Киницик Карбарн: другие произведения.

Стивен Эриксон Дань Псам

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:
Литературные конкурсы на Litnet. Переходи и читай!
Конкурсы романов на Author.Today

Конкурс фантрассказа Блэк-Джек-21
Поиск утраченного смысла. Загадка Лукоморья
Peклaмa
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Малазанская книга павших - 8. Роман возвращает читателя в Даруджистан, Город Голубого Огня, всего несколько лет назад чудом избежавший завоевания малазанскими войсками и вторжения орд обезумевшего паннионского Провидца. Бедствия прошлого забыты, горожане вернулись к привычным заботам: потомки былых интриганов стремятся к власти, простые люди просто стараются выжить, не поступаясь честью и достоинством, а иноземцы ищут для себя новый, более уютный дом... Но спокойствию скоро придет конец, ведь корни зла глубоки. В разоренном Паннион Домине рождается очередной безумный культ, уповающий не на силу оружия, а на пороки человеческой души; жестокие герои и чудовища скитаются в пустошах, подбираясь к стенам города, предчувствуя, если не зная: боги назначили встречу на ночных улицах, боги намерены разыграть рискованный гамбит, исправляя ошибки далеких эпох - но в результате Смерть столкнется с Хаосом, освобождая Тьму, и многим придется заплатить дань кровью.

  
  
  Действующие лица:
  
  Даруджистан
  
  Резак, ассасин
  Сциллара, его спутница
  Сестра Злоба, Солтейкен
  Леди Зависть, Солтейкен
  Искарал Паст, Верховный Жрец Тени
  Могора, его несносная жена
  Баратол Мекхар, приезжий
  Чаур, хороший человек
  Маппо Коротыш, Трелль
  Хватка,
  Дымка,
  Дергунчик,
  Колотун,
  Штырь,
  Синий Жемчуг, отставные Сжигатели Мостов и хозяева "К'рул-бара"
  Рыбак, бард и завсегдатай "К'рул-бара"
  Дюкер, бывший Имперский Историк
  Беллам Ном, молодой человек
  Раллик Ном, пробудившийся ассасин
  Торвальд Ном, кузен Раллика
  Тизерра, жена Торвальда
  Коль, член городского Совета Даруджистана
  Эстрейсиан Д'Арле, советник
  Горлас Видикас, новый член Совета, Герой Празднества
  Чаллиса, его жена
  Ханут Орр, советник, племянник покойного Турбана Орра
  Шарден Лим, советник
  Муриллио, завзятый любовник
  Крюпп, толстый коротышка
  Миза, хозяйка "Гостиницы Феникса"
  Ирильта, охранница "Гостиницы Феникса"
  Сальти, служанка в "Гостинице Феникса"
  Крут из Тальента, член Гильдии Ассасинов
  Газ, душегуб
  Зорди, его жена
  Мастер Квел, навигатор Трайгальской Торговой Гильдии
  Финт,
  Рекканто Илк,
  Гланно Тряп,
  Полнейшая Терпимость, дольщики
  Амба Бревно,
  Джула Бревно, некогда верховные маршалы Волонтеров Мотта, ныне дольщики.
  Чудная Наперстянка, ведьма из Мотта, дольщица
  Грантл, караванный охранник (в длительном отпуске)
  Стонни Менакис, караванная охранница
  Харлло, ребенок
  Бедек, приемный отец Харлло
  Мирла, приемная мать Харлло
  Цап, их сын
  Бейниск,
  Веназ, молодые работники в рудниках
  Скорч,
  Лефф, наемные телохранители,
  Бугай Пугай,
  Лезан Двер, охранники с севера
  Усерлок (Усердный Лок), кастелян
  Скромный Малый, таинственный закулисный делец
  Барук, член Т'орруд Кабала
  Чилбес, демон, слуга Барука
  Дерудан, ведьма садка Теннес, член Т'орруд Кабала
  Воркана, бывшая Хозяйка Гильдии Ассасинов
  Себа Крафар, новый Мастер Гильдии
  Сич, прежде известный как Мунаг, пророк Увечного Бога
  Раэст, Джагутский Тиран (не у дел)
  Сордико Шквал, жрица Храма Теней
  
  Драгнипур
  
  Драконус, один из скованных
  Дич, один из скованных
  Кедаспела, слепой Тисте Анди
  Апсал'ара, богиня воров
  Жемчужина, демон
  
  Черный Коралл
  
  Аномандер Рейк, Сын Тьмы
  Верховная Жрица
  Спиннок Дюрав, Тисте Анди
  Эндест Силан, Тисте Анди, маг
  Корлат,
  Орфанталь, Солтейкены
  Силанна, Элайнт
  Карга, мать Великих Воронов
  Сирдомин, бывший солдат
  Искупитель, новый бог в кургане
  Селинд, жрица Искупителя
  Градизен, разбойник
  Жрикрыс, жрец, помощник Градизена
  
  Прочие
  
  К'рул, Старший Бог
  Худ, бог Смерти
  Второй Сегуле, его Рыцарь
  Каладан Бруд, полководец
  Темный Трон, бог Тени
  Котиллион, покровитель ассасинов
  Барен
  Слепая,
  Руд,
  Шен,
  Геара, Гончие Псы Теней
  Блед,
  Локон, новые Гончие
  Каллор, странствующий воин
  Готос, Джагут
  Старший, строитель
  Карса Орлонг, Тоблакай
  Семар Дев, ведьма
  Скиталец, чужак
  Сэманкелик, умирающий бог
  Скол, Тисте Анди, Глашатай Тьмы
  Нимандер Голит,
  Скиньтик,
  Ненанда,
  Кедевисс,
  Араната,
  Десра, Тисте Анди
  Искар Джарак (Вискиджек), командир Сжигателей Мостов (погиб под Кораллом)
  Брукхалиан Смертный Меч Фенера (погиб в Капустане)
  Тук Младший, бывший малазанский солдат (погиб в Овл'дане)
  
  Упоминаются в книге
  
  Рулад Сенгар, вождь Тисте Эдур
  Келланвед, первый император малазанский
  Лейсин, императрица малазанская
  Тавора Паран, Адъюнкт императрицы
  Ганоэс Паран, ее брат, Владыка Фатида
  Бен Адэфон Делат, малазанский боевой маг
  Ков, Верховный Маг из Багряной Гвардии
  Шкуродер, командующий одной из компаний Багряной Гвардии
  Турбан Орр, политик-интриган, убитый Ралликом Номом
  Симталь, его сообщница
  Серебряная Лиса, шаманка Имассов
  Ночная Стужа, малазанская колдунья, погибла при осаде Крепи
  Беллурдан, малазанский маг, любовник Ночной Стужи
  Хохолок, малазанский маг, погиб при осаде Крепи (душа его переселилась в куклу)
  Апсалар, возлюбленная Резака
  Икарий, подопечный Маппо
  
  
  
  ***
  
  Скажи правду и замри, пока не очистится вода между нами.
  
  Поучения Тисте Анди
  
  
  
  Пролог
  
  
  - Я не знаю имени этого города, - пробормотал оборванец, теребя края тряпки, бывшей некогда роскошным плащом. Он носил плетеный кожаный ремень; на ремне висел длинный поводок, тоже потрепанный и ветхий. - Думаю, какое-то имя ему нужно, - продолжил он, повысив голос, стараясь перекричать яростно лающих псов, - но что-то воображение отказало. Да и вряд ли кому - то еще это интересно.
  Женщина, с которой он дружелюбно заговорил, только что прибыла. Она мало что помнила о прошлой жизни. Своей собаки у нее никогда не было - но сейчас она обнаружила в руках поводок со злобной тварью, которая тащит ее по улице странного города, не забывая по пути бросаться на каждого встречного. Наконец гнилой поводок лопнул, предоставив собаке возможность вырваться и напасть на пса, принадлежащего незнакомцу.
  Два зверя старались убить друг дружку прямо посередине улицы. Вокруг не осталось никого, кроме их предположительных владельцев. Вместо пыли по сторонам уже летели брызги крови и клочья меха.
  - Недавно тут был гарнизон, трое не знакомых между собой солдат, - сказал мужчина. - Но они один за другим пропали.
  - Никогда не владела собакой, - отозвалась женщина, не сразу поняв, что это первые ее слова с самого... ну, с прошлого времени.
  - Как и я, - поддержал ее мужчина. - До сих пор мой пес был единственным в городе. Как-то странно. Никогда особенно не любил этих злобных тварей.
  - И давно ли вы... гм, здесь?
  - Не имею представления. Кажется, всегда.
  Она огляделась и кивнула: - Я тоже.
  - Увы, ваша собака, похоже, сдохла.
  - Ох. И точно. - Она нахмурилась, глядя на конец оборванного поводка. - Подозреваю, что новый мне не нужен.
  - Не будьте так уверены, - сказал мужчина. - Кажется, здесь мы повторяем всё снова и снова. Слушайте, возьмите мой. Я им вообще не пользовался.
  Она приняла свернутый ремешок. - Спасибо. - Поглядела туда, где скорчилась в пыли ее мертвая, порванная в клочья собака. Победитель полз к хозяину, оставляя кровавую полосу.
  Все тут кажется странно искаженным, в том числе, как подумала она, и собственные побуждения. Она присела и бережно подняла изуродованную голову мертвой собаки, набросив на шею ременную петлю; затем опустила окровавленную голову на землю и встала, держа поводок в правой руке.
  Мужчина уже стоял рядом. - Да, как-то непонятно всё, не так ли?
  - Да.
  - А мы думали, что жизнь непонятна.
  Она метнула на него быстрый взгляд: - Значит, мы мертвы?
  - Думаю, да.
  - Тогда еще непонятнее. Меня должны были положить в склеп. Отличный, прочный склеп - я сама его видела. Богато украшенный, защищенный от воров, с флягами вина и сушеным мясом и фруктами для путешествия... - Тут она показала на свою рваную одежду: - Я должна быть в лучшем наряде, во всех своих драгоценностях.
  - Богачка, значит.
  - Да. - Она снова поглядела на мертвую собаку на конце поводка.
  - Уже нет.
  Она сверкнула глазами, но тут же поняла, что гнев теперь неуместен. - Никогда не видела раньше этого города. Он, кажется, распадается на части.
  - Да, все распадается. Вы правы.
  - Не знаю, где жила... ох, странно всё это звучит. - Она начала озираться. - Тут только гниль и прах. А это что - буря надвигается? - Она указала в конец главной улицы. Там над голыми холмами нависали тяжелые, но необычайно светлые тучи.
  Некоторое время они смотрели на них. Казалось, из туч дождем падают нефритовые слезы.
  - Когда-то я был священником, - сказал мужчина. Пес приполз к его ногам и лег, тяжело дыша и роняя из пасти капли крови. - Каждый раз с приближением бури мы закрывали глаза и громко пели хором.
  Женщина поглядела на него с некоторым удивлением: - Вы были священником? Но... почему вы сейчас не со своим богом?
  Мужчина пожал плечами: - Если бы я знал ответ - давняя иллюзия просветленности оказалась бы истиной. - Тут он резко выпрямился. - О, у нас гость.
  К ним неловкой походкой приближалось высокое существо, столь истощенное, что руки и ноги казались древесными корнями. Лицо - гнилая, сухая кожа, натянутая на кости. Клочья седых волос беспорядочно свисают с бледного скальпа, плохо скрывающего череп.
  - Подозреваю, - шепнула женщина, - мне нужно привыкать к подобным зрелищам.
  Ее собеседник промолчал. Они наблюдали за тощим хромым пришельцем. Тот прошествовал мимо; обернувшись вслед, они увидели еще одного незнакомца, тоже высокого, облаченного в длинный серый плащ с капюшоном.
  Казалось, незнакомцы не замечали, что за ними следят. Скрытый капюшоном сказал: - Ходящий-По-Краю.
  - Однажды ты назвал меня героем, - ответил Ходящий-По-Краю. - Чтобы ... унизить.
  - Назвал.
  - Долго же тебе пришлось ждать.
  - Можешь и так думать, Ходящий-По-Краю.
  Седовласый мужчина - очевидно, давно мертвый - склонил голову набок. - Почему сейчас?
  Скрытый капюшоном чуть повернул голову; женщине показалось, что он смотрит на мертвого пса. - Отвращение, - ответил он.
  Ходящий-По-Краю хрипло засмеялся.
  - Что за зловещее место? - прошипел новый голос. Женщина увидела форму - не более чем размытую, тусклую тень - выплывшую из ближайшего переулка. Она двигалась бесшумно, хотя могло показаться, что тень опирается на трость. Вокруг нее внезапно появились огромные псы - два, три, пять.
  Жрец, стоявший рядом с женщиной, буркнул: - Гончие Теней. Вот бы мой бог увидел это!
  - Возможно, он видит вашими глазами.
  - Ох, сомневаюсь.
  Ходящий-По-Краю и его скрывающий лицо компаньон смотрели на приближение тени. Гость был невысок; с каждым шагом он становился все материальнее. Черная трость застучала по мостовой, поднимая облачка пыли. Гончие бродили неподалеку, опустив головы, обнюхивая почву. Ни одна не подошла к мертвой собаке и псу, хрипящему у ног священника.
  Капюшон сказал: - Зловещее? Думаю, оно именно таково. Это, Темный Трон, своего рода некрополь. Селение отставников. Вневременное и одновременно бесполезное. Такие места, - добавил он, - встречаются везде.
  - Говори за себя, - сказал Темный Трон. - Поглядите на нас. Выжидаем. Выжидаем. О, если бы я был человеком, жадным до славы и богатства! - Он внезапно хихикнул: - Если бы любой из нас был!
  Тут Гончие подбежали к нему, ощетинились. Они не сводили глаз с чего-то, появившегося в конце улицы. - Еще один, - прошептал жрец. - Еще один, последний.
  - Все это случится снова? - спросила женщина. Ее вдруг пронизал холодный страх. "Кто-то идет. О боги, кто-то идет". - Завтра? Скажи!
  - Думаю, что нет, - не сразу ответил жрец. Он наконец оторвал взгляд от пыльного трупа собаки. - Нет, повторил он. - Думаю, нет.
  Нефритовый дождь застучал по холмам, словно стрелы десяти тысяч битв. По улице разнесся скрип тележных колес.
  Она повернулась к источнику звука. - О! - сказала она с внезапным облегчением, - вот и мой экипаж.
  
  ***
  
  Когда-то он был колдуном из Крепи, которого отчаяние довело до предательства. Но Аномандера Рейка не интересовало отчаяние, как и любая другая причина, которую Дич и его приятели могли бы предоставить в оправдание. Предавших Сына Тьмы поцеловал Драгнипур... теперь среди надрывающихся в бесконечном сумраке можно встретить людей со знакомыми лицами, можно взглянуть в понимающие глаза. Но что он сумеет прочитать в них? То же, что они могут увидеть в его глазах.
  Отчаяние не помогает.
  Случайные, редкие мысли, такие же нежеланные, как и все прочие мысли. Они дразнили его видимостью свободы - ведь мысли могут летать туда и сюда, возможно, подниматься к чуждым небесам, вплетаясь в потоки теплого, веселого как смех ветра. Вот только самому Дичу не сбежать, даже не закрыть глаза на видимое вокруг. Маслянистая грязь, острые черные камни, проткнувшие подошвы гнилых сапог; ужасно промозглый воздух, стянувший кожу, покрывший ее пленкой - словно сам этот мир болен лихорадкой и истекает потом. Слабые крики - на слух Дича, они как будто доносятся издалека; ближе и громче - скрип массивного механизма из дерева и бронзы, тупой лязг цепей.
  Вперед и вперед, но шторм сзади все приближается, туча громоздится над тучей, стальные и серебристые шкворни пронизывают их сверху донизу. На пленников начал сыпаться пепел - сейчас он валится без перерывов, холодный словно снег, но не тающий. Хлопья смешиваются с грязью, так что кажется - они шагают по полям шлака и мусора.
  Дич не отличался хрупкостью и слабостью, хотя и был колдуном. В прошлой жизни его грубое лицо вызывало ассоциации скорее с вором или ночным налетчиком. Да, его черты были тяжелыми, угловатыми, почти звероподобными. Он силач - но здесь, на цепи Бремени, это не дает преимуществ. Только не в темной душе Драгнипура.
  Тяжесть была необоримой - и все же он боролся. Путь казался бесконечным, он вопиял голосами безумия, и все же Дич держался за душевное здоровье, как утопающий держится за веревку. Он тащится вперед, шаг за шагом. Железные кандалы стерли ноги до крови. Боли не видно конца. Завязшие в грязи фигуры шевелятся по сторонам; за ними в сумраке смутно видны другие, бесчисленные другие.
  Есть ли утешение в общей судьбе? Вопрос этот - приглашение к истерическому смеху, к падению в ласковое забытье безумия. Нет, вполне очевидно, что утешения нет. Ясно, все они разделяют общие черты - глупость, невезучесть и упрямую неосторожность; но эти черты не способствуют формированию дружбы. К тому же спутники имеют обыкновение меняться в мгновение ока - один несчастный дурак сменяет другого со скоростью песчаного вихря.
  Налегай на цепи, приводи Бремя в движение! Кошмарное бегство не оставляет времени и сил на беседы. Поэтому Дич не обратил внимания на руку, опустившуюся на плечо. Один раз, второй. В третий раз рука ударила с силой, заставившей колдуна пошатнуться. Он выругался и повернулся, сверкнув глазами на нового спутника.
  Раньше, давным-давно, при виде такого страшилища он отскочил бы. Сердце заплясало бы от ужаса.
  Демон был громадным, он навис над головой. Увы, королевская кровь не дает привилегий в Драгнипуре... Дич увидел, что демон несет павших, лишившихся сил. Он подобрал десятка два тел, накрутил на себя их цепи. Мышцы вздувались, перекатывались, скручивались, ибо демон напрягал их сверх всякого вероятия. Он тяжело продвигался вперед. Тощие тела, которые он прижимал рукой к боку, казались связками хвороста. Вот дернулась одна голова, женская - незрячие глаза скользнули по лицу колдуна... и упала назад, словно голова новорожденной обезьянки...
   - Глупец!- прорычал Дич. - Брось их на дно!
  - Нет места, - тонким, каким-то детским голосом ответил демон.
  Но колдун давно истратил сочувствие. Демону было бы лучше оставить павших позади... но тогда все они ощутят дополнительный вес, жестокое натяжение цепей. Но если падет и он сам? Если потеряет эту необыкновенную силу, сдастся? - Проклятие дураку! - зарычал Дич. - Мог бы убить несколько новых драконов, чтоб его!
  - Не справляемся, - пискнул демон.
  Дичу захотелось завыть. Неужели и так не ясно? Но в дрожащем голоске звучали одновременно потрясение и печаль; голосок затронул что-то в самой глубине души... - Знаю, друг. Значит, уже недолго.
  - И что тогда?
  Дич потряс головой. - Не знаю.
  - Кто знает?
  Интересный вопрос. Кто-то знает, что случится, когда хаос настигнет их? Здесь, в Драгнипуре?
  В первые моменты после "поцелуя" меча, между безумными попытками бегства и воплями отчаяния, он задавал этот вопрос всем и каждому - он даже к Гончей пытался приставать, но та рьяно налегала на свою цепь, из пасти капала пена... она чуть не затоптала его. Больше он ее не встречал.
  Но кто-то ответил, кто-то заговорил с ним. О чем... он не может вспомнить ничего, кроме имени. Одного имени.
  Драконус.
  
  ***
  
  За бесконечно долгую карьеру она повидала всякое - но бегство двух Гончих Тени было самым обидным зрелищем. Не для такой, как Апсал'ара, Повелительница Воров, предназначено позорное существование уныло влекущей цепь невольницы. Оковы созданы, чтобы вырываться из них, тяготы - чтобы ловко избегать их.
  С первого же мига после болезненного появления здесь она взяла на себя задачу: сломать цепи, приковавшие ее к ужасному миру. Но такая задача становится практически невыполнимой, если ты обречена беспрерывно тащить проклятый фургон. Ей не хотелось снова видеть ужасное сборище, тягловый скот на концах цепей. Омерзительные куски еще живого мяса, бредущие через грязную неровную равнину, блеск открытого глаза, вялое шевеление протянутой к ней руки... ужасная армия неудачников, сдавшихся, истощивших силы.
  Нет, Апсал'ара подобралась поближе к огромной повозке, оказавшись наконец около одного из деревянных колес. Потом замедлила шаг, пока не оказалась позади колеса. Оттуда двинулась вперед, забравшись под скрипящее, сочащееся бурой водой, экскрементами и кровью гниющих, но еще живых существ днище. Подтянув цепь, влезла на полку, что обнаружилась под днищем, над передней осью; прочно укрепилась там, упираясь ногами в днище, а спиной в скользкую доску. У нее есть дар огня, краденый дар - но в промокшей преисподней пламя отказывается пылать. Однако есть еще... трение. Она начала тереть одно звено цепи о другое. Сколько лет это продолжается? Ни малейшего понятия. Здесь нет ни голода, ни жажды. Цепь скрежещет. Вперед, назад. Какое-то тепло ползет по звеньям и ее рукам. Не размягчился ли металл? Не появились ли на нем новые серебристые царапины? Она давно перестала проверять. Усилия достаточно. На этом этапе - достаточно.
  Было. До проклятых Гончих.
  До Гончих и осознания неумолимой истины: фургон замедляется, теперь внутри существ больше, чем снаружи, чем тех, что отчаянно налегают на цепи. Она слышит из темноты жалобные стоны существ, что оказались на самом дне, под грудой множества свежих тел.
  Гончие пробежали мимо фургона. Гончие канули в пасть темноты, что в самом центре.
  Тут был чужак, не скованный чужак. Он дразнил Гончих - Гончих! Она видела его лицо, о да. Даже после того, как он ушел.
  Апсал'ара сразу попробовала прыгнуть вслед псам - только чтобы отпрянуть от невозможного холода этого портала. Холод разрушал плоть, он был страшнее морозного Омтозе Феллака. Холод отрицания. Отказа.
  Нет худшего проклятия, чем надежда. Существо менее значительное разразилось бы рыданиями, сдалось, бросившись под колесо, чтобы вечно тащиться за повозкой - еще один отброс, еще одна кучка сломанных костей и покалеченной плоти, задевающая за камни и увязающая в грязи. Но она - она просто вернулась на свой личный насест и занялась цепью.
  Когда-то она украла луну.
  Она украла огонь.
  Она неслышно ступала по просторным залам Отродья Луны.
  Она была Госпожой Воров.
  И меч украл ее жизнь.
  Так не годится. Не годится.
  
  ***
  
  Лежавший на привычном своем месте, на плоском камне у потока, уродливый пес поднял голову, растревожив жужжащих насекомых. Затем зверь встал. Всю его спину покрывали рубцы, иные достаточно глубокие, чтобы мешать движению мускулов. Пес жил в деревне - но не принадлежал ей. Он не бегал с местной стаей. Не спал у входа в одну из хижин, никому не позволял подойти близко. Даже лошади опасались приближаться к нему.
  Все соглашались, что в глазах пса можно прочитать затаенную горечь и даже глубокую тоску. "Богами тронутый", говаривали старейшины племени Урид - и их мнение означало, что пса никогда не прогонят и не лишат пищи. Его будут терпеть, как терпят всякую богами тронутую тварь.
  Пес трусил по главной улице селения - на удивление ловко, несмотря на уродства. Добравшись до южного края, он продолжил движение - вниз с холма, мимо обросших мхом валунов, мимо куч костей, означавших места, куда уриды бросают мусор. Его уход был замечен двумя девочками, которым оставался еще как минимум год до перехода во взрослую жизнь. Они были похожими на лицо, да и родились с разницей всего в несколько дней. Они владели безмолвным языком, что свойственен близняшкам - хотя и не были близняшками - и этого языка им было достаточно. Поэтому, едва заметив уход трехлапого пса, они наспех похватали оружие и пищу, поспешив по его следам.
  Их уход также был замечен, но особого интереса не вызвал.
  На юг, прочь от родных гор, где кондоры реют среди пиков и волки вплетают голоса в вой ветра.
  На юг, в земли проклятых "детей" - натийцев, туда, где обитают носители войны и чумы, мерзкие поработители Теблоров. Где натийцы плодятся как лемминги, так что кажется - на всей земле не осталось места никому и ничему, кроме них.
  Как и пес, девочки были смелыми и решительными. Черты, унаследованные от отца - но они не знали этого, как не знали и самого отца.
  Пес не оглядывался; даже когда девочки догнали его, он проявил лишь равнодушие. Как правильно сказали старейшины, пес был богами тронутым.
  Деревенские рассказали матери и дочери о бегстве детей. Дочь расплакалась. Мать - нет. Вместо печали она ощутила тепло внизу живота - и погрузилась в воспоминания...
  
  ***
  
  - О хрупкий город! Чужаки приходят ...
  
  Пустая равнина под пустым небом. Одинокий огонь, столь слабый, что почти проглочен кругом закопченных, потрескавшихся камней. На одном из двух плоских валунов, что лежат около костра, сидит низенький толстенький человечек с редкими и грязными волосами. Выцветший красный жилет, под ним льняная рубаха с запятнанными, но когда-то белыми манжетами. Рукава с трудом удерживают в себе ожиревшие руки. Круглое лицо готово поспорить цветом с пламенем. С кулачка - подбородка свисает длинная черная бородка - волос в ней, к сожалению, недостаточно, чтобы заплести в косичку. Он привык крутить и дергать ее, когда захвачен, а то и проглочен раздумьями. А впрочем - и когда вовсе не раздумывает, а лишь старается произвести впечатление мудреца на тех, что, быть может, следят за ним.
  Как раз сейчас он крутит и дергает бороденку, нахмурившись и глядя в костер.
  Что такое пел седовласый бард? Там, на скромной сцене "К'рул-бара", в полночь, когда он сидел на излюбленном месте, довольный жизнью в славном, не раз спасенном им городе?
  - О хрупкий город! Чужаки приходят...
  - Я должен кое-что сказать тебе, Крюпп.
  Коротышка поднял глаза. С другой стороны очага появилась фигура под капюшоном, протянула руки к огню. Крюпп откашлялся. - Немало времени прошло с той поры, как Крюпп обнаружил себя сидящим в том положении, в котором ты видишь его сейчас. Соответственно, Крюпп давно понял, что ты пожелал сообщить ему нечто столь важное, что это нечто достоин выслушать один лишь Крюпп.
  Что-то слабо блеснуло в темноте капюшона. - Я не участвую в войне.
  Крюпп дернул за крысиный хвост бородки. Он гордился собой, ибо сумел промолчать.
  - Ты удивлен? - спросил Старший Бог.
  - Крюпп всегда ожидает неожиданного, старый друг. Неужели ты ожидал иного? Крюпп шокирован. Ах, вот и мысль появилась. Залетела в мозги после дерганья за бороду. К'рул заявляет, что не участвует в войне. Однако же, подозревает Крюпп, он все же является призом войны.
  - О, ты понимаешь, друг мой. - Старший Бог вдохнул. - Я не сказал вслух... но ты выглядишь печальным.
  - Печаль имеет множество оттенков вкуса, и Крюпп перепробовал все.
  - Не желаешь рассказать? Я, смею надеяться, хороший слушатель.
  - Крюпп видит, что тебе досаждают. Может, не время?
   - Не имеет значения.
  - Для Крюппа - имеет.
  К'рул глянул в сторону. Приближался еще один странник - худой, седовласый.
  Крюпп запел: - О хрупкий город! Чужаки приходят ... - Как там дальше?
  Седовласый громко ответил: - ...чтоб в щели спрятаться и затаиться.
  Старший Бог вздохнул.
  - Присоединяйся, друг, - предложил Крюпп. - Сядь у костра. Ты отлично видишь: это сцена, словно созданная для таких как мы. Ночь, очаг, длинная история. Дорогой К'рул, лучший друг Крюппа, ты когда-либо видел, как Крюпп пляшет?
  Незнакомец сел. Изнуренное лицо, выражение горя и боли.
  - Нет, - сказал К'рул. - Думаю, нет. Ни ногами, ни словами.
  Улыбка Крюппа стала мягче. Что-то блеснуло в глазах. - Тогда, друзья мои, готовьтесь просидеть всю ночь. И узреть...
  
  
  
  КНИГА ПЕРВАЯ
  ОБЕТ СОЛНЦУ
  
  
  Создание из слов хрипит
  Кусает режет и отскакивает прочь
  Кровавый ливень заслонил
  Безоблачное небо
  Ужасно откровенье зла
  К чему носить доспехи
  Когда слова в любую влезут щель?
  Бог, обещавший многое, хохочет
  Не время и не место
  Жертвам
  Он их не приемлет
  Он смеется нагло
  Бежит, как дезертир
  Пускай к отходу путь
  Загроможден телами павших
  Мрачною стеной
  Ты знал, что этому бывать
  Не удивляешься
  Охотно принимаешь
  Чужих страданий кубок
  Полный до краев
  Намного лучше, чем ты ожидал
  Гораздо слаще,чем обычное вино
  Сны дурака
  Ну что ж, готовься к драке
  Несносною дворнягой атакуй
  Предел моей души
  На середину улицы беги
  Скаль зубы и вертись, кусая копья
  Алчущие крови
  Пронзающие плоть со всех сторон
  А я не замараю
  Чистых рук.
  
  Хищные слова,
  Бразос из Черного Коралла
  
  
  
  
  
  Глава 1
  
  О хрупкий город! Чужаки приходят,
  Чтоб в щели спрятаться и затаиться.
  О синий город! Где друзья? - за морем!
  Привычней криков счастья стали стоны.
  Невенчанный! Ты полон воробьями,
  Паучьи сети оплели балконы.
  Град обреченный! Ночь ползет неслышно,
  Не спит История, готовясь завершиться.
  
  Хрупкий город,
  Рыбак Кел Тат
  
  
  Она одиноко стоит на балконе, окруженная городом голубого огня. Тьма - нежеланная гостья на первой ночи Празднества Геддероны, и тьму отогнали. Улицы Даруджистана заполнены толпами, люди весело бесчинствуют, провожая конец одного года и встречая год новый. Сырой ночной воздух заполнен разнообразными запахами.
  Внизу идут пиры. Показывают себя юноши и девушки из достойных семей. Столы ломятся от экзотических блюд, дамы разодеты в шелка, повсюду расставлены мужчины и женщины в претенциозных расшитых золотом мундирах - лишенный армии город создал массу частных ополчений, каждый аристократ присвоил себе какое-либо пышное воинское звание.
  Ни на одном из пиров, которые она посетила - под руку с мужем - не встретился ей настоящий офицер Городской Стражи или настоящий солдат в пыльном плаще, в начищенных, но потрескавшихся сапогах, с ножнами из простой кожи, в которые вложен потемневший от времени меч. Однако многие из встреченных бездельников носили на пухлых руках обручи и браслеты наподобие тех, что носят солдаты Малазанской Армии - солдаты, которыми еще недавно матери пугали непослушных детей. "Малазане, сорванец! Ползут в ночи, чтобы украсть глупых детишек! Сделают тебя рабом страшной Императрицы! О да! Они уже в городе!"
  Но их обручи сделаны вовсе не из дешевой бронзы или почерневшего серебра, украшены не малазанскими узорами и знаками воинских рангов, непонятными словно руны на предметах древних культов, которые попадаются в лавках антикваров. О нет, они выкованы из золота, унизаны сапфирами или цветным стеклом - сине-голубых оттенков, в подражание голубому огню, прославившему город. Синий и голубой - цвета тех, кто совершил великие и славные подвиги во имя Даруджистана.
  И ее пальцы недавно касались такого обруча на руке мужа - хотя под ним действительно вздувались твердые мышцы; и столь же твердым, презрительным взором он обводил группки аристократов в гудящем зале. После вхождения в Совет в его взоре появилась властность, а вот презрение читалось в нем уже давно, хотя после недавних побед и достижений он стал спесив выше всякой меры.
  Они величаво шествовали сквозь толпу даруджей, принимая поздравления и знаки уважения; после каждого поклона лицо мужа становилось еще суровее, мускулы напрягались, белела лежащая на эфесе меча рука. Пальцы другой руки теребили богатую перевязь, украшенную по последней моде дуэлянтов. О, его признали равным всем им; он даже стал выше многих. Но это не значило, что торжествующий Горлас Видикас обязан их любить. Чем сильнее они подхалимничают, тем быстрее растет его презрение. Жена подозревала, что мужчины вроде ее мужа больше всего не переносят светские приличия. Почему нельзя зарубить неприятного человека на месте?!
  Знать наелась и напилась, показала себя, позавидовала, потанцевала и наконец, утомилась. Сейчас в банкетных залах и кабинетах можно услышать лишь шаги случайного лакея. А за высокими стенами имений простой народ все еще носится по улицам. Полуголые, скрывшие лица масками горожане выводят на мостовых вызывающе-сложные па Свежевания Фандерай - как будто утро не наступит никогда, как будто мутная луна застыла в бездне, потрясенно взирая на шумное веселье. Стража просто наблюдает, закутавшись в плащи, положив руки на рукояти дубинок и мечей.
  Она стоит на балконе, ясно слыша щебетание и бульканье фонтана, одинокого в неосвещенном саду - высокие и прочные стены особняка отсекли хриплые, но веселые крики ликующих толп, сквозь которые с трудом пробился кортеж. Мутный свет луны слабо мерцает на мелкой ряби прудика.
  Этой ночью голубой свет слишком ярок, отчего кажется - ущербная луна одела траур. Даруджистан стал сапфиром, сверкающим в браслете мира.
   Но вся его красота, вся его самовлюбленная гордость, все его многоразличные голоса не могут порадовать ее.
  Этой ночью госпожа Видикас узрела будущее. Каждый его год. Тогда, когда ощутила крепкую руку супруга. Что до луны... да, она кажется вещью из прошлого, приглушенным воспоминанием. И все же память уносит ее назад.
  На балкон, похожий на вот этот; в ночь, сегодня кажущуюся такой далекой.
  Госпожа Видикас, урожденная Чаллиса Эстрейсиан, узрела будущее. И открыла - здесь, стоя в ночи и опираясь о перила - что лучше бы ей было остаться в прошлом.
  
  ***
  
  "Поговорим о плохих временах, когда кончатся ривийские лепешки". Ругаясь вполголоса, Хватка пробиралась сквозь толпу Приозерного рынка, расталкивая голодных и до одурения пьяных гуляк, не стесняясь пользоваться локтями и сверкать глазами в ответ на каждую полубезумную ухмылку. Наконец она оказалась на узкой улочке, по щиколотку заваленной мусором. Где-то к югу от Парка Бортена. Она предпочла бы более простой путь к любимому бару, но Празднество сейчас в самом разгаре.
  Плотнее прижав подмышкой сверток с плоскими лепешками, она помедлила, стараясь расправить помятый плащ; скривила губы, увидев свежее пятно, оставленное каким-то неосторожным прохожим - эти дурацкие гадробийские кексы! - и попыталась стереть его, отчего пятно стало только больше. Настроение стало еще гаже. Она двинулась дальше, расшвыривая ногами мусор.
  При удаче Госпожи Синий Жемчуг и Дергунчик преуспели больше нее. Они должны добыть салтоанское вино и вернуться в "К'рул-бар". А вот она еще здесь, за двенадцать улиц и две стены от бара. И между ними двадцать - или тридцать? - тысяч обезумевших идиотов. Станут ли приятели ждать? Ни шанса! Проклятая Дымка и ее пристрастие к ривийскому лавашу! Эти мысли и растянутый локоть составили заговор, намереваясь испортить Хватке первую ночь фестиваля. На самом ли деле локоть просто растянут? Судя по тому, как Колотун покосился на досаждающий ей отросток и пожал плечами, дела могут быть и хуже.
  Но чего еще ждать от Колотуна? После отставки он стал жалким; рассчитывать, что его будущее снова взойдет на высоту, словно солнце - столь же бессмысленно, чем надеяться на то, что Худ забыл внести тебя в список. Ну, не он один стал жалким...
  Стоп! Зачем кормить дурной характер заботливо разжеванными мыслями?
  Затем, что ей вроде бы легче становится.
  
