышала твой крик, муж.
  Ох, что за ужасный сон, любимый мой.
  А сейчас... я чувствую запах пыли. Гнилых мехов. Сухой привкус древней смерти".
  Ее сердце стучало в груди похоронным барабаном - тяжко, глухо; с каждым глубоким вздохом сердце словно останавливалось. Этот вкус, этот запах. Она подняла руку, коснувшись губ. Ощутила на них какую-то грязь.
   "О любимый, что случилось?
  Что случилось... с мужем моим - с отцом моих детей - что случилось..."
  Она хрипло вздохнула, изгоняя невидимый страх. "Что за ужасный сон".
  В соседней комнатке тонко заскулил пес. Через мгновение их сын всхлипнул и заревел.
  И она узнала истину. Жестокую истину.
  
  ***
  
  Релата скорчилась в высокой траве, глядя на лежавшие вокруг далекого костра фигуры. За все время, пока она наблюдала за ними, никто не пошевелился. Но лошади дергались на привязи; даже с такого расстояния она чуяла их ужас - и ничего не понимала. Никого вокруг, никакой угрозы.
  Как странно, что сестры беспробудно спят. Удивление медленно сменялось тревогой. Что-то не так.
  Она оглянулась на оставленную в лощине лошадь. Животное кажется спокойным.
  Взяв оружие, Релата встала и осторожно пошла вперед.
  Хессанрала может быть упрямой юной дурой, но она знает свое дело не хуже любого воина Акраты - она уже должна была вскочить, расталкивая остальных быстрыми касаниями руки... даже от шелеста проскользнувшей между копытами змеи, от свиста ветра...
  Нет, что-то явно не так.
  За десять шагов она смогла учуять вонь желчи, вспоротых кишок, крови.
  Во рту пересохло. Релата подобралась ближе. Они все мертвы. Она уже знает. Она не смогла их защитить... но почему?! Что за убийца способен подкрасться к пятерым воинам - Баргастам? Едва упала ночь, она подошла так близко, что смогла наблюдать, как они разбивают лагерь. Она видела, как протирают спины коней, видела, как все едят и пьют пиво из бурдюка Хессанралы. Они не поставили стражи, понадеявшись на чуткость стреноженных коней. Но Релата оставалась бдительной. Она заметила, когда кони впервые встревожились.
  Среди запахов смерти был еще один, горький, почему-то напомнивший о змеях. Она внимательно смотрела на движения акрюнских коней - нет, они не отскакивают, ощущая змей в траве. Они крутят головами во всех направлениях, прижимают уши; глаза их вращаются...
  Релата вошла в круг света. Давно зажженные кизяки горели долго и тускло, рассыпаясь кусочками мерцающих углей. В мутном свете она смогла разглядеть изломанные трупы, свежую кровь, блеск вскрытого мяса.
  Не быстрые взмахи ножей. Нет, это раны от когтей громадного зверя. Медведь? Полосатый кот? Если так, он должен был утащить хотя бы одно тело... чтобы доесть. И почему не тронул лошадей? И как сама Релата ничего не увидела, почему ни одна из боевых подруг не вскрикнула перед смертью?
  Животы вспороты, горла перерезаны, грудные клетки вскрыты - она видит концы разрубленных ребер. Когти острее мечей... или настоящие мечи? Она вдруг вспомнила, как на далеком континенте, прежней родине, видела больших неупокоенных двуногих ящеров. К'чайн Че'малле, молча строящиеся вокруг стен города по имени Коралл. Мечи на концах лап вместо ладоней - но нет, вот эти раны выглядят иначе. Что же пробудило воспоминания?
  Релата не спеша вдохнула - глубоко, внимательно, ощущая оттенки запахов. Да, вонь. Хотя тогда, так давно... она было более... тухлой, с примесью мертвечины. Но вкус на кончике языка тот же.
  Лошади присели и рассыпались, бешено налегая на привязи. Слабое дуновение ветра - свист крыльев... Релата бросилась наземь, перекатилась, стремясь попасть под ноги лошадям - все что угодно чтобы укрыться от нападающего с воздуха...
  Хлопки, шипение кожи - она смотрела в ночь и смогла увидеть крылатый силуэт, пожравший искры звезд. Промельк - и все исчезло.
  Копыта стучали, но лошади постепенно успокаивались.
  Она услышала в голове смех - чужой смех, какой-то холодный, презрительный... он медленно затих, а потом пропали даже отзвуки.
  Релата встала. Тварь улетела на северо-восток. Разумеется, за ней не проследишь, но по крайней мере направление ясно.
  Она не смогла защитить сородичей. Но, может быть, она сможет отомстить.
  
  ***
  
  Пустоши получили правильное имя... но Ливень уже это знает. Он нашел последний родник два дня назад; притороченный к седлу мех опустеет еще через день. Единственный выход - путешествовать по ночам, ведь наступила летняя жара; но его кобыла отощала, а впереди в тусклом лунном свете видны лишь залежи глины и россыпи битого камня.
  В первую ночь после выхода через врата и прощания с Кафалом и Сеток он нашел развалины башни, похожие на гнилой зуб. Казалось, стены ее растаяли от бесконечной жары. Разрушение было столь полным, что не уцелели ни окна, ни резные фасады; на месте камня выступили структуры скелета, металлические кружева с переплетениями ржавой проволоки. Никогда Ливень не встречал ничего даже отдалено похожего, и суеверие заставило его поскорее ускакать подальше.
  С тех пор он не видел ничего интересного, ничего, нарушающего монотонность выжженного пейзажа. Ни курганов, ни холмов, ни даже древних костяков миридов, родаров или загонов для овец, какие часто можно встретить в Овл'ане.
  На заре он заметил впереди, прямо на тропе, бесформенную кучу, едва поднимающуюся над растрескавшимися камнями. Клочья меха... рваная гнилая кожа над узкими плечами. Тонкие серые волосы кажутся готовыми оторваться от черепа при первом дуновении ветерка. Тело обернуто полосами гнилой змеиной кожи. Существо сидит спиной к Ливню. Он подъехал ближе. Тело оставалось неподвижным, только волосы и куски одежды колыхались на ветру.
  Труп? Судя по белесому черепу под остатками волос, это кажется возможным. Но кто оставил бы тело родича сидеть посреди этой безжизненной сковороды?
  Когда фигура подала голос, лошадь Ливня дернулась, зафыркав. - Глупец. Он мне нужен.
  Голос был скрипучим как песок, пустым как выточенная вихрями пещера. Он не мог понять, принадлежит голос мужчине или женщине.
  Существо то ли вздохнуло, то ли что-то прошипело. Потом сказало яснее: - И что мне теперь делать?
  Ливень с сомнением ответил: - Ты говоришь на моем языке. Ты овл? Нет, невозможно. Я последний... и твоя одежда...
  - Значит, ответа у тебя нет. Я привыкла к разочарованиям. Удивление - вот эмоция, которой я не испытывала давным-давно. Похоже, я даже вкус его забыла. Иди же прочь. Мир и его нужды слишком велики для тебе подобных. Вот он, он, конечно, управился бы лучше - но он мертв. Я так... рассержена.
  Ливень слез с лошади, взял водяной мех: - Ты, должно быть, хочешь пить, старушка.
  - Да, горло мое пересохло, но ты ничем не поможешь.
  - Есть вода...
  - Она тебе нужнее. Хотя жест щедрый. Глупый, но почти все ваши поступки таковы.
  Он обошел старуху, чтобы поглядеть ей в лицо - и нахмурился. Почти все лицо пряталось в тени выступающих надбровных дуг, но ему показалось, что оно сделано из бусин и нитей грубой шерсти. Он заметил тусклый проблеск зубов, и по телу пробежала дрожь. Ливень непроизвольно сотворил левой рукой защитный жест.
  Скрежет смеха. - Ваши духи ветра и земли, воин - мои дети. Думаешь, твои чары сработают? Но постой... вот же оно. Между нами длинная нить общей крови. Может быть, глупо думать об этом, но если кто и заслужил звания дуры, так это я. Что же, позволю себе ответный... жест.
  Существо встало, клацая костями и скрипя суставами. Ливень увидел вытянувшиеся бурдюки грудей, пятнистую гнилую кожу; впалое брюхо было покрыто резаными ранами - края ран высохли и вспучились, а в самих прорехах видна лишь непроницаемая тьма, словно женщина высохла изнутри так же, как снаружи.
  Ливень облизал саднящие губы, с трудом проглотил комок в горле. Сказал дрожащим голосом: - Женщина, ты мертва?
  - Жизнь и смерть - такая старая игра. А я слишком стара для игр. Знаешь ли, эти губы лобзали некогда Сына Тьмы. В дни молодости, в далеком отсюда мире - далеком, да, но вскоре ставшим слишком похожим на этот. Но есть ли толк в мрачных уроках? Мы видим и делаем, но мы ничего не знаем. - Сухая рука пренебрежительно дернулась. - Дурак вонзил нож в собственную грудь. Думает, что со всем покончил. Тоже ничего не знает. Видишь ли, я его не отпущу.
  Непонятные слова все же чем-то напугали Ливня. Полупустой мех повис в руке, его малый вес казался насмешкой.
  Голова поднялась, и Ливень понял, что под бровями скрывалась мертвая кожа, натянутая на мощные кости. Черные провалы глазниц, вечная усмешка. То, что показалось ему нитками и бусинами, было полосками плоти. Как будто некий зверь истерзал лицо старухи. - Тебе нужна вода. Лошади нужен корм. Иди за мной, я спасу ваши бесполезные жизни. А потом, если тебе повезет, найдется причина не убивать тебя.
  Что-то сказало Ливню, что противоречить будет неблагоразумно. - Меня зовут Ливень, - сказал он.
  - Я знаю твое имя. Одноглазый Глашатай просил за тебя. - Она фыркнула. - Как будто я славна милосердием.
  - Одноглазый Глашатай?
  - Мертвый Всадник, выходец из Пещер Худа. Он почти не может передохнуть в последнее время. Знамение, зловещее как крик вороны. Тук Младший вторгается даже в драгоценные мои сны. Грубиян.
  - Он омрачает и мои сны, Старейшая...
  - Не зови меня так. Неправильно. Называй меня по имени - Олар Этиль.
  - Олар Этиль, он придет еще раз?
  Она дернула головой, помолчала. - Как они скоро поймут, к горю своему, ответ звучит "да".
  