  ***
  
  Дестер Ужасный, завернувшись в черный плащ с капюшоном, следил за толстозадой с другой стороны грязной улицы. Он засек ее, когда женщина вышла из дверей "К'рул-бара" - кульминация четырех ночей усердного наблюдения из тщательно выбранного, скрытого темнотой угла.
  Глава клана предупреждал, что объекты прежде были солдатами; но Дестер Ужасный не находил никаких доказательств, что они сохранили форму. Они старики, унылые, редко когда трезвеющие... а эта носит такой широкий и толстый плащ явно потому, что разжирела и стесняется этого.
  Следить за ней в толпе оказалось довольно легко - она была на голову выше среднего гадробийца, к тому же выбрала дорогу через жалкий ривийский рынок у Озера, вероятно, избегая показываться на даруджийских улицах - странная привычка, которая вскоре окажется для нее роковой.
  Сам Дестер был даруджем, поэтому он с легкостью отслеживал голову цели и успешно проталкивался сквозь плотные кучки весельчаков.
  Едва женщина оказалась в конце улочки, Дестер охотничьим шагом поспешил вслед и оказался на перекрестке как раз когда она свернула в проход через стену Второго Круга, в тоннель, выводящий внутрь Третьего Круга.
  Начавшаяся после исчезновения Ворканы череда войн внутри Гильдии наконец пришла к завершению; Дестер был более или менее доволен новым Великим Мастером, оказавшимся одновременно жестоким и умным, тогда как прочие претенденты были просто жестокими. Ассасину Гильдии нельзя быть дураком - тогда смотреть в будущее можно с оптимизмом.
  Контракт пришелся кстати. Довольно простое задание - но будьте уверены, Дестер и другие члены клана повысят свой престиж, полностью выполнив его.
  Облаченные в перчатки руки погладили рукояти спрятанных в рукавах кинжалов. Для большей надежности он смазал лезвия даружийской стали густой пастой морантского яда, тральба.
  В эти дни яд стал страховкой, которой пользуются почти все убийцы Гильдии, работающие на улицах - да и многие из скользящих по Дороге Воров, что пролегает по крышам. Был некогда ассасин, приближенный Ворканы, проявивший великое искусство убивать без помощи магии - в ту ночь, когда предал свой клан. Он использовал яд. В ту ночь кровавой резни он доказал превосходство этого, столь мирского средства.
  Дестер слышал, что принятые некоторых кланов строили тайные храмы в честь Раллика Нома, создав культ, члены которого узнают друг друга по особым знакам. Разумеется, Себа Крафар, новый Великий Мастер, одним из первых указов запретил культ, и произошла чистка, после которой пятеро Глав кланов встретили рассвет алой улыбкой поперек горла.
  А еще Дестер слышал немало намеков, что культ далеко не уничтожен. Он просто зарылся еще глубже.
  На деле никто не знал, какие яды использовал Раллик Ном; Дестер верил, что это тральб, потому что самая малая капля морантского яда лишает человека сознания, а потом наступает глубокая кома, обычно ведущая к смерти. Большая доза просто ускоряет процесс, гарантируя надежный проход через врата Худа.
  Толстозадая спешила.
  Четыре улицы до "К'рул-бара" - если она идет в правильном направлении, в чем он ПОЧТИ уверен. Скоро покажется длинная извилистая аллея. Придется пройти ее, миновав слева задний двор Арсенала Третьего Круга, а справа забор общественной бани - высокий, солидный, но обшарпанный. В бане есть окошки только на верхнем этаже, узкие, неосвещенные. Почти совершенно темный проход.
  Он убьет ее здесь.
  
  ***
  
  Усевшийся на декоративную башенку одного из углов ограды Чилбес каменными глазами смотрел на диковатое местечко внизу. Обширный сад с прудом, недавно переделанным, но находящимся в небрежении; беспорядочно разбросанные, утонувшие во мху колонны. Прямо перед ним - корявые деревья с толстыми сучьями и жухлой темной листвой, заросшие у оснований пышной травой; извитая тропка ведет к расползшемуся приземистому дому, не похожему на другие строения Даруджистана.
  Редко когда появляется свет за этими запертыми ставнями - тусклый, перемещающийся без видимой системы. Двери никогда не открываются.
  Чилбес был гигантом для своего племени. Тяжелый как барсук, мощные мышцы под толстой кожей; крылья, слишком маленькие, чтобы легко поднять тело в воздух. Каждый взмах кожистых крыльев обычно сопровождался исходящим из пасти демона стоном.
  В этот раз все было еще хуже обычного. Он не шевелился несколько месяцев, он восседал, спрятавшись от назойливых глаз, в сумраке под огромной веткой дерева, что стоит в дальнем уголке сада. И наконец заметил промельк движения, шорох шагов - от уродливого черного дома через тропу - земля взрывалась под стопами, отверзая череду жадных ртов, корни извивались, стараясь схватить беглеца... Чилбес понял, что стража его закончилась.
  Тень скорчилась у низкой ограды Дома Азата, словно созерцая наползающие корни. Но еще через миг она поднялась и пропала, перелетев над стеной словно пятно жидкой тьмы.
  Чилбес, кряхтя, простер трепещущие крылья, отряхнул грязь с перепонок между тонкими, похожими на ребра, пальцами - спрыгнул с ветки, сумев поймать воздушный поток - бешено забив крыльями, отчего стоны стали звучать особенно дико - и приземлился, тяжело ударившись о вязкую почву.
  Разбрасывая ветки и листья, демон побежал обратно, к стене имения. Он слышал, как корни развернулись и ползут за ним. Чилбес вонзил когти в штукатурку и влез на обычный насест. Конечно, для страха нет разумной причины. Корни никогда не вылезали за пределы ограды Дома - он поглядел назад ...
  ... и с визгом подпрыгнул, оказавшись в заброшенном саду имения.
  "Ох, никто не любит демонов!"
  Холодный воздух над прудом - крылья захлопали, подбросив его вверх. Демон пропал в очи.
  Слово, да, слово хозяину. Самое важное слово. Такое неожиданное, такое обжигающее и опасное!
  Чилбес что есть силы колотил крыльями. Тучный демон поднимался в небо над сине-голубым городом.
  
  ***
  
  Зечан Бросок и Гиддин Быстрый нашли идеальное место для засады. Двадцать шагов по переулку, дверные ниши одна напротив другой. Недавно мимо прошли пятеро пьяниц, ни один не заметил неподвижно стоявших в чернильной тьме ассасинов. Они уже скрывались из вида. Путь свободен... просто шагнуть вперед - и прольется кровь.
  Цели приближались. Оба тащили по глиняной корчаге и слегка пошатывались. Они, видимо, спорили - на языке, которого Зечан не знал. Малазанский? Быстрый взгляд налево. Пьяницы как раз вышли из переулка, слившись с пестрой толпой гуляющих.
  Зечан и Гиддин проследили за целями от бара, видели, как те нашли торговку вином, поторговались хорошенько, передали деньги и взяли корчаги.
  Значит, где-то по пути они откупорили вино. Иначе почему так громко ругаются? Тот, что повыше, что ходит словно на цыпочках и наделен синей кожей - Зечан хорошо видел только его - замедлил шаг, потом оперся на стену. Казалось, он готов извергнуть ужин наружу.
  Но вскоре он оправился. Спор затих сам собой. Высокий распрямил спину и подошел к второму; судя по шелесту мусора, они шли бок о бок.
  Просто идеально.
  Все по плану. Без сюрпризов. Зечан обожает такие ночи.
  
  ***
  
  Дестер рванулся за ничего не ведающей женщиной. Мокасины бесшумно касались мостовой. Двенадцать шагов, восемь, четыре...
  Она развернулась, сбрасывая плащ.
  Размытый проблеск оружейной стали, арка рубящего выпада... Дестера занесло, когда он попытался изменить направление, уйти с пути меча - двуручный меч, сбереги Беру! - и что-то царапнуло по горлу. Он скорчился, падая влево; резко выбросил вперед обе руки с кинжалами на случай, если треклятая баба подошла ближе.
  Двуручный меч!
  Шее стало тепло. Тепло струилось по груди, забиралось под рубашку из оленьей кожи. Аллея расплылась, в глазах потемнело. Дестер Ужасный присел, замолотив кинжалами. По виску ударили сапогом или латной перчаткой. Новые брызги на мостовой. Он уже не мог удержать оружие. Клинки звякнули по брусчатке.
  Слепой и одуревший, он валялся на камнях. Стало холодно.
  Разумом овладела странная леность. Мысли растекались и уплывали, забирая с собой его самого.
  
  ***
  
  Хватка встала над телом. Кончик меча влажно поблескивал, притягивая взор. Почему-то вспомнились маки после дождя. Она хмыкнула. Ублюдок был быстрым, почти избежал выпада. Удайся ему это - пришлось бы хорошенько потрудиться. И все же она выпотрошила бы негодяя. Если он не был приучен метать эти крошечные кинжальчики.
  В толпе гадробийцев вам вряд ли угрожает что-то хуже карманника. Люди здесь необыкновенно милы. Но и выделить одного человека в толпе легко - если он не гадробиец.
  Мертвец у ее ног - дарудж. Он мог с таким же успехом нацепить на голову фонарь. Парень возвышался над всеми.
  И все же... она нахмурилась. "Ты не разбойник. Такие кинжалы...
  Дыханье Худа!"
  Она вложила меч в ножны и постаралась получше скрыть оружие под плащом (если увидит Стража, придется провести ночь в тюрьме и заплатить огромный штраф). Затем Хватка поудобнее перехватила пачку лепешек и двинулась дальше.
  "Похоже, Дымку тоже ждет куча неприятностей".
  
  ***
  
  Зечан и Гиддин одновременно выскочили из ниш, воздели кинжалы.
  Высокий завопил, едва оружие Гиддина вошло в плоть. Колени малазанина подогнулись, изо рта хлынула рвота; он упал, разливая вино.
  Оружие Зечана прошило кожу и заскрежетало по ребрам. По кинжалу на легкое. Вытащив клинки, ассасин отступил, любуясь на падение рыжеволосого.
  Меч вонзился в шею Зечана.
  Он умер прежде, чем упал на мостовую.
  Гиддин, склонившийся над первым малазанином, оглянулся.
  Руки охватили его голову. Одна зажала рот... и вдруг в легкие ассасина хлынула вода. Он тонул. Руки сильнее сжали рот, заткнули ноздри. Тьма наступала... он медленно поплыл...
  Дергунчик фыркнул и вытащил меч из тела. Пнул ассасина в лицо, чтобы сильнее выразить негодование.
  Напротив ухмылялся Синий Жемчуг: - Видел, каким фонтаном его вырвало? Если я не гений, то уж и не знаю, кого...
  - Замолкни, - бросил Дергунчик. - Это не обычные любители выпить на дармовщинку, если еще не понял.
  Синий Жемчуг нахмурился и поглядел на лежащее тело, изо рта и носа которого сочилась вода. Напан провел рукой по блестящей лысине. - Да. Но все равно они любители. Худ, мы заметили дыхание за половину улицы. Они затаились, когда мимо прошли пьяницы, показав, что охотятся не за случайными людьми. Значит...
  - За нами. Да, и я так думаю.
  - Идем назад, - занервничал Синий Жемчуг.
  Дергунчик потянул за усы. Кивнул. - Сделай иллюзию еще раз. Мы идем в десяти шагах от себя.
  - Легко, сержант...
  - Я больше не сержант.
  - Ну? Тогда почему все еще лаешь приказами?
  
  ***
  
  К тому времени, когда Хватка оказалась в пределах видимости "К'рул-бара", она пылала гневом. Женщина помедлила, озираясь. Заметила кого-то в тени напротив двери. Капюшон натянут, руки спрятаны.
  Хватка поспешила к нему.
  Ее заметили, когда до чужака оставалось шагов десять. Он выпрямился, заволновался - это заметно было по нервным движениям рук, колыханию плаща. Между ними вклинились несколько празднующих; едва они прошли, Хватка одним прыжком покрыла оставшееся расстояние.
  Неизвестно, чего ожидал незнакомец - может, громких публичных обвинений - но сразу стало ясно, что к пинку промеж ног он готов не был. Едва мужчина упал, Хватка хлопнула его рукой по затылку, помогая плотнее улечься. Лоб незнакомца противно хрустнул. Тело охватили судороги.
  Какой-то прохожий замер, уставившись на дергающееся тело.
  - Ты! - бросила Хватка. - У тебя что, проблемы?
  Тот удивленно дернул плечом: - Никаких, милашка. Поделом ему. Не стой вот так. А давай поженимся?
  - Иди подальше.
  Незнакомец поплелся дальше, бормоча про неудачи в любви. Хватка поглядела по сторонам, ожидая, что кто-то еще выскочит из тайного укрытия. Но если кто-то и убежал, она не успела увидеть. Гораздо вероятнее, что глаза наблюдателя впиваются в нее с высоты ближайшей крыши.
  Человек на земле прекратил корчиться.
  Она отвернулась и пошла к входу "К'рул-бара".
  - Хватка!
  Она была уже в двух шагах от потертой двери. Обернулась: Дергунчик и Синий Жемчуг спешат к ней, в руках по жбану с салтоанским вином. У Дергуна на лице свирепое выражение; Синий - он идет на шаг позади отставного сержанта - повернул голову и смотрит на простершееся на мостовой тело. Уличные беспризорники уже деловито обирают мертвеца. Опередили...
  - Сюда, вы двое! - бросила Хватка. - И смотрите по сторонам!
  - Опасно нынче за покупками ходить, - сказал Дергунчик. - Синий сделал иллюзию, и мы прям сразу засаду заметили...
  В последний раз окинув взором улицу, Хватка схватила их под руки и бесцеремонно потащила в дверь. - Внутрь, идиоты.
  
  ***
  
  "Невероятно! Эта ночь так взбесила меня, что я ответила отказом на первое честное брачное предложение за двадцать лет".
  Дымка сидела на том месте, на котором сидела всегда, когда чувствовала неприятности - за столиком в тени сразу за дверью. Сидела и оправдывала свое прозвище, да еще вытягивала ноги так, чтобы всякий входящий споткнулся.
  Переступив порог, Хватка с силой пнула по сапогам подруги.
  - Ой! Лодыжка!
  Хватка швырнула сверток лаваша на колени Дымки.
  - Ух!
  Дергунчик и Синий Жемчуг пробрались мимо нее. Отставной сержант фыркнул: - Теперь у нас на входе есть звонок. Страшный такой, кричит "ух-ах!"
  Но Дымка уже опомнилась и разворачивала сверток.
  - Знаешь, Дым, - сказала, усаживаясь у стойки, Хватка, - ривийские старухи плюют на сковороду, прежде чем плюхнуть туда тесто. Старинный обычай, благословение духов...
  - Вовсе нет, - оборвала ее Дымка, хрустя слоями обертки. - Они слышат шипение и понимают: сковорода нагрелась.
  - Все не так просто, - пробормотал Синий Жемчуг.
  Хватка поморщилась и кивнула: - Да. Давайте-ка все пойдем в контору. Дымка, пойди отыщи Колотуна.
  - Неудачное время, - заметила Дымка.
  - Что?
  - Штырь не вовремя отправился паломничать.
  - Ему повезло.
  Дымка не спеша встала и произнесла, жуя кусок хлеба: - Дюкер?
  Хватка подумала и сказала - Спроси. Если захочет, пусть придет.
  Дымка моргнула. - Убила кого ночью, Хва?
  Отсутствие ответа может быть достаточным ответом. Хватка подозрительно оглядела кучку посетителей. Всё это пьяницы, уже неспособные выползти на улицу в двенадцатый звон, как требует обычный порядок. Все как один старые знакомцы. И хорошо. Махнув остальным рукой, Хватка пошла по ступеням.
  
  ***
  
  Проклятый бард блеял в дальнем углу большого зала строки одной из самых темных поэм про Аномандариса. Никто его не слушал.
  Эти трое видели друг в друге новое поколение членов Совета Даруджистана. Шарден Лим - самый высокий и худой; лицо у него сухое, глаза блекло-голубые, а губы под крючком носа постоянно кривятся, словно он не может сдержать отвращения, видя грехи мира. Мышцы его левой руки вдвое толще, чем правой; кожа перечерчена полосками шрамов, которые он с гордостью выставляет напоказ. Он взирает на мужа с таким видом, будто готовится предъявить права на его жену; она ощущала этот взгляд, словно холодную загребущую руку на горле. Миг спустя блеклые глаза скользнули в сторону, по лицу промелькнула тень усмешки и рука протянулась к забытому на каминной полке бокалу. Напротив Шардена Лима, по ту сторону угасающего очага стоял и гладил длинными пальцами вставленные в кладку древние "молот-камни" Ханут Орр. Этот любимчик половины знатных дам (и замужних и лишившихся девства иными способами) поистине воплощает в себе заманчивую комбинацию опасного очарования и наглой самоуверенности - двух черт, соблазняющих даже умных (во всем ином) женщин. Всем отлично известно, как он обожает видеть любовниц, ползающих на коленях и вымаливающих крохи внимания!
  Муж Чаллисы развалился в любимом кресле слева от Ханута Орра, вытянув ноги и задумчиво поглядывая на бокал. Вино цвета голубой крови медленно вращалось, потому что он лениво покачивал сосуд в руке.
  - Дорогая супруга, - сказал он, растягивая слова, - воздух балкона оживил тебя?
  - Вина? - предложил Шарден Лим, подняв брови, словно услужить ей - цель всей его жизни.
  Не должен ли супруг проявить недовольство при столь откровенных насмешках так называемых друзей? Однако Горлас казался равнодушным.
  - Нет, благодарю вас, Советник Лим. Я просто пришла пожелать спокойной ночи. Горлас, ты остаешься?
  Муж не оторвал взора от бокала, хотя губы зашевелились, словно он снова посмаковал последний глоток и внезапно ощутил горечь.
  Невольный взгляд на Шардена обнаружил, что тот откровенно забавляется и одновременно показывает: он-то не стал бы обходиться с ней столь пренебрежительно.
  Внезапно ее обуяла темная порочность; Чаллиса обнаружила, что глядит ему прямо в глаза и улыбается.
  Можно было с уверенностью сказать, что Горлас Видикас не заметил их безмолвной беседы. Но Орр заметил; его усмешка оказалась гораздо более презрительной и какой-то дикой.
  Чаллиса раздраженно отвернулась.
  Служанка шагала за ней по широкой лестнице единственной свидетельницей напряжения спины. Чаллиса вошла в комнату, закрыла дверь и швырнула плащ на стул. - Разложи драгоценности.
  - Госпожа?
  Она резко развернулась к пожилой женщине: - Я желаю осмотреть драгоценности!
  Служанка присела и кинулась исполнять приказание.
  - Старые, - крикнула вслед Чаллиса. Времен, что были до этих. Когда она была всего лишь девочкой, восхищавшейся дарами поклонников, всеми этими знаками почтения, еще влажными после потных рук. О, как много было тогда возможностей!
  Глаза сузились. Вот разложенные сокровища ее суетности.
  "Ну, может, и не только тогда. Что это значило? Значит ли это хоть что-то сейчас?"
  Муж получил все, чего желал. Трое дуэлянтов, трое суровых мужчин с грубыми голосами сидят в Совете. Да, ему нужен лишь один за раз.
  А как насчет ее желаний?
  "Но... этого ли я хочу?"
  Она не знает.
  - Госпожа?
  Разложенные на потертой скатерти тщеты сокровища детства казались... дешевыми. Безвкусными. Один вид безделушек породил тяжесть в желудке. Ее затошнило. - Сложи все в коробку, - приказала она служанке. - Утром продадим.
  
  ***
  
  Не следовало задерживаться в саду. Любезная хозяйка, вдова Сефарла, забылась пьяным сном на мраморной скамейке, все еще держа в руке кубок, склонив набок голову и раскрыв рот; громкий храп заполнил знойный воздух ночи. Неудача позабавила Муриллио, и он постоял еще немного, потягивая вино и смакуя языком нежные нюансы букета. Тихий звук предупредил его о появлении постороннего.
  Муриллио обернулся и обнаружил дочку вдовы.
  Да, не надо было делать этого.
  Вполовину его моложе. Но это теперь всегда так. Она миновала порог взросления три или четыре года назад и уже приобрела облик молодой женщины (мужчинам очень трудно понять, сколько таким лет - двадцать или тридцать). Но все суждения служат лишь самооправданию, так что забудем.
  Наверное, и вина было слишком много. Достаточно, чтобы растопить решимость, забыть о зрелости и грузе лет за спиной, по причине коего - постоянно напоминал он себе - все меньшее число лукавых взглядов летит в его сторону. Да, кое-какие бывалые женщины могли бы назвать его "опытным". Но разум мужчины с легкостью убегает от констатации досадных новых истин - или, что еще хуже, досадных, но уже не новых истин. Ходячая мудрость говорит, что пред лицом истины всякий мужчина - дуэлянт в крови от тысячи порезов.
  Но в тот миг, когда взор Муриллио скрестился с взором Делиш, незамужней дочки вдовы Сефарлы, эти мысли не явились в его голову. Вино, заключил он впоследствии. Жара и запарка празднества, ароматы цветов в теплом влажном воздухе. Тот факт, что она была почти голая - лишь в невесомой шелковой рубашке. Тонкие темные волосы пострижены очень коротко, по последней девичьей моде. Лицо бледное как сливки, губы полные, на носу маленькая горбинка... переменчивые карие глаза раскрыты широко, словно у нищей побродяжки - вот только в руках нет потертой чаши для подаяний. Эта несчастная просит чего-то другого...
  Обрадовавшись доносящемуся со скамейки храпу и ужаснувшись своей радости, Муриллио низко поклонился. - Отлично подобрала время, дорогая, - сказал он, окончив поклон. - Я тут думал, как лучше помочь твоей маменьке добраться до постели. Есть предложения?
  Движение безупречно красивой головы. - Она спит снаружи почти всегда. Вот и этой ночью...
  Голос был юным, однако же ни гнусавым, ни слишком высоким (как повелось в наши дни среди молодых девушек). Он совсем не помог вспомнить о великой разнице лет.
  О, как он сожалеет о той ночи! Задним числом.
  - Она и не думала, что вы примете приглашение, - продолжала Делиш, опуская взор (она сбросила одну из сандалий и теперь искала ее, шевеля нежными пальчиками). - Хотя вы такой желанный гость. Я имею в виду - особенно ночью.
  Слишком умно. Его вялое и почти сдувшееся эго мигом воспряло. - О дорогая, зачем ты здесь? Список твоих поклонников включает целый легион, я уверен. Среди них...
  - Среди них ни одного, достойного назваться мужчиной.
  Не разорвались ли сейчас тысячи пропитанных гормонами сердец от случайно брошенного ей слова? Не скрипят ли сейчас кровати, на коих мечутся пропитанные потом одинокие тела? Он почти верил во все это.
  - В том числе и Прелик.
  - Прости... кто?
  - Пьяный бесполезный дурак, что спит сейчас в фойе. Хватался за меч целый вечер. Это было омерзительно.
  "Омерзительно. Да, теперь понимаю".
  - Юноши склонны преувеличивать свой энтузиазм, - заметил Муриллио. - Не сомневаюсь, бедный Прелик предвкушал сию ночь неделями, если не месяцами. Естественно, поддался нервной ажитации, доведенный до предела страсти близостью твоего присутствия. Пожалей бедных юношей, Делиш. Хотя бы этого они заслуживают.
  - Жалость не по мне, Муриллио.
  Не нужно было ей ТАК произносить его имя. Не нужно было ему слушать. Вообще. Ни слова.
  - Делиш, сможет твой желудок вынести совет, особенно от такого, как я?
  Она кивнула, хотя на лице было написано едва скрываемое нетерпение.
  - Ищи себе тихих. Не тех, что хвастаются и выказывают наглость. Тихих, Делиш. Наблюдательных.
  - Таких я не знаю.
  - О, они есть. Совсем рядом, стоит лишь поглядеть внимательнее.
  Она сбросила уже обе сандалии. Легкомысленно отмахнувшись рукой от его совета, каким-то образом оказалась еще ближе. Подняла взор, как будто застеснявшись, но не отводила глаз слишком долго для скромницы. - Не тихих. Не жалких. Не... детей! Не сегодня, Муриллио. Не под такой луной.
  Он обнаружил себя в ее объятиях. Теплое тело, слишком рьяное и прикрытое всего лишь тонким как пленка шелком. Она как будто взлетала над ним - сильфида! - он подумал: "Не под такой луной?"
  Увы, это было последним из ее изящных поступков: она уже срывала с него одежду, полные алые губы раздвинулись, мелькнул язычок, она укусила его за губу, в его руке была одна из полных грудей, вторая рука скользнула по ее спине, ухватилась за ягодицы и поддернула вверх; она раздвинула ноги и прочно закрепилась на его пояснице; он услышал, как звякает, падая на камни между его сапог, пряжка пояса.
  Это была женщина некрупная, не тяжелая, но на удивление атлетически сложенная; она оседлала его с такой яростью, что Муриллио ощущал треск в спине при каждом подскоке. Он перетек в привычную для таких случаев позицию, дающую силы стойко выдержать весьма многое, и не упустил возможности убедиться, что храп сзади не прекратился. Тотчас же мощный звук поразил его с интенсивностью пророческого растворения, капитуляции перед хором жизни - "годы берут свое, и всем нам суждено умереть". Если бы он позволил чуть дольше продлиться мгновенному уколу сознания, то лишился бы мужской силы. А тем временем Делиш утомилась, вздохи ее стали хриплыми и грубыми, по телу пробежало содрогание, и он поспешил отдаться - чтобы не пропустить момент - телесным впечатлениям. Присоединил к ее последнему беспомощному стону свой.
  Она плотно прижималась к нему, и он ощущал ее трепещущее сердце. Он медленно опустил ее, поставив на ноги, и нежно отодвинул от себя.
   Если подумать, это был самый неподходящий момент, чтобы увидеть перед глазами проблеск железного клинка. Боль взорвалась в груди, когда острие меча проникло глубоко, чуть ли не насквозь; пьяный дурень, владелец меча, пошатнулся и почти упал в руки Муриллио.
  Сам он упал назад. Меч неохотно вышел из тела.
  Делиш завизжала. На лице Прелика было написано торжество.
  - Ха! Умри, насильник!
  Со стороны дома слышались новые шаги. Зазвучали голоса. Озадаченный Муриллио встал, поддернул брюки и потуже застегнул пояс. Лимонно-зеленая блуза покрылась багровыми пятнами крови. На подбородке тоже кровь, пенистая, вытекающая с каждым тихим, хриплым покашливанием. Руки ухватились за него - он отмел их и пошел, шатаясь, к воротам.
  Сожаления, да. Толчки в надоедливой уличной толпе. Моменты ясности, непонятной длительности периоды мутно-алой дымки... он стоит, опираясь рукой о каменную стену, блюет кровью... Ох, много сожалений.
  Одно хорошо... он был уверен, что преследовать его не станут.
  
  ***
  
  Что придает лицу Скорча выражение вечного удивления - привычка или особенность фамильных черт внешности? Сказать трудно, потому что каждое слово этого человека также проникнуто тоном ошеломленного неверия. Как будто Скорч никогда не уверен в достоверности того, что чувства доносят о внешнем мире, а в смысле звучащих в голове мыслей уверен еще того меньше. Сейчас он уставился на Леффа, широко раскрыв глаза и нервно облизывая губы; друг, в свою очередь, постоянно косится на Скорча, будто вновь и вновь убеждаясь в непроходимом идиотизме приятеля.
  - Они нас вечно ждать не будут, Лефф! Нужно было вообще не подписываться. Говорю тебе, сядем на первый же корабль. В Дхаврен, а может, и дальше. У тебя нет кузена в Менгале?
  Лефф медленно заморгал. - Да, Скорч. Они позволили ему украсить камеру, и уж он постарался. Хочешь, чтобы мы замешались в его неприятностях? К тому же надо закончить список.
  На лице Скорча выразились изумление и страх. Он отвернулся и прошептал: - Этот список нас прикончит. Список...
  - Мы знали, что будет нелегко, - сказал Лефф, пытаясь успокоить друга. - Такие штуки всегда нелегко делать.
  - Но мы еще никуда не ходили!
  - Всего неделя прошла.
  Настало время деликатно прокашляться, промокнуть шелковым платочком маслянистый лоб, задумчиво подергать за крысиную бородку. - Господа! - Ага, он завладел их вниманием. - Воззрите на Застрельщиков на поле боя и Монетку Наемника. Она блестит столь же завлекательно, как блестит золото... где угодно. Но в особенности здесь, когда кости все еще томятся в потной ладони удивленного Скорча, слишком долго лишенные возможности блеснуть и лечь на стол. Игра сия становится бесконечной, но Крюпп терпелив, ибо восседает на самой краю славной победы!
  Лефф скривился: - Ты ничего не выиграл, Крюпп! Ты здорово проигрался, Наемная у тебя Монетка или еще какая. Да и зачем ее вообще вытащил - ни одного наемника поблизости, так кому платить? Никому!
  Улыбающийся Крюпп отодвинулся от стола.
  Этой ночью толпа в "Гостинице Феникса" была беспокойная; все больше пьяных возвращалось в зал после приятной прогулки по пыльным, мрачным улочкам. Крюпп, разумеется, чувствовал по отношению к ним великодушие, как и подобало его великодушной натуре.
  Скорч метнул кости и уставился на полудюжину щербатых костяшек с таким видом, будто они решали его участь.
  И действительно, решили. Крюпп склонился поближе. - Хо, показалась Прямая Дорожка. Видите, по ней маршируют шесть Наемников. Убивая налево и направо! Один бросок костей изменяет вселенную! Запомните зловещий урок, дражайшие компаньоны Крюппа. Когда Монетка показывается, долго ли ждать загребущей руки?
  Было ясно, что ни один из возможных бросков Ответного Раунда не сумеет спасти невезучих Королей, а также их невезучих игроков, Скорча и Леффа. Зарычав, Лефф провел рукой по доске, разбросав фигурки. Одновременно он схватил Монетку и зажал в ладони, намереваясь бросить в рукав... но Крюпп качнул головой и протянул пухлую руку, раскрыв ладонь.
  Неслышно выругавшись, Лефф бросил Монетку в руку.
  - Грабителю вся победа, - улыбнулся Крюпп. - Увы бедным Скорчу и Леффу, ведь сия монета - лишь малая часть сокровищ, принадлежащих отныне торжествующему Крюппу. По два консула с каждого, так?
  - Это недельное жалование, а неделя не прошла, - сказал Лефф. - Мы будем тебе должны, дружище, ладно?
  - Ужасающий прецедент! Крюпп, однако, понимает, как сильно перемены могут выбить из колеи неподготовленного человека - на то они и перемены. В соответствии с этим, учитывая необходимость недели тяжкого труда, Крюпп счастлив отодвинуть предельный срок выплаты сказанного долга на одну неделю, начиная с сего дня.
  Скорч со стоном шлепнулся на место. - Список, Лефф. Мы вернемся к треклятому списку.
  - Велико число не исполняющих обязательства, - вздохнул Крюпп. - И настойчивы требующие должного, столь упрямы, что составили ужасный список. По мере вычеркивания имен наполняются кошельки тех, что взяли на себя труд выколачивания долгов. Не так ли?
  Собеседники уставились на него. По лицу Скорча можно было заподозрить, что он получил тяжелый удар в голову и еще не успел собрать разлетевшиеся мозги. Лефф просто скривил рожу: - Да, Крюпп. Список. Мы взялись за такое дело, потому что не знаем, чем заняться после внезапной... кончины Тяпка. Похоже, скоро в списке появятся и наши имена!
  - Чепуха! Или, скорее, должен уточнить Крюпп, таковая угроза не нависает даже в случае грядущего невозвращения одолженных Крюппом монет. Списки подобного рода воистину опасны и, вполне вероятно, контрпродуктивны, и Крюпп находит их существование достойным осуждения. Мудрый его совет - расслабиться и не думать о таком исходе. Разумеется, все иначе, если вы обнаруживаете в карманах лишь пух, а крайний срок неумолимо приближается. Тогда нужен иной совет: победно окончите список, получите должную награду, немедля расплатитесь с Крюппом и очиститесь таким образом от скромных долгов. Увы, но альтернатива такова, что нам придется прибегнуть к совершенно иному решению проблемы.
  Лефф облизал губы. - И какое это будет решение?
  - Ну, скромное участие Крюппа в укорочении списка, разумеется. За скромный процент.
  - Ты готов помогать нам в ловле бедолаг из списка?
  - Сделать так в интересах Крюппа, учитывая наличие долга между ним и вами двоими.
  - И какой процент?
  - Ну, разумеется, тридцать три.
  - Ты назвал это скромным?
  - Нет, я назвал это крошечным. Дражайшие партнеры, вы отыскали хоть одного человека из списка?
  Ответом послужило жалкое молчание. Скорч все еще выглядел сконфуженным.
  - В Даруджистане, - сказал Крюпп, вздохнув так гордо, что две упрямые пуговицы на жилете с трудом выполнили свой долг, - нет ни одного человека, которого не сумел бы отыскать Крюпп. - Он откинулся в кресле. Бравые пуговицы заблестели от гордости.
  Крики, грохот двери; Миза выкрикнула имя Крюппа.
  Крюпп вздрогнул и вскочил с места, но не смог ничего разглядеть через головы посетителей - как на подбор рослых. Как унизительно! Ему пришлось обогнуть столик и с пыхтением пробираться к бару, куда Ирильта уже протащила покрытого кровью Муриллио и положила на стойку, разбросав кубки и тарелки.
  "Ух ты". Крюпп встретился глазами с Мизой, отметил ее страх и тревогу. - Миза, немедленно позови Коля.
  Бледная женщина кивнула.
  Толпа расступилась перед ней, ибо, как говорят в квартале Гадроби, даже пьяница лучше дурака. Пьяные они или нет, но никто не глуп в достаточной степени, чтобы загородить дорогу этой женщине.
  
  ***
  
  Двуручный меч Хватки лежит на столе, и острие его покрыто запекшейся кровью. Дергунчик положил рядом свой короткий меч (с еще более неприглядным лезвием). Два молчаливых свидетельства о материях, которые предстоит обсудить на срочной встрече.
  Синий Жемчуг сел на конце длинного стола и пытался успокоить головную боль кружкой эля; Дымка замерла у двери, сложив руки на груди и опираясь о раму. Колотун сел в кресло слева от Жемчуга; все его нервы словно переселились в ногу - бедро и колено так и пляшут, а вот лицо застывшее. Он не желал встречаться взглядом ни с кем. Возле погрызенного крысами гобелена, остатка тех времен, когда бар был храмом, встал Дюкер, некогда Имперский Историк, а ныне сломленный старик.
  Хватка была довольно-таки удивлена, узнав, что он принял приглашение. Вероятно, некие искры любопытства еще тлеют в пепле Дюкеровой души... хотя он, кажется, больше интересуется сюжетом выцветшего гобелена (воздушная флотилия драконов несется к храму, весьма похожему на тот, в котором они сейчас находятся).
  Никто не казался желающим начинать разговор. Эта задача вечно падает на нее, словно раненая голубка. - Ассасины Гильдии взяли контракт, - сказала она намерено резким тоном. - Цель? Как минимум, я, Дергун и Жемчуг. А скорее всего, все мы, партнеры. - Она помедлила, ожидая услышать возражения. Тишина. - Дергун, мы отвергли все предложения о продаже?
  - Хватка, - таким же тоном отвечал фалариец, - никто никогда не предлагал покупать это место.
  - Чудесно, - ответила она. - Кто-нибудь слышал молву о возрождении культа К'рула? Какой-то Верховный Жрец явился в город и желает вернуть храм?
  Синий Жемчуг фыркнул.
  - И что ты намерен этим сказать? - требовательно сверкнула глазами Хватка.
  - Ничего, - отвечал маг - напан. - Лично я ничего такого не слышал, Хва. Если Ганоэс Паран вернется оттуда, куда пропал, мы сможем получить точный ответ. И все-таки я не верю, что культ пытается занять прежнее место.
  - Откуда знаешь? - спросил Дергунчик. - Ты их нюхом чуешь или как?
  - Ох, не сегодня, - застонал Синий Жемчуг. - Никаких вопросов. Мокра изжевал мне все мозги, одни корки остались. Ненавижу Мокра.
  - Это духи, - провозгласил Колотун своим странно нежным голосом. Метнул взгляд на Жемчуга. - Правильно? Они больше ничего не шепчут, как прежде. Не молят о крови. - Его глаза уставились на мечи. - Значит, здесь пролита кровь. Принесенная снаружи не считается. К счастью.
  Дымка подала голос: - Дергунчик, попробуй не резаться при бритье.
  - Внизу слышались странные шорохи, - сказала Хватка и нахмурилась, поглядев на Колотуна: - Говоришь, кто-то кормит треклятых духов?
  Целитель пожал плечами: - Слишком скудно. Разницы нет.
  - Нужен некромант, - провозгласил Синий Жемчуг.
  - Мы не туда движемся, - сказала Хватка. - Контракт, вот что важно. Нужно понять, кто за этим cтоит. Найдем его, бросим долбашку в окно спальни, и все дела. Итак, - продолжала она, озирая слушателей, - нужно состряпать план атаки. Для начала - информация. Давайте послушаем ваши идеи.
  Снова тишина.
  Дымка отошла от двери. - Кто-то идет, - заявила она.
  Они все уже слышали топот ног на лестнице, глухие проклятия вслед гостю.
  Дергунчик взял свой меч, Синий Жемчуг не спеша встал; Хватка смогла уловить внезапное пробуждение магии. И подняла руку: - Подождите, ради Худа.
  Дверь открылась.
  Вошел широкоплечий, хорошо одетый человек. Он тяжело дышал; голубые глаза обежали всех, прежде чем остановиться на Колотуне. Тот встал.
  - Советник Коль. В чем дело?
  - Нужна ваша помощь, - ответил дарудж - аристократ, и Хватка хорошо различила тревогу в его голосе. - Высший Денал. Вы нужны мне. Прошу.
  Не дав Колотуну ответить, Хватка вышла вперед. - Советник Коль, вы пришли один?
  Мужчина нахмурился. Небрежно махнул рукой: - Скромный эскорт. Два стражника. - Только сейчас он заметил меч на столе. - Что такое?
  - Хватка, - сказал Колотун, - я возьму Жемчуга.
  - Мне не нравится...
  Однако целитель оборвал ее: - Нам же нужна информация? Коль сможет пособить. К тому же они не могли послать за нами несколько кланов сразу. С одним вы разобрались. Гильдии требуется время придти в себя, назначить новых - хотя бы день у нас есть.
  Хватка оглянулась на советника, который, если раньше не понял, что тут происходит, только что получил необходимые намеки. Сказала ему со вздохом: - Кажется, кто-то желает видеть нас мертвыми. Возможно, вы не захотите встревать в такое...
  Но Коль потряс головой, не сводя взгляда с Колотуна. - Целитель, прошу.
  Колотун кивнул скривившемуся Жемчугу. - Ведите, Советник. Мы с вами.
  
  ***
  
  "... и обнаружил Оссерика, верного союзника, поверженным, и кровь была на лице его, и был он лишен сознания. И Аномандер пал на колени и воззвал к Тысяче Богов, кои поглядели сверху на Оссерика и узрели кровь на лице его. Милосердно они вернули его к сознанию, и он встал.
  И так стоял Аномандер, и они обратились лицом друг к другу - Свет против Тьмы, Тьма против Света.
  И гнев обуял Аномандера. - Где Драконнус? - вскричал он верному союзнику. Ибо когда Аномандер покидал его, злой тиран Драконнус, Убийца Элайнтов, был рукою Аномандера повержен и лишен сознания и кровь была на лице его. Оссерик же, принявший обязанность охранять Драконнуса, пал на колени и воззвал к Тысяче Богов, ища милосердной их защиты от ярости Аномандера. - Я был превзойден! - воскликнул, отвечая, Оссерик. - Сестра Злоба поймала меня неведающим! О, Тысяча Богов отвернулись, и она смогла лишить меня сознания. Узри кровь на лице моем!
  - Однажды, - поклялся Аномандер, и тьма его взметнулась ужасной бурей, и Оссерик отпрянул, словно солнце зашло за тучу, - окончится наш с тобой союз. Обновится наша вражда, о Сын Света, Дитя Света. Мы оспорим каждую пядь земли, каждый клок небес, каждую струю чистой воды. Мы будем сражаться тысячу раз и не будет милосердия между нами. Пошлю я бедствия на род твой, на дочерей твоих. Ослеплю я рассудок их Неведомой Тьмой. Рассею я их, смущенных, по мирам незнаемым, и не будет милости в сердцах их, ибо облако темноты разделит их с Тысячью Богов.
  Таков был гнев Аномандера, и хотя он стоял один, Тьма против Света, сладость грела ладонь руки его, сладость лицемерного касания Леди Зависти. Свет против Тьмы, Тьма против Света - два мужа, ставшие орудиями двух сестер, дщерей Драконнуса.
  И было решено между ними, что Аномандер вновь отправится в путь, дабы выследить злого тирана Драконнуса. Чтобы уничтожить проклятый его меч, мерзость в глазах Тысячи Богов. Оссерик же, решено было, отыщет Сестру Злобу, дабы учинить праведное отмщение.
  Услышав клятву, Аномандером сказанную, постиг Оссерик корни ярости, ее породившей, и в молчании поклялся дать ответ свой в должное время. Сражаться, противостоять, оспаривать каждую пядь земли, каждый клок небес, каждую струю чистой воды. Но дела подобные стоит предать спокойной земле, дабы семя пробудилось к жизни.
  Раздор Драконнуса остался между ними, как и судьба Злобы. Дети Тиам не взывали к отмщению! Кровь была на лицах слишком многих Элайнтов, и потому Аномандер и Оссерик возложили на себя роковую охоту.
  Знай Элайнты все, что произойдет от этого, они лишили бы бурного дыхания своего и Аномандера, и Оссерика. Но судьбы были им неведомы, и потому рыдали Тысяча Богов..."
  
  Потирая глаза, Верховный Алхимик Барук откинулся в кресле. Первая версия, как подозревал он, вовсе не была такой вот грудой манерной чепухи. Смутные, но перегруженные фразы принадлежат промежуточному веку, когда историки пытались заменить простое свидетельство очевидцев описываемых вещей пышным стилем компилятора. Результат причиняет головную боль.
  Он никогда не слышал о Тысяче Богов; этот пантеон можно обнаружить только в компендиуме Диллат "Тьма и Свет". Барук подозревал, что Диллат попросту выдумала его, что вызывает вопрос: сколько еще выдумок содержится в книге?
  Снова склонившись над чтением, он подкрутил фитилек лампы и принялся прокручивать свиток, пока внимание его не привлек другой отрывок.
  
  "И была в тот день война между драконами. Перворожденные все, кроме одной, склонили шеи, подчинившись сделке К'рула. Их дети, лишаемые всего, что надеялись унаследовать, в великой спешке прянули с башен в небо; но, кроме отрицания выбора Перворожденных, мало что объединяло их. Возникли фракции, и багряный дождь полился с небес всех миров. Челюсти смыкались на шеях; когти рвали подбрюшья. Дыхание хаоса слизывало плоть с костей.
  Аномандер, Оссерик и многие другие уже испили крови Тиам; но явились новые, алчущие с яростной злобой, и множество отвратительных созданий рождено было на кровавом нектаре. Пока Врата Старвальд Демелайна оставались отверстыми и не охраняемыми, войне не видно было конца, и багряный дождь продолжал литься с небес всех миров.
  Куральд Лиосан первым из Королевств замкнул портал, ведущий в Старвальд Демелайн; и сказания повествуют об истреблении, учиненном Оссериком ради очищения мира от претендентов и злобных соперников, Солтейкенов и чистокровных; удалось ему даже изгнать со своих земель первых Д"айверсов.
  Началось это в то время, когда Оссерик и Аномандер сразились в семнадцатый раз, и кровь была на лицах их перед Килмандарос, той, что говорит кулаками; и взяла она на себя труд разнять их..."
  
  Барук поднял глаза и повернулся в кресле, чтобы поглядеть на гостью, деловито расхаживавшую по столу карт. - Карга, непоследовательность этого текста приводит в ярость.
  Мать Великих Воронов склонила голову набок, клюв на мгновение раскрылся в смехе. - И что? Покажи мне записанную историю, в которой есть смысл, и я докажу - это сказка. Если ищешь смысла, обратись к чему-то иному! Мой хозяин заключил, что чепуха Диллат станет хорошим прибавлением к твоей коллекции. Если ты так недоволен - в его библиотеке полно других идиотизмов. То есть тех, которые он потрудился спасти с Отродья Луны. Знаешь, он оставил целые комнаты, загроможденные до потолка.
  Барук медленно моргнул, пытаясь не отразить на лице охватившего его ужаса: - Нет, я не знал.
  Карга, которую было нелегко обмануть, кашлянула смехом. Потом сказала: - Хозяин особенно веселился, читая отрывки, в которых он падает на колени и взывает к Сотне Богов...
  - К Тысяче. Тысяче Богов.
  - Как скажешь. - Голова склонилась, крылья наполовину раскрылись. - А также клянется биться с Оссерком. Их союз распался из-за нарастающего взаимного неприятия. Неудача с Драконусом, похоже, нанесла смертельный удар. Вообрази, подпасть под действие женских чар - и к тому же дочки Драконуса! Неужели Оссерк даже смутно не подозревал о ее мотивах? Ха! Самцы всех видов, существующих во вселенной, так ... предсказуемы.
  Барук улыбнулся: - Если я правильно припоминаю "Аномандариса" Рыбака, Леди Зависть учинила с твоим хозяином то же самое.
  - Он вовсе не был неведающим, - сказала Ворон и странно заквохтала, подчеркивая слова. - Мой хозяин всегда понимал необходимость жертв. - Она расправила ониксовые перья. - Подумай о результате!
  Барук скривился.
  - Я голодна! - заявила Карга.
  - Я не доел ужин. На той тарелке...
  - Знаю, знаю! Как ты думал, отчего я проголодалась? Застынь в изумлении пред моим терпением, Верховный Алхимик! И прекрати упиваться чтением.
  - Ешь быстрее, подруга, - посоветовал Барук. - Иначе умрешь от истощения.
  - Прежде ты не был таким нелюбезным хозяином, - заметила Великий Ворон, прыгая к тарелке и подбирая кусок мяса. - Проблемы, Верховный Алхимик?
  - Да, множество. Ривийцы говорят, что Белолицые Баргасты пропали. Все целиком.
  - Точно, - подтвердила Карга. - Почти сразу после падения Коралла и его передачи под власть Тисте Анди.
  - Карга, ты Великий Ворон. Твои дети реют на ветрах и видят все.
  - Возможно.
  - Почему бы им не поведать мне, куда пропали Баргасты?
  - Кстати, Серые Мечи ушли на юг, к Элингарту, - сказала Карга, подбирая с блюда мелкие объедки. - Ты сам знаешь. Там они купили корабли. - Пауза, наклон головы. - Не видели ли они следы на воде? Знали ли они, куда плыть? А может, посреди океана таится большая дыра, захватывающая все суда своей страшной пастью?
  - Белолицые пустились в моря? Необычайно. И Серые Мечи поплыли за ними.
   - Все это неважно, Верховный Алхимик.
  - А что важно?
  - Твое беспокойство, разумеется. Утомляешь допросами бедных гостей ради собственного удовольствия.
  Со дня прошлого визита Карги прошли месяцы; Барук уже начал думать, с некоторым сожалением, что сердечная дружба с Сыном Тьмы подходит к концу - без видимой причины, просто из-за хронической хандры Тисте Анди. Говорят, что вечный сумрак, воцарившийся в Черном Коралле, полностью соответствует его обитателям, как Анди, так и людям.
  - Карга, прошу донести до хозяина искреннюю благодарность за дар. Он был совершенно неожиданным и щедрым. Но я все же прошу, если это не слишком смело с моей стороны, вновь обдумать официальное предложение Совета об установлении дипломатических отношений между нашими городами. Делегаты будут ждать приглашения твоего хозяина, для посольства будет выделено хорошее место. Совсем неподалеку.
  - Имение, разрушенное бесславным падением демона - Солтейкена, - сказала Карга, посмеявшись, прежде чем приняться за очередной кусок. - Ах, это овощи! Отвратительно!
  - Да, Карга, именно это имение. Как я сказал, недалеко отсюда.
  - Хозяин обдумывает высказанное предложение. Подозреваю, будет и дальше обдумывать.
  - И долго ли?
  - Без понятия.
  - Его что-то тревожит?
  Великий Ворон, склонила набок голову и долго рассматривала Барука с блюда.
  Барук неожиданно ощутил тошноту и отвел глаза. - Итак, я не без причины... беспокоюсь.
  - Хозяин спрашивает: когда начнется?
  Верховный Алхимик опустил глаза на размотанный свиток - дар Аномандера - и кивнул. Но ничего не сказал.
  - Хозяин спрашивает: тебе нужна помощь?
  Барук моргнул.
   Хозяин спрашивает, - неумолимо продолжала Карга, - должна ли сказанная помощь быть официальной, или лучше подходит тайное содействие?
  "О боги!"
  - Хозяин спрашивает: следует ли милой Карге оставаться в гостях всю ночь, ожидая ответов на эти вопросы?
  Стук за окном. Барук торопливо поднялся и подошел к окну.
  - Демон! - заорала Карга, раскрыв огромные крылья.
  - Один из моих, - успокоил Барук, открывая задвижку и железную ставню. Сделал шаг назад, когда Чилбес показался на глаза и закряхтел, неловко влезая внутрь. - Хозяин Барук! - завизжал он. - Вон! Вон! Вон!
  Теперь Барука не просто тошнило, а словно промораживало до костей. Осторожно закрыв окно, он поглядел на Великого Ворона. - Началось, Карга.
  Демон заметил ее и оскалил зубы, прошипев: - Гротескная монструозность!
  Карга изобразила, будто бьет его клювом. - Раздутая жаба!
  - Тихо вы! - рявкнул Барук. - Карга, можешь остаться на всю ночь. Чилбес, найди себе место. Для тебя еще будет работа. Когда потребуешься, позову.
  Показав Ворону раздвоенный язык, неуклюжий демон пошел к очагу. Залез в мерцающие угли, потом скрылся в дымоходе. Черная сажа посыпалась дождем, над очагом нависла туча пыли.
  Карга каркнула: - Слуги твои дурно воспитаны, Верховный Алхимик.
  Но Барук не слушал. Вон.
  Вон!
  Одинокое слово звенело в уме громче храмового колокола, заглушая прочие звуки и мысли; однако он успел уловить некий быстро угасающий отзвук...
  "... верный союзник, поверженный, и кровь была на лице его..."
  
  
  Глава 2
  
  
  
  Лорд Аномандер не потерпит лжи
  И жить во лжи не станет; глухота
  Могла благословить и дни его и ночи
  За черным ливнем, за стеною
  Черного Коралла. Но увы,
  Такому не бывать. А мы решили
  Не слышать ничего, ни скрипа и ни стона
  Колес ужасных, ни шуршания камней,
  Ни лязга злобного цепей - как будто
  На отдаленный мир тьма опустилась,
  Из адской кузни призраков прорвавшись,
  Над рваным горизонтом солнце не восходит
  Не в нашем мире, а в каком другом.
  О да, благослови нас, Аномандер, ложью,
  Свидетельствами тихого удобства,
  Мы не рабы, рабы не мы, и гнет
  Всего лишь заблужденье; цепи лопнут
  От мысли; эти вопли и стенанья -
  Всего лишь шепот замирающего сердца,
  Короче, все вранье, друзья мои! И нет
  Высокого Властителя, который
  Поклонникам не внемлет, и клинок
  Пуст изнутри, лишен воспоминаний. Место
  Для пленных душ, влачащих за собой
  Корней лишенный храм - воображенье, плод
  Больного и немудрого рассудка,
  Все к лучшему в сем лучшем из миров,
  Пусть мы останемся в комфорте, пребывая
  Слепыми и глухими, но с покоем
  Придуманного места, славного порядка...
  
  Аномандарис, книга IV, монологи,
  Рыбак Кел Тат.
  
  
  Башня Драконов факелом вознеслась над Черным Кораллом. Ее шпиль, нависший над северо-западным углом Нового Андийского дворца, сложен из глыб базальта и облицован фасетками ломкого обсидиана. Вулканическое стекло тускло поблескивает в окружившем город вечном полумраке. На плоской крыше свернулся алый чешуйчатый дракон; клиновидная голова свесилась с края и, кажется, взирает на сумятицу крыш, улиц и аллей далеко внизу.
  В городе еще есть жители (из числа людей), которые верят, что яростный дозорный - всего лишь камень, творение одного из искусников Тисте Анди. Эта мысль заставила Эндеста Силана ощутить какое-то горькое удовольствие. Да, они понимал, что люди сознательно заставили себя заблуждаться. Одна мысль о настоящей, живой драконице, устремившей зловещий взор на город, на множество суетливых жизней, способна навести ужас. Да, если бы они сумели взглянуть прямо в голодные многогранные глаза Силанны - тут же в слепой панике убежали бы из Коралла.
  А для Элайнтов оставаться практически недвижными день и ночь, недели и месяцы, почти год - вполне обычное дело. Эндест Силан знал это лучше всех. Этот Тисте Анди прежде был выдающимся, хотя и пожилым, колдуном на Отродье Луны, а ныне стал кастеляном, чья компетентность едва ли заслуживает доверия.
  Он прошел по улице Меча, которая огибает лишенный деревьев парк, известный как Серый Холм. Покинул хорошо освещенный район Рыб, чьи улицы и переулки так загромождены прилавками рынка Внешних Вод, что все, приехавшие с полными провизии тачками, вынуждены оставлять их на площади около Серого Холма. Бесконечные потоки наемных грузчиков - они каждое утро собираются на Тележной площади - добавляют суеты. Они подобно угрям снуют и проскальзывают в толпе между рядами лотков и киосков. Хотя рынок Внешних Вод получил название от преобладающего товара - рыбы, привозимой с морей за Ночью - вечной темнотой, плащ коей окутал город и его окрестности на треть лиги - на нем можно найти и бледных, пучеглазых созданий из Бухты, теперь именуемой Ночными Водами.
  Эндест Силан договорился о поставках трупных угрей с новым торговцем, потому что прежний добытчик поймал в сети нечто слишком большое и лишился обеих рук. К сожалению, Ночные Воды стали не просто неосвещенными морскими просторами. Это Куральд Галайн, истинное проявление садка, скорее всего бездонное; иногда в воды Бухты проникают нездешние твари. Одна из них сейчас блуждает в глубинах, заставляя рыбаков пользоваться не сетями, а удочками - хотя и этот способ приносит результаты, ведь десятки тысяч гонимых ужасом угрей поднялись на поверхность. Большинство выловленных угрей оказывается полумертвыми.
  К югу от Серого Холма свет факелов стал тусклее: Эндест Силан углубился в Андийский район. Как и обычно, на улицах встречалось мало Тисте Анди. Тут нельзя увидеть фигуры жителей, сидящих на завалинках домов или облокотившихся о столики. Никто не выкрикивает названия товара и не глазеет на прохожих. Редкие встречные, пересекавшие дорогу Силана, спешили куда-то, скорее всего домой или в гости к знакомым, к которым шли ради поддержания немногих оставшихся ритуалов общения. А может, уже возвращались с подобных мучительных собраний, скучных и тусклых словно умирающее пламя.
  Ни один из знакомых Анди не пожелал встретиться глазами с Эндестом Силаном; они попросту скользили мимо, словно призраки. Это не обычное равнодушие; но он уже привык. Старику нужна толстая кожа, а разве он не старейший изо всех? Кроме Аномандера Драгнипурейка.
  Но Эндест может припомнить юность, она лишь слегка выцвела от времени. Он ставит ногу на почву этого мира, и буря бушует в небесах. "О, бури той ночи, холодная вода в лицо... я все еще вижу этот миг".
  Они стояли, глядя на новый мир. Гнев повелителя угасал, но медленно, словно его прибивало дождем. Кровь текла из раны на плече Аномандера. В его глазах было нечто...
  Эндест вздыхал, поднимаясь по склону. Дыхание его было хриплым и неровным. Слева виднелись остатки старого дворца. Там и тут поднимались полуобвалившиеся стены; рабочие проложили тропки между руинами, извлекая немногие целые бревна и блоки камня. Ужасающее падение цитадели до сих пор дрожью отзывается в костях Силана. Он замедлил шаг, оперся рукой о стену. Давление возвращалось, заставив его скрипеть зубами; боль пронизала череп.
  "Не сейчас, прошу".
  Нет, так не годится. Прошло это время. С ним покончено. Он выжил. Он сделал все, что приказал Лорд, он сумел. Нет, так совсем не годится.
  Эндест Силан стоял, и пот струился по лицу, и глаза его были плотно сомкнуты.
  Никто не встречается с ним взглядом, и причиной тому... слабость.
  Аномандер Драгнипурейк вывел горстку выживших сторонников на берег нового мира. За пылающим в глазах гневом таился... триумф.
  Силан повторял себе: "это стоит запомнить. За это стоит держаться.
  Мы принимаем выпавшее бремя. Мы побеждаем. Жизнь продолжается".
  Более свежее воспоминание обрушилось на разум. Невообразимое давление глубин, вода, налегающая со всех сторон. "Ты мой последний Верховный Маг, Эндест Силан. Сумеешь сделать это для меня?"
  "Море, повелитель? Под морем?"
  "Сумеешь, старый друг?"
  "Постараюсь, мой Лорд".
  Но море возжелало Отродье Луны. О да, возжелало со всей дикой, голодной силой. Оно надавило на камни, осадило небесную крепость, сжало в сокрушающих объятиях; и наступил тот миг, в который больше нельзя было сопротивляться его темным легионам -водоворотам.
  О, Эндест Силан достаточно долго удерживал стены, но они уже рушились, когда повелитель призвал последние силы крепости - чтобы поднять из глубин, вознести назад, в небо.
  Такая тяжелая, такая громадная, израненная до невозможности восстановления... Небесная крепость показалась над водой уже мертвой. Стала живым мертвецом. Как и сила самого Силана. "Мы оба утонули в тот день. Оба умерли".
  Потоки черной воды, молотящие по волнам, ливень каменных осколков - о, как рыдало Отродье Луны! Трещины расширяются, внутри слышен грохот падающих стен...
  "Нужно было уйти с Отродьем Луны, когда он наконец отослал его в дрейф. Да. Нужно было. Распластаться среди мертвецов. Лорд восславил меня за это жертвоприношение, но каждое слово падало пеплом в лицо. Проклятая Бездна! Я ощутил погружение каждого зала. Трещины стали ранами души, ударами меча; ох, как мы кровоточим, как мы стонем, как проваливаемся в смертельные разрывы!"
  Давление не ушло. Оно затаилось внутри. Море жаждет отмщения, и оно способно достать его, где бы он ни находился. Гордость превратилась в проклятие, душа его украсилась клеймом. Клеймо стало гноящейся язвой. Он слишком слаб, чтобы отбиваться.
  "Теперь я Отродье Луны. Раздавленное в глубине, неспособное достичь поверхности. Я опускаюсь, и давление растет. О, как оно растет!"
  Нет, так не годится. Зашипев, он оторвался от стены и похромал дальше. Он уже не Верховный Маг. Он никто. Обычный кастелян, тревожащийся о поставках провизии, читающий списки, в которых упоминаются веревки и дрова для каминов. Воск для желтоглазых свечников. Чернила кальмара для пятнистых писцов...
  Когда он предстает перед повелителем, то говорит о мелочах, и это все, что ему остается. Все его наследие.
  "Но не я ли стоял рядом с ним на берегу? Не я ли последний, еще разделяющий с Лордом память об этом?"
  Давление постепенно разжало объятия. Он выжил. А в следующий раз?
  Трудно сказать; он не верил, что сможет держаться. Боль, сжимающая грудь, гром в голове...
  "Мы нашли нового поставщика трупных угрей. Вот о чем я доложу. И он улыбнется и кивнет, а может быть, положит руку мне на плечо. Легкое, бережное касание - достаточно легкое, чтобы убедиться - я еще не сломался. Потом Лорд выскажет благодарность.
  За угрей".
  
  ***
  
  Вот доказательство его храбрости и силы духа: этот человек никогда не отрицал, что был сирдомином в Паннион Домине, что служил безумному тирану в той самой цитадели, что стала ныне грудой камней едва ли в одном броске от "Надраенной Таверны". Привязанность к званию не была признаком извращенной верности маньяку. Мужчина с выразительными глазами наделен чувством иронии. Если же кто-то из его знакомцев - людей вдруг наполняется обидой, услышав, как он зовет себя... что же, Сирдомин может о себе позаботиться. Служба оставила наследство, которого никто не стал бы стыдиться.
  Кроме этого, мало что знал о приятеле Спиннок Дюрав. Разве вот еще впечатляющий талант к старинной игре Тисте Анди, известной как "Кеф Танар". Она распространилась среди жителей Черного Коралла и даже за его пределы - как он слышал, до самого Даруджистана.
  Королей и королев столько же, сколько игроков. Поле битвы расширяется с каждым броском, никогда не бывая одинаковым. Солдаты, наемники и маги, ассасины и шпионы. Спиннок Дюрав знал, что источником вдохновения для создателей игры послужили древние войны Первенцев Матери Тьмы. Действительно, один из королей имеет серебряную полосу в гриве, а второй сделан из отбеленной кости. Есть тут и королева белого огня в опаловой короне; Спиннок мог бы, если захочется, назвать имена прочих фигур... но вряд ли кто-то способен проявить к этому хотя бы ленивый интерес.
  Большинство людей считало белую гриву свежим добавлением, каким-то насмешливым приветом отстраненному правителю Коралла. Сами поля на доске были раскрашены в оттенки Тьмы, Света и Тени. Великий Город и Крепость соответствовали Черному Кораллу, хотя Спиннок Дюрав знал, что поле постоянно разраставшегося Великого Города (для него есть более пятидесяти плиток, игрок может по желанию добавлять новые) на самом деле означает Харкенас, Первогород Тьмы.
  Все равно. Важна сама игра.
  Спиннок Дюрав, единственный Тисте Анди во всем "Надрае", уже пятый звон сидел с четырьмя другими игроками над одной партией, и массы зрителей собрались поглядеть на это титаническое состязание. Дым висел прямо над головами, заслоняя низкие столики главного зала таверны, затемняя свет факелов и ламп. Потолок поддерживали грубые балки, взятые из обломков цитадели и Отродья Луны и кое-как прилаженные на место (некоторые уже опасно провисают, вокруг них появилась сеть трещин). Лужи эля затопили неровные плиты пола, и в жидкости плавали гребнистые саламандры, спьяну пытавшиеся совокупляться с ногами людей. Их приходилось то и дело стряхивать.
  Напротив него сидел Сирдомин. Двое других скатились на роли вассалов, подданных принадлежавшей Сирдомину опаловой королевы. Силы третьего игрока были загнаны в угол, и он явно раздумывал: повести роковое наступление на Сирдомина - или на Дюрава?
  Если на Дюрава, то ему будет нелегко. Но положение не безнадежное. Он же игрок - ветеран, его опыт простирается на двадцать тысяч лет!
  Спиннок необычно грузен и широкоплеч для Анди, до странности похож на медведя. В длинных нечесаных волосах имеется проблеск рыжины. Глаза широко расставлены на плоском лице, однако скулы торчат высоко. Поперечный разрез рта кривится в усмешке - это его привычное выражение.
  - Сирдомин, - сказал он, пока прочие игроки колебались, осаждаемые сзади тучей дружеских советов , - у тебя редкостный талант к Кеф Танар.
  Тот просто улыбнулся.
  В прошлом раунде бросок Монетки Наемника заполнил королевские подвалы Сирдомина золотом. Спиннок ожидал набега на оставшиеся четыре фигурки наемников - чтобы усилить давление на третьего короля, если тот решит сохранить независимость или соединится с королем Спиннока - либо удара вглубь территории самого Спиннока. Но Сирдомину было бы мудрее сдерживаться: у него осталось мало фигур, да и Врата еще не выбраны.
  Все затаили дыхание, когда третий король полез в карман и достал фишку-плитку. Он вытянул сжатую в кулак ладонь и встретил взгляд Спиннока.
  Нервозная алчность. - Три монеты, Тисте, и я твой вассал.
  Улыбка Спиннока стала напряженной. Он покачал головой: - Я вассалов не покупаю, Гарстен.
  - Тогда ты продуешь.
  - Сомневаюсь, что и Сирдомин будет покупать преданность.
  - Иди ко мне, - приказал Сирдомин, - причем на карачках.
  Глаза Гарстена забегали - он оценивал, какое унижение ужалит болезненнее. Через миг он глухо прорычал и показал плитку.
  - Врата!
  - Рад видеть тебя сидящим одесную, - сказал Спиннок.
  - Я скроюсь в них!
  Трусливо, но предсказуемо. Единственный способ, которым Гарстен сможет сохранить монеты в своем подвале.
  Спиннок и Сирдомин выжидали, пока Гарстен не уберет с поля свои плитки. Затем наступила очередь Спиннока. Врата введены в игру. И он может призвать собранных им пятерых Драконов. Они пролетели над тщательно выстроенными Сирдомином укреплениями, испепелив их, но потеряв одного от яростного удара двух Верховных Магов, сидящих на верхушке Высокой Крепости Сирдомина.
  Атака снесла треть Внутреннего Двора Сирдомина, практически изолировав его королеву. Пользуясь разрушением полевых укреплений и потерей командования войск, Спиннок выдвинул ударный клин Наемников и отряд Отборной Кавалерии, ловко рассекая вражеские силы надвое. Вассалы подняли мятеж и долго оставались на своих полях, порядком потрепав разрозненные войска Сирдомина, а потом отступили через Врата. Когда выпал черед Сирдомина, ему оставалось лишь опрокинуть королеву и поднять руку.
  Со всех сторон раздались крики, деньги начали переходить из рук в руки.
  Спиннок Дюрав потянулся за выигрышем. - Ресто! Кувшин эля для нашего столика!
  - Ты так щедр на мои деньги, - кисло усмехнулся Сирдомин.
  - В этом суть щедрости, друг.
  - И умеешь утешить.
  - Знаю.
  Как повелось, поскольку трое остальных игроков сдались, они не могли принимать участия в пирушке победителя. Поэтому Спиннок и Сирдомин смогли разделить кувшин между собой, что оказалось самым достойным завершением столь умело проведенной войны. Толпа постепенно рассосалась, слуги снова нашли себе работу.
  - Беда с нами, ночными совами, - сказал Сирдомин, нагнувшись над кружкой. И после долгого молчании продолжил: - Никто и не подумал поглядеть в мутное окошко, чтобы встретить маковый поцелуй зари.
  - Зари? А, окончания ночи. - Спиннок кивнул. - Для нас, Тисте Анди, стало постоянным источником удивления, что так много людей осталось жить в городе. Неизбывная тьма висит на ваших душах тяжким бременем. Так я слышал.
  - Если нет спасения, да. Разум может помутиться. Но пройди немного за северные ворота, и над Курганом воссияет солнце. Так же и с рыбаками, что рыбачат за Ночными Водами. Без этого, Спиннок, в Коралле действительно остались бы одни Тисте Анди. Отродье Луны отбросило тень даже из смерти, так поют барды. Но скажу тебе, - тут Сирдомин потянулся, чтобы наполнить кружку, - я вечный мрак только приветствую.
  Спиннок сам знал это, ибо сидевший напротив человек нес на себе горе, что тяжелее и неизмеримо глубже всякой тени; в этом он, возможно, более близок к Анди, нежели к людям, и это позволяло Дюраву с легкостью звать его другом. Сирдомин, несмотря на тяжесть горя, умел сдерживать его, отражать осаду. А вот Тисте Анди давно сдались. Наверное, это черта людей. Не просто черта, а качество глубинного упорства, добродетель, которую Спиннок Дюрав не обнаруживает в себе и сородичах но, тем не менее может позаимствовать. Иногда он чувствовал себя паразитом - столь насущной стала привычка подкармливаться у друга - и он временами страшился, что лишь это позволяет ему не умирать.
  У Сирдомина и так достаточно бремен. Спиннок был полон решимости не дать другу осознать, как нужны ему эти игры, эти ночи посреди вечной Ночи, эта хлипкая таверна с кувшинами дешевого разведенного эля.
  - Игра меня вымотала, - сказал человек, опуская пустую кружку. - Думал, ты у меня в кармане - я знал, что Врата еще не в игре. Две фишки, чтобы обогнать тебя, и они должны были достаться мне.
  Это было всего лишь хвастовство. Оба знали, что результат игры зависит от одного броска. Необычная для Сирдомина потребность - объясняться. - Иди спать, - предложил Спиннок.
  Улыбка Сирдомина была кривой. Он медлил, как бы не решаясь: сказать Спинноку что-то или попросту пойти домой.
  "Не говори мне о слабости. Прошу".
  - У меня появилась привычка, - сказал наконец человек, скосив глаза на случившуюся у стойки мелкую ссору, - подниматься на руины. Глядеть в Ночные Воды. Вспоминать старые семейства людей-кошек. Да, знаю, они плодятся снова, но это не то же самое, вовсе не то же самое. - Он ненадолго замолчал и бросил на Спиннока странно взволнованный взгляд. - Я вижу твоего лорда.
  Брови Тисте Анди взлетели. - Аномандера Рейка?
  Кивок. - Первый раз - недели две назад. А теперь... каждый раз, примерно в двенадцатый звон. Он стоит на стене новой крепости. И, как я, смотрит на море.
  - Он предпочитает... одиночество.
  - Я всегда сомневался, слыша подобное, - возразил Сирдомин.
  "Да уж, представляю". - Это происходит от власти, бремени правителя. Почти все старые придворные пропали. Корлат, Орфанталь, Соррит, Пра"иран. Исчезли или погибли. Все одинаково плохо. Хотя кое-кто еще тут. Например, Эндест Силан.
  - Когда я вижу его, стоящего так одиноко...- Сирдомин отвел глаза. - Он заставляет меня нервничать.
  - Как я понимаю, - сказал Спиннок, - такой эффект мы оказываем на всех людей. Вам кажется, что мы призраки этого города.
  - Дозорные, которым нечего хранить.
  Спиннок обдумал его слова и спросил: - А как насчет Сына Тьмы? Вы, люди, страдаете под его безразличным правлением?
  Сирдомин скривился: - Вот бы все правители были такими безразличными. Нет, "безразличие" - не самое подходящее слово. Там, где нужно, он проявляет себя. Власть, авторитет - все неоспоримо, да и нет причин оспаривать. Сын Тьмы... благодетелен.
  Спиннок подумал о мече за спиной повелителя. Да, в словах друга проявляется непредусмотренная им ирония... Потом вспомнил о мертвых городах севера. Маурик, Сетта, Лест. - Непохоже, что какое-то из приграничных королевств положило глаз на Черный Коралл как на военный трофей. Они или вымерли, или - на юге - впали в полнейший беспорядок. Значит, угрозы нет. Что остается правителю? Как ты сказал, поддерживать власть и авторитет.
  - Ты меня не убедил, дружище, - прищурил глаза Сирдомин. - Сын Тьмы. Что это, титул бюрократа? Едва ли. Рыцарь Тьмы, который хранит улицы от воров?
  - Проклятие долгой жизни, - пробормотал Спиннок. - Величие нарастает и падает, снова и снова. Раньше у него была кровавая и сложная война с Паннион Домином. Еще раньше - намного более кровавая и долгая распря с Малазанской Империей. До всего этого - Джакуруку. Сирдомин, Аномандер Рейк заслужил покой. И мир.
  - Значит, это он страдает. Смотрит на суровые волны Залива, и двенадцатый звон звучит подобно похоронному зову мрака.
  - Поэтично, - улыбнулся Спиннок, хотя что-то холодное пробралось в сердце - словно созданный словами друга образ оказался слишком ядовитым. Эта мысль отрезвила его. - Не знаю, страдает ли Лорд. Я не столь важная персона; один воин среди тысячи. Не думаю, что мы с ним хоть раз говорили за сотню лет.
  В глазах Сирдомина выразилось недоверие. - Но это абсурд!
  - Неужели? Погляди на меня. Слишком раздражителен. Вечное мое проклятие. Я никогда не командовал и взводом. В лесах Мотта я заблудился и пять дней брел по кустам и вереску. - Спиннок помахал рукой и улыбнулся: - Я давно признан безнадежным.
  - Все думают, что вы, оставшиеся Тисте Анди - выжившие во множестве войн - являетесь элитой, лучшими из лучших.
  - Ты был солдатом и знаешь все сам. О, в рядах Тисте Анди много героев. Но еще больше тех, кому просто везет. Как всегда. Мы потеряли многих славных героев в войне с малазанами.
  - Ты имеешь в виду - без толку. - Сирдомин поморщился. - Но в Кеф Танар ты просто повелитель битв.
  - С солдатами из дерева я бесподобен. Живые - совершенно иное дело. - Он вздохнул, явно желая оставить эту тему.
  Друзья посидели в прочувствованном молчании. Ресто принес еще кувшин эля, и Спиннок ощутил облегчение, понимая, что разлитый в кружки напиток заткнет им рты, не давая возможности продолжать разговор, способный поколебать здание из полуправды и откровенной лжи, которое он только что построил.
  Наконец заря явила маковый румянец над далеким восточным горизонтом (хотя этого жители города видеть не могли), и Спиннок Дюрав кивнул сам себе. "Вечная Ночь или нет, но Тисте Анди знают, когда появляется свет. Снова ирония: люди в Ночи не ведают о начале дня, о прохождении незримого за пеленой тьмы солнца, отправившегося в бесконечное странствие по небесам".
  Прежде чем напиться, они договорились о времени новой игры. Когда наконец Сирдомин поднялся на нетвердые ноги, помахал рукой примерно в направлении Спиннока и пошел, шатаясь, к выходу, Спиннок мысленно пожелал ему удачно добраться до дома.
  Да, самое вежливое прощание, хотя и без слов.
  Сейчас, наверное, Аномандер Рейк воссел на престол и укрепляет дух, готовясь предстать грубым заботам дня - выделение пособий, жалобы купцов, рапорты о состоянии поставок, один или два посла из отдаленных вольных городов, желающих торговых соглашений и договоров о взаимной защите (о защите в особенности).
  О, ведь Рыцарь Тьмы победил уже много чудовищ и демонов, не так ли?
  