  ***
  
  Солнце пролило луч на гротескную сцену. Баюкая поврежденную руку, Бекел стоял с полудюжиной других сенанов. За ними самозваный Вождь Войны Марел Эб призывал воинов к бдительности. Ночь тянулась долго. Воздух пропах вонью пролитого пива и дерьма. Барахны вставали неохотно, хохоча и жалуясь, что приходится прервать праздник.
  Перед Бекелом лежала низменность, на которой они вчера разбивали лагерь. Ни одной палатки не осталось; молчаливые угрюмые сенаны ждали, когда можно будет идти назад. Им не хотелось становиться свитой нового вождя. Они сидели на земле и следили за барахнами.
  Проснулись мухи. Вороны каркали над головами. Скоро им будет чем поживиться.
  Тело Оноса Т'оолана было разорвано, куски разбросаны по земле. Кости его усердно расщепили, череп раздавили. Восемь барахнов пытались сломать кремневый меч, но не смогли. Наконец меч швырнули в костер вместе с одеждой и мехами Тоола. Когда все прогорело, десятки барахнов помочились на почерневший камень, надеясь, что он лопнет. Меч остался цел, но осквернение свершилось.
  Глубоко в душе Бекела бушевал черный гнев, кислотой прожигая сердце. Но даже такой яд не смог растворить клубок вины, угнездившийся в самой сердцевине его существа. Он все еще чувствовал в ладони рукоять кинжала, словно проволочная оплетка клеймом прожгла кожу. Его тошнило.
  - Его приспешники есть в нашем лагере, - едва слышно сказал воин сзади него. - Женщины Барахна, что вышли за сенанов. И другие. Жена и мать Столмена. Мы знаем, какая участь ждет Хетан... Марел Эб не позволит нам идти вперед. Он нам не верит.
  -Да и с чего бы, Страль? - сказал Бекел.
  - Будь нас больше, а их меньше...
  - Знаю.
  - Бекел, мы расскажем Вождю Войны? О том, что описывал Тоол?
  - Нет.
  - Тогда он поведет нас к смерти.
  Бекел сверкнул глазами: - Не сенанов. - Он оглядел россыпь лиц, оценивая действие сказанных слов, и удовлетворенно кивнул. - Мы устраняемся.
   - Идем в Летерийскую Империю, - сказал Страль. - По совету Тоола. Выторгуем место для поселения. Помиримся с акрюнаями.
  - Да.
  Они снова замолчали, невольно вновь взглянув на сцену убийства. Разорванный на части Вождь Войны, бесконечные знаки злобного святотатства. Унылое, позорное утро. Гнусная, проклятая земля. Вороны уже сели и прыгают, склевывая мелкие ошметки.
  - Они изувечат ее и убьют потомство, - сказал Страль и сплюнул, избавляясь от горечи слов. - Вчера, Бекел, мы присоединились бы к ним. Каждый изнасиловал бы ее. Один из наших ножей коснулся бы мягких детских шей. А сейчас... посмотрите на нас. Пепел во рту, прах в сердце. Что произошло? Что он сделал с нами?
  - Он показал нам бремя благородного мужа, Страль. Да, оно способно язвить.
  - Он жестоко использовал тебя, Бекел.
  Воин посмотрел на вздувшуюся руку, покачал головой: - Я его подвел. Я не понимал.
  - Если ты его подвел, то и все мы тоже.
  Бекел не сомневался, что это так. - Только подумайте, - пробормотал он. - Мы называли его трусом.
  Перед ними и позади них плясали вороны.
  
  ***
  
  Некоторые дороги легче потерять, чем другие. Многие идут в поисках будущего, а находят лишь прошлое. Другие ищут прошлое, чтобы сделать его новым - и понимают, что прошлое совсем не такое, каким они его воображали. Вы можете пойти на поиски друзей, а найти чужаков. Вы можете искать компании, а находить лишь жуткое одиночество.
  Мало какие дороги дают вам возможность паломничества, сулят место, обретаемое в конце пути и, одновременно, в сердце.
  Хотя верно и то, что некоторые дороги не имеют конца и паломничество оказывается бегством от спасения, и поднятый на плечи груз приходится нести назад, к месту исхода.
  Капля за каплей кровь создала вытертые камни и грязь. Капля за каплей открывался путь на Дорогу Галлана. Ослабевшая и застывшая на краю лихорадки, Яни Товис, королева трясов, вела вперед толпу, тысячи обездоленных и заблудших дураков. Тени сгустились, став темнотой, а она все шла вперед.
  Ее народ одолевал голод. Мучила жажда. Одуревший скот тупо ревел, спотыкался и падал замертво. Она забыла, что избрала древнюю тропу ради легкого пути, ради быстрого и скрытного прохода через просторы Летерийского королевства. Забыла, что должна покинуть тропу - а сейчас стало слишком поздно. Дорога стала не просто дорогой. Она стала рекой, течение всё усиливалось, крепко держа захваченных людей, и бег реки всё ускорялся, ускорялся... Она могла бы бороться - все они могли бы бороться - но в результате пришлось бы утонуть.
  Капля за каплей она питала реку, и дорога несла их вперед.
   "Мы идем домой. Хотела ли я этого? Хотела ли я узнать, что именно мы некогда покинули? Хотела ли я узнать истину, разрешить загадки нашего начала?
  Не было ли это паломничеством? Переселением? И найдем ли мы спасение?"
  Она даже не верит в такие вещи. Внезапное благословение, освобождение - всё это лишь мгновенная интоксикация, соблазнительная как наркотик. Ты начинаешь желать бегства от живого мира, он бледнеет в сравнении с миром воображенным, выцветает, лишается жизни и чуда.
  Она не пророчица. Но им нужна пророчица. Она не святая. Но они молят ее о благословении. Ее путь не обещает привести к славе. Но они идут следом, не ведая сомнений. Ее кровь - не река, но как она течет!
  Время стало бессмысленным словом. Здесь нет смены дня и ночи, нет зари и вечера. Тьма вокруг них, позади и впереди; тьма размножается в стылом воздухе, во рту вкус пепла, в носу свербит от вони жженого дерева и пыли треснувших камней. Как долго? Она не знает.
  Но народ за ее спиной слабеет. Погибает.
   "Где же дом? Лежит впереди. Где же дом? Остался далеко позади.
  Где же дом? Он здесь, пустой и разграбленный, он ждет, чтобы его заполнили.
  Где Галлан?
  В конце дороги.
  Что обещает Галлан? Дом. Я... я должна выстоять. Круг за кругом - безумие в повторах мысли, безумие. Неужели свет не вернется никогда? Что за шутка: спасение может таиться рядом, а мы слепы и не видим его.
  Потому что мы верим... что должна быть дорога. Путешествие, испытание, место, которое нужно найти.
  Мы верим в дорогу. Веря, мы строим ее, кладем камень за камнем, роняем каплю за каплей. Мы истекаем верой, и пока течет кровь, смыкается тьма...
  Дорога в Галлан - не дорога. Некоторые дороги... вовсе не дороги. Галлан не обещал нам пути "отсюда - туда". Он ведет нас в "тогда". Тьма... тьма появляется изнутри... Она истина, а большинство истин даруют прозрение".
  Она открыла глаза.
  Сзади тысячи сухих глоток издали стонущее шипение. Тысячи звуков заглушили шум черной воды, бегущей в каменном русле, вырвались за край дороги, просочились между горелыми пнями на холмах, что обнаружились слева.
  Яни Товис стояла на берегу, но не видела несущейся у самых сапог реки. Взгляд ее поднялся, зрение смогло приноровиться к рассеянному свету. Позволив увидеть молчаливые, темные руины большого города.
  Город.
  Харкенас.
  Трясы пришли домой.
   "Мы... мы дома?"
  Воздух принадлежал могиле, заброшенному склепу.
  Она могла видеть, она могла понять. Харкенас мертв.
  Город мертв.
   "Слепой Галлан - ты солгал нам".
  Яни Товис завыла. Упала на колени, в леденящую воду реки Эрин. - Ты солгал! Солгал! - Слезы побежали по щекам. Соленые бусинки блестели, пропадая в мертвенной воде.
  Капля за каплей.
  Питая реку.
  Йедан Дерриг послал коня вперед - копыта зазвенели по камням - и остановил, позволяя животному напиться. Рука его была перевязана. Он молча смотрел направо, на упавшую на колени, скорчившуюся сестру.
  Мышцы нижней челюсти задвигались под бородой. Он выпрямил спину, вгляделся в далекие развалины.
  Стяжка встала рядом. Ее моложавое лицо исказило потрясение. - Мы... шли... вот сюда?
  - Слепой Галлан дал нам дорогу, - сказал Йедан Дерриг. - Но к чему может прикипеть душой слепец? К тому, что слаще всего его глазам. К последнему видению. Мы шли по дороге его памяти. - Чуть помедлив, он пожал плечами. - А чего ты ждала, ведьма, во имя Странника?
  Его лошадь напилась. Подобрав поводья, он вывел животное на берег, развернул. - Сержанты! Солдатам отдохнуть. Мы пришли. Проследите, чтобы был разбит лагерь. - Он поглядел на ведьм. - Вы, перевяжите раны Полутьмы и покормите ее. Я скоро вернусь...
  - Чо ты делаешь?
  Йедан Дерриг долго смотрел на Стяжку... а потом вогнал каблуки в бока лошади и проскакал мимо, вдоль берега.
  В тысяче шагов реку пересекал каменный мост, за ним начиналась солидная, широкая дорога к воротам. Он заметил, что под мостом скопился всяческий мусор, создав прочую плотину, и вода реки зашла в траншеи по края дороги.
  Подъехав ближе, он понял, что большую часть мусора составляли искореженные куски металла и обрывки тросов.
  Ему пришлось замедлиться, пробираясь через заилившиеся канавы. Наконец он выбрался на дорогу.
  Копыта глухо стучали по комьям склизкой грязи. Ниже плотины река текла медленнее, чуть сужаясь и походя на рукотворный канал. По обоих берегам лежало еще больше непонятного мусора.
  Выехав на дорогу, он устремил взор на башни ворот - однако странная, чуждая архитектура вызвала головокружение. Он посмотрел вправо, где высокие башни поднимались над низкими, расползшимися в ширину домами. Он не был уверен, но казалось, над верхушками башен поднимаются тонкие, рваные струйки дыма. Понаблюдав чуть дольше, Йедан решил: это порывистый ветер поднимает старый пепел из угасших очагов.
  На дороге перед ним виделись куски ржавого металла, там и сям поблескивали драгоценные камни - некогда тут валялись трупы, но кости давно сгнили, став прахом.
  Пестрый свет оставлял на стенах какие-то нездоровые отблески. Все камни, видел он, закопчены, толстая корка сажи лоснится подобно обсидиану.
  Йедан Дерриг замер перед воротами. Путь был открыт - от дверей не осталось ничего, кроме бесформенных от ржавчины петель. Он видел за аркой широкую улицу. Пыль блестела на мостовой, словно каменный уголь.
  - Вперед, коняга.
   Принц Йедан Дерриг въехал в Харкенас.
  