  ***
  
  Тьма сдалась. Но она всегда сдается. Невозможно сказать, сколько времени они провели в Куральд Галайне, сколь большие расстояния отмерили шаг за шагом за шагом... Все было в распаде, все казалось бесполезным и безвыходным. Снова и снова Нимандер Голит как бы просыпался, вздрагивая и понимая, что шел как автомат среди столь же одуревших товарищей. Казалось, они не шагали, а дрейфовали в мутных безднах, и только шедший в нескольких шагах впереди Скол видел перед собой цель, которую прочие не могли даже вообразить. Нимандер понимал, что снова потерял себя.
  Но от возвращения не становилось легче. Осознание себя приносило лишь боль. Нимандер Голит - не более чем скопище воспоминаний, застывших ощущений. Молодая женщина умирает у него на руках... и еще одна, умирающая от его рук - лицо темнеет, словно грозовая туча, не способная выпустить молнии... глаза выпучиваются, а он все сильнее сжимает руки. Трепещущее тело летит по воздуху, вышибает окно и пропадает в дожде.
  Цепочка может крутиться вечно, и вечно могут блестеть кольца, словно они наделены жизнью. Изношенные башмаки могут нести их вперед, левой - правой, стуча, как лезвия затупленных ножниц. Обещания будут даваться и впредь, и опухшая рука согласия снова неохотно влезет в латную перчатку посулов. Все будут цепляться за уверенность. Или чувствовать, как она толкает их вперед - будто ветер, точно знающий, куда дуть. Жаль только, что ветер такой холодный.
  И еще какие-то полые штучки мелькают перед глазами, словно марионетки на спутанных нитях. Когда он протягивает руку, пытаясь распутать нити, придать смысл, всё отскакивает, не давая коснуться себя.
  Скиньтик брел на полшага впереди его. Кажется, он глядит на все с ухмылкой. Нимандер не мог видеть его лица и поэтому не знал, каково ему в окрестной тьме; но когда темнота начала рассеиваться, кузен повернул голову, и улыбка его определено была кривой. - Неплохо было, - пробормотал он, делая каждое слово ложью и очевидно наслаждаясь собственным остроумием.
  Сейчас их окружил влажный, прохладный, ласковый воздух. Скол замедлил шаг. Когда он повернулся, все смогли увидеть степень его утомления. Кольца еще раз провернулись на концах цепочки - и застыли, туго натянув ее. - Разобьем лагерь здесь, - прохрипел проводник.
  Некая недавняя битва превратила доспехи и одежду Скола в лохмотья; темную кожу запятнала кровь. Так много ран, что если бы их нанесли за один раз - он мог бы погибнуть. Той ночью на улочке форта Вторая Дева, когда он призвал их, все это было незаметным.
  Нимандер и Скиньтик увидели, что сородичи валятся на траву там, где их застал приказ остановиться. Глаза их тусклы, на лицах выражение потерянности. Да, объяснений мало. "Объяснения - меч и щит атаки, а мотив действий прячется позади. Объяснения стремятся найти слабые места, использование слабых мест рождает покорность, потенциал для полной капитуляции". Так некогда написал Андарист в трактате, озаглавленном "Битва и Переговоры".
  Скиньтик - его шутовское лицо еще более вытянулось от утомления - потянул Нимандера за рукав, кивком позвал отойти в сторонку, за деревья. Нимандер поколебался - и пошел за ним.
  Кузен остановился в тридцати шагах от сооружаемого лагеря, присел на корточки.
  Нимандер присел напротив него.
  Начало подниматься солнце, свет сочился по сумрачной чаще. Донесся слабый запах моря.
  - Глашатай Матери Тьмы, - спокойно произнес Скиньтик, словно меряя длину каждого слова. - Смертный Меч. Смелые титулы. Я тут подумал, не взять ли парочку себе. Придумывал все время, пока брел за ним. Скиньтик, Слепой Шутник Дома Тьмы. Нравится?
  - Ты не слеп.
  - Неужели?
  - Ты о чем хотел поговорить? - спросил Нимандер. - Неужели о дурацких титулах?
  - Это зависит. Ведь Скол так гордо называет свои.
  - Ты ему не веришь?
  Слабая усмешка. - Кузен, я мало во что верю. Разве что в тот оксюморонический факт, что существа предположительно разумные очень любят быть обманутыми. В этом я виню хаотический поток эмоций, пожирающий разум, как вода пожирает снег.
  - Эмоции - порождение истинных мотивов, даже если мотивы нами не осознаются, - заметил Нимандер.
  - Мы помним то, что читали. Поэтому мы опасны - для самих себя - не говоря уж о том, что скучны.
  - Ну, так о чем ты? - раздраженно спросил Нимандер. - Он может присвоить себе любой титул - мы же ничего не способны сделать, так?
  - Ну... мы можем выбирать, идти за ним или не идти.
  - Даже это опоздали сделать. Мы вошли в Кураьд Галайн и теперь мы здесь. Впереди ожидает конец путешествия.
  - Мы предстанем перед Аномандером Рейком, да. - Скиньтик обвел рукой окружающий лес. - А могли бы просто уйти. Оставив Скола самому решать драматические споры с Сыном Тьмы.
  - И куда бы нам уйти, Скиньтик? Мы даже не знаем, где оказались. Чье это владение? Какой мир лежит за лесом? Кузен, нам некуда идти.
  - Некуда - или куда угодно. Нимандер, в таких обстоятельствах первое подразумевает второе. Мы словно подошли к двери, которую все считают запертой навеки - ан нет, она открылась нараспашку от легкого касания. Некуда, куда угодно - это лишь состояния ума. Видишь окрестный лес? Это преграда - или десять тысяч шагов к тайне и чуду? Что бы ты не решил, лес останется неизменным. Он не преобразится в угоду твоему решению.
  - И где тут шутка, кузен?
  - Смех и плач - тоже состояния ума.
  - И?
  Скиньтик отвел глаза, поглядев на лагерь. - Я нахожу Скола... забавным.
  - И почему я не удивлен?
  - Он создал в воображении великий, судьбоносный миг, миг, в который наконец встретится лицом к лицу с Сыном Тьмы. Он слышит воинственную музыку, грохот барабанов, рев боевых рогов армии, окружившей шатающуюся от высоты башню, в которой - нет сомнений - произойдет финальная встреча. Он глядит в глаза Аномандера Рейка и видит отражение своей ярости.
  - Тогда он глупец.
  - Как и все мы, молодые. Нужно бы сказать ему...
  - Сказать что? Что он глупец?
  Улыбка Скинтьика на миг стала шире. Он снова глядел в лицо Нимандеру. - Думаю, что-то более тонкое.
  - Например
  - Лес не меняется.
  Пришел черед Нимандеру отвернуться, щурясь на серую зарю, на туманные завитки, окружившие подножия древесных стволов. "Она умерла на моих руках. Потом умер Андарист. Изошел кровью на камнях. А Фаэд выдернули из моих рук. Бросили в окно умирать внизу. Я встретил взор убийцы и понял: он сделал это ради меня.
  Лес не меняется".
  - Есть о чем подумать, - тихо продолжал Скиньтик. - Нас шестеро Тисте Анди и еще Скол. Семеро. Где бы мы ни были, это не наш мир. Но, смею думать, этот тот же мир, который мы знаем и который считаем своим. Мир Авалю, нашей первой островной тюрьмы. Мир Малазанской империи, мир Таворы и Острова, ставшего новой тюрьмой. Тот же мир. Наверное, на этой самой земле ожидает Аномандер Рейк - зачем бы Сколу приводить нас через Куральд Галайн в место, расположенное очень далеко от Сына Тьмы? Мы могли бы найти его в паре лиг от края леса.
  - Почему бы не привести прямо к парадной двери?
  Скиньтик радостно улыбнулся: - Действительно, почему? Как бы то ни было, Аномандер Рейк окажется не один. С ним будут другие Анди. Общество. Нимандер, разве мы не заслужили?
  На это Нимандер чуть не зарыдал. "Я не заслужил ничего. Кроме публичного позора. Осуждения. Презрения со стороны всех и каждого. Самого Аномандера Рейка. За мои грехи сородичи осудят меня, и да будет так". Жалость к себе ухватилась крепко, но Нимандер стряхнул ее объятия. Ради всех спутников, ради Скиньтика и Десры и Ненанды, Кедевисс и Аранаты... да. Он сумеет дать им последний дар.
  Нет, не он даст, а Скол. "Мой узурпатор".
  - Итак, - сказал он вслух, - мы пришли туда, откуда начали. Мы пойдем за Сколом, пока он не приведет нас к сородичам.
  - Подозреваю, ты прав, - заключил Скиньтик, словно бы довольный прошедшей по замкнутому кругу беседой. Неужели усилия стоили плода? Нимандер не мог понять, что мог получить брат от всего этого разговора.
  Трели птиц звали солнце в зенит; от почвы поднимались волны тепла и тумана. Воздух казался невозможно чистым. Нимандер потер лицо и заметил, что миндалевидные глаза Скиньтика смотрят ему за плечо; он проследил направление взгляда - хотя треск сучьев уже возвестил о чьем-то приближении.
  Скиньтик сказал громко: - Присоединяйся, кузина.
  Араната вечно двигается словно заблудившийся ребенок - осторожно, недоверчиво. Глаза широко раскрыты, как и всегда, когда она обращает внимание на внешний мир. - Я не смогла уснуть, - сказала она. - Ненанда спрашивал Скола о разном, пока Десра не сказала ему уйти.
  Брови Скиньтика взлетели: - Десра? Уже клеится к Сколу? Ну, я удивляюсь только, что она так долго выжидала. Хотя в Галайне удобного времени не было...
  Нимандер спросил: - А Ненанда успел узнать у Скола, де мы сейчас? И далеко ли еще идти?
  Она все еще брела вперед. Приглушенный утренний свет сделал ее существом из обсидиана и серебра - длинные волосы блестят, черная кожа покрыта пылью, глаза затаили оттенок железа, которого в них в действительности нет. Как будто Богиня Надежды. Но вся ее сила - в неистребимом оптимизме. Не связанном с реальностью. - Мы вышли чуть южнее нужного места. Тут есть, по словам Скола, слои сопротивления. - Она дернула плечиком: - Не знаю, что бы это значило, но он так сказал.
  Нимандер перебросился взглядом со Скиньтиком и улыбнулся Аранате: - И Скол сказал, насколько южнее?
  - Дальше, чем ожидал. Скажите, вы ощутили запах моря?
  - Да, - ответил Нимандер. - Думаю, оно где-то на востоке.
  - Не пойти ли туда? Там могут быть селения.
  - У нас впечатляющие запасы, - заметил Скиньтик.
  - Это близко...
  Скиньтик встал с кривой улыбкой.
  Нимандер тоже.
  Идти в сторону восходящего солнца, огибая поваленные деревья и провалы, оказалось довольно легко. Единственные встреченные тропинки были проложены зверями - скорее всего оленями - так что приходилось наклоняться под сучьями. Они не вели к морю. Воздух становился теплее, но затем начал холодеть; послышался свист ветра в кронах, а потом и плеск прибоя. Между деревьями встали камни, заставив путников карабкаться, с трудом пробираясь на обрывистый берег.
  Наконец они оказались на вершине утеса, облизанного бурями и поросшего кривыми, уродливыми деревцами. Море ярко блестело под лучами солнца. Громадные волны катились, ударяясь о рваную полосу берега, которой они не могли видеть. Вдалеке от прибоя взрывы пены и брызг выдавали расположение коварных рифов и мелей.
  - Тут селений не найти, - предсказал Скиньтик. - Вряд ли тут вообще кто-то есть. Обогнуть утесы невозможно. Конечно, - прибавил он со смехом, - если наш славный вожак не раздробит копытами камни до состояния песка, сделав пляж. Или не вызовет крылатых демонов, чтобы они перенесли нас. А пока советую вернуться в лагерь, поглубже зарыться в сосновые иголки и поспать.
   Никто не стал возражать. Трое молча вернулись по следам.
  
  ***
  
  Скол бесконечно радовался, наблюдая, как в юном воине Ненанде кипит плохо сдерживаемый гнев. С этим можно поработать. Этому можно придать форму. В нем совершенно нет доверия к Нимандеру. Парень получил роль лидера, но она явно не по нему. Слишком чувствителен. Нимандер - тип мужчины, которого жестокие реалии мира способны сломать; чудо, что он вообще еще жив. Скол и сам был раньше такой жалкой тварью; может, это общая черта Тисте Анди. Столетия жизни становятся тяжким трудом, непосильной ношей. Они слишком быстро прогорают.
  Нет, на Нимандера не стоит тратить времени. Его приятель Скиньтик - не лучше. Скол признавал, что видит в Скиньтике собственные черты - сухую издевку, скорый на суждения сарказм - да, еще одно родовое свойство Анди. Но Скиньтику недостает твердого ядра порочности, а сам он наделен ею в избытке.
  Есть неизбежное. Неизбежное нужно уметь узнавать, и нужно принимать на себя риск, соответствующий требуемому свершению. Тяжелый выбор - единственный выбор, который стоит делать. Сколу пришлось немало выбирать, и он привык к доблести тяжелого бремени. Он готов нести это бремя весь остаток жизни. Хотя подозревает, что жизнь его будет очень, очень долгой.
  Ненанду будет полезно иметь под рукой, когда всё начнется.
  Среди юных женщин лишь Десра кажется потенциально полезной. Амбициозна и, без сомнения, жестока. Она может стать кинжалом в потайных ножнах. К тому же внимание хорошенькой женщины - само по себе благо, не так ли? Кедевисс - слишком слаба, сломлена изнутри, как Нимандер; Скол уже видит смерть, идущую в ее тени. Араната - еще дитя с вытаращенными глазенками, и, похоже, такой она останется навсегда. Нет, в группе, подобранной на Острове, лишь Ненанда и Десра могут быть ему полезными.
  А он надеялся на лучшее. В конце концов, это выжившие на Плавучем Авалю. Они стояли рядом с самим Андаристом, скрещивали клинки с воинами Тисте Эдур. С демонами. Они ощутили вкус крови, триумфа и горя. Им бы следовало стать закаленными бойцами. Ну, он управлялся и в худших обстоятельствах.
  Сейчас он остался один: Араната забрела куда-то и, наверное, уже успела заблудиться, Ненанда, Десра и Кедевисс наконец уснули, Нимандер и Скиньтик ушли в лес - нет сомнений, обсуждают некие "судьбоносные" для них вещи. Скол снова снял цепочку с руки, и кольца встретились с тихим лязгом - каждое медленно вращается в противоположных направлениях в доказательство силы, коей они наделены. Крошечные порталы, привязанные к холодному металлу, появляются и пропадают, чтобы снова открыться.
  Изготовление этой штуки почти истощило силы обитателей подземной крепости Тисте Анди, печальной памяти Андары. Это сделало сородичей совершенно беззащитными перед охотниками - летерийцами. Какофония заключенных в кольцах звуков - все, что осталось от его народа. Жалкой семейки неудачников. Он контролирует их. Кажется, Сколу теперь удается срывать цветы удачи, даже если все идет не по плану.
  "Да, вот доказательство моей избранности".
  Цепочка звенит, кольца качаются вверх и вниз. Тонко воют, словно стали слышны крики тысячи запертых внутри душ.
  Скол улыбнулся.
  
  ***
  
  Путь от "Надраенной Таверны" к Новому дворцу ведет вокруг руин великой цитадели, падение которой ознаменовало конец Паннион Домина. Неосвещенная и окутанная пеленой сумрака груда обломков все еще смердит гарью и смертью. Зазубренные края разрушенного строения были по левую руку Спиннока Дюрава, который вошел на улицу, называемую нынче Шатким Краем. Впереди и чуть справа возвышалась Башня Драконов, и он смог даже на такой высоте различить устремленные на него багровые глаза Силанны. Внимание Элайнтов не радует даже привычных к Силанне Тисте Анди Рейка.
  Спиннок хорошо помнил немногие случаи высвобождения драконицы. Пламя над чащами Моттского леса течет потопом, слышны громовые раскаты, за которыми тонут вопли тысяч слепо умирающих тварей. Среди них - возможно - было несколько солдат Багряной Гвардии и дюжина Волонтеров Мотта. Все равно что рубить муравьев топором.
  Затем... из самого сердца огненного мальстрима ударило ядовитое колдовство, охватив Силанну мерцающей волной. Громом прокатился по воздуху рев раненого зверя. Драконица извивалась, прокладывая путь спасения; след из крови сопровождал ее до самого Отродья Луны.
  Он мог припомнить и гнев Аномандера Рейка - гнев, подобно демону скованный его волей. Аномандер остался неподвижным, он даже заговорил спокойным, почти вялым тоном. Произнеся одно слово.
  Ков.
  Но какая ярость сверкнула в глазах драконида при звуке этого имени!
  Тогда и началась охота. Лишь глупец захотел бы участвовать в ней. Рейк искал самого опасного мага Багряной Гвардии. Тут же Спиннок вспомнил, как стоял в ночи на уступе Отродья, созерцая заполнивший половину северного горизонта магический шторм. Вспышки, подобный грохоту рыцарской конницы гул под окутанным дымами небом. Он гадал тогда, не оказался ли мир на краю разлома, и в глубине души родилась кривая, зловредная мысль. Опять.
  Когда две великие силы выходят на поле брани, все легко выходит из-под их контроля. Ков первым моргнул, склонился, покидая поле, обращаясь в бегство? Или то был Сын Тьмы?
  Спиннок сомневался, что сможет когда-либо узнать. Такого вопроса Аномандеру не задашь. Тисте Анди потом удалось узнать, что Ков снова вынырнул на поверхность в Даруджистане, устроив новые неприятности. К счастью, его появление оказалось коротким.
  Еще одно видение: Силанна устраивает ловушку Джагутскому Тирану на Гадробийских холмах. Новые раны, новое высвобождение магии. Она машет крыльями над истерзанной равниной, пятеро Солтейкенов нарезают круги, словно вороны вокруг орла.
  Спиннок подумал, что он единственный недоволен союзом Тисте Анди и Элайнта. Ведь были времена, когда Аномандер Рейк воевал с чистокровными драконами. Когда эти твари отвергли долгую зависимость от К'рула; когда они захотели заполучить всю власть себе. Но мотивы сопротивления Рейка были, как и всегда, таинственны. Появление Силанны - много позже - тоже окутано ореолом загадки.
  Нет, Спиннока вовсе не пугает бескровный взор Силанны.
  Он достиг арки входа в Новый Дворец, взошел по ступеням. Стражи снаружи нет. Никогда нет. Отворив створку дверей, он вошел внутрь. Впереди коридор с вступающими пилонами (люди сочли бы его неестественно узким). Двенадцать шагов - и другая арка, приводящая в просторный сводчатый зал с полами черного дерева, на нем двадцать восемь сделанных из черненого серебра спиральных терондаев Матери Тьмы. На куполе - зеркальное их отражение.
  Такое почитание богини, отвернувшейся от детей, было - на взгляд Спиннока - необычайно, ужасающе неподходящим. О, мудрецы могут спорить, кто от кого отвернулся; но никто не может отрицать ужасные последствия разлада. Было ли это попыткой залечить старую рану? Спиннок считал, что угадать невозможно. Однако Аномандер Рейк лично распорядился сделать терондаи, Невидимые Солнца с дикими вихрями ониксовых лучей.
  Если Куральд Галайн имеет сердце, то его манифестацией в здешнем мире должна быть эта палата. Но, проходя по полу к белой словно кость лестнице, он не ощущал никакого присутствия, призрачного дыхания силы.
  Поворот - и ему открылось озеро фонарного света. Двое слуг - людей терли алебастровые ступени. При его появлении оба поклонились. - Осторожнее, мокро, - пробормотал один.
  - Я удивлен, - ответил Спиннок, проходя мимо них, - что в таком месте вообще нужно мыть полы. Во дворце всего пятнадцать обитателей.
  - Это точно, господин, - кивнул слуга.
  Тисте Анди помедлил, оглядываясь. - Тогда зачем вы суетитесь? Вряд ли вас послал кастелян.
  - Нет, господин, он не посылал. Мы сами как бы... э... скукой томимся.
  Пережив миг удивления, Спиннок продолжил подъем. Короткоживущие существа всегда его озадачивали...
  Странствие к палатам Сына Тьмы было долгим и одиноким. Гулкие коридоры, запертые и неохраняемые двери. Скромное собрание писцов и разных чинуш кастеляна работало в конторах на нижнем этаже; повара, прачки и гладильщицы, хранители очагов и чистильщики ковров жили и трудились в подвалах. Здесь же, на верхних уровнях, темнота невозбранно владела своим царством.
  В длинной комнате, что обращена на Ночные Воды, Спиннок Дюрав нашел повелителя.
  Стоявшего лицом к хрустальному окну, занявшему всю стену. Длинные серебряные волосы слабо блестят в тусклом, отраженном свете, который все же пропускает фасетчатый кварц. Драгнипура не видно.
  Сделав два шага, Спиннок остановился.
  Не оборачиваясь, Аномандер Рейк спросил: - Игра?
  - Вы снова победили, мой Лорд. Но почти...
  - Врата?
  Спиннок сухо улыбнулся: - Когда кажется, что все потеряно... - Кажется, Аномандер кивнул - или его взор, привлеченный чем-то на волнах Ночных Вод, переместился ближе, заставив склониться голову. Рыбацкий челн или гребень какого-нибудь чудища, на миг поднявшийся из вод? Что бы там ни было, повелитель испустил явственный вздох. - Спиннок, старый друг. Хорошо, что ты вернулся.
  - Благодарю, Лорд. Я тоже рад увидеть конец блужданиям.
  - Блужданиям? Да, воображаю, ты мог воспринять все именно так.
  - Вы послали меня на другой континент, Лорд. Раскрытие множества тамошних тайн потребовало... изрядно поблуждать.
  - Я долго обдумывал детали твоего рассказа, Спиннок Дюрав. - Рейк все еще не поворачивался. - Остался один вопрос. Мне нужно направиться туда?
  Спиннок нахмурился - На Ассейл? Лорд, ситуация там...
  - Да, понимаю. - Сын Тьмы наконец не спеша повернулся; казалось, его глаза уподобились кристаллу окна, так ярко они мерцали. - Значит, скоро.
  - Лорд, в последний день, в лиге от моря...
  - Да?
  - Я потерял счет тем, кого убил ради достижения пустынного берега. Лорд, когда я вошел на глубину, достаточную, чтобы скрыться под водой, весь залив был красным. То, что я был все еще жив...
  - ... вовсе неудивительно, - перебил его слегка улыбнувшийся Рейк. - По мнению твоего повелителя. Увы, я жестоко использую твои умения, друг.
  Спиннок невольно склонил голову к плечу. - И после всего мне поручены солдаты из дерева и камня на залитом вином столе? День за днем мои мышцы размягчаются, а стремления угасают.
  - Так ты относишься к заслуженному отдыху?
  - Некоторые ночи хуже других, мой Лорд.
  - Когда я слышу, что ты говоришь о стремлениях, Спиннок, вспоминаю другое место и другое время. Давным - давно мы с тобой...
  - И там я, наконец, понял, - безо всякой горечи сказал Спиннок, - свою судьбу.
  - Незримый никем. Подвиги без свидетелей. Героические усилия, которые оценит лишь один.
  - Оружие нужно использовать, Лорд, или оно заржавеет.
  - Слишком часто используемое оружие тупится и покрывается зазубринами.
  Услышав это, грузный Анди поклонился: - А тогда, повелитель, оружие следует выбросить и найти новое.
  - Не пришло еще время, Спиннок Дюрав.
  Спиннок поклонился снова: - Мой Лорд, я полагаю, что в обозримом будущем вам не придется посещать Ассейл. Безумие, что там творится, кажется... замкнувшимся на себя.
  Аномандер Рейк еще немного поглядел в лицо воина и кивнул: - Играй, друг. Следи, чтобы король прошел сквозь всё. Пока... - Он снова отвернулся к хрустальному окну.
  Ему не нужно подтверждать свое согласие - это Спиннок Дюрав хорошо понимал. Он поклонился в последний раз и вышел, закрыв за собой двери.
  Эндест Силан медленно ковылял по коридору. При виде Спиннока старик - кастелян поднял голову: - Ах, наш Лорд внутри?
  - Да.
  Улыбка старейшего Тисте Анди не показалась Спинноку подарком - столь натянутой и полной стыда, горечи она была. Но если для горечи у Эндеста есть основания - могучий некогда маг стал слабым - то стыдиться ему нечего. Однако... если Спиннок скажет это вслух, старик утешится? Вряд ли. Прозвучит как очередная банальность. Может быть, нужно что-то более... горькое, способное пробудить в нем самоуважение?
  - Я должен доложить ему, - сказал от двери Эндест.
  - Он будет рад, - выдавил из себя Спиннок.
  Снова эта улыбка!.. - Я уверен. - Старик помедлил, быстро поглядев Спинноку в глаза. - У меня великая новость.
  - Неужели?
  Эндест Силан поднял защелку: - Да. Я нашел нового поставщика трупных угрей.
  
  ***
  
  - Лорд такой-то, Сын сякой-то. Чепуха все, так? - Мужчина срезал перочинным ножичком последнюю шкурку с фрукта, швырнул ее на мостовую. - Я о том, - продолжал он внушать спутнику, - что он даж не человек, да? Просто еще один жутик, чернокожий демон с глазами мертвеца и все такое.
  - Большой человек шкуру с мира сдирает, а? - сказал второй из сидевших за столом, подмигнув третьему (тот еще не произнес ни слова).
  - Большой человек много чево могет, ты уж поверь, - пробурчал первый, разрезая фрукт на дольки и отправляя одну в рот на кончике ножа.
  В этот миг к ним подошел официант, срезал прогоревший фитиль на лампе и вновь скрылся в полутьме.
  Трое сидели на веранде одного из новых ресторанов (хотя "ресторан" - слово, мало подходящее к неровному ряду столиков и разномастных стульев). Кухня казалась всего лишь переделанной телегой; семья хозяина трудилась под парусиновым навесом вокруг гриля, бывшего когда-то конской поилкой.
  Три из четырех столиков были заняты. Одни люди - Тисте Анди не любили принимать пищу на виду у всех, а тем более - лениво болтать над дымящимися кувшинами келика, пряного пойла из Бастиона, вошедшего в моду в Черном Коралле.
  - Любишь ты болтать, - подколол второй мужчина, хватая кубок. - Но словами окоп не выроешь.
  - Это не только ко мне, понял? - буркнул первый. - Я не первый сказал. Всякому ясно: едва Лорд Сын помрет, пропадет, как клятая тьма сгинет и мы вернемся к путевой житухе.
  - Никаких гарантий, - сказал полусонным голосом третий.
  - Да ясно, ясно. Если ты не видишь ясно, это твоя беда, не наша.
  - Ваша?
  - Да, точно.
  - Значит, решил полоснуть его карманным ножичком по сердцу?
  Второй подавился смехом.
  - Они, может, долго живут, - пророкотал первый, - но кровь у них текет не хуже, чем у кого.
  - Уж не говори, Бач, - ответил, сражаясь с зевком, третий, - если за словами нет твердой задумки.
  - Не я тут главный, - признал названный Бачем, - но я среди первых буду, уж поверьте слову.
  - Так кто?
  - Не могу сказать. Не знаю. Вот так у них дела делаются.
  Второй поскреб щетину на подбородке. - Знаешь, - подумал он вслух, - их тут явно не мильон. А из нас половина были солдатами в Домине. И никто же не отнял у нас оружия и доспехов?
  - Полные дурни, - кивнул Бач. - За такую наглость придется заплатить, так?
  - Когда следующая встреча? - спросил второй.
  Третий неловко пошевелился на стуле. - Мы как раз туда собрались. С нами, Харек?
  Едва трое встали и вышли, Сирдомин допил остатки келика, выждал еще двенадцать ударов сердца, потом поднялся, закутавшись в плащ, и тайком поправил меч в ножнах.
  Замер, обратившись лицом прямо к северу. Закрыв глаза, произнес безмолвную молитву. Затем походкой пьяного направился примерно в ту сторону, в которой скрылись трое мужчин.
  Глаза драконицы на высокой башне смотрели на все, их фацеты отражали сцены с каждой улицы, с каждой площади: суета на рынках, женщины и дети, развешивающие белье на крышах, прохожие между зданий. Весь город кишел в этих глазах.
  Где-то там, за пределами Ночи, солнце изливало свет, породив знойное утро. Свет обрисовал столбики дыма над походными очагами вдоль разбитой прибрежной дороги. Пилигримы тут и там нарушали покой тракта, топча наметенные ветром змейки чистого золотистого песка, направляясь к Великому Кургану.
  Самые бедные тащили блестящие ракушки, собранные вдоль берега и в затонах, полированные камни или слитки сырой меди. Те, что побогаче, несли с собой драгоценности, усаженные каменьями ножны, полоски редких шелков, делантинский лен, золотые и серебряные даруджистанские консулы, вещички, содранные с трупов на полях сражений, пряди волос почтенных родичей и воображаемых героев - короче говоря, все, что наделено какой-то ценностью. На расстоянии дня от Великого Кургана опасности нападения бандитов и воров не было, и пилигримы пели, направляясь в клубах пыли на юг, к тьме.
  Они знали: там, под курганом сокровищ, покоятся останки Искупителя.
  Навеки защищенные Ночью и ее мрачными, бессонными хранителями.
  Занесенная песком змеящаяся дорога вела их в место спасения.
  Среди ривийцев на севере Генабакиса есть поговорка: "Тот, кто тревожит змею, лишен страха. Лишенный страха забыл правила жизни".
  Силанна слышала их песни и молитвы.
  И наблюдала.
  Иногда смертные действительно забывают. Иногда смертным приходится.... напоминать.
  
  
  
  Глава 3
  
  
  И знал он, что остаться
  Задача не из легких
  Сродни великой жертве
  И клятвам на крови.
  Он знал все - и остался
  Перед атакой злобы
  Под чарами отмщенья
  Там, где мечи звенели
  И души павших в битве
  Всё грезили о доме.
  Когда бы дверь открылась
  Зазывно приглашая
  Он стал бы торговаться
  Свое дыханье тратя
  Иль сразу отвернулся
  Победно улыбаясь
  Предвидя боль и муки?
  Смотрите, как стоит он
  Один, а вы всё те же
  Отпетые поэтом
  Не стоящие кисти
  Рыдающий - отводит
  От вас глаза, а ваши
  Умы забиты бредом
  Вы помните детали
  Всех пустяков, измерив
  То, что давно прогнило
  Не нужно никому.
  Он принял вашу ярость
  И ваши преступленья
  Хотели, не хотели
  Но отдали вы всё
  Все жертвы и все клятвы...
  Стоит он одиноко
  Лишь потому, что трусы
  Не смеют рядом встать.
  
  Вызов Рыбака Кел Тата слушателям,
  которым он прервал декламацию "Гривы Хаоса"
  
  
  В то утро, столь ясное и освеженное прилетевшим от озера бризом, случились прибытия. Есть ли у города душа? Наделен ли город глазами? Могли ли его чувства пробудиться от стука шагов? Поглядел ли Даруджистан в то прекрасное утро на тех, что устремили на него взоры? Прибытия, громкие и скромные - одни шаги звучали тише шепота, другие отдавались в костях самой Спящей Богини. Не являются ли эти звуки биением сердца города? Но нет, у городов нет глаз и прочих органов чувств. Отесанный камень и твердая штукатурка, деревянные стропила и карнизы фасадов, обведенные стенами сады и тихие водоемы, в которых булькают фонтаны - все это не внимает надоедливым перемещениям горожан. Город не ведает голода, он не может пробудиться, не может даже пошевелиться в своей могиле.
  Так оставьте все подобное круглому коротышке, воссевшему за столик "Гостиницы Феникса" и углубившемуся в завтрак. Вот он замер со ртом, полным яблочного пирога, ибо внезапно подавился. Выпучились глаза, лицо побагровело; струя пережеванного пирога хлынула на стол и в лицо крайне неудачно подошедшей Мизе; та, получив назад приготовленное вчера угощение, молча подняла на кашляющего, пищащего напротив нее человека мутный взор василиска.
  Но если потребуются слова, за словами дело не станет.
  Человек кашлял, слезы струились из глаз.
  Подоспела Сальти с полотенцем и начала бережно стирать пищевую массу с живописной, превратившейся в статую Мизы.
  
  ***
  
  На узкой покатой улочке, что примыкает к бару "Язва", порыв дикого ветра вознес в воздух залежи мусора. Еще мгновение назад на мостовой не было движения - но сейчас на ней появились визжащие, покрытые пеной лошади - копыта стучали по неровным булыжникам словно железные молоты. Лошади - две, четыре, шесть - а за ними качается огромный экипаж, задевая боками и задом за стены, разбрасывая куски штукатурки, обрывки навесов и осколки стекол. Люди выпрыгивали из несущегося чудища, а оно со скрежетом накренилось, чуть не опрокинувшись, но устояло. Шум стоял такой, будто обвалились ближайшие дома. Тела падали на мостовую, отчаянно увертываясь от колес высотой по голову человеку.
  Лошади рванулись и пронесли необычайную карету чуть дальше, вниз по улице, оставляя полосу обломков, битой штукатурки и подобных неприятных на вид вещей. Наконец они остановились - чему немало помогли тормоза, со скрипом опустившиеся на все шесть колес.
  Сидевший сверху возчик был брошен вперед, пролетел по воздуху над головами лошадей и приземлился в повозку мусорщика, почти пропав в отбросах праздника. Мусор, вполне очевидно, спас ему жизнь - хотя подошвы сапог торчали из груды совершено неподвижно, как и подобает подошвам потерявшего сознание человека.
   По следу экипажа, кроме обычного мусора, валялись и останки людей в различной стадии гниения - некоторые еще в обрывках плоти, другие - всего лишь сухая кожа на костях. Иные мертвецы еще дергались и беспомощно шевелились на мостовой, напоминая оторванные ножки пауков. В стену лавки справа, которую почти развалило случайное касание повозки, впаялась голова, утонувшая так глубоко, что видны были только глаз, скула и часть челюсти. Глаз устрашающе вращался, губы шевелились, как будто пытаясь удержать слова во рту; затем губы сложились в кривую ухмылку.
  Фигуры более сохранные - но тоже беспорядочно раскиданные по мостовой - медленно вставали. Два тела, впрочем, оставались неподвижными; судя по положению рук и ног, было ясно - их невезучие владельцы уже никогда не пошевелятся и даже не вздохнут...
  Из окна на третьем этаже выглянула старушка, бросила краткий взгляд на картину погрома внизу и торопливо захлопнула деревянные ставни. Из развалин лавки донесся стук, потом заглушенный вопль. Он не повторялся - по крайней мере, в диапазоне слышимости человеческого уха - но на соседней улочке завыла собака.
  Дверь кареты со скрежетом отворилась и упала, шумно ударившись о камни.
  Стоявшая на четвереньках в пятнадцати шагах позади дольщица Финт повернула разламывающуюся голову в сторону экипажа, увидев, как Мастер Квел вываливается на улицу, подобно ривийской кукле. За ним тянулся шлейф дыма.
  Ближе к ней стоял Рекканто Илк. Он шатался, слепо моргая. Потом заметил хорошо освещенную, выцветшую вывеску "Язвы" и поплелся туда.
  Финт заставила себя встать, сбила грязь с забрызганных кровавым месивом одежд и поморщилась: колечки доспеха посыпались на мостовую, звеня словно монеты. Вытащила из одной прорехи когтистый палец, еще мгновение взирала на него - затем отбросила и пошла вслед за Рекканто.
  У двери к ней присоединилась Полнейшая Терпимость, низенькая и толстенькая женщина; она двигалась по кривой, но это ничуть не уменьшало ее решимости. Обе пухлые ручки ударили по двери пивной.
  Гланно Тряп уже вылез из тележки с мусором.
  Мастер Квел встал на четвереньки, огляделся. - Это не наша улица.
  Нырнув в полутьму "Язвы", Финт постояла, пока не расслышала звук с другого конца - это Рекканто плюхнулся на стул и смел со стойки остатки чьего-то завтрака. Полнейшая Терпимость заняла соседний стул и сгорбилась.
  Трое пьяных и залитым жиром завсегдатаев следили за Финт. Каждый удостоился пренебрежительной усмешки.
  Язва Младший - сын основателя, открывшего бар в припадке оптимизма (испарившегося примерно через неделю) - вышел из-за стойки точно так же, как это делал папаша, и уставился на Финт.
  Оба молчали.
  Наконец хозяин нахмурился, повернулся кругом и вернулся на прежнее место.
  Появился Мастер Квел, за ним вошел и все еще смердящий отбросами Гланно Тряп.
  Четверо дольщиков и Верховный Маг - навигатор Трайгальской Торговой Гильдии заняли один столик. Они не обменялись и взглядом. Не произнесли ни слова.
  Язва Младший (когда - то он любил Финт, намного раньше того, как она услышала о Гильдии и оказалась захваченной ее безумными делами) принес пять кружек и первый кувшин эля.
  Пять дрожащих рук протянулись к кружкам и крепко схватили их.
  Язва помедлил, потом закатил глаза и лично разлил гостям дешевое кислое пойло.
  