  
  
  
  КНИГА ТРЕТЬЯ
  И БУДЕТ ТАНЦЕВАТЬ ЛИШЬ ПЫЛЬ
  
  
  
  Во сны мои приходят мертвецы
  а я рыбачу между странных хижин
  на озере забытых поколений
  веду беседы с членами семейств
  они довольны полнотой судьбы
  и я, их счастье видя, наслаждаюсь
  подмигивают хитро мертвецы
  не жаль гостям, что одиночкой снова
  ворочаюсь в постели, пробудившись
  глаза открылись, занавес упал
  когда меня находят мертвецы
  я вижу, что они повсюду скрыты
  по времени без якоря блуждают
  желаньями не гаснут никогда
  жена лежит и слышит - я вздыхаю
  перебивая звон колоколов
  вопросы задает. Ей тихо лгу
  молчу про жизни грустные пустоты
  про дальний берег и про те дома
  построенные ради мертвецов
  однажды сам я к ней явлюсь во сне
  но не скажу ни слова, только улыбнусь
  пусть видит, как брожу по темным водам
  ловлю форель. В одно мгновенье мы
  по чудным странам вместе пронесемся
  пока ее не сманит новый день
  но мертвецы постигли, что рыбалка -
  искусство ослепительной надежды
  и вечного любовного томленья
  я думаю, что боги дарят сны
  благословляют реки томных грез
  чтоб радовались мы, завидев наших
  покойников; что мудро говорят
  жрецы святые: "смерть - лишь сон, и мы
  живем вовеки в снах живущих". Видел я
  всех мертвецов своих в полетах ночи
  и вот что вам скажу:
  им хорошо.
  
  Песня о снах,
  Рыбак
  
  
  Глава 13
  
  
  Недавно пришли они в пустую землю и с горечью увидели шестерых волков, следящих за ними с края окоема. Они пригнали стадо коз и дюжину черных овец. Они не сочли, что волки уже имеют права на эти места, ведь в их понимании владеть и править может лишь человек. Звери же были рады вступить в борьбу за жизнь, поохотиться на легкую добычу: блеющие козы и крикливые овцы имеют мягкие горла, они не привыкли беспокоиться о безопасности. Звери еще не узнали обычаи двуногих захватчиков. На стадо нападали не только волки - зачастую они делились добычей с койотами и воронами, иногда грызлись за восхитительное угощение с косолапыми медведями.
  Когда я набрел на пастухов, двери длинного дома, построенного на краю долины, украшали шесть волчьих черепов. Я, странствующий певец, знаю многое, мне не понадобилось расспрашивать - эта сказка передается любому человеку с молоком матери. Я не тратил слов, увидев на стенах меха медведей, шкуры антилоп и рога лосей. Не поднял брови, заметив в выгребной яме кучу бхедриньих костей, а на пастбище - трупы стервятников, отравленных ядовитой приманкой и брошенных койотам. Той ночью я пел иные баллады, сплетал новые сказания. Песни о героях и великих подвигах. Все были довольны, пиво у них оказалось неплохим, да и вареные бараньи ляжки вполне сносными.
  Поэты подобны оборотням, они умеют влезать в шкуру мужчины и женщины, дитяти и зверя. Некоторые из них помечены тайными знаками, принадлежат к культу дикости. Той ночью я щедро поделился ядом; поутру никого живого не оставалось в доме, даже псы не лаяли. Я же сел и достал флейту, вновь созывая вольных зверей. Я защитил их права, ибо они не способны оказались противостоять натиску убийц.
  Но умерьте негодующий ужас, друзья. Нет такого природного закона, который ставил бы жизнь человека выше жизни дикого зверя. А вы что, думали иначе?
  
  Признания Менестреля Велтана (он же Певец-Безумец), обвиняемого по двумстам двадцати трем эпизодам одновременно
  