  ***
  
  Крюпп сделал глоток темно-красного вина - консул за бутылку, не меньше - и покатал жидкость во рту, пока многочисленные крошки пирога не отделились от многочисленных щелей между зубами; затем склонился и сплюнул вино на пол. - А... - Он улыбнулся Мизе. - Так намного лучше, да?
  - За бутылку заплатишь сейчас, - ответила та. - Я уйду, чтобы не видеть, как обращаются с благородным напитком.
  - О, неужели Крюпп так быстро потерял кредит? Неужели всему виной слишком торопливое прерывание поста этим утром?
  - Одно оскорбление наслаивалось на другое, пока я не почувствовала, как утопаю в дерьме. - Она оскалилась. - Дерьмо в красном жилете.
  - Ах, жестокий удар. Крюпп поражен в самое сердце... и, - добавил он, снова хватая запыленную бутыль, - не имеет иного выбора, кроме как облегчить сказанное угнетение души новым глотком чудного вина.
  Миза склонилась над столиком: - Если выплюнешь и этот, Крюпп, я тебе шею сверну.
  Толстяк торопливо проглотил и вздохнул: - Крюпп чуть было вновь не подавился. Что за утро! Знамения и сдоба, стенания и вино!
  Сверху кто-то спустился, громко стуча башмаками.
  - Ах, вот и малазанский спаситель. Колотун, дражайший друг Крюппа и Муриллио - прекрасного принца Разочарования. Пришел ли он в полное здравие? Иди, раздели со мной сок брожения. Миза, сладкая моя, не найдешь кубка для Колотуна?
  Ее глаза стали щелками: - Как насчет кубка для тебя, Крюпп?
  - Прелестное предложение. - Крюпп вытер грязным рукавом горлышко бутылки и просиял, глядя на женщину.
  Она встала и отошла.
  Малазанин - целитель уселся с тяжким вздохом, закрыл глаза и ожесточенно потер круглое бледное лицо. Потом оглядел бар. - А где все?
  - Твоего прошлоночного компаньона Крюпп отослал с уверениями в полнейшей твоей безопасности. Уже заря, друг. Точнее, утро уже наступило заре на золоченые пятки. Корабли встали у причалов, трещат и качаются сходни, сии непрочные мосты из одного мира в совсем иной. Дороги вдруг изменили направления. По ним ныне странствуют зловещие механизмы, рассеивая за собой куски плоти, словно темные семена судьбы! Из-под капюшонов глаза просвечивают странников, сорокопуты кричат над дымящимся подносом озера, псы ожесточенно чешут за ушами - ах, Миза принесла лучший из своих кубков! Момент! Крюпп вытряхнет паутину, мертвых тараканов и прочие доказательства драгохраненности кубка - вот, давай спокойно сядем и станем умиротворенно созерцать Мизу, наполняющую кубки сияющей славой. Неужели...
  - Ради милостей Худа, - оборвал его Колотун, - слишком рано для твоей компании, Крюпп. Дай выпить вино и удалиться, сохранив здравый рассудок. Прошу.
  - Но мы, друг Колотун, ожидаем отчета о физическом состоянии Муриллио.
  - Будет жить. Но не танцевать. Неделю - другую. - Целитель колебался, хмуро глядя в бокал. Казалось, он удивлен, что вино так быстро кончилось. - Разумеется, если совладает с испугом. Утонувший в слабости разум может замедлить выздоровление тела. Фактически прекратить.
  - Не смейся над крошечным, но драгоценным разумом Муриллио, друг. Эта проблема найдет должное решение под мудрым руководством Крюппа. Коль остался у постели?
  Колотун кивнул и встал. - Иду домой. - Потом покосился на Крюппа: - При удаче Опоннов, может, даже дойду.
  - Нечестивые замыслы процветают преимущественно в шумливом хаосе ночи, дражайший целитель. Крюпп доверительно заверяет тебя, что возвращение в необычное обиталище пойдет на редкость мирно и скучно.
  Колотун хмыкнул. - И как ты обеспечишь это?
  - Ну как же?! При помощи достойного эскорта. - Крюпп вылил себе остатки вина и улыбнулся малазанину: - Видишь ту дверь и необъятную Ирильту перед ней? Трусливые наемники, подрядившиеся причинить тебе печальную смерть, останутся с носом. Крюпп не пожалеет изрядных средств, чтобы гарантировать твою жизнь!
  Целитель не отводил взгляда. - Крюпп, ты знаешь, кто предложил контракт?
  - Громкие разоблачения неминуемы, уверяет Крюпп.
  Новое хмыканье; Колотун развернулся и пошел к двери. "Эскорт" стоял, скрестив мускулистые руки на груди, и улыбался ему.
  Крюпп проследил за их уходом. Ну разве не подходящая пара?
   Миза шлепнулась на нагретый Колотуном стул. - Контракт Гильдии, - шепнула она. - А может, просто имперские подчищают? Ведь посольство уже здесь, разместилось. Может, кто-то поймал слушок о малазанских дезертирах, владеющих треклятым баром. Разве за дезертирство не положена смертная казнь?
  - Слишком велик риск, милая Миза, - сказал Крюпп, вытягивая шелковый платок и вытирая лоб. - Увы, но Малазанская империя полагается на своих ассасинов, и двое присутствуют в упомянутом посольстве. Однако, по всем раскладам, попытку убийства прошлой ночью предприняла "рука" из Гильдии Крафара. - Он воздел пухлый палец. - Загадка. Кто же ищет смерти беззащитных дезертиров - малазан? Но загадка долго не продержится, уверяю тебя! О нет! Крюпп откроет все, что следует открыть!
  -Чудесно, - ответила Миза. - Хорошо бы ты открыл местонахождение консула, который причитается за бутылку.
  Крюпп со вздохом потянулся к кошельку у пояса, сунул пальцы под кожаную крышку. Брови взлетели в неожиданном ужасе: - Милая Миза! Вот так открытие...
  
  ***
  
  Скорч воспаленными глазами уставился на забитую народом набережную. - Это утренние рыбаки, - сказал он, - выходят в плавание. Какой смысл тут ошиваться, Лефф?
  - Беглецы приходят рано, - возразил Лефф, вскрывая только что купленного пресноводного моллюска. С хлюпаньем втянул порцию жидкого белого мяса. - Я жду первых судов из Гредфаллана. Сейчас уже утро, верно? Новые пристани в Дхаврене сделали все простым. Так? День до Гредфаллана, ночь там - а утром они возвращаются. Кто потерял надежду, записывается первым. На то он и потерявший надежду.
  - Не люблю сидеть болтая ногами, - пожаловался Скорч, неловко ерзая на груде кувшинов.
  - Зато обзор хорош. Я тебя в полдень подменю.
  - Не знал, что ты это ешь. В мясе должна быть кровища. Мясо без крови - не мясо.
  - Да, это моллюск.
  - Это тварь с глазами на концах щупальцев. Она следит, как ты ее жрешь, следит, как ты ножиком режешь тело. За каждым глотком следит. Она смотрит, как ее едят!
  - И что?
  Чайки вопили, собравшись в стаи над низкими причалами, где рыбаки вытряхивали корзины с узкорыбицей прямо на скользкие камни; дети суетились вокруг в надежде наняться к торговцам нанизывать рыбку на леску. Серые гадробийские коты, сотнями поколений оттачивавшие кровожадность, прыгали на чаек из засады. Яростные схватки разбрасывали пучки перьев и клочья кошачьей шерсти, одуванчиками летевшие по воздуху.
  Под причалами бродили в полутьме старухи; они при помощи длинных зазубренных кочережек собирали мелкую рыбу, дождем сыпавшуюся в щели при выгрузке улова. Если добычи было мало, карги старались поддеть зубьями друг дружку.
  Скорч видел их со своего места - завернутые в тряпье силуэты в сумраке, снующие в вечных тенях кочерги... Клянусь, никогда не буду есть того, что ловят в озере, - пробурчал он хриплым шепотом. - Видит Гран, я помню, как они ковыряли дырки. Клянусь костлявым, Гран.
  - Ты о чем?
  - Ни о чем. Теряем время...
  - Терпение, Скорч. У нас список. У нас проблемы. Разве не говорят, что Брокул решил сбежать?
  - Тут чертовская толпа, Лефф.
  - Нужно просто следить за очередью к вербовщику.
  - Какая там очередь...
  Лефф швырнул раковину над озерной стеной; она шлепнулась на десятки тысяч себе подобных. - Не сейчас, - прошептал он. - Но скоро.
  
  ***
  
  Миновав развилку около Урса, потрепанные остатки каравана направились к Южным Непоседам. Шагавшие по дороге пастухи и работники каменоломен, что в Воронах, отступали на обочины и пялились на катящуюся мимо четверку обгоревших, покрытых полосами копоти фургонов. В каждую из повозок была впряжена всего одна лошадь; животные выбивались из сил, натягивая кое-как связанную веревочную упряжь.
  Вместо привычного набора охранников, которые должны сопровождать даже такой малый караван, можно было заметить всего одного человека. Он сутулился в гадробийском седле, полностью скрыв лицо капюшоном потрепанного плаща. Человек носил две сабли, их рукояти поднимались почти до уровня плеч. Кожаные краги (человек крепко держался за высокую луку седла) были сплошь покрыты пятнами и разрезами. В прорехах виднелась кожа столь густо покрытая татуировками, что казалась черной. Странные, похожие на кошачьи глаза обегали дорогу.
  Первые жалкие лачуги Южных Непосед окружили дорогу, вынырнув из утреннего тумана, словно неопрятные гнезда громадных стервятников. В окошках и трещинах покосившихся стен блестели глаза, следившие за проходившим мимо караваном.
  Вскоре поезд оказался окруженным скопищами трущоб и беженцев, которые тенями окружили повозки, слабыми голосами выпрашивая еду и деньги. Мало кто из купцов въезжал в Даруджистан с юга, потому что дороги бедняцких пригородов здесь были очень узкими и кривыми. Те, у кого было мало охранников, рисковали стать жертвами жестокого и отчаянного нападения обездоленных, страдания которых все возрастали.
  В сотне шагов от главной дороги, известной как Джатемова Суета, стало казаться, что единственному хранителю жалкого каравана выпадет именно такая участь.
  Когда грязные руки цепко ухватились за спицы колес, а другие протянулись к лошадям, человек в капюшоне обернулся к обнаглевшим бродягам, натянул поводья и выпрямился. Казалось, он вдруг стал больше и толще.
  На него обратились взоры как испуганные, недоверчивые, так и довольно - таки наглые. Какой-то оборванец прыгнул за спину одного из возчиков (как и охранник, они ехали под капюшонами), сильно потянул... От толчка капюшон упал с головы.
  Обнажив гнилое лицо мертвеца. Лишенная волос голова повернулась, пустые глазницы уставились на занявшего сиденье человека.
  Когда непоседник завопил, пытаясь соскочить с фургона, одинокий караванный страж выхватил сабли, показав широкие лезвия, раскрашенные яркими полосами, черными и светло-оранжевыми. Капюшон слетел, явив взорам широкое лицо, татуированное таким же образом; открылся рот, полный длинных клыков. Охранник улыбнулся. В его улыбке не было веселья - только обещание резни.
  Толпе этого хватило. Люди с криками и визгом разбегались.
  Через несколько мгновений четыре фургона и их одинокий страж продолжили путь. Выехали на Джатемову Суету, присоединившись к направленному в город потоку. Одинокий татуированный охранник вложил сабли в ножны.
  Лишившийся капюшона труп на первой повозке не был расположен снова прятать лицо; вскоре неживой возчик приобрел хлопающий крыльями, вопящий эскорт из трех ворон, пытавшихся подкормиться на голой макушке. Когда караван достиг ворот, одна из ворон сидела на голове мертвеца, а две другие на плечах; все они деловито отдирали полоски сухого мяса с его лица.
  Стражник у ворот прищурился на полосатого звероподобного охранника. Тот осадил коня под аркой.
  - Грантл, ты, что ли? Вижу, была замятня. Это караван Сирика?... о боги!
  Крик был доказательством, что стражник разглядел возчика на первом фургоне.
  - Лучше пропусти нас, - тихо, хрипло сказал Грантл. - Я не в настроении беседовать ни с кем, кроме Сирика. Думаю, он уже переехал в новый особняк?
  Стражник кивнул. Глаза его были малость дикими, лицо исказилось. Сделав шаг назад, он махнул рукой.
  Путь до имения Сирика оказался благословенно коротким. Мимо Барбакана Деспота, потом налево, вокруг Холма Высокой Виселицы; там уже видны были недавно оштукатуренные стены и широкие сводчатые ворота, ведущие во двор купеческого особняка.
  Похоже, вести уже распространились: Сирик ждал во дворе, слуга прикрывал его зонтиком от солнца. Вокруг скучились шесть стражников личной охраны. Лицо купца вытянулось, едва он понял, что во двор втягиваются всего четыре фургона. Стражники наполнили пыльный воздух проклятиями, углядев возчика (ворона на его голове как раз решила расправить крылья и восстановить равновесие). Гнилые руки натянули вожжи, остановив фургон.
  Грантл тоже остановился, не спеша слез с коня.
  Сирик беспомощно махал руками: - Но... но...
  Грантл стянул плащ, показывая прорехи в кольчуге, согнутые и вырванные звенья, пятна крови. - Набег житников, - пророкотал он, снова улыбаясь.
  - Но...
  - Мы отвесили хорошей сдачи, - продолжал Грантл, поглядев на охрану купца. - Если бы вы отправили побольше вот этих бездельников - все было бы гораздо веселее. Отряд был большой, почти сотня вопящих дикарей. Дурни подожгли фургоны прежде, чем ограбить.
  Капитан охраны Сирика - мужчина с множеством шрамов на лице - ощерился, глядя на фургоны. - Сотня, вот как? Против... сколько вас было? Восемь охранников и ты командиром? За идиотов нас держишь, Весельчак? Сотня житников - и вас тут не было бы.
  - Нет, Кест, ты не идиот, - лениво протянул Грантл. - У тебя череп как у быка и нрав тот же, но ты не идиот.
  Сирик поднял трясущуюся руку, останавливая взвившихся людей капитана: - Грантл, Гисп сидит на передке. Но он же мертвый.
  - Да. Как и трое остальных.
  - Но... но как?
  Грантл устрашающе повел мускулистыми плечами. - Не знаю точно, - признался он, - но они все еще выполняют приказы. Да, я совсем отчаялся и выкрикивал такие команды, которые обычно даже в голову не приходят... но я остался один, с четверкой лошадей на четыре фургона. - Он еще раз повел плечами. - Я заберу плату сейчас, Сирик. Вы получили половину келика, выехавшего из Бастиона. Это вполовину лучше, чем ничего.
  - А что мне делать с четырьмя неупокоенными возчиками?! - взвизгнул Сирик.
  Грантл повернулся и сверкнул глазами на Гиспа: - Идите вы к Худу. Сейчас.
  Возчики торопливо спрыгнули с фургонов, упав на мостовую. Угнездившиеся у лица Гиспа вороны негодующе закричали, захлопали крыльями и снова уселись, чтобы продолжить трапезу на уютно распростершихся во дворе телах.
  Сирик успел оправиться и уже весь кипел гневом. - Насчет платы...
  - Полностью, - резанул Грантл. - Я предупреждал, что нас мало? Кест не идиот, но вы - идиот, Сирик. Ради товара умерло шестнадцать человек, уж не говоря о сотне житников. Я готов посетить гильдию и все высказать. Полная плата - рот на замке. Иначе...
  Покрытое потом лицо Сирика с трудом сумело выразить некое подобие мученического смирения. - Капитан Кест, заплатите этому человеку.
  Вскоре Грантл вышел на улицу. Постоял, поглядел на утреннее солнышко - и направился домой. Не обращая внимания на жару, накинул плащ и капюшон. Проклятые знаки на коже выступали во время битв; требовались недели, чтобы они поблекли до обычного едва заметного оттенка. Чем менее заметным он будет, тем лучше. Он подозревал, что лачуга, которую зовет домом, уже окружена чертовой кучей служек, ожидающих его возвращения. Женщина в шкуре тигра, которая провозгласила себя Верховной Жрицей местного храма, должна была расслышать боевой рев Смертного Меча Трейка даже за тридцать лиг (столько отсюда до Обжитой Равнины). Она будет в неистовстве... снова. Она будет жаждать его внимания.
  Но Грантл не даст и гроша за нее и все скопище шелудивых неудачников, которые собираются в храме. Ему не нравилось убивать налетчиков. Нет радости в пролитии крови, нет восторга в диком гневе. Он потерял сегодня друзей, в том числе последних двух, что были с ним в Капустане. Эти раны болят сильнее ран на теле, и для исцеления потребуется намного больше времени...
  Настроение было дурным, хотя кошель с консулами стучал по бедру. Он не хотел терпеть неизбежную на главных улицах давку, пробираться по проспектам, расталкивая и огибая прохожих; очень вероятно, что ему захочется зареветь, выхватить сабли и проложить себе путь сквозь толпы - а тогда не останется иного пути, как бежать из Даруджистана или качаться на Высокой Виселице. Поэтому, едва выйдя из ворот квартала Имений, что находится к югу от Парка Бортена, и миновав набережную Приозерного района, Грантл выбрал кружный путь, свернув в узкие улочки и пробираясь по заваленным отбросами проходам между домами.
  Немногие встречные торопливо отшатывались, словно их предупреждал какой-то инстинкт.
  Грантл вошел в более широкий переулок, только чтобы обнаружить: он загроможден огромным экипажем, который выглядел так, словно прошел через мятеж. Грантлу вспомнилось, что городское Празднество еще не окончилось. Однако, когда Грантл подошел ближе и заметил, что переступает через прогнившие и распавшиеся на куски тела, через лужи высохшей крови, когда увидел в повозке зияющую дыру на месте двери, когда бросил взгляд внутрь заполненного густым дымом экипажа, на лошадей, покрытых коркой пены и пота... Он понял, что это одна из карет чертовой Торговой Гильдии трайгаллов, широко и печально знаменитой внезапными, необъяснимыми и опасными появлениями.
  Он рассердился еще больше, припомнив, что трайгаллы с их небывалой системой долевого участия стали опасными конкурентами городского Караван-сарая. Гильдии Караван-сарая давно нужно было придумать нечто подобное - хотя, если дошедшие до Грантла слухи близки к истине, процент потерь среди дольщиков Гильдии ужасающе высок. Гораздо выше, чем может принять караванный охранник.
  С другой стороны, как подумал он потом, он единственный выжил из каравана Сирика, и число консулов в его кошеле никак не сравнится с доходами, которые купец должен получить от урожая келика - особенно теперь, когда не надо платить возчикам. Да, ему придется купить новые фургоны и починить приведенные Грантлом; но на то и существует страховка.
  Обходя фургон, Грантл смог разглядеть его внимательнее и заключил, с кислой улыбкой, что этот ублюдок построен способным перенести почти всё. Он был опален, исцарапан словно бы когтями равнинных медведей, изгрызен и вдобавок облит какой-то кислотой. Настоящая боевая повозка.
  Грантл прошел мимо лошадей. Сделал еще пять шагов - и удивленно обернулся. В такой близости от него звери пугаются. Всегда. Даже его собственная лошадь нервно плясала, почуяв запах, и только утомление притупляло страх. Но эти... он скривился, встретив во взгляде одной из кляч полнейшее отсутствие интереса.
  Качая головой, Грантл продолжил путь.
  Чертовски странно. Но ведь он сам мог бы сделать с лошадью и не такое. А как насчет мертвого человека, например, Гиспа?
  Мысль показалась слишком неприятной, чтобы додумывать ее. "Я, кажется, могу командовать покойниками?" Он слишком стар, чтобы открывать в себе новые таланты...
  
   ***
  
  Лодочка из кожи моржа опасно плясала на волнах между двух барок, рискуя быть раздавленной прежде, чем гребец успеет провести суденышко мимо бортов к пристани, загроможденной ловушками для раков. Выскочивший из лодки человек был мокр до пояса; мешок на плече хлюпнул и начал источать воду, пока его хозяин прокладывал путь по причалам и каменным лестницам, что вели на набережную.
  Он был небрит уже два или три дня, грязен; кожаные одежды казались странной смесью доспехов и того костюма, в котором натийский рыбак выходит в бурное море. На голове была шляпа из тюленьей кожи, мятая, выцветшая и просоленная. Кроме вещевого мешка, он обладал и непривычного здесь вида скимитаром в треснувших, перевязанных кожаными веревочками ножнах. Рукоять в виде змеиной головы зияла дырами на месте камней, когда-то изображавших глаза, зубы и капюшон. Высокий, жилистый, он двигался с какой-то осторожной торопливостью.
  Выйдя на набережную, пришелец начал пробираться сквозь толпу в сторону одной из улочек с харчевнями, что имеются около Лобной улицы.
  С причала кто-то вопил, желая узнать, кто именно бросил полузатопленную лодку около его ловушек.
  На улочке человек остановился в тени двух высоких складов. Стащил мятую шляпу, вытер ею грязь со лба. Редкие черные волосы выбрались из - под головного убора и конским хвостом упали на спину. Лицо и лоб были покрыты рубцами, большая часть левого уха отсутствовала, отрубленная годы назад. Почесав бороду, он снова напялил шляпу и двинулся вдоль по улочке.
  Через десяток шагов двое выскочили на него из ниш. Тот, что слева, прижал нож к ребрам, второй помахал перед глазами коротким мечом, толкнув мужчину к стене. Он молча повиновался. Прищурился, разглядывая в полумраке человека с мечом. - Лефф.
  Обнажились черные зубы. - Хей, старый приятель. Забавно встретиться.
  Человек с ножом фыркнул: - Думал, мы тебя не выглядим в дурацкой шляпе? Да?
  - Скорч! Ну, не могу и выразить, как рад встрече. Боги подлые, готов поклясться был, что вы давно встретили мрачный конец. Какое великое открытие, друзья! Будь у меня деньги - а их нет - я поставил бы выпивку обоим...
  - Хватит, - зарычал Лефф, махая мечом перед лицом пленника. - Ты в нашем списке, Торвальд Ном. Да, в самом низу - почти все верят, что ты давно помер. Но ты сбежал от долгов - большой долг стал еще больше, ага! - не говоря уж о попытке кинуть меня и Скорча...
  - Едва ли. Кажется, после той ночи мы формально разорвали партнерство...
  Скорч зашипел: - Тихо! Никто ничего не знает о ночных забавах.
  - Я о том, - торопливо поправился Торвальд, - что вас не кидал.
  - Неважно. Ты же в списке, так?
  - Вы, должно быть, совсем отчаялись, если беретесь за...
  - Может, и так, - сказал Скорч, - а может, и не так. Но ты, чудила, будешь все объяснять другому. Мы тебя передадим, и если ростовщик Гареб не будет рад, я...
  - Постой! Я могу достать деньги... могу выплатить долг. Но нужно время...
  - Времени тебе не дадут, - покачал головой Лефф. - Прости, дружище.
  - Одну ночь. Всего лишь, прошу.
  - Одну ночь. Чтобы сбежать, как ты умеешь.
  - Клянусь, нет. Боги, я же вернулся! Только чтобы разобраться со всеми долгами!
  - Неужто? И как ты это сделаешь?
  - Оставьте детали мне, Скорч. Сохраните невинность. Итак, я в самом низу списка - потому что прошли годы. Значит, никто не ждет, что вы меня первым приведете? Дайте одну ночь, вот все, о чем прошу. Встретимся здесь следующим утром. Я от вас не сбегу, клянусь.
  - Думаешь, мы идиоты оба.
  - Слушай, Лефф. Когда выплачу Гаребу, помогу тебе. Со списком. Кто лучше меня в таком деле?
  Недоверчивое лицо Скорча вытянулось так сильно, что глаза чуть не выпали из орбит. Он метнул взгляд на Леффа.
  Торвальд Ном заметил все это и кивнул: - Да, вы двое в беде. Верно. Список сожрет всех, даже тех, кто с ним ходит. Скажу прямо: я поражен, увидев, как низко вы пали. Боги! Если бы я заранее знал, я бы подумал, как вам...
  Лефф фыркнул: - Какая наглая брехня.
  - Ладно, ладно. Преувеличение. Так сколько Гареб с меня требует?
  - Тысячу серебряных консулов.
  Торвальд Ном разинул рот и побледнел. - Ради милостей Худа, он всего лишь купил мне ужин и пару пива! Я - то думал, от великодушия. Или заманивал на какое-то дело. Я оскорбился, получив счет за ту ночь...
  - Проценты, Торвальд, - сказал Лефф. - Сам понимаешь.
  - К тому же, - добавил Скорч, - ты сразу сбежал. Где ты был так долго?
  - Вы не поверите.
  - Это не следы кандалов на руках?
  - Да, и еще хуже. Натийская рабья яма. Работорговцы, малазане. И так до самого Семиградья. Сбереги Беру, мне было совсем невесело. Что до обратного пути - что же, будь я бардом, уже заработал бы состояние!
  Повисший перед лицом меч закачался и постепенно опустился; кончик ножа перестал так рьяно упираться под ребро. Торвальд бросил торопливый взор на лица и произнес: - Одна ночь, старые друзья. Все улажу и смогу помочь со списком.
  - Мы уже получили помощь, - сказал Лефф, хотя безо всякого воодушевления.
  - О? И от кого?
  - От Крюппа. Помнишь его?
  - Тот сальный, жирный скупщик в "Фениксе"? Вы сбрендили?
  Скорч сказал: - Это новое место, ведь Бормен нас выгнал за...
  - Не рассказывай секреты, Скорч!
  - Одна ночь, - закивал Торвальд. - Согласны? Лады. Не пожалеете.
  Лефф сделал шаг назад и спрятал меч. - Уже жалею. Слушай, Торвальд. Ты даешь деру - мы тебя находим. Никуда не денешься. Прыгнешь прямиком в натийские ямы - и мы за тобой. Понял?
  Торвальд нахмурил было лоб - но тут же кивнул: - Пойдет, Лефф. Я вернулся, и больше я никуда, никогда не уеду.
  - Одна ночь.
  - Да. А вам двоим лучше вернуться на берег. Кто знает, вдруг другой беглец уже садится на корабль?
  Оба вдруг занервничали. Лефф толкнул Торвальда и помчался бегом. Скорч не отставал. Проследив, как они скрылись за углом, Торвальд слился с толпой Лобной улицы.
  - Как это, - пробормотал он себе под нос, - такие полнейшие придурки живут и живут? И будут жить.
  Он поправил морантский плащ, убедившись, что спрятанные в нем предметы не выпали или - боги сохраните! - не начали капать. Хорошо. Поглубже надвинув шляпу, он пустился в путь.
  С Гаребом неприятность вышла. Ну, он сумеет что-то придумать. "Надеюсь. Одна ночь. Чудно. Быть по сему. Все другое подождет.
  Надеюсь".
  
  ***
  
  Скромный Малый был полукровкой и родился в Одноглазом Коте двадцать семь лет назад. Ривийка, проданная купцу за дюжину железных слитков, через год понесла ему бастарда. На восьмом году отец признал его, принял в семью; мальчик учился ремеслу торговли железом и мог унаследовать дело, если бы одна ужасная ночь не разрушила всю стабильность существования.
  Прибыла иноземная армия, обложила город. Мальчишка день и ночь горел желанием битвы... потом по улицам потекли слухи о преимуществах жизни в великой и богатой Малазанской Империи. Если бы дураки во дворце капитулировали! Глаза отца сияли от предвкушении. Без сомнения, он был захвачен приливом сладких мечтаний, потому что принял участие в заговоре крупных купцов с агентами Империи, пытался открыть ночью ворота - но попытка претерпела катастрофическую неудачу. В особняк ворвались солдаты с обнаженными мечами. Ужасы ночного нападения никогда не изгладятся из памяти Скромного Малого. Он видел, как насиловали мать и сестер. Крики, дым и кровь, кровь повсюду - словно горький дар какому-то темному богу - о, он помнит ту кровь! Его, избитого и в цепях, вытащили на улицу, и участь его казалась очевидной... если бы не расквартированная в городе компания наемников. Ее командир, высокий и яростный Джоррик Острое Копье, принял под защиту немногих оставшихся в живых заговорщиков. За это его компания была выдворена параноиками - правителями города, пересекла под парусами озеро Старого Короля. Вскоре после этого произошла вторая, удачная измена. Еще одна ночь резни - кровь на руках ассасинов Когтя - и Одноглазый Кот пал к ногам Малазанской Империи.
  Джоррик Острое Копье освободил пленников на диком южном берегу озера, у подножий Одноглазого Хребта, дал им припасы, достаточные, чтобы добраться по горам до Плато Старого Короля. Оттуда Скромный Малый провел выживших домочадцев, рабов и свободных, по торговым трактам в город Медведь. Там они ненадолго задержались, потом перебрались в Заплату и двинулись по Ривийскому Следу.
  Короткая остановка в Крепи. Спасаясь от новой малазанской осады, колонна оборванных беженцев добралась до Даруджистана.
  Где Скромный Малый обосновался в последней из контор отцовского предприятия и начал длительный, сложный процесс возрождения, отточивший деловое чутье и даже силу духа. Долгое и опасное странствие принесло ему верность персонала. Рабы получили свободу, и ни один не отказался от должностей. Торговля железом процветала. Однажды показалось, что Малазанская империя снова выследила его - но случился нежданный дар, дар крови, как он понимал сейчас - и жизнь города была сохранена.
  Но надолго ли? Скромный Малый уже познакомился с методами Империи. Проникновение, умные действия по дестабилизации, устранению, созданию паники и развалу порядка. У них теперь есть посольство в городе? Всего лишь способ провести в город агентов. Но нет, больше он не будет бегать.
  Предки его отца торговали железом уже двенадцать поколений. В своей конторе, что была расположена в Гадробийском районе, он нашел уходящие под улицу подвалы, а в них записи, охватывавшие период в шестьсот лет. В самых старых свитках пергамента Скромный Малый и обнаружил нечто.
  Даруджистан не падет перед Малазанской империей - он нашел, как это обеспечить. Никакая иностранная сила никогда не сможет угрожать городу, который стал ему новой родиной. Никто не поставит на край гибели его семью, его любимых.
  Скромный Малый хорошо понимал: ради выполнения сложного плана потребуется вся его смекалка. Потребуются большие средства - но они у него есть. И - увы - потребуется жестокость.
  Неприятное, но необходимое жертвоприношение.
  Главная контора "Железоделен Элдры" была собранием разнообразных зданий сразу к северу от ворот Двух Волов. Дома, мастерские, склады окружены стеной и почти ни в чем не нуждаются. У западной стены расположено низкое здание кузницы с тремя плавильнями. Под ним трубы выносят отходы в речку Майтен - грязное пятно дало ближайшему заливу Лазурного Озера прозвание Бурого Стока. Отходы разносит по всему озеру, но это печальное, неизбежное следствие производства железа - так объясняет он городским чиновникам, когда те уже не могут игнорировать жалобы рыбаков. Обычно компенсации хватает, чтобы прекратить все возражения. Скромный Малый чувствовал в происходящем горькую иронию - ведь железо нужно и самим рыбакам, и чиновникам (он делает все, от крючков до мечей и кирас) - но мудро держал ее при себе.
  Здание у южной стены было и конторой и жилищем. Слуги занимали помещения в крыле, что близко к кузницам. В середине ютились клерки, располагались архивы. Последнее, самое старое крыло напоминало о временах бронзы, когда цивилизация была всего лишь смутным обещанием. Глубоко под фундаментом древние ступени вьются через слои известняка, оканчиваясь чередой грубо вытесанных крипт, многие поколения использующихся как кладовые. Скромный Малый подозревал: задолго до этого они служили иным, более зловещим целям.
  Недавно он сделал одну из крипт тайным кабинетом, в котором мог работать один, защищенный паутиной дремлющих чар; здесь он мог оставаться каждую ночь, на удивление не ощущая усталости - словно благородство намерений дарует особые, не человеку доступные резервы. Полнейшее доказательство, что усилия уже приносят плоды, привлекают внимание и признание со стороны сил, о которых большинство даже не подозревает.
  Даже днем все его мысли были заняты подобными размышлениями. Особенно в тот день, когда самый преданный слуга - единственный человек, знавший о тайных криптах и даже о главном плане хозяина - вошел в контору и положил на стол маленькую восковую таблицу. Слуга вышел; Скромный Малый с радостным предвкушением обратился к чтению. Но настроение испортилось, не успел он разобрать всех знаков на воске.
  Крайняя неудача. Четыре ассасина не справились. Гильдия заверяет, что подобное не повторится.
  Итак, "цели" оказались ловкими и опасными. Как Скромный Малый и подозревал. Увы, это горькое утешение. Опустив табличку, он потянулся к валику, стоявшему на горячем подносе. Тщательно затер послание.
  Пусть Гильдия постарается. Иначе он потеряет веру и отыщет... другие средства.
  На дворе лязгали слитки железа - их вынимали из литейных форм и перекладывали на полозья, ведущие в склад. Как будто армии столкнулись в схватке. Звук заставил Скромного Малого поморщиться.
  Все, что потребуется. Все, что потребуется.
  
  ***
  
  Подошедшее к Нижнему Каменному пирсу иноземное судно вскоре завладело всеобщим вниманием. Вечный шум голосов зазывал, грузчиков, гадалок, проституток и рыбаков умолк. Широко раскрывались глаза. Забывались разговоры. Воздух замирал в сжатых тисками изумления грудных клетках. Потом раздался смех, подхваченный всей толпой.
  На носу низко осевшего судна, положив изящную бледную руку на фигуру в виде конской головы, стояла женщина. Если бы не потрясающая, неземная красота, ее высокомерно-королевскую позу можно было счесть карикатурой. На женщине была почти прозрачная блуза изумрудного цвета, мерцавшая словно вода ледникового потока. На широком кожаном поясе висели три кинжала без ножен; ноги обтягивали штаны из потертой кожи и грубые лосины. За ее спиной по палубе и снастям скакала стая бхок'аралов. Три твари возились с рулевым веслом.
  Всякий порт мира помнит сказания о странных прибытиях - но вот это посрамило любые сказания. Свидетели будут говорить о нем долгие годы, дома и в кабаках. Судно двигалось к причалу, и катастрофа казалась неминуемой. Бхок'аралы - просто обезьяны, едва ли умнее обычного пса. Управлять кораблем? Смехотворно. Ввести его в узкий док с требуемой ловкостью? Невозможно. Но тут три суетившиеся у весла твари каким-то чудом сумели обрести управление; соломенные связки едва смялись, когда борт корабля коснулся причала. Хаотическим потоком полетели канаты; мало кто из рабочих сумел до них дотянуться - но и такого числа оказалось достаточно, чтобы закрепить судно. Высоко на средней мачте захлопал парус; затем полотнище упало с рея и сложилось, пленив одного из бхок'аралов. Существо завизжало, усердно выкарабкиваясь. На главной палубе бхок'аралы бросились к трапу и, толкая друг дружку, уронили серую просмоленную сходню на каменный причал (в результате три или четыре черных крылатых зверька упали в воду, жалобно закричав).
  Портовый чиновник замер в дюжине шагов, явно опасаясь подходить с требованием причального сбора. Мокрые бхок'аралы снова забрались на палубу; у одного из пасти торчала крупная рыба, и все прочие бросились отбирать трофей.
  Женщина сошла с возвышения у носовой фигуры, но, вместо того чтобы пойти к трапу, скрылась в темноте надстройки.
  Чиновник двинулся вперед, но тут же отступил - полудюжина бхок'аралов у борта оскалила на него зубы.
  Как всегда бывает с толпами, возбуждение от невиданного зрелища быстро угасло, и вскоре - ведь не случилось больше ничего, кроме бесполезных попыток сборщика получить плату с толпы крылатых обезьян, вопящих и корчащих рожи (одна даже запустила в него рыбьей головой) - зеваки начали отводить взоры, обращаясь к делам, которые занимали их до появления корабля. Однако молва о прекрасной женщине и ее нелепом экипаже понеслась с улицы на улицу, словно стая скворцов.
  
  ***
  
  В капитанской каюте Сциллара смотрела на Сестру Злобу; та с легкой улыбкой на полных губах разлила вино по бокалам и поставила их перед гостями, усевшимися вокруг стола карт. Улыбка сменилась грустной гримасой - несколько преувеличенной - когда Резак завозился в кресле, слишком расстроенный, чтобы принять предложение мира.
  - Ну нет, - воскликнула Злоба. - Было бы приятнее видеть проявления зрелости. Путешествие вышло долгое, но все же я полагаю мудрым помедлить и сойти на берег только на закате.
  - Здесь у меня нет врагов, - негодующе прорычал Резак. - Одни друзья.
  -Может, это и верно. Но, уверяю тебя, юный ассасин, Даруджистан перестал быть тем городом, который ты помнишь. Он хрупок, он стоит на краю великой опасности...
  - Знаю! Чувствую... я почуял это прежде, чем взошел на борт проклятого корабля! Как вы думаете, почему решение сидеть и ждать кажется мне наихудшим? Я хочу увидеть знакомых, предупредить...
  - Милый мой, - оборвала его Злоба, - ты вправду веришь, что единственным узнал об угрозе? Ты думаешь, что все равновесие держится на твоих пальцах? Дерзость юных...
  Сциллара набила трубку ржавым листом и разожгла ее. Каюту заполняют тяжелые, насыщенные эмоции. Разумеется, не новые. Путешествие получилось хаотичным и противоречивым с того момента, когда их с Баратолом и Чауром выудили из моря под небом, разбрасывающим во все стороны громадные огненные кубки. Пылкие бхок'аралы, жалкий мул, старая карга, имеющая привычку рассыпаться пауками, едва кто-либо о чем-либо ее попросит. Тощий и совершенно безумный Маг Теней. Трелль с разбитым сердцем. Злоба пытается корчить из себя жеманную принцессу, хотя на деле она колдунья- Солтейкен, ужасающе могущественная, взбалмошная и опасная, как Старшая Богиня. Нет, более разнородной компании для одного корабля Сциллара и вообразить не способна.
  И вот они здесь. Бедный Даруджистан! - Уже недолго, - шепнула она Резаку. - Нам лучше оставаться незаметными, пока сможем.
  Искарал Паст, так глубоко ушедший в кресло, что жабье лицо торчало между коленей, поперхнулся от ее замечания; покраснев и выпучив глаза, он проговорил в поверхность стола: - У нас команда из сумасшедших обезьян! - Голова вздернулась, чтобы поглядеть на Сциллару. - Мы могли бы сделать ее коптильней - нужно только привязать рыбу к волосам. Конечно, рыба станет ядовитой. Мы все отравимся, в чем и состоит ее план! Держите ее подальше от еды и воды - о да, я сразу все понял! Нет, Верховного Жреца Теней легко не обдуришь! О нет. О чем я? - Брови его зашевелились, потом вдруг угрожающе взлетели: - Незаметными? Может, нам лучше просто нырнуть в твой дым, женщина?
  Сциллара послала ему воздушно - дымный поцелуй.
  Злоба поставила бокал. - Как вы думаете, не пора ли обсудить нашу диспозицию?
  Вопрос, обращенный ни к кому конкретно, встретил лишь недоумевающие взоры.
  Злоба вздохнула. - Маппо Коротыш, тот, кого ты ищешь, находится не на этом континенте. И все же я советовала бы пересечь его посуху до Ламатафа, где ты, возможно, сможешь обеспечить себе проезд до падшей империи Летера.
  Трель уставился на нее из-под тяжелых надбровных дуг. - Тогда я не стану мешкать.
  - О нет, ему не надо мешкать, - прошептал Искарал Паст. - Нет нет нет. Слишком много гнева, слишком много горя. Громадный олух не может мешкать, иначе выйдет промашка. Промашка стала бы ужасной, а последствия противозаконными. Да, возможно, мне удастся подвести его под арест. Запереть, забыть в каком-нибудь нечестивом узилище. Ох, нужно обдумать такую возможность, не прекращая мило ему улыбаться!
  Он улыбнулся. Могора фыркнула. - Муженек, - сказала она ласково, - я гадала о твоей судьбе. В Даруджистане ты встретишь свою немезиду. Катастрофическое столкновение. Разрушение, всеобщее бедствие, высвобождение ужасающих проклятий и опасных сил. Руины, такие руины, что я смогу только мечтать о благословенном мире и восстановлении равновесия вселенной.
  - С трудом могу вообразить Тень, создающую какое-то равновесие, - сказала Злоба. - Твой муж служит дьявольскому богу, самому неприятному из богов. Что до гадания... Могора, я случайно знаю, ты лишена талантов такого рода...
  - Помечтать - то можно?
  - Наш мир не любит мечтаний, дорогая.
  - Не зови меня дорогой! Ты худшая из ведьм - красивая ведьма! Доказательство, что очарование - всего лишь следствие чар...
  - О жена, - каркнул Паст, - лучше бы ты зачаровала себя. Меня наконец тошнить перестанет...
  Могора с рычанием перетекла в кишащую массу пауков; они пронеслись по столу и креслам, рассыпавшись по всем углам.
  Искарал Паст захихикал: - Вот почему я сижу поджав ноги. А вас, идиоты, она покусает при первой возможности... - Он уставил корявый палец на Сциллару: - Кроме тебя, разумеется. Ее от тебя тошнит!
  - Я рада, - ответила она, поглядывая на Баратола. Здоровенный чернокожий мужчина криво улыбался, следя за остальными. За ним стоял с вечной тупой ухмылкой Чаур, начавший топтать пауков сапожищами. - А ты, кузнец? Стремишься изучить город голубого огня?
  Баратол пожал плечами: - Думаю, да, хотя уже давно не попадал в толпу. Похоже, оказаться незнакомцем среди незнакомцев будет приятно. - Тут он, казалось, заметил на столе свои руки и увидел в рисунке вен и рубцов что-то, заставившее его нахмуриться и спрятать их от взглядов. Темные глаза опустились почти стыдливо.
  Сциллара хорошо знала, что этот не создан для исповедей. Единственное угрызение совести может перевесить тысячу добрых дел, а Баратол Мекхар носит с собой больше угрызений, чем способен выдержать человек. Он уже недостаточно молод, чтобы нагло отбрасывать сожаления... если вообще допустить, что молодость - это время смелого бесстрашия, слепого равнодушия к будущему, что молодому действительно позволено все - ну, почти все - служащее ублажению мгновенных прихотей.
  - Признаюсь, - сказала Злоба, - что испытываю меланхолию при посещении трепещущих жизнью городов. Таких, как Даруджистан. Долгая жизнь доказывает эфемерность всякого величия. Да, я приходила в города, которые помню по векам их славы - и находила лишь осыпавшиеся стены, пыль и пустоту.
  Резак оскалил зубы: - Даруджистан стоит две тысячи лет и простоит еще столько же. Даже дольше.
  Она кивнула: - Именно.
  - Ну, мы едва ли наделены удовольствием жить тысячи лет...
  - Вижу, ты не слушал, - оборвала его Злоба. - Это не удовольствие. Вообрази утомление жизнью, часто настигающее ваших стариков. Умножь его на бесконечность времен. Долгая жизнь - бремя.
  - Погодите, я сейчас зарыдаю.
  - Какая неблагодарность! Ладно, молодой человек. Можете идти. И если сейчас я вижу вас в последний раз, то в долголетии действительно скрыто удовольствие!
  Резак закрыл лицо руками; казалось, он готов рвать на себе волосы. Затем он перевел дыхание, медленно отвел руки. - Подожду, - пробормотал он.
  - Неужели? - тонкие, совершенной формы брови Злобы взлетели. - Вероятно, последуют извинения?
  - Извините, - пробубнил Резак. - Я просто... я боюсь того, что случится с городом, и терять время... хоть чуточку... ну, это нелегко. - Он пожал плечами.
  - Знаешь ли, извинения с оговорками лишены ценности. - Злоба встала. - Уже вечереет? Не залезете ли вы в койки, на время? Или побродите где-нибудь... в трюме. Грубиян Резак может предвкушать опасности, превосходящие его силы... но я сама ощутила присутствие в Даруджистане ... персон, чья сущность заставляет тревожиться даже меня. Поэтому мне нужно время подумать. Желательно в одиночестве.
  Сциллара тоже встала. - Идем, Резак, - сказала она, беря парня под руку.
  
  ***
  
  Баратол последовал за Треллем в трюм. Чаур тащился за спиной. На борту не нашлось кают достаточно широких, чтобы удобно вместить Маппо, и он устроил себе лежанку среди тюков с грузами. Баратол увидел, что Трелль уже сложил вещи, гамак, доспехи и оружие, ухитрившись засунуть всё в единственный мешок, завязанный грубым кожаным шнурком. Усевшись на бочку, Трелль поднял глаза на кузнеца. - Хотел поговорить, Баратол?
  - Злоба рассказывала, что Треллей давно изгнали с этого континента.
  -Мой народ преследуют уже тысячи лет. - Маппо шевельнул широкими плечами. - Может, мы кажемся столь уродливыми, что само наше существование оскорбляет.
   - Долгий путь впереди. Я думал о...
  Маппо поднял руку: - Нет, друг. Я должен совершить это один.
  - Пересечь весь континент в условиях враждебности... опасности со всех сторон... Маппо, кто-то должен беречь твою спину.
  Темные глаза еще несколько ударов сердца смотрели на него из-под низкого лба. - Баратол Мекхар, за время путешествия нам довелось хорошо узнать друг друга. Думаю, никто не смог бы лучше сберечь мою спину, чем ты. - Он покачал головой. - Я не собираюсь пересекать континент. Есть... другие пути. Может быть, более опасные... но заверяю тебя - меня нелегко убить. Ошибка была моей, обязанность ее исправления тоже лежит целиком на мне. Я не допущу - не позволю - другим рисковать жизнью ради меня. Не тебе, друг. Не блаженному Чауру. Прошу, оставь все мне.
  Баратол вздохнул: - Ты вынуждаешь меня к еще более жестокому выбору.
  - О?
  Кузнец криво улыбнулся. - Да. Что делать с жизнью.
  Маппо хохотнул: - Я не назвал бы это жестоким выбором. Моя точка зрения...
  - Я тоже понимаю, что такое зов. Думаю, только это и понимаю. Там, на Семиградье... ну, я почти убедил себя, что нашел все, что нужно. Но я лгал сам себе. Думаю, некоторые люди не могут... уйти в отставку. Слишком похоже на сдачу в плен.
  - Ты был кузнецом.
  - Не всегда. Раньше я был солдатом. Алым Клинком.
  - И все же работа с железом - почтенная профессия. Ты был солдатом, да; но сложить оружие и найти другое дело - это не сдача. Если же ты чувствуешь себя сдавшимся... что же, в городе масса имений, хозяевам которых потребуется охранник с твоим опытом. Здесь должны быть купцы, отправляющие караваны. В городе наверняка есть гарнизон. Воину не стоит бояться безработицы - его умения всегда востребованы.
  - Грустная мысль, Маппо.
  Трелль снова пожал плечами: - Я начинаю думать, что если кому и нужно охранять спину, так это Резаку.
  Баратол разочарованно вздохнул. - Он мало что говорит о своих планах. И это его город. Он найдет тех, что знают обстановку и смогут его защитить. К тому же... должен признаться, когда вижу, как Резак упражняется с ножами - начинаю бояться не за него, а за Даруджистан.
  - Он слишком смел.
  - Сциллара его обуздает.
  - Баратол, давай скажем друг другу "прощай". Я уже намерен уходить.
  - А если бы я не спустился за тобой?
  - Я плохо умею прощаться. - Маппо отвел глаза.
  - Тогда я сам сообщу остальным. Резак будет... огорчен. Он знал тебя дольше, чем все мы.
  - Знаю. Простите меня - я во многих смыслах трус.
  Но Баратол понимал - это не трусость. Это своего рода стыд, извращенный сверх всякого разумного предела, отвергающий любые оправдания. Потеря Икария оказалась раной столь широкой, столь глубокой, что поток струящейся крови смывает с пути всех. Всех, с кем он дружил, кому был верен. Жизнь и прошлое. И Маппо не в силах бороться с потоком и участью, к которой тот несет его. Баратол подозревал, что в конце Трелля ждет неизмеримое горе. Если Икария Хищника жизней еще не спустили с поводка, то вскоре спустят; и Маппо не успеет помешать этому. Трудно просто оставить Маппо наедине с судьбой, отвернуться в сторону; но что еще он может сделать теперь, когда тот высказал свои желания?- Тогда я оставляю тебя твоим... путям, Маппо. Желаю всего наилучшего. Да будет дорога спокойной, а итог исканий благополучным.
  - Благодарю, друг. Надеюсь, Даруджистан станет тебе хорошим домом.
  Он встал и пожал кузнецу руку, обнял Чаура, а тот восторженно захохотал и попытался увлечь Трелля в пляску. Маппо скривился, отходя от него. - Прощай, Чаур. Береги Баратола.
  Когда Чаур наконец поймет, что Трелля больше нет с ними, польются слезы. В простых реакциях большого ребенка есть какая-то красота. Может быть, подумал Баратол, именно Чаур избрал себе лучший путь.
  Опустив руку на мускулистое плечо дурачка, он улыбнулся Маппо: - Это дар, которого я не заслужил.
  Трелль кивнул: - Дар, которого не заслужил наш мир. Но в последний миг мне нужно побыть одному.
  Баратол поклонился и повел Чаура назад, к трапу и на палубу.
  
  ***
  
  Искарал Паст залез в свою койку, среднюю из трех, составленных одна над другой у переборки корабля. Ударился макушкой о днище верхней и тихо выругался, потом выругался погромче - пришлось выковыривать из-под подушки кучу непривлекательных бхок'аральих приношений - гнилые рыбьи головы, засохшее дерьмо, безделушки Злобы и глиняную трубку, украденную у Сциллары. Они застучали и зазвенели о две доски прохода, падая к копытам его мула (тот взял обыкновение время от времени вставать у кровати, в самые неподходящие моменты, как положено преданному, но совершенно безмозглому животному).
  С верхней койки раздалось кудахтанье. - Люк слишком узкий, - сказала Могора. - Ты только что сделал это ясным, муженек.
  - Возможно, ясность - мое второе имя. Но думала ли ты об этом? Разумеется, нет. Она вообще не думает. У нее десять тысяч глаз, но ни один не видит дальше волос в носу. Слушай внимательно, женщина. Все знают, что мулы превосходят лошадей во всех отношениях. В том числе в навыках лазанья в люки. Да, у моей верной служанки есть благородство, которого явно не отыскать у тебя.
  - Не пора ли поковыряться в носу или еще что? Твоим поклонникам нужен знак.
  - У меня хотя бы есть поклонники. А ты их отпугиваешь. Ты всех отпугиваешь.
  - Даже тебя?
  - Конечно, нет. О боги, меня она устрашает! Но лучше не давать ей знать. Было бы плохо. Мне нужно будет что-то сделать. Скоро. Может, сломать ей ноги? Да, это сойдет. Оставить лежащей на спине, пусть дергает руками и жалобно мяукает. О, какая чудесная вещь воображение.
  - Если это единственное, что ты можешь.
  - Единственное, что могу? Что за чепуху ты сейчас бормочешь? Это было жутко. Как будто она может читать мысли. Хорошо, что на самом деле не может.
  - Постой, - прошипела Могора. - Мул был самцом! Могу поклясться!
  - Ты хорошо проверяла?
  - Еще один шаг по той дорожке, муженек, и я убью тебя своими руками.
  - Хе хе. Что у тебя за ужасный, отвратительный разум, жена.
  - Ну нет, ты меня не заболтаешь. Твой мул сменил пол. Хорошо зная тебя, могу подумать, что смотрю сейчас на соперницу. Но слышишь? Пусть тебя забирает. Да! С моим благословением!
  - Популярность - проклятие. - Искарал Паст заложил руки за голову и уставился на плетения матраца сверху. - Лучше, чтобы она ни о чем не подозревала. Навещу лучше местный храм, утвердив тираническое превосходство над аколитами, факирами, жрецами и жрицами. Жрицами! Можно найти одну - другую хорошенькую! Как Верховный Жрец, я могу осуществить свое право. Принести жертвы в тени между ног...
  - Я узнаю, - бросила Могора, зашевелившись на койке. - Я сразу узнаю и возьму ножик. Однажды ночью, когда ты будешь спать, сделаю чик - чик и ты начнешь петь как дитя и писать вприсядку. Тебя не захочет ни женщина, ни даже мул. Понял?
  - Уйди из моей головы!
  - Твои мысли понять нетрудно.
  - Это ты так думаешь! Она стала опаснее. Нужен развод. Не поэтому ли распадаются почти все союзы? Потому что женщины становятся слишком опасными? Наверняка. Уверен. Что же, скоро я стану свободным. Свободным!
  Мул заревел.
  Могора смеялась, пока не обмочилась (чему иному могла послужить доказательством дурно пахнущая капель с верхней койки?)
  
  ***
  
  Сциллара и Резак заняли койки у самой кормы и завесили их парусиной, надеясь обрести хотя бы относительное уединение; однако полубезумный хохот Могоры достал их и здесь. Резак в очередной раз скривил губы.
  - Если бы эти двое наконец поняли, что являются идеальной парой, мы могли бы наслаждаться покоем.
  Сциллара улыбнулась: - Уверен, они понимают. Но большинство брачных пар иногда подумывают о взаимном убийстве.
  Он покосился на нее: - У тебя странные идеи, Сциллара. Насчет всего.
  - Я гадала, когда ты намеревался уйти ночью ... нужна ли тебе моя компания или предпочтешь одиночество.
  Не выдержав ее взгляда, он отвел глаза и потянулся. - Разумеется, нет. Тебе понравится в "Фениксе". Миза, Ирильта, Муриллио, Коль и Крюпп. Ну, может и не Крюпп - он бывает надоедливым, но вообще безвреден... Кажется. - Порывшись в кармане, Резак вытащил монетку (серебряный скипетр Синих Морантов) и начал ловко вертеть между пальцами. - Как они удивятся, увидев меня.
  Женщина изобразила улыбку. - Возвращение долгожданного Резака.
  - Ну, такого имени они не знают. Я звался Крокус Свежачок.
  - И где он теперь, этот Свежачок?
  Покосившись вначале на монетку, он ответил: - Мертв. Давно умер.
  - И что подумают твои друзья?
  Резак вдруг завозился, сев прямо и отводя глаза. - Не знаю. Не обрадуются.
  - Думаю, надо положиться на них. Я пойду с Баратолом и Чауром осматривать ночные рынки и так далее. Тут ведь какой-то праздник? Звучит завлекательно. А с твоими друзьями я бы встретилась через день - другой.
  Резак покосился: - Ты уверена? Не...
  - Уверена, - бросила она. - Эта ночь - для тебя одного. Будет много вопросов, и мое присутствие все только осложнит.
  - Хорошо. - Несмотря на все усилия, голос прозвучал удовлетворенно. - Но приходи утром. Все знают, где "Феникс", лишь спроси.
  - Разумеется. - Она встала с края койки. - Лучше поймать Баратола, пока не сбежал без меня.
  - Наверное, уже сумрак.
  - Наверное. Да будет с тобой удача Госпожи.
  - Спасибо, - ответил он рассеянно.
  Проталкиваясь мимо треклятого мула, Сциллара внушала себе, что тревога напрасна. Он нашел удовлетворение в ее объятиях, потому что больше никого нет. Любовь ни при чем. Это слово не упоминается. Оно не прозвучало ни разу в тягучие, сонные моменты после соития. Всего лишь взаимное ублажение. Комфорт, удобство.
  Но... теперь все изменится. Встреча с друзьями заманит Резака в старый мир, в котором у него было свое место. Ему и так будет трудно вписаться, а появление рядом разжиревшей, вцепившейся в курительную трубку бывшей шлюхи ...
  "Он изменил меня", - подумала она вдруг и замерла на трапе. Она словно впитала эссенцию его неуверенности, недоверчивости. Она уже не ощущает себя наглой и самодостаточной. Больше не усмехается, больше не защищена броней от клятого мира. А в дюжине шагов до самого большого из виденных ею городов не место подобным слабостям.
  Ну, присутствие рядом здоровяка Баратола поможет. На время.
  На палубе она оказалась в сердцевине назревающей бури. Бхок'аралы облепили фальшборт, метались от кормы к носу; у другого борта стояли сборщик пошлин и пятеро стражников, уже приготовивших длинные палки.
  Баратол и Чаур как раз вылезли из трюма. Кузнец начал расшвыривать с дороги вопящих и плюющихся обезьян.
  Она хорошо понимала, что ему хочется предотвратить эскалацию конфликта. Злоба не была самой терпеливой из встречавшихся Сциларе женщин. Одно резкое слово - и драконий гнев испепелит набережную и половину города. Все из-за недоразумения с причальным сбором.
  "Вот вам и тихое появление".
  Сциллара рванулась вперед, отталкивая бхок'аралов и вынимая кошелек.
  
  ***
  
  Удар в висок заставил его перекатиться, просыпаясь. Ножи словно сами скользнули в ладони, лезвия заскрежетали по грязным плитам пола. Ударившись о стену, он заморгал в полутьме.
  Над ним кто-то стоял. Обрывки черной одежды и железные обручи, тусклый блеск поломанных ребер, выступающих из-под рваной зеленой кожи. Лицо затенено, видны лишь провалы глаз и паст с торчащими клыками.
  Раллик Ном изучал привидение, ощущая полную бесполезность ножей в руках. Висок все еще болел. Взор опустился на гнилую кожу мокасин демона. - Ты пнул меня.
  - Да, - прохрипел демон.
  - Почему?
  Демон неуверенно ответил: - Нужно было.
  Они были в узком коридоре. Слева от Раллика прочная дверь в бронзовой оковке. Справа, за спиной демона - перекресток коридоров и еще две двери. Свет от фонаря в длиннопалой руке существа тускл и холоден, он отбрасывает на каменные стены мутные, недвижимые тени. На потолке грубые арки сводов, похоже, сложенных без раствора. Воздух пахнет пылью и запустением, лишен жизни и сух.
  - Кажется... ничего не помню, - сказал Раллик.
  - Постепенно.
  Суставы стали негибкими; даже в сидячей позе мышцы Раллика дрожали. Голова болела не только от последствий чертова пинка. - Пить. Если ты не пришел забить меня до смерти, демон - найди воду.
  - Я не демон.
  - Кто тут разберет, - буркнул Раллик.
  - Я Джагут. Раэст, прежде тиран, ныне пленник. "Поднявшийся падет. Павший будет забыт". Так сказал Готос. Хотя нам, похоже, придется вечно ждать, когда же его имя падет в забвение.
  Раллик ощутил, что сила возвращается в руки и ноги. - Припоминаю что-то... Празднество Геддероны... Малазане в городе.
  - Роковые события прошлого мало чего стоят сейчас. Ты спал, ассасин. Долго. Пока яд в жилах не потерял силу. Но отатарал циркулирует до сих пор. Мало кто смог бы сделать то же самое - и, подозреваю я, это к лучшему.
  Раллик вложил ножи и медленно встал. Вокруг все завертелось; он сомкнул веки, дожидаясь окончания приступа.
  Раэст продолжал: - Я обхожу дом... редко. Много времени прошло, пока я не заметил, что она пропала.
  Раллик покосился на громадного сутулого Джагута: - Кто "она"?
  - Настоящий демон. Думаю, теперь ее зовут Воркана. Ты лежал рядом, нечувствительный к течению времени. Но она проснулась. И даже бежала. Можно считать это... тревожным. Если тебе хочется считать.
  Воркана, Хозяйка Гильдии Ассасинов. Да, он вспомнил. Она была ранена, умирала. Он с трудом затащил ее сюда - не понимая почему. В дом, сам собой выросший из почвы. Малазане называли его Азатом. Рожденным из Финнеста тирана... Раллик нахмурился, глядя на Раэста. - Дом, - сказал он, - это же твоя тюрьма.
  Иссохшие плечи заскрипели, поднимаясь. - Во владении недвижимостью есть свои сложности.
  - Итак, ты был здесь. Один в ночных блужданиях. И два полутрупа в прихожей. Долго ли, Раэст?
  - Не меня нужно спрашивать. Всходило ли солнце, чтобы закатиться снова? Звонили колокола, пытаясь доказать, будто управляют временем? Размножались смертные, чтобы умереть? Отдавали все за удовольствия, упорствовали в заблуждении, будто боги следят за ними и судят каждое дело, сделанное и не сделанное?..
  - Хватит, - прервал его Раллик, все еще опиравшийся рукой о стену. - Я спросил, долго ли, а не почему или чего ради. Если не знаешь ответа, так и скажи.
  - Я не знаю ответа. Я не был здесь в одиночестве, хотя теперь в нем останусь - ведь твоей компании вскоре буду лишен. Легион глупцов, считающих себя твоими последователями, жаждет явления своего кумира - в этом не сомневаюсь. Кровь оросит твои кинжалы, а кошели будут жадно наполняться монетой. И так далее, и тому...
  - Если ты не был один, Раэст...
  - Ах да, я отвлекся на размышления о тщете людской. Владыка Колоды Драконов некоторое время был, выражаясь обыденным языком, скваттером в моем доме.
  - А потом?
  - Ушел.
  - Значит, этот Владыка - не пленник.
  - Нет. Как и ты, он оказался равнодушен к моей участи. Ассасин, ты воспользуешься привилегией?
  - Какой это?
  -Ты уйдешь, чтобы никогда не вернуться? Бросишь меня в вечном одиночестве - с паутиной вместо полога кровати, пустыми полками на кухне и случайным стуком мертвых веток в закрытое окно? С воплями парочки чудовищ, которых поймают и поглотят корни двора? Ты попросту бросишь меня в таком мире, ассасин?
  Раллик Ном удивленно поглядел на Джагута: - Вот не думал, что мое бессознательное присутствие так тебя утешало, одинокий Раэст.
  - Твоя нечуткость вовсе не удивительна.
  - Мой ответ: да. Я брошу тебя в твоем мире.
  - Неблагодарный.
  Раллик натянул на плечи плащ, проверил вещи. Стряхнул засохшую кровь, словно черные снежинки. - Извини. Благодарю, что пнул меня в голову.
  - Буду рад возвращению. А теперь уходи. Я утомился.
  Дверь раскрылась с громким стоном. Снаружи была ночь, но дерзкие голубые огни Даруджистана отгоняли тьму, отбрасывали назад, в небеса. Где-то неподалеку улицы кишели пьяными толпами. Еще один праздник, еще одно бездумное прославление выживших.
  Эта мысль породила в душе Раллика Нома некое предвкушение, вымело последний прах долгого, долгого сна. Прежде чем закрылась за спиной дверь, он повернулся и различил долговязого Раэста, все еще стоявшего в коридоре. - Почему ты разбудил меня?
  В ответ Джагут сделал шаг к двери и захлопнул ее с грохотом, заставившим полусонных птиц в панике взвиться вверх.
  Раллик повернулся к тропинке, увидев, как змеями извиваются в почве корни. Еще раз проверил кинжалы, поплотнее закутался в плащ и отправился заново открывать город.
  
  ***
  
  Жители Даруджистана охрипли, наделяя город подобием собственной жизни. Город стремился вперед, думая не об отдаленном будущем, но лишь о следующем мгновении в конце этого года. Газ шипел, выбрасывая языки синеватого пламени, акробаты и мимы плясали в толпе, сотни тысяч музыкальных инструментов вели битву на равнине песен; и если правы ученые, утверждающие, будто звук как таковой бессмертен, будто он течет в пустоте, не натыкаясь на роковой берег пространства или времени - сама жизнь могла быть измерена этими хриплыми криками. Между мгновениями свободной и чистой ясности, между мгновениями облачной полутьмы, под хор, возглашающий о... прибытиях... миры продолжали жить, бессмертные как сны.
  На крыше одного из бастионов стояла той ночью женщина в черном. Глазами, холодными как глаза хищной птицы, смотрела она на беспорядок крыш, озаренные искрами трубы и далекие трущобы Гадробийского квартала; паря над всем и всеми, женщина долго и мрачно обдумывала будущее.
  На улице, что неподалеку от особняка Коля, человек под капюшоном застыл среди толчеи и размышлял о том, что публичное возвращение, которое было задумал, будет не особенно мудрым. В этот миг мимо него, направляясь к "Фениксу", прошел другой человек, более молодой, но с таким же выражением суровых глаз.
  За ним с набережной появились кузнец, его полоумный слуга и женщина с округлыми формами, привлекавшими восхищенные взгляды со всех сторон; они не спеша брели к ночным рынкам Гадроби, и глаза их горели восторгом, свойственным лишь чужеземцам, что впервые прибыли в один из величайших и чудеснейших городов мира.
  Вскоре с корабля, с которого сошла эта троица, спустился в ближайшие тени Верховный Жрец, сопровождаемый почти невидимо летящими на озерном бризе пауками. За ними шли два десятка бхок'аралов, нагруженных новыми подношениями и безделушками, которые они сочли неотъемлемой собственностью; обезьянки зубастым шквалом проносились сквозь толпу, сопровождаемые криками удивления, ужаса и гнева (ведь коллекция то и дело пополнялась с помощью кошельков, карманов и ожерелий каждого встречного, оказавшегося в пределах досягаемости когтистых рук).
  На борту корабля остался капитан. Женщина одела сейчас свободные, текучие шелка, черные и алые; хмурое лицо ее было совершенно белым в свете луны. Запах в воздухе, какой-то стойкий аромат, пробуждающий воспоминания... о, о разных местах - но случайно ли? Она не верит в случайности.
  Поэтому женщина колебалась, не зная, что именно откроет ей первый шаг по земле - возможно, решила она, нужно подождать.
  Недолго.
  Но достаточно.
  В другой части города торговец железными изделиями отослал новое письмо Мастеру Гильдии Ассасинов, потом вернулся в тайную библиотеку, снова склонившись над древними хрупкими книгами. Недалеко от того места сидел караванный охранник в тусклых полосках татуировок и хмуро смотрел на чашу горячего пряного вина, сжатую в больших, покрытых шрамами ладонях; из соседней комнаты доносился детский смех, заставлявший его морщиться.
  Между новыми имениями богачей-ростовщиков, недавно считавшихся преступниками, но успевших купить респектабельность, крался неимущий Торвальд Ном. Он был близок к высокой, утыканной зубьями стене одного из особняков. Долги, вот как? Ну, с этим легко разобраться. Растерял ли он свои умения? Никак нет. Скорее... его таланты были отточены за время легендарного и тяжкого путешествия через половину мира. Триумфальное возвращение в Даруджистан подождет. До утра, да, до близкого утра...
  В тот же момент времени в комнате над баром "Таверны Феникса" лежал ослабевший от потери крови мужчина; мысленно же он брел по кладбищу прошлого, гладя пальцами края выветренных могильных плит, перешагивая низкие ограды, замечая сорняки, завившие бока пыльных урн. За спиной растягивалась тень юности, с каждым шагом становясь все более тонкой и мутной, готовой разорваться. Он не позволял себе закрыть лицо руками, чтобы не ощутить морщины и шрамы, эти иероглифы возраста, записавшие всю историю напрасно потраченной жизни.
  О, плоть можно исцелить, да...
  Внизу, среди суеты ревущих, пьяно шатающихся и бормочущих шлюх обоих полов, сидел за личным столиком круглый человечек. Услышав разнесшийся над городом десятый звон, он перестал жевать медовый хлеб, склонил голову к плечу и уставился на дверь таверны.
  Прибытия.
  Ауры и знамения, восторженное воссоединение и зловещая неизбежность, крылатый ужас и крылатое что-то еще, спасение и освобождение и неминуемые схватки, подлые требования компенсации за единый глоток кислого тут же сплюнутого вина... что за ночь.
  Что за ночь!
  
  
  Глава 4
  
  
  Мы тонули в лепестках и листьях
  На равнине Сетенгара
  Где мечты cтолпились словно армии на поле
  И восславить красоту бутонов и цветов
  Значило забыть о крови, что вспоила каждый корень
  На равнине Сетенгара
  Мы кричали, мы укрытия искали от цветочной бури
  Жизнь давила и хлестала стеблями ветров
  Голос шторма был сухим, как бормотание жреца
  На равнине Сетенгара
  Не услышать слова мудрости в нестройном гуле
  Хохоча, цветы неслись за горизонты
  Пряное дыхание заставило шататься пьяно
  На равнине Сетенгара
  Умирать должны мы от пороков и богатств
  Каждый раз сдаваясь холоду и тьме земли
  Только чтоб невинные глаза раскрыть, родившись
  На равнине Сетенгара?
  Что за бог сойдет на поле, серп держа в руке
  Нас, молчащие стада, подрезать острым осуждением
  Души положить в снопы и выдавить, питая
  На равнине Сетенгара
  Всех зверей угрюмых, как и подобает?
  Славу вознесут цветы унылому благословенью света
  И деревья ветви вознесут к недостижимой сладости небес
  И потоки совершат паломничество к морю
  Растворят дожди в себе и плоть и кровь
  Устоят холмы среди равнин, и даже в Сетенгаре
  Мы мечтаем о конце неравенства
  Словно это в наших силах
  Мы упились плоскостью равнин
  Столь слепые к красоте...
  