  
  - Он явился к нам в личине правителя какой-то пограничной крепости - столь далекой, что никому не пришло на ум его заподозрить. Его манеры, суровый вид и односложная речь - всё соответствовало нашим ленивым представлениям о таких людях. Никто не стал бы отрицать, что в нем нечто есть - какое-то самообладание, редко встречаемое при дворе. Казалось, из глаз его на вас смотрят посаженные на цепь волки. Было в нем что-то дикое... да, жрицы просто сочились.
  Но, как пришлось им узнать, семя его было весьма мощным. И принадлежало оно не Тисте Анди.
  Сильхас Руин ткнул палкой в костер, пробуждая пламя. Искры полетели в темноту. Рад смотрел на лицо воителя, подобное лицу трупа. Оранжевые всполохи, казалось, на миг придали ему тень жизни.
  Помолчав, Руин разогнул спину и продолжил: - Сила стягивалась к нему, как куски металла тянутся к магниту... и это казалось... естественным. Его пограничное происхождение сулило нейтралитет. Что же, вспоминая давние дела, можно сказать: Драконус действительно был нейтрален. Он готов был использовать любого Анди ради ублажения своих амбиций; но разве могли мы подозревать, что в сердце его желаний таилась... любовь?
  Взгляд Рада сместился с лица Сильхаса Руина, за правое плечо Тисте Анди, к устрашающим нефритовым полосам в небе. Он попробовал придумать какой-нибудь ответ: что-то сухое, понимающее, даже циничное. Но что он знает о любви - такой, какую описывает Сильхас? Что он вообще знает об этом мире и любых других мирах?
  - Консорт Матери Тьмы - однажды он предъявил права на такой титул, словно некогда потерял эту роль и вознамерился вернуть. - Белокожий воитель фыркнул, не отводя взора от пляшущего пламени. - Кто мы были, чтобы оспаривать его претензии? Дети давно перестали разговаривать с Матерью. Неважно. Какой сын не бросит вызов любовнику матери - новому любовнику, старому, какая разница? - Он поднял глаза, подарив Раду слабую улыбку. - Наверное, ты все же можешь кое-что понять. Ведь Удинаас не был первой любовью Менандоры.
  Рад сам отвел глаза. - Не уверен, что там была замешана любовь.
  - Может быть. Еще чая, Рад Элалле?
  - Нет, спасибо. Крепкое зелье.
  - Необходимое для грядущего путешествия.
  Рад наморщил лоб: - Я не понимаю.
  - Этой ночью мы отправимся в путь. Есть кое-что, что ты должен увидеть. Но я не хочу просто таскать тебя туда и сюда - я не желаю получить верного пса у ног, мне нужен товарищ, готовый встать рядом. Увидеть - получить понимание. Понимание тебе понадобится, чтобы решить.
  - Решить?
  - Выбрать, на какой стороне ты окажешься в будущей войне. И кое-что еще.
  - Что же?
  - Где встать и когда. Мать выбрала тебе в отцы смертного по веской причине, Рад. От такого союза часто появляется могучее потомство, получающее лучшие черты обоих родителей.
  Рад уставился на растрескавшийся в огне камень. - Говоришь, что не хочешь видеть во мне безмозглого пса у ног, Сильхас Руин? Но если я в конце концов выберу не твою сторону? Что тогда? Что, если окажусь в стане врагов?
  - Тогда один из нас умрет.
  - Отец оставил меня на твое попечение - и вот как ты предашь его доверие?
  Сильхас Руин оскалил зубы в мрачной ухмылке: - Рад Элалле, твой отец отдал тебя не из доверия. Он слишком хорошо меня знал, чтобы доверять. Считай это первым уроком. Он разделяет твою любовь к Имассам Убежища. Их мир - и все живое в нем - под угрозой уничтожения, и если мы проиграем войну...
  - Старвальд Демелайн - но врата запечатаны...
  - Не бывает идеальных печатей. Воля и желание грызут не хуже кислоты. Ну, может быть, более точное определение - алчность и амбиции. Вот что осаждает врата. - Руин поднял с костра закопченный котелок, вновь наполнив чашу Рада. - Пей. Мы сошли с пути. Я говорил о древних силах - твоих сородичах, если угодно. Среди них Элайнты. Был ли Драконус настоящим Элайнтом? Или кем-то другим? Все, что могу сказать - он некоторое время носил шкуру Тисте Анди. Возможно, ради насмешки, горького вызова нашей самовлюбленности - кто знает? Так или иначе, было неизбежным, что мой брат Аномандер встал на его пути - и возможности понять истину быстро оказались обрубленными. До сего дня, - добавил Руин, - я гадаю, не жалеет ли Аномандер об убийстве Драконуса.
  Рад вздрогнул. Мысли его кружились. - Но Имассы... война...
  - Я тебе говорю, - бросил Руин, и лицо выдало его раздражение. - Войны равнодушны к чувствам жертв. Невинность, вина - эти слова лишены значения. Обуздывай мысли и стой на своем. Я гадаю, жалеет ли Аномандер. Я знаю, что не жалеет. Драконус был холодным, холодным ублюдком - и когда пробудился Отец Свет, мы узнали правду об его ревности и его гневе. Консорт получил отставку - узрите черную злобу в горящих глазах! Говоря о старых временах, Рад Элалле, мы словно ощущаем их в своих руках и заново переживаем те палящие эмоции юности. Чтобы затем ощутить себя ветхими без меры. - Анди сплюнул в угли. - Вот почему поэты не испытывают голода, легко находя темы для песен, хотя мало кому удается разжиреть на такой пище.
  - Я буду защищать Убежище, - стиснул кулаки Рад.
  - Мы это знаем. Вот почему ты здесь.
  - Но это бессмысленно! Я должен быть там, стоять перед вратами!
  - Второй урок. Твой отец, может, и любит Имассов, но тебя любит сильнее.
  Рад вскочил. - Я возвращаюсь...
  - Нет. Сиди. Больше шансов их спасти выпадет, если ты пойдешь со мной.
  - Как?
  Сильхас Руин склонился и снова помешал угли. Взял их в ладони. Поднял. - Скажи, что ты видишь, Рад Элалле, Риад Элайс. Ты знаешь настоящее свое имя? Эти слова андийские. Знаешь их значение?
  - Нет.
  Сильхас Руин смотрел на покоящиеся в руках янтарные угли. - Вот это. Твое настоящее имя, Риад Элайс, значит "огненные длани". Мать твоя заглянула в душу сына и увидела всё. Она, может быть, любила тебя - но и боялась.
  - Она умерла, потому что выбрала предательство.
  - Она была верна крови Элайнтов - но в тебе есть также кровь отца, смертного, и я отлично его знаю, понимаю. Я научился уважать этого человека. Он первым понял предназначение девочки, ожидающую меня задачу - и он знал: я не рад крови, которая обагрит мои руки. Он решил не вставать на моем пути. Я так и не понял до конца, что случилось у врат - схватка с Тленом, бедняга Фир Сенгар, зря решивший защищать Скабандари - но всё это помогло осуществить участь Чашки. Она была семенем Азата, а семя должно найти щедрую почву. - Он уронил угли - уже остывшие - в костер. - Она еще юна. Ей нужно время, но, хотя мы готовы встать на пути грядущего хаоса, времени ей может не хватить. Имассы умрут. Твой отец умрет. - Он встал, глядя на Рада. - Мы уходим. Корабас ждет.
  - Кто такой Корабас?
  - Для этого нам нужно перетечь. Подойдет мертвый садок Каллора. Корабас - Элайнт, Риад. Отатараловая драконица. В разуме человека есть хаос - это дар смертным. Но помни: в твоих руках он может стать огнем.
  - Даже в руках, названных Огненными?
  Красные глаза Тисте Анди словно чуть притухли. - Мои предупреждения обдуманны.
  - И зачем нам встречаться с Корабас?
  Сильхас стряхнул пепел с ладоней. - Они освободят ее, и этого нам не остановить. Я хочу убедить тебя даже не пытаться.
  Рад заметил, что кулаки его туго сжаты, так что заболели кости. - Ты дал мне слишком мало.
  - Лучше, чем дать слишком много, Риад.
  - Ты, как моя мать, боишься меня.
  - Да.
  - Между вами, тремя братьями, кто был самым честным?
  Тисте Анди склонил голову набок и улыбнулся.
  Вскоре два дракона поднялись во тьму - один блестящий словно золото, но и покрытый изменчивыми мутными пятнами, второй белый как кость, как труп в ночи - только два глаза светятся янтарным огнем.
  Они взлетали все выше над Пустошами. Потом они исчезли из мира. Позади, в каменном гнезде тихо светился на ложе из углей костерок, поедая сам себя. Пока ничего не осталось.
  