  Фрагмент декламации,
  Кеневисс Брот, первое столетие Сна Бёрн
  
  
  Стонущий подобно умирающему зверю корабль словно попробовал влезть на черный утес - но через миг киль разломился, борта со скрежетом разошлись. Изрубленные, обескровленные тела покатились по палубе, падая в кипящую пену прибоя; бледные руки и ноги мотались, хлопали по воде, а быстрые течения затягивали их на скалистое дно, уносили в темные глубины. Единственный еще живой человек привязал себя к румпелю веревками, ставшими ныне рваными и спутанными. Он извивался, пытаясь достать кинжал прежде, чем очередная громадная волна пронесется по разломанному судну. Выбеленная морской солью, покрытая едва зажившими порезами ладонь наконец вытянула клинок с широким лезвием. Он начал рубить веревку, притянувшую его к торчащему над головой румпелю, когда корпус загудел под ударом нового водяного вала. Белая пена каскадом взмыла в небо.
  Когда лопнула последняя пеньковая прядь, человек упал набок и скользнул к поломанному фальшборту; падение выбило весь воздух из его легких, и он шлепнулся на покрытый коростой утес, а потом в бурную воду - безвольно, словно очередной труп.
  Еще одна волна опустила гигантский кулак на гибнущий корабль, с бездумной мощью пробив палубу и затаскивая корпус глубже, оставляя широкий след из щепок, канатов и рваных парусов.
  Человек пропал. Море набежало на черный утес, и ничто не показывалось из его кипящих волн.
  В небе сталкивались черные тучи, сплетая призрачные руки в борцовских объятиях; ни одного дерева не росло на искореженной земле, лишь тут и там в песчаных карманах между скалами виднелись клочки потрепанных ветрами трав. Раненое небо бросало вниз не дождевые струи, а массу осенних листьев.
  Вдоль берега тянулась полоска воды, защищенной рифами от буйного моря. Коралловый песок поднялся со дна, замутив отмели.
  Человек показался из воды. Пошевелил плечами, сплюнул кровь и грязь полным ртом, двинулся к берегу, оставляя за собой ручейки. Он бросил кинжал, но в левой руке держал ножны с мечом. Сделанные из двух полос светлого дерева и скрепленные черными железными обручами ножны были ветхими - вода свободно капала из дюжины трещин и щелей.
  Под дождем листьев он миновал линию прилива и сел на кучу разбитых раковин, опустив голову, обхватив себя руками. Невероятный дождь гнилых листьев усилился, став темным ливнем.
  Напавший на него зверь мог быть втрое тяжелее его - если бы не голодал в течение долгого времени. Робкая тварь не бросилась бы на человека, если бы не заблудилась в пылевой буре, оказавшись на многие лиги от травяных равнин, здесь, на пустом побережье. Равнинный медведь охотнее покормился бы трупами с корабля, достигни хоть один из них берега. Увы, полоса его неудач была обширной.
  Широкие челюсти охватили затылок сидящего человека, клыки вонзились в скальп, оцарапав кости; однако мужчина уже поднырнул, изогнулся - мокрые, вдруг покрывшиеся кровью волосы оказались слишком скользкими, позволив ему вырваться из пасти медведя. Меч в потрескавшихся ножнах лежал в двух шагах; когда человек рванулся к нему, огромный вес зверя обрушился на спину. Когти вонзились в кольчугу, колечки полетели в стороны, словно чешуя пойманной рыбы. Он извернулся и ударил правым локтем по голове зверя с силой достаточной, чтобы помешать тому во второй раз вгрызться в череп. Кровь брызнула из порванной губы медведя.
  Теперь человек вонзил локоть в глаз твари. Медведь заревел, отпрыгивая влево. Изогнувшись, человек поджал ноги - и распрямил, ударяя пятками по ребрам медведя. Треснули кости.
  Новый рев, полный мучительной боли. Текущая из пасти кровь стала пениться.
  Оттолкнувшись ногами, человек дотянулся до меча. Движения его стали размытыми от скорости. Выхватив клинок, он оказался сидящим на корточках. Вонзил острие в шею зверя. Древнее, покрытое волнистым рисунком лезвие пронизало толстые мышцы и вошло в кость, вырвавшись с другой стороны. Кровь и желчь хлынули потоком, когда отрезанная голова шлепнулась на песок. Тело чудовища опустилось на брюхо и повалилось набок, дергая лапами и разбрызгивая гуморы.
  Палящая жара, казалось, сочится из затылка; в ушах стоял странный зудящий звук; космы черных волос роняли темные капли крови, смешанной со слюной. Мужчина выпрямился и зашатался.
  Кровь закипела на клинке, свертываясь и отлетая черными хлопьями.
  Небо всё исходило мертвыми листьями.
  Он добрел до моря, опустился на колени на мелководье и засунул голову в слегка теплую воду.
  Онемение ползло по затылку. Когда мужчина выпрямился, увидел в воде кровавый цветок, мутное пятно, уже расплывающееся по течению. Ужасающее количество крови.
  И он ощущал, что по спине крови течет еще больше.
  Он торопливо стащил кольчугу и просоленную грязную рубаху. Оторвал левый рукав, сложил в широкую повязку и плотно обмотал голову, на ощупь стараясь охватить все ссадины и раны. Шум в ушах утихал, но теперь в голове стучали барабаны, и каждый удар отдавался в костях черепа. Дико заломило мышцы шеи и плеч. Он попытался сплюнуть, но пересохшее горло не соглашалось. Три дня без глотка воды. Перед глазами все колебалось, словно он встал в сердце землетрясения. Шатаясь, человек взошел на берег и подобрал меч. Опустился на колени перед обезглавленным трупом медведя. Прорезал грудную клетку, достав еще горячее сердце. Потянул, отсекая артерии и вены, и вырвал, поднимая над головой, выжимая в рот словно губку. Кровь хлынула из аорты струей.
  Он жадно напился, в конце сомкнув губы над трубкой аорты и высосав последние капли.
  Затем впился зубами в мясо, начав утолять голод.
  Постепенно зрение прояснилось, и он в первый раз заметил дождь листьев, который уже стихал: тяжелые тучи сомкнулись в битве вокруг небесной раны.
  Он доел сердце, облизал пальцы. Снова встал и вложил меч в ножны. "Барабанный бой" уменьшился, хотя боль все еще терзала шею и спину - мышцы и сухожилия только начали жаловаться на излишне жестокое обращение. Он выстирал оставшуюся без рукава рубаху и выжал - бережно, ибо она была ветхой и готовой порваться от небрежного усилия. Затем скользнул в рубаху, отряс от влаги кольчугу и натянул на плечи.
  Направившись вглубь суши.
  Взойдя на гребень старой береговой линии, он понял, что оказался в пустошах. Скалы, кустарник, кучи пепла; на расстоянии овраги и скопления камней - хаотические складки, тянущиеся до диких, иззубренных холмов.
  Слева - к северу - мутная дымка над другими линиями холмов. Он прищурился, в течении еще тридцати сердцебиений рассматривая туманную даль.
  Над головой уже мелькали голубые лоскуты - буря пошла в сторону моря, вялые листья виднелись в воздухе и падали, марая белопенные волны открытого простора. Ветер потерял ледяную свежесть, потому что солнце прорвало облака, обещая начать атаку на плоть смертных. Кожа мужчины была темной, потому что родился он в саваннах. Он выглядел прирожденным воином: прочные кости, поджарые мышцы, гордая осанка, заставляющая его казаться выше своего роста. Непримечательное лицо носило следы пережитых страданий, но щедрый дар зверя - сердце - уже начал возвращать мужчине привычную неколебимую силу. Однако раны все еще палило огнем. Он понимал, что вскоре придет лихорадка. Поблизости нет ничего, способного дать укрытие от лучей солнца. Возможно, в оврагах найдутся пещеры, выступы. Но... до них пятьсот шагов, если не больше. Сможет ли он дойти?
  Придется.
  Смерть - немыслимое дело. И это не преувеличение. Когда смертный отрекается от Худа, врата для него закрываются. Забвение или бесконечные муки - трудно сказать, какая именно участь ожидает такого человека.
  И в любом случае Скиталец не стремится узнать ответ. Нет, пусть Худ сам его отыщет.
  А уж он найдет, чем встретить.
  Перекинув веревочную привязь через левое плечо, убедившись, что рукоять меча, названного Мщением, готова при необходимости оказаться в руке, он начал путь через бесплодную равнину.
  За спиной отломанные сучья посыпались из низких облаков, плюхаясь в воду с такой силой, будто летели от самой луны.
  
  ***
  
  Поляна носила явные следы пахоты; ноги шагавших по пояс в сорняках путников цеплялись за каждую борозду. В дальнем конце виднелась проваленная крыша амбара. Молодые деревца торчали из пола, наглые, как всякие завоеватели. По-видимому, только это и осталось от племени, когда-то населявшего лес. Человеческая воля отвоевала себе фрагменты дикости, но в конце концов воля проиграла. Нимандер понимал: еще сто лет, и следы поля совершенно исчезнут. Хрупок лик цивилизации. Это основание для страха - или для облегчения? Все победы мимолетны перед терпением природы. Отличный повод для оптимизма. Нет ран столь глубоких, что их невозможно залечить. Нет такой ярости, которая не станет когда-то безразличием.
  Нимандер подозревал, что смог узреть лицо единственного истинного бога. Это само время, вечно меняющийся и неизменный тиран, которого не победит никакая тварь. Даже деревья, камни и воздух однажды склонятся перед ним. Будет последний рассвет и последний закат, итоговая сдача. Да, время поистине бог, играющий в одну игру и с мошками и с горами. И с глупцами, строящими горные твердыни. Время миролюбиво, оно спокойно измеряет торопливый ритм сердца крысы и медленные вздохи точащего скалу ветра. Оно довольно светом растущей звезды и судьбой капли дождя, высыхающей на подносе пустыни.
  - Что вызвало улыбку, кузен?
  Нимандер поглядел на Скиньтика: - Думаю, это было откровение.
  - Чудо, значит. Наверное, я тоже обращусь в новую веру.
  - Тебе потребуется изменить воззрения. Не думаю, что мой новый бог требует поклонения и отвечает на молитвы, какими бы рьяными они ни были.
  - И что же тут необычного?
  Нимандер вздохнул: - Возможно, я этого заслужил.
  - О, ты слишком легко сворачиваешь на тропу, на которой можно пораниться. Даже если пораниться - не твое сознательное намерение. А я все еще хочу вступить в секту поклонников твоего нового бога, Нимандер. Нельзя?
  Десра вздохнула сзади: - Я расскажу вам, чему следует поклоняться. Силе. Такой могучей, что дает вам возможность творить что вздумается.
  - Такая свобода всегда иллюзорна, сестрица, - сказал Скиньтик.
  - Дурак. Только такая свобода не иллюзорна.
  Нимандер скривился. - Не припоминаю, чтобы Андарист казался свободным.
  - Потому что брат был сильней его. Аномандер был свободен нас покинуть, не так ли? Какую жизнь выбрал бы ты?
  - Возможно, ни ту ни другую, - сказал Скиньтик.
  Нимандер не мог видеть выражения лица находившейся сзади сестры, но вполне воображал презрение, с которым она встретила слова Скиньтика.
  Скол шел где-то впереди, почти скрывшись из вида; выходя на очередное заросшее поле, они замечали его на другом краю - словно взрослый спешит, недовольный отстающими, едва шагающими детишками.
  Ненанда взял на себя задачу охранять их сзади, как будто они шли в набег по вражеской территории. Окруженный подозрительными птичьими трелями, коварными ямами и надоедливыми насекомыми, он шагал, не снимая руки с меча и зыркая глазами на каждую тень. Нимандер знал: он будет делать так целый день, накапливая гнев и раздражение до вечера, когда они усядутся у костра - его разведение Ненанда тоже считает слишком опасным и беззаботным, и если не говорит этого вслух, то только потому, что Скол не поощряет - Скол, прикормивший его крошками одобрения. Юный воин уже пристрастился к скудному корму и жадно ожидает новой порции.
  Без него он может осыпаться, упасть внутрь себя, словно сдувшийся пузырь. Или взорваться, набросившись на любого из родичей. На Десру, ставшую ему любовницей. На Кедевисс и Аранату, "бесполезных женщин". На Скиньтика, который "смеется, чтобы скрыть трусость". Или на Нимандера, "ходячий позор". Ну, не будем углубляться в эти намеки...
  "Не тревожься, любимый. Я жду тебя. Вечно. Будь сильным и знай: ты сильнее, чем думаешь. Думай..."
  И тут иной голос прозвенел в уме, более резкий, полный яда: - Она ничего не знает. Она лжет тебе.
  Фаэд.
  - Да, братец, тебе от меня не скрыться. Твои руки все еще горят. Все еще чувствуют жар моего горла. Мои выпученные глаза смотрят на тебя, они вбиты словно гвозди в твою душу, да? Железные острия медленно проникают в твои собственные глаза - такой холод, такая боль - тебе никогда не вытащить их, никогда не найти спасения.
  "Я отрицаю свою вину? Я когда-либо пытался отказаться от истины?"
  - Это не мужество, братец. Это отчаяние. Жалкая сдача. Помнишь Вифала? Как он взял на себя то, что должен был сделать ты? Он схватил меня словно куклу - да, впечатляющая сила! Воспоминания греют меня, Нимандер. - Она захохотала. - Вифал, да, он знал что делать, потому что ты не оставил ему выбора. Потому что ты провалился. Ты так слаб, что не смог убить сестру. Я видела это в глазах, о да, в последний миг!
  Похоже, Нимандер издал какой-то звук: Скиньтик повернулся, поднял брови.
  Нимандер покачал головой.
  Они шли между деревьями с мягкой светлой корой по толстому слою опада, переступали корни. Пестрый свет, иногда шум вспугнутой белки, треск сучка в кронах. Листья шептали - да, и только - то... шепот листьев и разыгравшееся воображение...
  Фаэд фыркнула: - Иногда хорошо быть плохим. Иногда темная страсть пылает словно щепки сухого дерева. Иногда, любимый, мы находим удовольствие в чужой боли. Вспомни ту поэтессу, Нимандер! Из Харкенаса! Андарист неохотно говорил о ней, но я нашла в Старых Свитках все ее сочинения. "Кончиками пальцев всех ты подчинишь". Ах! она знала! Они все боялись ее, и не произносят ее имени, запретного имени, но я узнала... и...
  "Нет!"
  Руки Нимандера сжались, словно вновь сокрушая горло Фаэд. Он видел ее глаза, да, выпученные, огромные, готовые лопнуть. В душе он снова выдавливал из нее жизнь.
  Из листьев донесся шепот темного удовольствия.
  Внезапно похолодев, устрашившись, Нимандер расслышал понимающий смешок Фаэд.
  - Ты выглядишь больным, - сказал Скиньтик. - Не пора ли остановиться?
  Нимандер покачал головой - Нет. Пусть нетерпение Скола влачит нас вперед, Скиньтик. Чем скорее мы закончим... - Он не договорил, не желая полностью формулировать мысль.
  - Смотрите вперед, - призвала Десра. - Скол дошел до края леса, и нам недалеко осталось.
  Ее нетерпение было всего лишь мутным, искаженным подражанием страсти Скола. Так она очаровывает мужчин - посылая им их же отражения, обещая изменчивую себя словно приз, драгоценный дар. Питая нарциссическую самовлюбленность. Она кажется способной похищать сердца без всяких затруднений... но Нимандер подозревал, что Скол слишком сильно одержим собой, слишком защищен, чтобы пасть жертвой ее приступа. Он не допустит ее к уязвимым местам. Нет, он попросту использует ее, как она использует мужчин. Это породит самую ядовитую обиду.
  Нимандеру не хотелось предупреждать Скола. "Оставим им двоим игры и грядущие раны".
  - Да, оставим их, братец. У нас ведь свои игры...
  "Могу ли я как-то придушить тебя, сестра?"
  - Если будешь так любезен.
  Просека расширилась, выведя их реке или ручью. Поля на другой стороне были засажены рядами странных растений с широкими пурпурными листьями. Пугала на крестах торчали столь часто, что казались шеренгами солдат. Неподвижные фигуры в лохмотьях были расположены в нескольких шагах друг от друга. Они почему-то наводили дрожь.
  Скол прищурился, разглядывая далекое поле и его потрепанных стражей. Цепочка звякнула, кольца закружились, став размытыми пятнами.
  - Похоже, - подал голос Скиньтик, - на той стороне есть тракт.
  - Что это за растения? - спросила Араната.
  Никто не ответил.
  - И зачем так много пугал?
  Опять все промолчали.
  Скол повел подопечных через реку.
   Вода была темно-зеленой, почти черной, столь нездоровой на вид, что никто не захотел пить ее. Они нашли камни, не желая ступать по мелководью.
  Они взобрались к полю, над которым жужжали тучи насекомых, взлетавших с верхушек растений с бледно-зелеными цветками, чтобы сесть на соседние.
  Когда они подошли ближе, то замедлили шаг. Даже Скол наконец остановился.
  Пугала были когда-то живыми людьми. Грубое тряпье плотно обматывало их головы, тела, ноги и руки; какая-то черная жидкость капала на землю. Головы свисали, густая темная субстанция нитями тянулась из закрытых марлей носов.
  - Думаю, они питают растения, - спокойно сказал Скиньтик.
  - Кровью? - спросил Нимандер.
  - Не похоже на кровь. Хотя кровь, наверное, тут есть.
  - Значит, они еще живы.
  Однако это казалось невероятным. Ни одно из тел не шевелилось, никто не поднимал замотанных голов на звуки голоса. Воздух смердел смертью.
  - Они не живы, - сказал Скол. Он уже не крутил цепочку.
  - Тогда что из них течет?
  Скол двинулся через поле по узкой извитой тропинке. Нимандер заставил себя пойти следом, услышал, что двинулись и остальные. Они шагали по полю, среди трупов и растений высотой по голову человеку; гнилой воздух внезапно наполнился крошечными мошками с морщинистыми крыльями. Они влажно шлепались в лица.
  Анди спешили, кашляя и задыхаясь. Под ногами были влажные борозды, тяжелая черная грязь налипала на мокасины, заставляя спотыкаться и скользить по уклону. В конце концов они выбрались на вершину возвышенности, миновав ряды "чучел", спустились к дороге. За ней на другом поле торчала целая армия трупов - тысячи свесившихся голов, бесконечный поток черных слез.
  - Благослови Мать, - прошептала Кедевисс. - Кто сотворил такое?
  - "Всякая возможная жестокость неизбежна", - снова процитировал Андариста Нимандер. - "Любое мыслимое преступление можно считать свершенным".
  - Попробуй иногда высказывать собственные мысли, - сухо сказала Десра.
  - Он видел верно...
  - Андарист сдал душу и думал, будто выиграл мудрость, - бросил Скол, подчеркнув свое заявление звоном цепочки. - Но он, вероятно, был прав. Хотя все это заставляет думать о... необходимости.
  Скиньтик фыркнул:- Необходимость. Слово, оправдывающее любое бесчестие.
  За ужасной армией, за зловещими красными растениями показался городок, приземистый и почти идиллический. Лесистые холмы вдалеке. Дымок поднимается над черепитчатыми крышами. Несколько фигур на узких улицах.
  - Думаю нам лучше ни с кем не встречаться, - заявил Нимандер. - Возможность оказаться торчащим над растениями не вдохновляет.
  - Этого не случится, - обещал Скол. - Нам нужны припасы, мы можем заплатить. К тому же нас уже заметили. Идемте. При удаче там окажется гостиница или таверна.
  Человек в лиловом приближался с перекрестка между трактом и насыпной дорогой. Тело под залатанной рясой было голым и белым, а ноги запачкались в черной грязи. Длинные, грязные, нечесаные волосы болтались над плечами. Руки его были почти до смешного большими; их тоже пятнала грязь.
  Осунувшееся лицо расплылось в улыбке, глаза широко раскрылись при виде Тисте Анди. Взмахивая руками, он заговорил на незнакомом Нимандеру языке. Потом - явно чертыхнувшись - сказал на ломаном андийском: - Торговцы из Черного Коралла всегда желанны! Город Морско рад привечать гостей, родичей Сына Тьмы!
  Скол жестом подозвал спутников к себе.
  Человек в рясе, все еще улыбаясь словно безумец, резко развернулся и побежал по дороге. На главной улице собрались горожане, молча наблюдавшие за пришельцами. Их было около двух десятков. Люди расступились, когда Анди подошли к границе города; Нимандер увидел на их лицах тупое уныние, а в глазах - пустоши сожженных душ, столь откровенные, столь бесстыдные, что вынужден был отвести взгляд.
  Их руки и ноги были покрыты черным; черные круги обводили глаза и рты, создав видимость дыр на лице, пустых и словно бездонных.
  Человек в рясе сказал: - Новый век, торговцы. Богатство. Бастион. Вереск. Даже Перспектива восстает из праха и костей. Сэманкелик, слава Умирающего Бога. Множество жертвоприношений. Добровольных, о да. Добрая воля. И такая жажда!
  Их провели на широкую площадь с каменным колодцем в середине. На выщербленных известняковых плитах и скамьях лежали груды сорванных пурпурных растений - кочаны размером с череп свисали, напоминая ряды детских голов с деформированными от солнца лицами. Около колодца старухи поднимали воду и передавали ведра по цепочке, тянувшейся между скамей к низкому, неуклюжему храму. Пустые ведра возвращались обратно.
  Человек в рясе указал на храм - похоже, единственное каменное здание городка. - Раньше освящен во имя Панниона. Никогда больше! Теперь Умирающий Бог. Да, его тело лежит в Бастионе. Я видел его. Глядел в глаза. Вы вкусите слезы Умирающего Бога, друзья? Так нужно!
  - Что за ужасный кошмар воцарился здесь? - прошептал Скиньтик.
  Нимандер покачал головой.
  - Скажи, мы похожи на торговцев?
  - Откуда мне знать?
  - Черный Коралл... Сын Тьмы... Наши сородичи стали торговцами?!
  - Да, но вот чем они торгуют?
  Человек в рясе - какой-то местный жрец - вел их в гостиницу, что была слева от храма. Она казалась полуразрушенной. - Мало кто из торговцев забирается так далеко на восток. Но крыша цела. Я пошлю за горничными и поваром. Тут и таверна есть. Открывается в полночь.
  Пол нижнего этажа гостиницы был засыпан пылью; рассохшиеся, покрытые пятнами мышиного помета доски скрипели. Жрец встал у двери, сложив руки и покачивая головой. Улыбка не сходила с его лица.
  Скол обратился к нему, сказав: - Сойдет. Служанок не нужно. А вот повара зовите.
  - Да, повара. Приходите в таверну в полночь!
  - Хорошо.
  Едва жрец ушел, Ненанда принялся расхаживать взад - вперед, пиная мусор. - Мне все это не нравится, Глашатай. В городе слишком мало людей. Неужели вы сами не видите?
  - Достаточно, - пробормотал Скиньтик, положив свой мешок на грязный стол, - для выращивания и сбора урожая.
  - Сэманкелик, - сказал Нимандер. - Это имя умирающего бога?
  -Хотелось бы его увидеть, - заявил Скол. Крутя цепочку, он глядел в мутное окно со свинцовым переплетом. - Этого умирающего бога.
  - Место, что они назвали Бастионом, лежит по пути к Черному Кораллу?
   Скол с явным, жгучим презрением глянул на Нимандера. - Я сказал, что хочу увидеть умирающего бога. Этого достаточно.
  - Я думал... - начал было Ненанда, но Скол резко обернулся к нему: - Твоя ошибка, воин. Думаешь. Времени хватит. Хватит.
  Нимандер покосился на Скиньтика; кузен пожал плечами, прищурился и вдруг улыбнулся.
  - Твой бог, Нимандер?
  - Да.
  - Значит, он умрет еще не скоро.
  - Да, точно.
  - О чем это вы? - спросил Скол и тут же отвернулся к окну, словно не желал узнать ответ. - Умирающему богу нужно наконец умереть.
  - Из соображений милосердия, о Великий? - спросил Скиньтик.
  - Не того, о котором ты подумал.
  - Хорошо, потому что я не верю в благодарность.
  Нимандер следил за Десрой, скользнувшей к Сколу. Они стояли и выглядывали из окна, как муж и жена, как союзники в борьбе против всего мира. Ее левая рука почти касалась его локтя - почти, потому что крутящиеся кольца создавали металлический барьер.
  - Сегодня ночью, - громко произнес Скол, - никто не пьет.
  Нимандер вспомнил о запачканных черным ртах, о безумных глазах - и содрогнулся.
  
  ***
  
  Туман плыл по похожему на парк лесу к северу от Великого Кургана, сливаясь с дымом костров паломников, которые подобно бивуаку армии окружили огромный овальный могильник. Заря уже окрасила небо, пытаясь разогнать неестественную тьму юга - но эту битву солнце проиграет.
  Дорога от городских ворот вилась между малых курганов, в которые после завоевания положили сотни трупов. Серые Мечи, малазане, ривийцы, Тисте Анди и К'чайн Че'малле. Дальше на запад виднелся длинный курган, ставший последним домом павшим жителям и солдатам города.
  Сирдомин брел по сумрачной дороге. Тропа меж призраков - их слишком много для воображения, и ему кажется, что еще слышны предсмертные вопли, крики боли, отчаянные призывы к матерям и любимым. Когда он минует это место, кто услышит призывы? Никто. Понимание тяжко уязвляло его. Духи будут взывать к себе самим, вопли не услышанными падут в прибитую росой траву.
  Он вышел к свету утра, словно пробив какую-то завесу, и сразу был согрет. Поднялся на пригорок, к беспорядочному лагерю. Он специально одел старый доспех - это некий вид наказания, самобичевания. Ему нужно было выказать вину прилюдно, откровенно, оставив себя без защиты и помощи. Он ежедневно совершал такое паломничество, хотя отлично понимал: от некоторых грехов не очиститься никогда, искупление - всего лишь иллюзия.
  Со всех сторон взоры впивались в него, поднимавшегося к огромной куче сокровищ. Такое богатство может принадлежать лишь мертвецу, не способному бросить на него алчный взор, не страдающему под ужасным проклятием, днем и ночью ощущая могучее давление. За ним следили взоры суровые, полные ненависти, презрения, иногда и желания убить. Неважно. Он понимал все эти чувства, их чистоту.
  Кольчуга звенела о бедра, железные чешуйки лязгали. Он подходил все ближе. Драгоценные дары уже скрылись под новыми, более скромными приношениями -именно они исполнены для Сирдомина священного значения. Они по сути гораздо дороже золота. Жертву можно оценить по величине искупленного страдания; только такую ценность можно принимать в расчет.
  В утреннем свете он уже мог разглядеть мерцание медяков, блеск гладко отполированных разноцветных камней. Видел кусочки керамики, следы золотых веков древних культур. Растрепанные перья, связки фетишей на кожаных веревках, тыквы - погремушки, которыми просили благословения для новорожденных или больных детей. Тут и там черепа недавно умерших - он знал, что это новый культ, восхваляющий Т'лан Имассов, склонивших колени перед Искупителем и ставших его бессмертными слугами. Сирдомин знал также, что истина глубже и поразительнее, что Т'лан Имассы могли обещать служение лишь женщине, известной как Серебряная Лиса. Нет, они склонялись из благодарности.
  Эта мысль все еще заставляла его дрожать, порождая в душе изумленный вздох свидетеля чудес.
  Но черепа все же казались ему почти богохульством.
  Он ступил на тропинку, превратившуюся почти в колею, и подошел еще ближе. Прочие пилигримы клали свои дары и отходили, огибая его и робко оглядываясь. За спиной Сирдомин слышал шаги еще большего количества людей, ропот согласных молитв, тихое пение, словно на гребне волны несшее его к кургану.
  Дойдя до его неровного края, он встал чуть в стороне от суеты главного подхода и опустился на колени перед капищем, опустив голову и закрыв глаза.
  Он слышал, как кто-то ходит мимо, слышал тихое дыхание - и ничего больше.
  Сирдомин молился безмолвно. Одна и та же молитва, каждый раз, каждый день.
  "Искупитель, я не прошу благословения. Мне никогда не получить искупления, ни от тебя, ни от себя самого, ни от кого иного. Искупитель, я не приношу даров к твоему кургану. Я приношу лишь себя. Поклонники и паломники не желают слышать о твоем одиночестве. Они куют доспехи против человеческого, чтобы сделать тебя богом. Но когда-то ты был смертной душой. Потому я приношу лишь один дар - свое общество. Жалкая компания, понимаю. Но это все, что у меня есть, все, что могу отдать.
  Искупитель, благослови пилигримов вокруг меня.
  Благослови их миром в нуждах повседневных".
  Открыв глаза, он медленно встал на ноги.
  Сзади раздался женский голос: - Пленник Ночи.
  Вздрогнув, он не решился поднять глаз. - Я не наделен таким титулом.
  В голосе послышалась какая-то насмешка: - Тогда Сирдомин. Мы часто говорим о тебе по ночам, вокруг костров.
  - Я не бегу вашей злобы. Если однажды меня убьют - быть по сему.
  Всякое веселье попало из женского голоса, ставшего хриплым: - Мы говорим о тебе не со злобой. Благослови Искупитель!
  Он озадаченно поднял глаза и удивился, увидев лицо юное, довольно пухлое (голос казался ему старческим, почти дребезжащим). Черные коротко обрезанные волосы блестели над плечами. Широко раскрытые глаза были темными, морщинки в уголках образовались не по возрасту рано. Домотканый шерстяной халат без пояса распахнулся, показывая льняную блузку с глубоким вырезом - он мог видеть и грудь, и выпирающий животик. Судя по размеру груди, она не была беременной - просто еще не избавилась от детской округлости.
  Она встретила его взгляд стыдливой улыбкой, снова удивив. - Мы зовем тебя Пленником Ночи из уважения. Мы рассказываем о тебе всем приходящим. Благодаря этому тут нет краж, насилия и прочих бесчинств. Искупитель избрал тебя хранить детей своих.
  - Неправда.
  - Может быть.
  - Я слышал, что паломники не испытывают бед у Великого Кургана.
  - Теперь ты узнал, почему.
  Сирдомин онемел. Он не понимал, что можно сказать на подобное. Это безумие. Это... несправедливо.
  - Разве не Искупитель показал нам, - продолжала женщина, - груз наших бремен? Он показал, что мы должны принимать ответственность всей душой и стоять перед ней смело, открыто и доброжелательно.
  - Я не знаю, что показал Искупитель. Кому бы то ни было. - Его тон был суровее, чем ему хотелось бы. - У меня достаточно своих тягот. Я не приму ваши... я не стану отвечать за твою безопасность, как и за прочих пилигримов. Это... это... "Не то, за чем я пришел!" Ему хотелось выкрикнуть это вслух. Однако он отвернулся и начал возвращаться к главному подходу.
  Паломники разбегались с его пути, усугубляя гнев.
  Через лагерь - глаза устремлены на тьму впереди, он желает снова оказаться в ее объятиях. В городе. Сырые серые стены, грязь на мостовых, дымная пещера таверны и круг жалких испитых лиц - да, назад в родной мир. Туда, где от него ничего не требуют, ничего не просят, ничего не ожидают сверх сидения за столом, вином и игрой, бесполезным состязанием.
  На дорогу, в водоворот голосов бессмысленных духов. Сапоги стучат по камням.
  "Проклятые дураки!"
  
  ***
  
  Вдоль всего пути, ведущего ко рву Цитадели, лежат окровавленные тела. Что-то ужасное творится в северном небе. Тусклые полосы - словно сошедшая с ума радуга - расползаются, пожирая темноту. Что за боль повисла в спертом воздухе? Что рождается, сотрясая саму вселенную?
  Эндест Силан, простой служка Храма Матери Тьмы, шатался, огибал тела, перешагивал кровавые лужи, спеша к Внешним Вратам. С их острой арки он сможет увидеть город - крыши, подобные зубьям бесчисленных механизмов, машин, движущих небесами и всем творением. Таков был Харкенас, Первенец всех городов. Но небеса изменились. Совершенная машина сущего сломалась - взгляните в небо!
  Город дрожал, крыши перекосились. Завыл ветер, глас множества огненных бурь. Все озарилось пламенниками молний.
  "Покинуты. Мы покинуты!"
  Он дошел до врат, прислонился к опоре и вцепился в лицо, пытаясь очиститься от слез. Верховная Жрица, жестокая поэтесса, визжала в нефе Храма, визжала словно женщина, которую насилуют. Остальные - все женщины - одинаково извивались на мраморном полу, содрогаясь в лежачем танце мрачной чувственности. Жрецы и служки - мужчины пытались успокоить судорожные движения, заглушить крики, рвущиеся из воспаленных глоток, бормоча бесполезные утешения... а потом один за другим начали отходить, как будто плиты пола стали скользкими. Женщины скользили в так называемом Нектаре Экстаза - нет, ни один мужчина уже не мог видеть происходящее иначе, отрицать истину.
  Они сбежали. Их терзал ужас - но разве не примешивалась к нему зависть?
  Началась гражданская война, воспламенив все подобно небесным бурям. Семьи распадались повсюду - от Цитадели до скромных домов и общин. Кровь Анди залила Харкенас, и спасаться было некуда.
  За ворота. Когда отчаяние уже душило Эндеста Силана, он увидел ЕГО приближение. Из нижней части города. Его руки покрыты черной блестящей чешуей, его обнаженная грудь защищена природной броней. Кровь Тиам бушует в венах, даря жизнь и соединяясь с магией хаоса; глаза сверкают яростной волей...
  Эндест пал на колени перед Аномандером: - Владыка! Мир рушится!
  - Встать, священник, - отвечал тот. - Мир не падет. Ты мне нужен. Идем.
  Он прошел мимо, и Эндест обнаружил, что вскочил на ноги, ибо воля Лорда Аномандера ухватилась за сердце железной перчаткой, потащив его вслед за воителем.
  Он провел рукой по глазам. - Владыка, куда мы идем?
  - Храм.
  - Нельзя! Они сошли с ума... женщины... Они...
  - Я знаю, что поразило их.
  - Верховная Жрица...
  - Мне не интересна. - Аномандер помедлил, оглянувшись. - Назови свое имя.
  - Эндест Силан, аколит третьей ступени. Владыка, умоляю...
  Но воитель уже шагал, заставив Силана замолчать одним движением когтистой, чешуйчатой руки.
  - Преступление сего дня, Эндест Силан, лежит на самой Матери Тьме.
  Именно в этот миг юный служка понял, что замыслил Лорд. О да, Аномандер нуждается в нем. Его душа - "прости меня Мать!" - откроет путь, поведет владыку по Незримой Дороге.
  И он предстанет перед ней, да. Высокий и суровый. Сын, ничего не боящийся. Ни ее, ни своего гнева. Буря... о, буря только начинается.
  Эндест Силан одиноко сидит в своей комнате. Стены ее толсты и глухи, слово стены склепа. Крошечная масляная лампа стоит на столе - свидетельство плохого зрения, пятна Света на душе, пятна столь древнего, столь глубоко въевшегося в покрытое рубцами сердце, что кажется ему тугим как кожа.
  Он стар и получил привилегию ворошить старинные воспоминания, воскрешать в потрепанной плоти юность - то время, когда боль еще не грызла суставы, когда хрупкие истины еще не ослабили скелет, сделав его сутулым и хромым.
  - Держи путь открытым, Эндест Силан. Она взъярится на тебя. Она попытается изгнать меня, закрыться. Держись. Не отступай.
  - Но, владыка, я посвятил ей жизнь.
  - Какой в ней прок, если она не отвечает за собственные дела?
  - Она создала нас всех, Лорд!
  - Да. И ответит за это!
  Юность - время резких суждений. Огонь гаснет с течением лет. Гаснет сам собой. Мечты о спасении засохли на стеблях; кто посмеет оспорить жестокую правду?
  Они прошли цитадель, полную мертвецов - сломанных, выпотрошенных. Подобно их лопнувшим чревам, трения, соперничество, вражда не могли удержаться внутри. Хаос породил кровь и дикость, и загорелись глаза тех, кто недавно играл на арфах и лютнях. Дураки выстроились в очередь. Дураков всегда хватает. Дураки идут за тем, кто первым призовет их. Так Эндест шел красными коридорами, смердящими смертью залами в двух шагах за спиной Аномандера.
  - Могу я спросить, Эндест Силан?
  - Можете, Лорд.
  - Выстоишь?
  - Выстою.
  -Ты будешь ждать меня в тот день?
  - В какой день, Лорд?
  - День в самом конце, Эндест Силан. Ты будешь ждать меня в тот день?
  - Я сказал, что выстою, владыка, и поэтому выстою.
  - Тогда держись, друг. Держись. До того мига, когда придется предать. Не протестуй, Эндест. Ты узнаешь этот миг, ты сразу узнаешь его.
  Только это сохраняло ему жизнь. Так он сам подозревал. Тревожное ожидание, столь долгое, что успело затвердеть и покрыться коростой почти бесконечных столетий.
  "Скажи, Эндест, что ворочается в Великом Кургане?"
  "Владыка?"
  "Это Итковиан? Мы действительно стали свидетелями рождения нового бога?"
  "Не знаю, владыка. Подобные истины закрыты от меня". "И сам я закрыт для них. С того дня в Храме".
  "Ах да. Я забыл. Извини, старый друг. Может, лучше поговорить со Спинноком. Возможно, требуется тихое расследование".
  "Он послужит вам как всегда, Лорд".
  "Да. Одно из моих бремен".
  "Владыка, вы выдержите все".
  "Эндест, ты плохой лжец".
  "Да, владыка".
  "Итак, пусть будет Спиннок. Когда встретишь его, пошли ко мне. Спешки нет. Когда у него будет свободное время.
  "Владыка, ожидайте его вскоре".
  Тогда Аномандер вздохнул, да и какой другой ответ был возможен? "Я тоже ваше бремя, Лорд. Но лучше не говорить вслух.
  Глядите же, Лорд. Я все еще жду".
  Ослепительный свет лился из раскрытых дверей храма, прокатываясь по площади волнами потопа; его сила была такова, что трупы шевелились, молочно-белые глаза смотрели с дергающихся голов.
  Когда они вышли на пустое пространство, свет залил их до подбородков. Он оказался на удивление холодным. Эндест Силан узнал ближайших мертвецов - Анди. Жрецы, что ждали слишком долго и были захвачены взрывом, которого бежавший по коридорам Цитадели Эндест не увидел, но ощутил. Последователи разных фракций. Сильхаса Руина, Андариста, самого Аномандера, Дретденана, Хиш Туиллы и Венута Дегаллы... о, эта площадь, эти освященные камни видели много схваток. "В родах будет кровь. В смерти будет свет". Да, это был день и рождения и смерти, и крови и света.
  Они подходили все ближе к дверям храма, осторожно, наблюдая за волнами света на пороге. Он изменил оттенок, словно запачкавшись о Черное дерево, но сила угасала. Эндест Силан ощутил внутри присутствие. "Кто-то ждет. Нас".
  Верховная жрица? Но ее присутствия аколит не ощущал.
  Аномандер сделал первый шаг по каменной лестнице.
  И был задержан. Ее голос заполнил их.
  "Нет. Берегись, Аномандер, любимый сын. Кровь Анди не должна создавать новые миры. Пойми меня. Ты и твои родичи больше не одни. Вам уже не дана свобода вести игры порока. Есть и... другие".
  Аномандер ответил: - Мать, ты воображаешь, что удивила меня? Что я устрашен? Этого недостаточно - быть только матерью, создавать, не держа никого в объятиях. Отдавать столь многое, только чтобы получить в награду нас - убийц и предателей.
  "В тебе новая кровь".
  - Да.
  "Сын мой, что ты наделал?"
  - Как ты, Мать, я решил принять перемены. Да, есть и другие. Я чую их. Будут войны между нами, и я объединю Анди. Сопротивлению конец. Андарист, Дретденан, Ванут Дегалла. Сильхас бежит, как и Хиш Туилла, и Маналле. Гражданская рознь окончена, Мать.
  "Ты убил Тиам. Сын мой, ты представляешь, что сотворил? Сильхас Руин бежит, о да. Но куда именно, как ты думаешь?! Новорожденные, другие - какой запах влечет их сейчас, какой вкус силы хаоса? Аномандер, в убийстве ты искал путь к миру. Но ныне течет кровь, и мира не будет уже никогда.
  Я отвергаю тебя, Аномандер от крови Тиам, Драгнипурейк. Я отвергаю всех первых детей. Вы будете скитаться по мирам, лишенные цели. Ваши деяния ничего не дадут вам. Ваши жизни будут длиться бесконечно. Тьма - сердце мое - закрыта для вас, для всех вас".
  Аномандер стоял недвижимо, а Эндест Силан кричал за его спиной, падая на колени от необоримого ужаса. Рука силы проникла в него, вырвав нечто, и пропала - нечто, да, то, что он однажды решится назвать вслух. Надежду.
  Он смотрел на трепещущий огонек лампы. Он удивлялся, почему отчаяние так легко заменилось преданностью, словно передача отчаяния другому, избранному вождю, избавляла его от всех возможных причин для боли. Преданность, да. Обмен, в котором каждый что-то отдает. Один - волю, другой - свободу.
  Один - волю.
  Другой...
  