  ***
  
  Сендалат Друкорлат в последний раз тряхнула несчастного, да так, что слюна струями сорвалась с его губ. Затем швырнула на берег. Он вскочил, снова упал, поднялся и захромал прочь.
  Вифал прокашлялся. - Сладчайшая моя, в последнее время ты какая-то несдержанная.
  - Брось себе вызов, муж. Придумай, как улучшить мое настроение.
  Он взглянул на мятущиеся волны, слизнул с губ соль. Нахты швыряли вслед жалкому беженцу ракушки и панцири крабов (впрочем, до бегущего мужчины не долетел ни один из снарядов). - Зато лошади наконец отдохнули.
  - Их страдания только начинаются. Не могу точно сказать, что случилось, но, похоже, трясы скрылись через врата.
  - Подозреваю, мы пойдем следом.
  - Но перед уходом один из них пошел и перебил почти всех ведьм и ведунов. Тех самых людей, которых я хотела расспросить!
  - Всегда можно уехать в Синюю Розу.
  Она стояла, выпрямив спину и явственно дрожа. Вифал слышал как-то, что молния исходит из земли, а вовсе не с неба. Сендалат выглядела готовой воспламениться и расколоть тяжелые тучи над головой. Или проложить разрушительную дорогу среди жалких хижин и убогих лагерей беженцев, брошенных Яни Товис позади. Дурачье поставило рваные тенты и сложило лачуги из выброшенных на берег бревен почти у самой линии прибоя. Море все еще поднимается, вода уже залила постройки - но ни один не потрудился их перенести.
  Хотя... куда же им пойти? Лес, насколько видели его глаза, превратился в черную пустошь горелых пеньков.
  Прямо за Летерасом Сендалат прорубила проход в садок, который называла Рашаном, и они скакали по нему среди ужасающей темноты. Путь быстро стал монотонным - пока мир не начал разваливаться. Хаос, сказала она. Включения, сказала она. Что бы это ни значило. Лошади взбесились.
  Они появились в нужном мире, на ведущем к морю склоне; копыта лошадей подняли облако пепла и золы. Жена разочарованно взвыла.
  Что же, с тех пор она стала поспокойнее...
  - Ты чего улыбаешься, во имя Худа?
  Вифал потряс головой: - Улыбаюсь? Не я, милая.
  - Слепой Галлан.
  Это происходило все чаще и чаще. Непонятные заявления, незримые причины для раздражения и обжигающей ярости. "Прими истину, Вифал. Медовый месяц кончился".
  - Привык всюду влезать, словно крапивное семя. Извергал из себя загадочную чепуху, поражая местный народ. Никогда не верь ностальгирующему старику - или старухе. В каждой их истории скрыта ненависть к нынешнему дню. Они делают прошлое - в своем понимании - каким-то магическим зельем. "Выпейте это, други, и вернитесь в старые времена, когда все шло как нельзя лучше". Ба! Если зелье сделает меня слепой, я лучше не буду пить. Я лучше раскрою надвое твой череп!
  - Жена, а кто такой этот Галлан?
  Она взвилась уставила на него палец: - Не думаешь ли, что я не жила до встречи с тобой? Ох, пожалейте бедного Галлана! А если он оставил за собой цепочку женщин - что же, простим печальное созданье. Вот оно как бывает, правда?
  Вифал поскреб голову. "Да уж, если выходишь за Тисте Анди - в приданое получаешь сто тысяч лет истории" . - Ладно, - сказал он осторожно. - Что делать будем?
  Она указала на убежавшего островитянина: - Он не знает, были ли с трясами Нимандер и прочие. Там были тысячи людей, и он видел Яни Товис один раз, при высадке, и очень издалека. Но кто другой смог бы открыть врата? И держать открытыми для прохода десяти тысяч людей? Лишь кровь Анди открывает врата и лишь королевская кровь Анди способна их удержать! О Бездна! Наверное, они высосали кого-то досуха!
  - Эта дорога, Сенд... куда она приведет?
  - В никуда. О, я не должна была бросать Нимандера и его родню! Трясы не только слушали Слепого Галлана, они ему искренне верили! - Она подскочила и подняла руку, словно намереваясь ударить мужа.
  Вифал сделал шаг назад.
  - О боги, просто возьми лошадей!
  Отходя, он смотрел - со странной завистью - на убегающего островитянина.
  Вскоре они сели на лошадей, уложив тюки. Сендалат не двигалась, словно изучая воздух перед собой. Слева плескались волны, справа доносилась вонь сгоревшего леса. Нахты дрались за длинный тяжелый кусок дерева (наверное, он весил больше всех, вместе взятых). "Получится отменная дубина... для треклятого Тоблакая. Вогнать бронзовые ручки, оковать узловатую голову прочным железом. Побольше бронзовых заклепок, а может, шип или сразу три. На древко намотать проволоку, на другой конец приладить тяжелый противовес..."
  - Зарастает, но ткань слаба. - Она вдруг взмахнула ножом: - Думаю, я сумею провести нас с тобой.
  - Значит, в тебе кровь королей?
  - Закрой зевало, или я помогу. Говорю, это огромная рана, едва залеченная. Фактически с одного края выглядит тоньше, что не очень-то хорошо. Они остаются на Дороге? Хотя бы это они должны знать. Вифал, слушай внимательно. Готовь оружие...
  - Оружие? Какое оружие?
  - Неверный выбор. Найди другое.
  - Что?
  - Глупость не годится. Вот у тебя на поясе киянка.
  - Это кузнечный молот...
  - А ты кузнец и, предположительно, умеешь с ним обращаться.
  - Да, если жертва положит голову на наковальню!
  - Вообще сражаться не можешь? Что ты за муж такой? Вы, мекросы - вы всегда отбивались от пиратов и так далее, ты сам рассказывал... - Глаза ее сузились. - Или это была большая жирная ложь, чтобы впечатлить новую женщину?
  - Я не пользовался оружием уже десятки лет - я просто делал эти проклятые штуковины! И при чем я тут вообще? Сказала бы, что тебе нужен телохранитель - я нанялся бы матросом на первое судно в гавани Летераса!
  - То есть бросил бы меня? Так и знала!
  Он попытался выдрать себе волосы, но вовремя вспомнил, что их и так слишком мало осталось. "Боги! Ну почему жизнь может так разочаровывать!" - Ладно. - Он отстегнул молот. - Я готов.
  - Помни, я уже раз умерла потому, что не всё знала об искусстве боя. Не хочу умереть во второй раз...
  - Почему ты твердишь о сражениях и смерти? Это же просто врата? Кто, во имя Худа, ждет на той стороне?
  - Не знаю, идиот! Просто будь готов!
  - К чему?
  - Ко всему!
  Вифал вынул левую ногу из стремени, слез на замусоренный песок. Сендалат выкатила глаза: - Ты чего?
  - Я иду отлить, а может, и всё другое сделать. Если мы лезем в заварушку, не хочу обмочить штаны, не хочу ерзать в мокром седле. Особенно когда за хвостом лошади будет бежать орда вопящих демонов. Кажется, мне до смерти осталось несколько мгновений. Надо быть чистым.
  - Только кровь и кишки.
  - Точно.
  - Что за чушь. Как будто тебе будет не все равно.
  Он пошел искать укромное местечко.
  - Не сиди слишком долго! - заорала она вслед.
   "Да, прошли те времена, когда я мог сидеть в свое удовольствие".
  Он вернулся и полез в седло, однако Сендалат потребовала вымыть руки в море. Выполнив ее желание, он взял молот, смахнув с него песок, и сел на лошадь.
  - Еще чего-нибудь хочешь? Побриться, может? Или сапоги почистить?
  - Отличная идея. Но я...
  Она зарычала и рубанула ножом по левой ладони. Воздух разрезала щель, края ее отливали красным - как и края раны на руке. - Скачи! - крикнула она, вгоняя стремена в бока лошади.
  Вифал с руганью последовал за ней.
  Они вырвались на ослепительную выжженную равнину. Дорога блестела, словно усыпанная битым стеклом.
  Лошадь Сендалат завизжала, забила копытами, скакнув в сторону. Женщина чуть не перепилила ей шею поводьями. Животное Вифала издало странный хрип, а потом его голова внезапно исчезла - передние ноги разъехались - тошнотворный хруст...
  Вифал мельком увидел бледную, слишком длинную руку, пролетевшую в том месте, где миг назад была лошадиная шея. Тут же брызнул фонтан крови, залив всаднику лицо, шею, руки. Он ослеп. Он как попало размахивал молотом. Наконец он весь перекосился, вылетел из седла и тяжело шлепнулся на грубую поверхность дороги. Куртка лопнула, вслед за ней лопнула кожа на груди. Дыхание сперло. Он смутно слышал, как молот падает рядом, кувыркается по земле.
  Внезапно раздался звериный рев. Что-то громадное прошлось по его обнаженной плоти.
  Дорога позади задрожала от свирепых ударов - спину омыло горячим - он чуть не оцарапал глаза, вытирая кровь. Он смог встать на четвереньки, кашляя и сплевывая рвоту.
  Громовые удары не утихали. Сендалат присела рядом. - Вифал! Любовь моя! Ты ранен... ох, возьми меня Бездна! Слишком много крови... прости, мне так жаль! Любимый...
  - Моя лошадь.
  - Что?
  Он сплюнул, очищая рот. - Кто-то отрубил голову лошади. Голой рукой!
  - Что? Это кровь лошади? Ты цел? Даже не ранен? - Ласковая мгновение назад рука одним ударом перевернула его. - Даже не смей делать так еще раз!
  Вифал еще раз сплюнул и встал, уставившись на Сендалат. - Хватит с меня. - Она открыла рот для отповеди, но он подскочил, грязным пальцем закрыв ей губы. - Будь я обычным человеком, забил бы тебя до бесчувствия прямо здесь - нет, не надо такого изумления. Я тебе не мишень для пинков. Не срывай на мне дурное настроение. Чуть больше уважения...
  - Но ты даже не отбивался!
  - Может, и нет. Как и ты. Я умею только делать вещи. И кое-что еще: я сам решу, когда с меня будет довольно. И должен сказать: этот миг ужасающе близок! - Он чуть отошел. - Но что, Худа ради, было... Боги подлые!
  Это был крик изумления. Рядом с его мертвой лошадью топтались три здоровенных черных демона. Один держал дубину из мореного дерева, и она в его неуклюжих руках казалась не толще обычной палки. Он лупил дубиной по изломанному, изувеченному телу. Остальные двое внимательно следили за взмахами, словно оценивая сокрушительный эффект. Дорогу запачкала синеватая кровь и другие трудно опознаваемые выбросы из трупа их жертвы.
  Сендалат тихо сказала: - Твои нахты... Джагуты вечно любят пошутить. Ха, ха. Это был Форкрул Ассейл. Кажется, трясы подняли тут тревогу. Возможно, они уже мертвы, а этот возвращался по следу, намереваясь покончить с пришельцами - или выйти за врата, чтобы убить всех и каждого на берегу. Но вместо этого он напоролся на нас и твоих демонов - Венетов.
  Вифал вытер кровь с лица. - Я, гм... я начинаю видеть сходство - они что, были зачарованы?
  - В некотором роде. Я подозреваю, что они были в магических цепях. Это Солтейкены... или Д'айверс. Так или иначе, этот мир вызывает возврат первоначального облика - или наоборот, кто тут поймет, чем они были в самом начале.
  - Так при чем тут Джагуты?
  - Они сотворили нахтов. Или я так предполагаю - маг Обо из Малаза, кажется, был в этом уверен. Разумеется, если он прав, они сумели сделать то, что никому не удавалось - нашли способ сковать дикую силу Солтейкенов и Д'айверсов. А теперь, супруг, почисти себя, возьми другую лошадь. Здесь надолго оставаться нельзя. Мы поедем по дороге, убедимся в гибели трясов и вернемся назад. - Она помолчала. - Даже с твоими Венетами мы будем в опасности - где один Форкрул Ассейл, там могут оказаться и другие.
  Демоны - Венеты явно решили, что с Форкрул Ассейлом покончено; они пробежали несколько шагов, потом сгрудились, изучая ущерб, причиненный их единственному оружию.
   "Боги, они все те же глупые нахты. Только больше.
  Что за ужасная мысль".
  - Вифал.
  Он снова обернулся к ней.
  - Прости.
  Вифал пожал плечами: - Все будет хорошо, Сенд, если ты не будешь видеть во мне того, кем я не являюсь.
  - Я могла считать их несносными, но теперь я боюсь за Нимандера, Аранату, Десру и прочих. Я так боюсь за них.
  Он поморщился покачал головой: - Думаю, Сенд, ты их недооцениваешь. "И да простит дух Фаэд всех нас за это".
  - Надеюсь.
  Он пошел снимать седло. Помедлил, похлопал по забрызганной кровью шее. - Надо было тебе хотя бы имя дать. Ты заслужила.
  
  ***
  
  Ее разум был свободен. Он мог скользить между завалившими равнину острыми глыбами кварца, над безжизненной землей. Мог проникать под твердую как камень глину, туда, где прячутся от яростной жары бриллианты, рубины и опалы. Все сокровища этой страны. И глубже - в крошащийся мозг обернутых иссохшим мясом костей, в охваченные лихорадкой миры кипящей крови. В последние мгновения она могла повисать позади горячих, сверкающих глаз - последний взгляд на окружающий мир всегда горяч, ах, что за чудные пейзажи! - и говорить "прощай". Она успела понять: такой взгляд не свойственен лишь старикам, хотя, возможно, только им и должен принадлежать. Нет - здесь, в тощей, медленной, скользкой змее маяки вспыхивают в глазах детей.
  Но она могла и улетать подальше от всего этого. Взвиваться выше и еще выше, лететь на волосистых спинках плащовок, на кончиках крыльев ворон и грифов. Смотреть вниз, круг за кругом, на еле ползущего, умирающего червя, на красную опаленную струну, по которой мучительно проходят волны движения - нити пищи, узлы обещаний, бесчисленные волоски спасения - видеть, как отваливаются куски и крошки, остаются позади - и спускаться ниже, все ниже, чтобы есть, рвать тугую кожу, гасить огни глаз.
  Ее разум был свободен. Волен делать красоту из полчища прекрасных, ужасных слов. Она могла плавать в холодных волнах потерь, выныривать на сверкающую поверхность и уходить в полуночные глубины, куда медленно опускаются сломанные мысли, где дно украшено длинными, сложными сказаниями.
  Сказаниями, да, сказаниями о павших.
  В этом месте нет боли. Несвязанная воля не помнит о саднящих суставах, о корке мушек на рваных губах; не видит израненных, почерневших ног. Она вольна летать и петь с голодным ветром, и довольство кажется самой естественной и прирожденной вещью, истинным состоянием бытия. Заботы уменьшаются, грядущее не грозит переменами, легко поверить, что как было, так и всегда будет.
  Она может быть здесь взрослой, опрыскивать водой милые цветочки, погружать пальцы в фонтаны грез, поворачивать плотинами реки и сводить леса. Заполнять озера и пруды ядовитым мусором. Осквернять воздух горьким дымом. И ничто никогда не изменится, а если изменится, перемены никогда не коснутся ее, такой взрослой, не помешают идеальному времяпрепровождению, полному мелких экстравагантностей и снисходительности к себе. Ну разве не чуден мир взрослых?
  А если костистая змея их детей блуждает ныне, умирая посреди стеклянной пустыни - что из того? Взрослым все равно. Даже любителям посочувствовать, встречающимся среди них - их забота имеет четко очерченные границы, всего в нескольких шагах от себя, любимых. Эти границы охраняются стражей, защищены толстыми стенами и зубчатыми башнями, и снаружи их - мучительное жертвоприношение, а внутри - комфорт и удобство. Взрослые знают, как защититься, знают, о чем можно думать, а о чем лучше не думать - и чем меньше они думают, тем им лучше.
  Даже слова - особенно слова - не могут пробиться сквозь стены, не могут перелететь через башни. Слова отскакивают от упрямой тупости, безмозглой тупости, ужасающей, поражающей тупости. Против остекленевшего взгляда слова бессильны.
  Ее разум может свободно наслаждаться взрослостью, отлично понимая, что на деле она взрослой не станет. Но это ее личная забота, скромная, не особо экстравагантная, не особо извинительная, но ее личная. То есть она ей распоряжается как хочет.
  Она гадала, чем могут в эти дни распоряжаться взрослые. Ну, кроме убийственного наследия. Великие изобретения покрылись слоем песка и пыли. Гордые монументы не интересуют даже пауков, дворцы стали пустыми как пещеры, изображающие бессмертие скульптуры скалят черепа, гобелены славных побед кормят моль. Ах, что за дерзкое, веселое наследство.
  Паря высоко, среди плащовок, стервятников и стай Осколков, она была свободна. Глядя вниз, она видела беспорядочные рисунки, начертанные на обширной глади стекла. Древние дороги, улицы, поля, ставшие едва заметными пятнами. Битое стекло - вот все, что осталось от причастившейся чудных даров, а ныне никому не известной цивилизации.
  В голове змеи и перед ней мелькает тонкий раздвоенный язычок - Рутт и девочка у него на руках, Хельд.
  Она могла бы спуститься, ударить словно истина, сотрясая крошечную скорченную форму в руках-прутиках Рутта, заставив ее открыть сияющие глаза, узреть славную панораму гнилой одежды и полос солнечного света, ощутить пылающий жар груди Рутта. Предсмертные видения - вот что будет означать солнечное сияние. Ничего больше.
  Слова хранят магию бездыханных. Но взрослые всегда успевают отвернуться.
  В их головах нет места для змеи умирающих детей и для детей-героев.
  - Так много павших, - сказала она Седдику, который запоминает все. - Я могла бы их перечислить. Могла вы вставить в книгу длиной в десять тысяч страниц. И люди ее прочитали бы - но лишь в пределах личных границ, а пределы у них очень тесные. Всего в несколько шагов шириной. В несколько шагов.
  Седдик, который запоминает все, кивнул: - Один долгий вопль ужаса, Баделле. В десять тысяч страниц длиной. Никто его не услышит.
  - Точно, - согласилась она. - Никто ее не услышит.
  - Но ты все равно ее напишешь, да?
  - Я Баделле, и все, что у меня есть - слова.
  - И пусть слова застрянут в их глотках, - сказал всё запоминающий Седдик.
  Ее разум был свободен. Свободен выдумывать разговоры. Свободен вставлять острые куски кварца в детей, бредущих за бесчисленностью ее "я". Свободен пленять свет и складывать его в душе, пока не сольются все цвета, став одним, таким ярким, чтобы ослепить всех и каждого.
  Последним цветом мира. Смотрите, как ярко он пылает: вот что можно увидать в глазах умирающих детей.
  - Баделле, твоя доверчивость чрезмерна. Они не станут слушать, они не захотят узнать.
  - Ну разве не удобная позиция?
  - Баделле, ты все еще чувствуешь себя свободной?
  - Седдик, чувствую. Свободнее чем когда-либо.
  - Рутт несет Хельд. И он донесет ее.
  - Да, Седдик.
  - Он доставит ее в руки взрослых.
  - Да, Седдик.
  Последний цвет мира. Видите, как ярко он пылает в глазах умирающих детей. Вы сможете увидеть его один раз, а потом отвернетесь.
  - И я отвернусь, Баделле, когда стану взрослым. Но не сейчас.
  - Да, Седдик, не сейчас.
  - Когда покончу со всем этим.
  - Да, Седдик, когда покончишь со всем этим.
  - И свобода окончится, Баделле.
  - Да, Седдик, когда кончится свобода.
  
  ***
  
  Келиз снилось место, в котором она никогда не была. Сверху низкий полог серых вздувшихся туч, таких, какие показываются над равнинами Элана в сезон первых снегов. Ветер завывает - холодный как лед, но сухой словно в ледяном склепе. За краем тайги поднимаются корявые деревца, похожие на руки скелетов; тут и там она может видеть провалы, и в них завязли десятки четвероногих зверей, умерших и замороженных; стонущий ветер треплет косматые шкуры, иней выпал на кривых бивнях и окружил пустые дыры глаз.
  Мифы Элана так описывают преисподнюю смерти, а также далекое прошлое, место начала, в котором жар жизни впервые разогнал кусачий мороз. Мир начался во тьме, лишенной тепла. Он пробудился во времени подобно углю, замерцал янтарным светом... но в конце все станет таким же, каким было до начала. Да, то прошлое, которое она видит, принадлежит также будущему. Давняя эра или эра грядущая, но это мир без жизни.
  Но она здесь не одна.
  Десятка два существ сидят на тощих конях в сотне шагов от нее, на гребне холма. Они облачены в черные плащи, они в шлемах и доспехах; они, кажется, следят за ней, поджидают ее. Но Келиз застыла от ужаса, словно увязнув по колено в мерзлой грязи.
  Она носит тонкую куртку, рваную и подгнившую, и холод рукой самого Жнеца сдавил ее со всех сторон. Она не может пошевелиться в непреклонной длани. Да и не хочет. Она хотела бы повелеть чужакам уйти, хотела бы закричать на них, высвободить магию, заставить их разлететься вверх тормашками. Изгнать их навеки. Но у нее нет на это сил. Келиз ощущает себя здесь такой же бесполезной, как и родном мире. Пустой сосуд, жаждущий наполниться смелым одиночеством героя.
  Ветер овевал зловещие фигуры. Пошел наконец снег, белыми осколками льда прорывая пелену облаков.
  Всадники пошевелились. Лошади подняли головы. Поскакали вниз по склону, стуча копытами по твердой земле.
  Келиз сгорбилась, обняв себя руками. Покрытые инеем всадники были все ближе, и она смогла различить лица под ободками и змееподобными носовыми пластинами шлемов - смертельно бледные, в бескровных порезах. На их кольчугах одинаковые туники - форма, поняла она, знак принадлежности к некоей иноземной армии - серые и алые, покрытые замерзшей кровью. Один весь в татуировках, украшен амулетами - когти, перья и бусины - огромен и похож на варвара. Может, даже не людского рода. А вот остальные одной с ней расы, она уверена.
  Они натянули удила прямо перед ней; что-то заставило Келиз во все глаза уставиться на одного - седая борода под коркой инея, серые глаза в глубоких впадинах орбит, напомнившие немигающие глаза птицы, холодные, хищные, лишенные и следа сочувствия. Когда он заговорил на языке эланцев, дыхание не вырвалось изо рта. - Время вашего Жнеца подошло к концу. Смерть изменила свой лик...
  - Ты никогда не был приветливым, - пробасил коренастый круглолицый солдат справа от него.
  - Не надо, Колотун, - бросил другой всадник, однорукий, сгорбившийся от груза лет. - Ты даже еще не стал частью этого мира. Мы ждем, но такова уж природа снов и видений - они равнодушны к десяткам тысяч шагов безупречной жизни, не говоря уж о миллионах бесполезных шагов. Учись терпению, целитель.
  - Когда один уходит, - продолжал бородач, - мы встаем на смену.
  - На время войны, - прорычал варвар. Он явно решил заплести в косички все пряди спутанной гривы своего мертвого коня.
  - Сама жизнь есть война, война обреченная, - возразил бородач. - Не думай, Ходунок, что мы скоро уйдем на покой.
  - Он был богом! - крикнул пятый солдат, сверкнув зубами над иссиня- черной раздвоенной бородой. - А мы всего лишь компания погрызенных жизнью морпехов!
  Ходунок засмеялся. - Видишь, как высоко ты забрался, Клетка? Хотя бы голову назад получил - я помню, как мы тебя хоронили под Черным Псом. Полночи голову искали, да так и не нашли.
  - Жабы съели, - предположил кто-то из солдат. Все захохотали, даже Клетка.
  Келиз увидела, что седобородый солдат слабо улыбается - и улыбка преобразила его лицо. Серые глаза, казалось, готовы без колебаний вместить горести всего мира. Он подался вперед, и седло заскрипело. - Да, мы не боги, и мы не стараемся заменить любителя прятать голову под гнилым капюшоном. Мы Сжигатели Мостов, и мы поставлены у врат Худа - последний дозор...
  - И давно ли мы согласились? - выпучив глаза, спросил Колотун.
  - Еще успеем. Но я о том, что мы Сжигатели - и, ради всех подлых богов, нам даже в смерти не дозволено проявлять неподчинение. Вы удивлены, что мы все еще отдаем честь? Все еще выполняем приказы? Все еще маршируем при любой самой мерзкой погоде? - Он сверкнул глазами направо и налево, но показной гнев умерялся ухмылкой на сухих губах. - Видит Худ, мы так и делаем.
  Келиз не смогла сдержаться: - Чего вам нужно от меня?
  Серые глаза вновь посмотрели на нее: - Дестриант, твой титул требует содействия таким, как мы. Мы замещаем Худа - твоего Жнеца. Ты увидела нас как Стражу Врат, но мы не только стражи. Мы являемся - или скоро станем - новыми судьями, и будем служить сколь угодно долго. Среди нас есть кулаки, окованные сталью ратные рукавицы сурового насилия. И целители, и маги. Ассасины и разведчики, саперы и конные лучники, копейщики и следопыты. Трусы и смелые, упорные воины. - Он криво усмехнулся. - Мы находим самых неожиданных... союзников. И во всех обличьях мы превзойдем Жнеца. Мы не далеки. Не равнодушны. В отличие от Худа, мы помним, каково быть живым. Мы помним каждый миг желания, отчаянной нужды, отчаяния, когда все стоны не встречают и капли сочувствия, когда униженные мольбы не порождают милости. Мы здесь, Дестриант. Когда не останется иного выбора, взывай к нам.
  Ледяной мир, казалось, зашатался, и вокруг Келиз разлилось тепло. Благословенное... да, это благословение тепла. Она задохнулась, глядя на безымянного солдата, и слезы потекли из глаз. - Это... совсем не так я воображала смерть.
  - Да. И даю тебе вот что. Мы Сжигатели Мостов. Мы выстоим. Но не потому, что мы превосходим всех людей, а потому, Дестриант, что мы не равнодушны. А теперь ответь нам, Келиз, Дестриант Эмпеласа Укорененного: достаточно ли нас будет?
   "А сколько достаточно? Нет не все так просто? Обдумай ответ, женщина. Он заслужил хотя бы это" . - Естественное дело для человека - бояться смерти, - начала она.
  - Верно.
  - Так и должно быть, - пробурчал Клетка. - Мерзкое дело. Погляди на эту компанию - хотел бы избавиться от уродливых псов, да не могу. Те, что остаются позади, женщина... они ждут тебя.
  - Но не судят, - добавил седобородый.
  Однорукий кивнул: - Только не ожидай, что они оставят дурные привычки. Смотри, вот Клетка все так же кисло улыбается. Все как прежде - я имею в виду, мертвецы остаются прежними. И никак иначе.
  Келиз не знала этих людей, но уже сроднилась с ними больше, чем с любыми живыми. - Я поистине становлюсь Дестриантом, - удивленно сказала она. - Я больше не чувствую себя такой... одинокой. Думаю, я все еще боюсь смерти, но не так как прежде. Когда-то я заигрывала с самоубийством - но это навсегда оставлено позади. Я не готова приветствовать конец жизни. Я последняя из Элана. Мой народ ждет меня, ему не важно, приду я сейчас или через сто лет. Для них всё едино.
  Мертвецы - мои мертвецы - извинят меня.
  Насколько возможно. Настолько, сколько времени мне потребуется.
  Солдат натянул поводья. - Ты отыщешь Смертного Меча и Надежного Щита, Келиз. На убивающий холод должно отвечать огнем. Придет такой миг, когда тебе не нужно будет следовать за К'чайн Че'малле. Ты должна будешь повести их. В твоей лжи будет последняя их надежда на выживание.
  - Но стоят ли они выживания?
  - Не тебе судить.
  - Нет... нет, простите. Они такие... чуждые...
  - Как и ты им.
  - Разумеется. Простите.
  Тепло уходило, снова пошел снег.
  Всадники поворачивали мертвых лошадей.
  Она следила, как они уезжают, как пропадают в мятущейся белизне.
   "Белизна, о, как она жжет глаза, как требует..."
  Келиз открыла глаза, чуть не ослепнув от солнечного света. "Какой странный сон я видела. Но я все еще вижу их лица. Каждого. Вижу варвара с подпиленными зубами. Вижу кривящегося Клетку, восхищаюсь им, потому что он может смеяться над собой. И того, кого называли Колотуном, целителя - да, он поистине целитель. Как и однорукий.
  И тот, с глазами сокола, мой железный пророк. Я даже не узнала его имени. Сжигатель Мостов - что за странное имя для солдата, но... такое уместное там, у пропасти между живым и умершим
  Стражи смерти. Лица людей вместо оскаленного черепа Жнеца. О, что за мысль!
  Что за облегчение!"
  Она утерла глаза, сев прямее. Хлынул поток воспоминаний. Дыхание ее прервалось; она обернулась, чтобы поглядеть на К'чайн Че'малле. Сег'Черок, Руток, Ганф Мач... "О, благословите нас духи!"
  Да, она уже не увидит Кор'Турана, надежного и непроницаемого Охотника К'эл. Место рядом с Рутоком вопиет пустотой, кричит об отсутствии. К'чайн Че'малле мертв. Он вышел на разведку далеко на запад, они не видели его, но все ощутили внезапно завязавшуюся схватку. Рычание Кор'Турана заполнило их черепа, и его гнев, и его безрассудная смелость - и его боль. Она непроизвольно задрожала, охваченная горькими воспоминаниями. "Он умер. Мы не смогли увидеть его убийц. Наш крылатый Ассасин пропал. Не был ли это Гу'Ралл? Кор'Туран совершил преступление? Он сбежал от нас, и Ассасин его покарал? Нет, Кор'Туран не сбежал. Он бился, он погиб, защищая наши спины.
  Враги обнаружили нас. Они знают: мы рядом. Они хотят нас найти".
  Он потерла лицо, с трудом, хрипло вздохнув. Эхо ужасной гибели Кор'Турана все еще наполняло ее разум, иссушало чувства. А день только начался.
  К'чайн Че'малле стояли, молча смотря на нее. Этим утром не будет горячего завтрака. Они несли ее почти всю ночь, она уснула в лапах Ганф Мач, словно утомленное дитя. Теперь она гадала, почему они положили ее на землю, почему не бегут. Она ощутила: их нервозное возбуждение ушло, уступая место чувству грядущего несчастья, чувству ожидающей поиск неудачи. Они громадны и сильны, но она видела - они стали ранимыми, они не способны справиться с задачей.
  Там, сзади, таятся существа более страшные. Они повалили Охотника К'эл за два десятка ударов сердца.
  Она встала, и душу ее заполнила новая уверенность - дар снов. Хотя сны могут оказаться всего лишь играми воображения, лживыми утешениями - но они дают ей нечто прочное, и слабость словно бы опадает с нее иссохшей скорлупой. Обращенный на трех К'чайн Че'малле взор стал суровым.
  - Если они найдут нас, значит, найдут. Мы не можем бежать от... от призраков. Не можем и верить в защиту Гу'Ралла. Итак, идем на юг. Прямиком, как копье. Ганф Мач, позволь ехать на твоей спине. Это будет долгий день - нам столь многое, столь многое нужно оставить за спиной. - Келиз взглянула на Рутока. - Брат, я намерена почить Кор'Турана - как и все мы - сделав наш поиск успешным.
  Охотник К'эл не сводил с нее холодных, немигающих глаз рептилии.
  Сег'Черок и Ганф Мач последние дни редко разговаривали в ее разуме, и голоса их звучали далекими, плохо различимыми. Она не думала, что причина в них. "Я погружаюсь в себя. Мир сужается... но откуда я знаю? Какая часть меня способна понять меру происходящего?
  Неважно. Мы должны это сделать.
  Пора".
  
  ***
  
  Сег'Черок видел, как Ганф Мач заставляет тело измениться под нужды Дестрианта. Тяжелые пряные запахи выползли из ее ноздрей, ветвями повисая в воздухе, и донесли до Охотника все подробности последних мучений Кор'Турана.
  Когда охотник стал жертвой, он оказался способным лишь на вызывающий рык, на примитивные угрожающие позы; тело его впитывало удары, стараясь выдержать как можно дольше, пока душа внутри сумеет если не убежать, то хотя бы понять. Узнать. Узнать, что иногда даже охотник должен ощущать страх. Будь сколь угодно могучим, сколь угодно совершенным, высокоразвитым - рано или поздно тебя найдут силы, которых не побороть, от которых не уйти. Превосходство - иллюзия. Недолго же она протянула.
  Этот урок клеймом впаян в воспоминания любого К'чайн Че'малле. Его горький вкус отдает пылью Пустошей и земель к востоку, великой равнины, на которой некогда стояли большие города и слышалось дыхание сотен тысяч К'чайн Че'малле. Теперь там остались лишь расплавленные обломки и раздавленные кости; ветры ищут, но ничего не находят, и потому обречены на вечные скитания.
  Кор'Туран был молод. Единственное преступление Охотника К'эл. Он не принимал глупых решений. Он не стал жертвой излишней дерзости и чувства собственной неуязвимости. Он просто оказался не в том месте и не в то время. Его гибель стала такой потерей... Пусть Дестриант говорит благородные слова, являя неожиданную, непредвиденную уверенность и смелость - но и Сег'Черок, и Ганф Мач понимают: искание провалилось. Вряд ли им суждено дожить до вечера.
  Сег'Черок отвел взгляд от Ганф Мач, страдавшей при трансформации. Густое масло капало с ее шкуры, словно струйки крови.
  Гу'Ралл пропал, возможно, погиб. Все попытки коснуться его мыслей неудачны. Разумеется, Ассасин способен экранировать разум - но зачем бы ему? Нет, двух защитников больше нет. А крошечная женщина стоит, на лице выражение, которое Сег'Черок научился считать вызывающим; глаза устремлены на южный горизонт, как будто одна ее воля способна призвать к жизни несравненных Смертного Щита и Надежного Меча. Смело. И... неожиданно. Дары Матроны уходят от этой женщины, но она сумела найти источники силы внутри себя.
  Только напрасно. Все они умрут, и очень скоро. Разодранные, изломанные тела останутся лежать тут, потерянные, и никто уже не узнает, какие великие дерзания ими двигали.
  Сег'Черок пошевелил головой, втягивая воздух, и уловил слабый запах врагов. Близко. Всё ближе. Чешую омочили масла тревоги. Он изучил горизонты и застыл, глядя на запад, туда, где пал Кор'Туран.
  Руток сделал то же; даже голова Ганф Мач повернулась.
  Дестриант заметила их внезапное оживление. Оскалила зубы. - Стражи, - сказала она. - Похоже, нам нужна ваша помощь и не когда-либо в будущем, а сейчас. Кого вы сможете прислать? Кто среди вас решится встретиться с врагом, которого мои спутники боятся даже показать мне?
  Сег'Черок не понимал, о чем она бормочет. К кому обращается. Это безумие Матроны, или сама Келиз обезумела?
   Чуть не шатаясь от страха, Дестриант пошла к Ганф Мач, а та помогла женщине влезть в уродливое "седло" позади лопаток.
  Сег'Черок посмотрела на Рутока. "Охотник. Задержи их".
  Руток раскрыл пасть так широко, что затрещали суставы, и соединил острия клинков. Они мелодично звякнули. Взмахнув хвостом, оставив на почве густые капли масла, Охотник К'эл пустился бежать, низко, как при атаке, наклонив голову. На запад.
  - Что он делает? - крикнула Келиз. - Отзови его, Сег'Черок!
  Но он и Ганф Мач тоже побежали бок о бок; когтистые лапы все быстрее толкали их вперед, пока земля не стала размытым пятном внизу. На юг.
  Дестриант вопила - маска решимости упала с ее лица, обнажая полное понимание всего предстоящего им ужаса. Крошечные кулачки стучали по плечам Ганф Мач; на миг показалось, что Келиз спрыгнет со спины Единой Дочери - но скорость была слишком высокой, риск сломать руки, ноги или даже шею поборол ее импульс, заставив крепче ухватиться за шею Ганф Мач.
  Они преодолели треть лиги, когда в черепах взорвалось дикое шипение Рутока, кислотой плеснуло озверение внезапно вспыхнувшей схватки. Лезвия находили цель, от силы ударов сотрясались кости. Ужасный хрустящий звук - и кровь хлынула из тела Охотника К'эл. Раздирающий вопль, неверные шаги, мучительная боль... недоумение, онемение... под Рутоком подкосились ноги... Затрещали ребра. Он упал на землю, завертелся - острые камни прорвали мягкую шкуру живота.
  Но Руток еще не сдался. Смерти придется немного подождать.
  Он перекатился, извернулся, ударяя клинками. Концы оружия задевали доспехи, прорубали их, глубоко впивались в плоть.
  Хлынула слизь и кровь, обжигая глаза Рутока - внезапный образ, жестокий в полной своей ясности - опускается тяжелая секира, заполняя поле зрения слева... Белая вспышка.
  Смерть заставила оставшихся К'чайн Че'малле пошатнуться. Миг, другой - неукротимая воля помогла им собраться. Шкуры блестели горем, воняли боевыми маслами.
  Дестриант плакала, роняя своё масло - жидкое, соленое, единственное, которым обладает. Она заставила Сег'Черока устыдиться. Стала ли его шкура скользкой от горя, когда он убил Красную Маску? Нет, не стала. Горькой от разочарования, вот и всё. Но тем сильнее он гордился тогда суровостью своего суда. Они с Ганф Мач стали свидетелями того, как люди убивали друг друга. Огонь битвы ярился со всех сторон. Было ясно: людская жизнь невысоко ценится - даже среди самих людей. Если мир кишит сотнями миллионов ортенов, есть ли потеря в гибели десятка тысяч?
  Но это хрупкое, чуждое им существо рыдает. По Рутоку.
  Он мог бы мгновенно развернуться. Сделать то же, что сделал Руток. Хотя не совсем то же. Мало пользы в попытках убить. Калечить - вот более ценная тактика. Он ранил бы как можно большее число врагов, чтобы немногие могли преследовать Ганф Мач и Дестрианта.
  Он мог бы использовать умения, которых Руток не обрел и уже никогда не обретет. Сег'Черок уступает Солдату Ве'Гат, но удивить врага способен.
   - Ганф Мач.
  "Да, любимый".
  Сег'Черок лязгнул лезвиями.
  - Нет! - завопила Келиз. - Не оставляй нас! Сег'Черок - я запрещаю!
  - Дестриант. Я преуспею там, где не справился Руток. Моя жизнь купит вам день, может, два дня. Постарайтесь использовать их.
  - Стой! Я молилась! Ты что, не понимаешь? Они сказали, что ответят!
  - Не знаю о чем ты говоришь, Дестриант. Слушай внимательно. Гнездо Ацил умрет. Матрона обречена, как и все в Укорененном. Ганф Мач несет мое семя. Она станет новой Матроной. Найди же Смертного Меча и Надежного Щита. Вы трое станете Часовыми Дж'ан Ганф Мач, пока она не сумеет родить собственных.
  Ганф Мач освободит вас.
  Это не ваша война. Это не твой конец - только наш.
  - Стой!
  Сег'Черок решил поговорить с ней еще раз, хотя ему было все труднее. Хотел сказать, что восхищен ей. Что верит в нее - и сам поражается, что испытывает подобное чувство к человеку. Люди - слабые создания, слишком мелкие, чтобы вмещать хоть какой- нибудь дар, но он...
  Фигуры далеко впереди. Не враг. Не потомство матрон. И - понял вдруг Сег'Черок - не люди.
  Стоят, готовят разнообразное оружие.
  Всего их четырнадцать. Подробности стали различимы, когда Сег'Черок и Ганф Мач подбежали ближе. Тощие даже в почерневших, покореженных доспехах. Странные шлемы с ниспадающими, выступающими у подбородков боковыми пластинами. Рваные черные кольчуги. Толстые, покрытые пятнами и прорехами плащи, когда-то окрашенные в ярко-желтые оттенки, отороченные серебристым мехом.
  Сег'Черок увидел, что семеро чужаков держат в скрытых перчатками руках длинные узкие мечи синеватой стали с полукруглыми гардами и резные щиты. Двое других вооружены тяжелыми топорами, а круглые их щиты обшиты рваными шкурами. У троих окованные железом копья с широкими наконечниками; двое остальных приготовили пращи.
  Их окружает, ползет вниз с бугорка, на котором они встали, сверкающий на камнях и земле иней.
  Неверие поразило Сег'Черока словно удар молота.
   "Это невозможно. Это же... беспрецедентно. Невозможно. Что привело сюда чужаков? Они враги или союзники? Нет союзниками они быть не могут.
  Ведь всем известно: Джагуты всегда остаются в стороне".
  - Вот! - указала пальцем Келиз. - Я молилась! Вот - бегите к ним, скорее! Стража Врат!
  - Дестриант. Услышь меня. Эти нам не помогут. Они ничего не сделают.
  - Ошибаешься!
  - Дестриант. Это Джагуты. Они...
  ... невозможно...
  Однако Ганф Мач изменила направление бега, спеша к поджидающим воинам. Сег'Черок побежал следом, все еще недоумевая, не понимая...
  И тут они с Ганф Мач уловили идущую от Джагутов, вырывающуюся из ледяного круга вонь.
  - Дестриант, берегись! Это неупокоенные мертвецы!
  - Я знаю, кто они такие, - бросила Келиз. - Стой, Ганф Мач - хватит отступать - давай, стой здесь и не двигайся. - Она спрыгнула со спины Дочери.
  - Дестриант, у нас нет времени...
  - Есть. Скажите, много ли преследователей? Скажите мне!
  - Каста. Пятьдесят бойцов. Ну, сейчас сорок девять. У четверых есть кеп'рахи, магическое оружие. Ими командует Венец - они движутся как одно целое.
  Женщина поглядела на северо-восток. - И далеко?
  - Твои глаза скоро их увидят. Они... верхом.
  - На ком?
  Сег'Черок мог послать ей образ, но она вряд ли сумела бы воспринять его сейчас. Она закрыта, она закрывается все сильнее. - Искусственные... ноги. Как у нас. Не устают.
  Он видел, что Дестриант пытается усвоить сведения. Потом она повернулась к Джагутам. - Стражи. Я думала увидеть... знакомые лица.
  Один из копьеносцев ступил вперед. - Худ не станет нас ждать.
  - Если бы ждал, - согласилась женщина с мечом, - призвал бы.
  - Он решил не рисковать, - ответил первый Джагут, - зная, что мы вряд ли согласимся.
  - Худ дурно использовал нашу свободную волю, - блеснула покрытыми инеем клыками женщина, - на первом сковывании. Он знал достаточно, чтобы отвернуться от нас на другом. - Скрытый железом палец уставился на Дестрианта: - Вместо этого он использовал вас, дети Имассов. Сделав одного злейшим из врагов. Но мы ему не сочувствуем.
  - Никакого снисхождения, - сказал копьеносец.
  - Никакой симпатии, - бросил один из носящих пращи.
  - Он будет стоять в одиночестве, - прохрипел меченосец. - Как истый Джагут.
  Сег'Черок повернулся, ибо уловил на северо-западе блеск металла. "Уже скоро".
  Меченосец продолжал: - Человек, ты в странной компании. Они ничему тебя не научат, эти К'чайн Че'малле. Их проклятие - повторять старые ошибки, снова и снова, пока не уничтожат себя и всех вокруг. Им нечем тебя одарить.
  - Кажется, - сказала Келиз Эланская, - мы, люди, уже успели научиться у них всему, даже против их воли.
  Клацающий смех четырнадцати Джагутов леденил кровь.
  Носящий топор сказал: - Бегите. Вашим загонщикам будет оказана честь, они встретятся с последними солдатами единственной армии Джагутов.
  - Мы пали последними, - прорычал кто-то.
  - Если доведется встретить Худа, - сказал меченосец, - напомни ему, что его солдаты никогда не отступали. Даже в миг его предательства. Мы никогда не отступали.
  Снова смех.
  Бледная, трепещущая Кел