  ***
  
  Меч из железа с примесью меди, клинок длиной в руку был выкован во Тьме, в самом Харкенасе. Он был единственным фамильным достоянием Дома Дюрав и знал троих владельцев со дня изготовления в Кузнице Хастов; но от троих предков, носивших его до Спиннока, не осталось ничего - ни потертостей на роговой рукояти, неудобных следов чужой руки, ни дополнительных витков проволоки, улучшающих баланс, ни даже следов заточки на лезвии. Казалось, оружейник сделал меч специально для Спиннока Дюрава, рассчитывая именно на его особенности, вкусы и стиль фехтования.
  Поэтому он видел в предках самого себя; меч казался ему непрерывным, неизменным - но в себе он видел последнего из рода. Однажды - возможно, очень скоро - какой-то незнакомец склонится и вытянет меч из мертвых пальцев, поднимет, чтобы разглядеть получше. Лезвие узорочного железа, почти алые острия - одно прямое, второе чуть изогнутое. Незнакомец прищурится, разглядывая мелкие знаки вдоль бороздки. Станет гадать, что означают иноземные письмена. Или не станет.
  Оружие станет драгоценным трофеем - или будет продано на грязном рынке - или повиснет в ножнах у бедра или на перевязи, сохранив свое назначение - брать жизнь, проливать кровь, вырывать души из смертных тел. Поколения носителей станут проклинать неудобный захват рукояти, странные выемки и некогда превосходную заточку, которую не сможет восстановить никакой местный кузнец.
  Для Спиннока был невыносим образ меча потерянного, скрытого от глаз высокой травой - защитный слой масла стекает, сбивается пылью - ржа пятнает лезвие, словно открытые язвы... пока меч, подобно мокрым гнилым костям последнего владельца, не утонет в почве, разрушаясь и превращаясь в черную, корявую, бесформенную массу.
  Сев на кровати и положив оружие на колени, Спиннок Дюрав втер последние капли смазки в железо, наблюдая, как оживают знаки, просыпается скромная древняя магия, защищающая металл от коррозии. "Старые чары медленно теряют силу. Как я сам".
  Улыбнувшись, он встал и вложил клинок в ножны, повесил кожаную перевязь на крючок у двери.
  - Одежда не добавляет правоты, Спин.
  Он обернулся и увидел женщину, развалившуюся на одеяле раскинув руки и широко раздвинув ноги. - Вернулась.
  Она хмыкнула. - Какая наглость. Мое временное... отсутствие не имеет к тебе никакого отношения. Сам понимаешь.
  - Никакого?
  - Ну, почти. Ты знаешь - я хожу во Тьме, и когда она охватывает меня, я захожу очень далеко.
  Он долго молча смотрел на нее. - Действительно далеко.
  - Да. - Верховная Жрица села, поморщившись от боли пониже спины, и потерла досаждающее место. - Помнишь ли, Спин, как легко все давалось раньше? Юные тела, казалось, сделаны ради одного - Красоты, завязанной тугим узлом нужды. Как мы показывали нетерпение, как прихорашивались, словно цветки хищных растений... Как это делало каждого из нас самым важным на свете - для себя - ведь узел нужды и соблазна соблазнял вначале нас самих, а уж потом других. Было так много других...
  - Говори за себя, - засмеялся Спиннок, хотя ее слова коснулись чего-то глубоко в душе (намек на боль, на которую не нужно обращать внимания - так говорил он себе, сохраняя небрежную ухмылку и подходя ближе к кровати). - Путешествия в Куральд Галайн были так долго запретны для тебя, что ритуалы открытия лишились всякого смысла. Кроме примитивного удовольствия секса.
  Она изучала его сквозь прикрытые веки. - Да.
  - Значит, она простила нас?
  Смех был горьким: - Ты говоришь так легко, словно это ссора между дальними родственниками! Как ты можешь, Спин? Нужна половина ночи, чтобы решиться вымолвить такие слова!
  - Похоже, возраст сделал меня нетерпеливым.
  - После той пытки, которой ты меня подверг? У тебя терпение мха.
  - Надеюсь, я поинтереснее мха.
  Женщина сдвинулась на край, опустила ноги и зашипела, ощутив холод пола. - Где мои одежды?
  - Огонь твоей страсти превратил их в пепел.
  - Тогда... принеси их, прошу.
  - Так кто нетерпелив? - Он поднял комок жреческих одеяний.
  - Видения стали еще более... зловещими.
  Он кивнул и отдел ей одежду.
  Жрица встала и скользнула в рукава платья. Потом бросилась ему в объятия. - Спасибо, Спиннок Дюрав, за снисхождение к моим... нуждам.
  - Ритуал нельзя отвергнуть, - ответил он, касаясь ее коротких, полуночно-черных волос. - Неужели ты думала, что я смогу отказать тебе в таком требовании?
  - Я устала от жрецов. Им скучно, почти все вынуждены пить мерзкие травы, чтобы пробуждать кое-что к жизни. Мы теперь чаще обслуживаем себя сами, а они лежат, беспомощные как гнилые бананы.
  О засмеялся, отошел, ища свою одежду. - Бананы, да. Необыкновенные фрукты, награда за жизнь в этом странном мире. Бананы и келик. Однако твои описания пробудили во мне необыкновенно аппетитные образы.
  - Согласна. Еще раз спасибо, Спиннок Дюрав.
  - Хватит благодарностей, умоляю. Иначе мне придется произнеси свои благодарности, соревнуясь в велеречивом пафосе.
  На это она улыбнулась. - Прохлаждайся тут, Спиннок, пока меня нет.
  - Новая часть ритуала?
  - Стала бы я просить так умильно ради ритуала?
  Когда она ушла, Спиннок Дюрав оделся, думая о собственном ритуале - служении мечу, словно любовнику, которому он напоминает: женщина, с которой он занимался любовью, всего лишь отвлечение, временная утеха, ибо в сердце его таится одна истинная любовь, достойная воина.
  Верно, абсурдный ритуал, воистину жалкое заблуждение. Но так мало осталось того, за что можно держаться... Тисте Анди жадно и яростно хватаются за все, что имеет смысл, пусть сомнительный или откровенно нелепый.
  Одевшись, он вышел.
  Его ждет игра. Мрачный взор Сирдомина напротив; искусно сделанные, но по сути мертвые куски кости, дерева и рога на столе между ними. Призрачные, ненужные игроки.
  Когда игра закончится, когда определятся победитель и неудачник, они посидят еще, попивая из одного кувшина; Сирдомин начнет говорить, ничего не называя своими именами, начнет скользить словами по краю того, что его тревожит. Будет двусмысленно намекать и уклончиво оправдываться. Спиннок понимает лишь, что его тревоги имеют некое отношение к Великому Кургану к северу от Черного Коралла. Недавно он отказался пойти туда, совершить привычное паломничество, что заставило Спиннока подозревать: этот человек теряет веру, готовится впасть в полное и ужасное отчаяние. Тогда все, что нужно Спинноку от друга, истлеет и умрет.
  Где тогда искать надежду?
  Он вышел на темные улицы, направился к таверне, гадая, может ли он что-то сделать для Сирдомина? Мысль заставила его замедлить шаги, потом и изменить направление. Вниз по аллее, на которой дома с каждым шагом становятся ниже, мимо пестро раскрашенных - когда-то - дверей. Кто ныне станет тревожиться о цвете в вечной Ночи?
  Подойдя к одной двери, выщербленная поверхность которой была покрыта грубыми значками и рисунком Великого Кургана. В центре была вырезана открытая ладонь.
  Когда рождается вера, жрецы и жрицы появляются с быстротой плесени на хлебе.
  Спиннок застучал в дверь.
  Она почти немедленно приоткрылась. Он увидел в щели широко раскрытый глаз. - Я должен с ней поговорить.
  Дверь заскрипела, открываясь. В коридоре стояла, делая реверансы, девушка в грубой тунике. - Ло... лорд, - заикнулась она, - она наверху... поздно уже...
  - Неужели? И я не лорд. Она не спит?
  Девушка неохотно кивнула.
  - Я не займу много времени. Скажи - это воин Тисте Анди, которого она встречала на развалинах. Она собирала дрова. А я... ничего особенного не делал. Иди, я жду.
  Девушка поспешила вверх, перепрыгивая через ступеньку, сверкая грязными пятками.
  Он услышал, как дверь открылась, закрылась и распахнулась снова; девушка показалась наверху лестницы. - Идите! - прошипела она.
  Ступени заскрипели под ним.
  Жрица - ветхая годами и чрезвычайно жирная - сидела в плюшевом (некогда) кресле у заваленного побрякушками алтаря. Слева и справа светились оранжевым сиянием жаровни, над ними поднимались струйки густого дыма, уже скопившегося под потолком. Глаза старухи, мутные от катаракты, тускло отсвечивали.
  Когда Спиннок вошел в комнатушку, девушка ушла, закрыв дверь.
  -Ты пришел не для того, - сказала жрица, - чтобы принять новую веру, Спиннок Дюрав.
  - Не припоминаю, что называл свое имя.
  - Все знают единственного из Тисте Анди, снисходящего до общения с нами, подлыми людишками. Есть еще один, торгующийся на рынках - но ты не Эндест Силан, который сражался бы с каждой ступенькой, сгибаясь и чуть не падая под собственным весом.
  - Болтовня мне досаждает.
  - Понятное дело. Чего тебе нужно, воин?
  - Я хотел кое о чем спросить. Нет ли кризиса среди верующих?
  - А. Ты говоришь о Сирдомине, недавно лишившем нас помощи.
  - Лишившем? Неужели? И какой помощи?
  - Это не твое дело. И не Тисте Анди, не Сына Тьмы.
  - Аномандер Рейк правит Черным Кораллом, Жрица, и все Тисте Анди служат ему.
  - Великий Курган стоит вне Ночи. Искупитель не склоняется пред Сыном Тьмы.
  - Я беспокоюсь за друга, жрица. Вот и все.
  - Ты не сможешь ему помочь. Как он не может помочь нам.
  - Так что за помощь вам нужна?
  - Мы ждем, чтобы Искупитель покончил с бедами верующих.
  - И как Искупитель сможет это сделать, если не через смертных избранников?
  Она склонила голову набок, словно удивившись вопросу, а потом улыбнулась: - Спроси друга, Спиннок Дюрав. Когда игра будет окончена и твой Лорд снова победит, вы закажете пива. Вы двое - похожие друг на друга даже сильней, чем тебе кажется - будете пить, находя облегчение в общении.
  - Твои познания меня тревожат.
  - Искупитель не страшится Тьмы.
  Спиннок вздрогнул, шире раскрыл глаза: - Принять горе Т'лан Имассов - одно дело, Жрица. Но Тисте Анди... у Искупителя, наверное, нет страха, но его душа пробудилась к мудрости. Жрица, пусть твои молитвы будут ясными. Тисте Анди - не для Искупителя. Бог он или нет, соединение с нами его уничтожит. Полностью. "И, клянусь дыханием самой Матери, уничтожит и нас тоже".
  - Сирдомин ждет, - ответила она, - и удивляется, зная твою пунктуальность.
  Спиннок Дюрав помедлил, потом кивнул. "Будем надеяться, что у бога мудрости побольше, чем у его жрицы. Будем надеяться, что сила молитв не склонит Искупителя к поспешному желанию протянуть руки слишком далеко, коснуться того, что может его только убить. Новообращенным слишком часто свойственна неуемная пылкость".
  - Жрица, твое заявление, будто Курган лежит вне ответственности Лорда - ошибочно. Если пилигримам нужна помощь, Сын Тьмы даст ответ...
  - ...тем самым предъявив права на то, что ему не принадлежит.
  - Ты не знаешь Аномандера Рейка.
  - Нам ничего не нужно от твоего Лорда.
  - Возможно, я смогу помочь?
  - Нет. Уходи, Тисте Анди.
  Ну что же, он попытался. Разве нет? Он не надеялся выведать больше у самого Сирдомина. Возможно, требуются более энергичные усилия. "Нет, Сирдомин - человек скрытный. Предоставь его себе. Следи и жди. Как положено другу".
  
  ***
  
  Если посчитать, что идет он от ближайшего побережья, одинокий путник на равнинах северного Ламатафа успел пересечь сотню лиг диких прерий. Тут нет пищи, ведь охота на скудную, наделенную быстрыми ногами дичь трудна. Он худ... но ведь он всегда был худым. Тонкие седые волосы распущены и вьются за спиной. Борода сивая, грязная и в колтунах; светлые, как лед, глаза остры, как у любого дикого зверя равнины. Длинная кольчуга звякает о голени при каждом шаге. Отброшенная им тень узка, словно лезвие меча.
  В безоблачном небе кружат орлы или вороны, кажущиеся крошечными точками. Следят за его одинокой фигуркой - или просто носятся в синей пустоте, отыскивая на просторах слабых или умирающих животных.
  Но этот человек не слаб и отнюдь не умирает. Он идет с целеустремленностью фанатика, безумца. Безумие, мог бы возразить он, не свойственно душе, наслаждающейся миром - каждым холмиком, клочком травы, слоями старого морского песчаника, пробивающимися сквозь тонкую кожицу лишайников и хрупких мхов. Обманчивыми столбами теней, что перемещаются вслед бредущему по небу солнцу. Звуками собственного дыхания - доказательством, что он еще жив, что мир еще не схватил его, не сломал, не высосал тепло из древней плоти. Безумие возникает лишь из внутренних бурь - а душа Каллора, Верховного Короля, великого императора дюжины ужасных империй, пребывает в покое.
  В данный миг. Но что важно, кроме данного мига? Единственное мгновение, тянущееся от прежнего к следующему, снова и снова, прочное и надежное, как каждый его шаг, как грунт, ссыпающийся с подошв вытертых сапог. Чувства утверждают реальность, и ничто иное не важно. Никогда не будет важно.
  Человек покоя, о да. Если он некогда правил жизнями сотен тысяч, до конца используя их жалкое, бесполезное бытие; если он однажды единственным жестом обрек на смерть армию в пятнадцать тысяч человек, уже сдавшуюся ему; если он восседал на тронах из золота, серебра и оникса, скапливая богатства в количествах, лишающих их всякого смысла и ценности... что же, все, что осталось от славы прошлого - сам этот человек, его меч, его доспехи, горсть старинных монет в карманах. Бесконечные измены, море лиц, которые за столетия сделались смутными и расплывчатыми - только алчные, завистливо блестящие глаза всё стоят перед внутренним взором. Полотнища дыма и огня, слабые крики умирающих людей, когда его империи гибли одна за другой. Хаос жестоких ночей, в которые он бежал из очередного дворца от толп столь мстительных и огромных, что даже Каллор не мог перебить всех - хотя хотел, так хотел... Никакая картина прошлого не отзывается в душе горечью. Здесь, в пустошах, на которые никто не предъявляет прав, он обрел мир.
  Его истины неколебимы; а если кто-то вылезет из-под земли и бросит вызов его уверенности - что же, он порубит его на куски. Улыбаясь, показывая врагу всё свое спокойствие.
  Слишком много веса придают истории, как полагал Каллор. Личной истории. Истории народов, культур, стран. Зачем пялиться на прошлые ошибки и неудачи, выносить суждения, если единственной наградой станет сожаление? Ба! Сожаления - убежище дураков, а Каллор не дурак. Он исчерпал все свои амбиции, высосал их досуха, оставив бледную шелуху, тусклое убеждение: мало что в мире стоит его усилий. Награды эфемерны; нет, бесполезны. Любой император в любом мире, во все времена, быстро начинает понимать, что гордый титул и вся сила не приносят радости. Даже излишества и безнаказанность надоедают. Лица умирающих и пытаемых... да, они одинаковы, все искажены тупой гримасой, не дающей откровения. Последний вздох не приносит открытия тайн, ответов на главные вопросы. Нет, они попросту замыкаются, дергаясь от боли при каждом движении палача, выпучивают глаза, и в последний миг их жизни Каллору удается прочитать в глазах что-то...до ужаса банальное.
  Да, отныне его враг - банальность. Царство безмозглых, гордая башня глупцов. Не нужно было быть императором, чтобы все понять. Изучите лица людей, окруживших перевернувшуюся повозку - как они вытягивают шеи, чтобы бросить один взгляд на кровь, сломанные ноги, насладиться случайной трагедией, разбавляющей чернильные колодцы их скучных жизней. Поглядите на этих стервятников горя, а потом говорите о гуманизме, о благородном и высоконравственном человечестве. Неразличимо для кондоров или воронов, Каллор скривил губы в унылой ухмылке, словно подражая лицу трагически погибшего идиота, пришпиленного колесом повозки...Он хочет хоть что-то запомнить перед смертью - но все, что ему досталось, это лица зевак. Он думает: "О, поглядите на себя. Такие банальные. Такие... банальные!"
  Спугнутый заяц выскочил из куста в двадцати шагах впереди; левая его рука резко поднялась, нож мелькнул воздухе, поймав зайца в прыжке и заставив перекувыркнуться перед падением. Изменив направление, он подошел и встал над жалким неподвижным телом, поглядел на мелкие капли крови. Нож засел по рукоять, пройдя над бедром. Кишки разрезаны, плохо. Грязь.
  Он присел, извлек нож, потом быстро разрезал брюхо, вытащив теплые внутренности. Поднял блестящий клубок, поглядел...и прошептал: - Банально.
  Глаз зайца слепо взирал на него. То, что таится за глазами, уже ушло.
  Он все это уже видел. Больше, чем мог бы сосчитать. Зайцы и люди - одно и то же. В последний миг не на что смотреть - разве удивительно, что они уходят?
  Отбросив кишки и подняв тушку зайца за длинные задние лапы, он продолжил путь. Заяц пошел с ним. Пусть идет. Вечером они усядутся за трапезу.
  Высоко в небе черные точки начали снижаться. Их глаза - тоже пустые - заметили внутренности, серыми змейками валяющиеся на желтой траве за спиной одинокого путника. Пустые глаза, но иной род пустоты. Не банальность смерти, а банальность жизни.
  У Каллора такие же глаза.
  В быстрой смерти зайца таилась милость: в отличие от тысяч и тысяч людей, последним впечатлением его не были пустые глаза Каллора (а это зрелище вызывало ужас на лице каждой из жертв).
  Мир, сказал кто-то, возвращает все, что вы ему даете. С избытком. Но ведь - как заметил бы Каллор - всегда кто-то что-то говорил. Пока ему не надоело. Тогда он казнил всех.
  
  
  Глава 5
  
  
  Молю, не говори мне о погоде
  О солнце, облаках, о дальних странах
  Где бури рождены
  Я не желаю знать, как ветер вереск ворошит
  Как дождь стеною падает на камни
  И древние набитые дороги
  Молю, не хвастайся болезнями своими
  Болезнями родни или старух
  В конце пути
  Я не потрачу времени, жалея о богатствах
  Ни мысли не отдам, ни чувства пелене
  Утраченного счастья и удачи
  Молю, о пропастях и безднах расскажи
  Которые ты пересек без страха и сомненья
  Не об изменах
  Что плодятся словно черви
  Хотел бы я увидеть гнев твой пред потерей
  Сильней, сильнее плачь, кричи и кулаки сожми
  Тугую землю бей
  Молю, воспой безжалостные прелести любви
  Что стала пьяной мукой, отняла рассудок
  Заставив хохотать и плакать
  Хочу, чтобы с капризными богами неба
  Ты сделку заключил
  Без торга и без задних размышлений, до сезона зимних
  Слез
  Об этом спой, и я уже не вздрогну
  Тебя пойму, тебя увижу и на фоне
  Ревущих бурь
  Когда о жизни ты споешь своей как жизни бесконечной
  И о любви своей как солнца доблестном огне
  Грядущего неспешным шагом
  Туда, где истина родится...
  
  Молитва, или Конец незначительных дел
  Баэдиск из Натилога
  
  
  Даруджистан! Слава бесконечная! Кто посмеет назвать незначительным хоть одно дело? Тот юнец, спешащий с охапкой овощей - крики торговки от лавки сзади, строгий взор стражника в тридцати шагах, верно оценившего скудость шансов поймать беспризорника. Бессмысленно? Чепуха! Голодные рты накормлены, гордость сверкает - наверное, у торговки окажется на одну монету меньше - но ведь она все равно пошла бы на лишнюю кружку пива для муженька (если ублюдок подохнет от жажды, для нее же лучше)! Страдающий врожденным пороком сердца стражник не пустился в тяжелую погоню по людной улице - он проживет еще несколько месяцев, отработав полные двадцать лет и тем обеспечив пенсию для жены и детей. Он мирно отойдет, словив последний поцелуй, полный преданности и всего такого.
  Работница гончарной мастерской за той лавкой с руками, склизкими от глины - она мечтает, о да, мечтает о годах, когда жизнь обретет форму, когда каждое касание пальцев будет глубоко царапать гладкую поверхность сосуда, изменяя будущее и переделывая прошлое, меняя даже сам замысел. Ибо намерение пролагает тропу, посылая рябь по воде, и даже десятилетия горького опыта не могут отменить непредсказуемости. Разумеется, она не думает о подобных вещах и подобными терминами. Боль в левой руке изгнала все мысли, кроме мыслей о боли; что может означать эта боль и какие травы ей заварить, облегчая страдания - разве все это незначительные мысли?
  А как насчет девочки, жалобным взором следящей за волом в упряжи, что встал напротив входа в "Женские чары" Корба? Мать его внутри и наверняка пробудет там еще звон - разумеется, ведь у Мамы есть Дядя Дорут, секрет-для-всех-всех, хотя кому тут рассказывать, кроме вола, а он может ответить лишь мычанием. Огромный нежный темный-темный глаз уставился на ребенка, и мысли текли в обеих направлениях - хотя о чем может думать вол, если не о тяжелом ярме и еще более тяжелой телеге, и что хорошо бы лечь на мостовую, и о чем может думать дитя, кроме как о супе из говядины - так что рождения маленького философа не произошло, хотя в грядущие годы - ну что же, она, как и мать, сообразит, что можно завести собственного секретного дядю, срывая сладкие плоды брака, но избегая досадных помех оного.
  А как насчет солнца над головами, взорвавшегося веселым светом, чтобы омыть чудный град, благословляя все незначительные дела? Велика нужда, столь внезапная и насущная, протянуть руку, сомкнуть пальцы вокруг яркого шара, потянуть - ниже, все ниже! - назад к ночи, к царству темноты, в коей все виды важных дел заставляли трепетать небеса и корни самой земли. Ну, почти.
  Назад, требует толстый коротышка - ибо это его рассказ, его знание, его крик Свидетельства! В ночь прибытий, к делам прибывших в прибывающей ночи! Да не забудем мы малейшее из незначительных дел. Да не станем мы восхвалять само понятие незначительности, давая повод вообразить, что она существует - вспомним лучше беспризорника, торговку и стражника. Вспомним работницу и девочку и вола и дядю Дорута с головой между ног чужой жены, и не станем спешить к делам нового дня (увы ему!)
  Мрак тоже умеет рассказывать, мудро подмигивая. Мы в самой сердцевине!
  Ночь, наложение теней, на редкость неинтересное пятно, могущее привлечь внимание разве что скучающей кошки на гребне крыши особняка - янтарные глаза следят за тенью, сдвинувшейся с места прежнего нахождения. Блудная тень ползет вперед, через двор к более густым теням стены имения... Присев на корточки, Торвальд Ном огляделся, заметив голову кошки и проклятые ее глаза. Он бросился к углу и снова замер. Уже можно слышать разговор двоих охранников, спорящих о чем-то; голос, полный подозрений и готовых сорваться обвинений, обращается к голосу обидчиво отрицающему.
  - ...проклятие, Дорут, я тебе не верю!
  - Почему бы, Милок? Я давал тебе повод? Нет...
  - Худа тебе нет! Первая моя жена...
  - Проходу мне не давала, клянусь! Наскакивала как на крысу...
  - Крысу! Это верно.
  - Никогда не оставляла одного! Милок, она меня буквально изнасиловала!
  - В первый раз! Помню, она сама рассказала, и глаза так блестели...
  - И у тебя поднялся как черный жезл самого Худа...
  - Не твое дело, Дорут...
  Тут что-то прижалось к ноге Торвальда. Кошка, урчащая как ручей по гальке, выгнувшая спину и поднявшая хвост. Он поднял ногу, занес над тварью - но заколебался, поставил обратно. Если подумать, кошачьи глаза и уши окажутся благом, ради сладкого поцелуя Апсалар! Если она решится пойти за ним, разумеется.
  Торвальд осмотрел стены, карнизы, завитки метопов и полоски ложных пилонов. Утер пот с ладоней, посыпал их пылью, начал карабкаться.
  Добравшись до первого подоконника, залез на него и присел. Да, это не очень мудро - но падение его не убьет, даже плечо не вывихнет. Затем вытащил кинжал, осторожно просунув между ставней и отыскав защелку. Кошка прыгнула следом, чуть не сбив его - Торвальд едва не упал, но сумел восстановить равновесие. Неслышно выругавшись, продолжил открывать защелку.
  - ...все еще тебя любит, понял?
  - ... что...
  - Любит. Она любит разнообразие. Говорю тебе, Милок, твою последнюю завоевать нелегко... было...
  - Клянешься!?
  - Ты мне самый старый и лучший друг. Больше никаких секретов! Когда я клянусь, значит, говорю правду. У нее большой аппетит, так что проблем нет. Я не лучше тебя, просто другой. Вот и все.
  - Сколько раз в неделю? Скажи, Дорут?
  - О, каждый второй день или...
  - Но я тоже через день!
  - Четные и нечетные. Я ж говорю - аппетит.
  - А я...
  - ... после смены пойдем пить....
  - Да. И сравним впечатления.
  - Мне нравится, ха! Эй, Милок...
  - Да?
  - Сколько твоей дочке?
  Защелка звякнула, освобождая ставни; одновременно меч свистнул, вылетая из ножен, и у ворот под аккомпанемент диких воплей пошла схватка.
  - Шутка! Честно! Просто пошутил, Милок...
  Голоса теперь доносились от фасада; Торвальд вставил кинжал между свинцовых створок и открыл окно. Торопливо шагнул в темную комнату. Во дворе забухали сапоги, от главных ворот донеслись новые вопли. Зазвенел разбитый фонарь, полетел на мостовую чей-то меч.
  Торвальд быстро закрыл ставни и окно.
  Сзади зловеще заурчали, мягкая челюсть уперлась в колено. Он протянул к кошке руку - пальцы уже скрючились... но снова передумал. Проявить уважение к проклятой твари, да - когда она услышит то, что нельзя услышать и увидит то, что нельзя увидеть...
  Повернувшись на корточках, он принялся изучать комнату. Какой-то кабинет, хотя почти все полки пусты. Чрезмерные амбиции, вот что такое эта комната. Внезапный порыв к культуре и мудрости, разумеется, обреченный на гибель. Тут одних денег недостаточно - требуется также и интеллигентность. Вкус, пытливый ум, интерес к другим материям - к тому, что не очевидно. Неужели хозяину недостаточно было послать слуг в книжную лавку и заказать "этих штучек на целую полку или даже на две"? Хозяин явно не особый знаток, так какая разница? Наверное, он даже не умеет читать и не стал бы разбираться, что стоит на полках...
  Он подобрался к полке, на которой все же имелось десятка два свитков и переплетенных книг. Каждый свиток туго свернут и запечатан - как он и подозревал.
  Торвальд начал читать заголовки.
  
  "Трактат о дренажных выемках каменных желобов района Гадроби", из девятнадцатого доклада года Землеройки, раздел Необычных Обстоятельств, Гильдия горных мастеров. Автор: член Гильдии ?322.
  "Сказки о Памби Неустрашимом и Мире внутри Древесного Ствола" с иллюстрациями какого-то мертвеца.
  "Потерянные Сказания Аномандариса", с аннотацией.
  
  Торвальд наморщил лоб: этот может оказаться ценным. Он торопливо развязал веревочку и раскатал свиток. Пергамент оказался пустым, только внизу было написано: "На данный момент научные комментарии недоступны". Клеймо издателя определяло свиток как часть серии Утраченных Работ, публикуемых Гильдией Пергаментщиков Крепи.
  Свернув бесполезный свиток, он занялся другими.
  
  "Иллюстрированный справочник Головных Уборов сапожников Генабариса четвертого столетия Сна Бёрн", сочинение Долбозубба Стибра, самого себя прозывающего серийным собирателем и карателем Сапожников, получившим пожизненный срок. Публикация Библиотеки Тюремной Ямы Натилога.
  
  Он не сомневался: иллюстрации окажутся многочисленными и до излишества детальными. Почему-то любопытство не пробудилось в нем.
  Ссора у ворот была улажена. Многочисленные охранники возвращались с места драки, всячески ругаясь и что-то бормоча; звуки голосов быстро затихали по мере того, как они входили в главное здание, и это подсказало Товальду: хозяин дома и скорее всего спит. Проблема. Ублюдок свихнулся на теме безопасности и наверняка прячет несметную казну прямо в треклятой спальне. Что же - мир таит вызовы, без вызовов жизнь бессмысленна, бесцельна и, что важнее всего, скучна.
  Он перешел к двери, ведущей в коридор; помедлил, обертывая лицо тряпкой, так, чтобы оставались видимыми только глаза. Кошка хрипло урчала. Подняв задвижку, он медленно открыл дверь и уставился в коридор. Слева внешняя стена; справа проход вдоль всего здания, двери и в середине выход на главную лестницу. И стражник, сидящий лицом к лестнице. Черные волосы, красный прыщавый нос, отвислая губа, а мышц на кряжистом костяке столько, что хватило бы на двух - трех Номов. Дурак вязал; губы и брови шевелились в отсчете петель.
  А проклятая кошка крадется прямиком к нему.
  Торвальд бесшумно закрыл дверь.
  "Нужно было удавить чертову тварь".
  В коридоре послышалось приглушенное проклятие, застучали по лестнице сапожищи.
  Он снова открыл дверь, выглянул. Стражник пропал. Вязанье лежит на полу, нить тянется за скатившимся вниз клубком.
  Ха! Чудесная кошка! Да, если он ее встретит еще раз, то расцелует - но не там, где она лижется - есть пределы для благодарности, и если она нализала себя, он ее целовать не будет.
  Торвальд быстро закрыл за собой дверь и на цыпочках пробежал по коридору. Осторожно выглянул на пролет главной лестницы. Кошка унеслась с клубком неведомо куда, и за ней убежал и стражник. Он обратился лицом к двойной резной двери, что была прямо за стулом стражника.
  Закрыто? Да.
  Вытащив кинжал, он провел по щели.
  Изысканные украшения на двери часто сопряжены с недостатком надежных механизмов. Здесь был именно такой случай - он сразу услышал, как откидывается простая защелка. Внизу послышались крики. Он открыл створку и торопливо вошел, снова приседая. Комната - какая-то контора - единственная лампа с коротким фитилем, едва заметное в тусклом свете бюро с грудами папирусных свитков. Еще дверь, узкая и маленькая, за плюшевым креслом.
  Торвальд Ном прошелестел к ней.
  Закрутив лампу на столе, подождал, пока глаза не привыкнут к темноте, присел еще ниже и глянул в щель под дверью. Порадовался, что там тоже нет света. Надавил на резное дерево с глубокой золоченой резьбой. Осторожно отворил дверь.
  Внутрь. Бесшумно закрыл дверь за спиной...
  Внутри - тихое дыхание из громадной кровати под балдахином. Потом: - Сладкая среброрыбка, это ты? - Голос был женским, хотя хрипловатым. В кровати завозились.
  - На этот раз ночной налетчик? Оо, это забавно - я закрою глаза и буду стонать, пока ты будешь угрожать и требовать молчания. Спеши. Я уже замерзла, лежа здесь. КТО-ТО В МОЕЙ КОМНАТЕ!!!
  Торвальд Ном медлил, разрываясь между необходимостью и... еще одной необходимостью.
  Он развязал пояс и прошипел: - Сначала сокровище, женщина! Ты знаешь, где оно! Говори, мерзкая тварь! Где оно, женщина?
  Она шумно задышала. - У тебя новый голос! Красивый голос! Сокровище, ха! Ты сам знаешь, где - у меня между ног.
  Торвальд закатил глаза: - Не это. Другое.
  - А если не скажу?
  - Я тебя утащу как заложницу.
  - О! Я ничего не скажу! Тащи!
  Проклятие! Он запутался. Невозможно, чтобы она не понимала, что он не тот, за кого она его приняла - ведь он не пытается выдать себя за того, за кого... И как выпутаться?
  - Ну-ка, перевернись на спину. Встань на карачки. Да, вот так...
  - Ты хуже животного!
  Торвальд замер у края постели. Хуже животного? О чем она? Покачав головой, он влез под балдахин. Ну что ж, придется по-плохому.
  Вскоре: - Среброрыбка! Новый эликсир? Боги, он восхитителен! Я больше не могу звать тебя среброрыбкой! Скорее ... лосось! Прыгающий над ручьем! О!
  - Сокровище, или я использую нож. - Он прижал холодное лезвие к ее правому бедру.
  Она снова задышала. - Под кроватью! Не режь меня! Продолжай, чтоб тебя! Сильнее! Твой сделает мне ребенка - наконец-то... Ребенок! На этот раз будет!
  Гм. Что же, он сделал что положено, бросил монетки в храмовую чашку, все такое; и пусть молитвы даруют ей благословенный рай материнства. Женщина обмякла, распласталась на постели, постанывая, а он слез на холодный дощатый пол и залез под кровать. Костяшки пальцев уткнулись в большой и длинный ящик. Нащупав ручку, Торвальд вытащил его.
  Женщина застенала: - Не пересчитывай, муженек. Ты все портишь, когда так делаешь!
  - Я не считаю, женщина. Я краду. Оставайся здесь. Закрой глаза. Не шевелись.
  - Глупо как-то звучит, не находишь?
  - Заткнись, или я снова сделаю это.
  - А-а! Снова принял эликсир?
  Он взломал замочек острием кинжала. Внутри, очень удобно - для него - разложенное в мешочки, таилось подлинное сокровище. Целое богатство в драгоценных камнях, украшениях и золотых консулах. Он торопливо собрал добычу.
  - Ты считаешь!
  - Я тебя предупредил. - Он снова залез в постель. Опустил взор - и понял, что начало не обещает долгого продолжения. "Боги подлые, всегда у меня так..." - Слушай, - сказал он, - мне нужно еще эликсира. В конторе. Не шевелись.
  - Не буду. Обещаю!
  Он поспешно пробрался по комнате, прижал ухо к двери в коридор.
  Тихое, неспешное звяканье бамбуковых спиц.
  Торвальд вложил кинжал в ножны, перевернул рукоятью вниз. Открыл дверь и поглядел на волосистую макушку охранника. Сильно ударил. Рукоять затрещала, стражник осел на стуле, а потом грудой сложился у его ножек.
  Кошка поджидала в библиотеке.
  
  ***
  
  "Дядя Раз, Дядя Два, Папы Нет. Тетя Раз, Тетя Два, Мамы Нет".
  Сейчас присутствовали и были настороже Дядя Раз, Тетя Раз и Двоюшки Раз, Два и Три. Двоюшка Раз подошел ближе, почти на расстояние быстрого, крепкого тычка локтем. Он любит так делать; к тому же попутно он хочет взять луковицу из кучки на столе. Но малец знал привычки Раза - у него был для изучения целый год, полный синяков - и поэтому как бы случайно сделал шаг в сторону, лучезарно улыбнувшись Тете Раз. Та ворковала над нежданным богатством, Дядя Раз сидел напротив. Малец был готов смущенно моргнуть, едва Дядя поднимет на него глаза - но сейчас не моргал, ибо точный расчет времени - это все, как не устает повторять Дядя Два. К тому же нужно следить за Двоюшкой Раз, ведь первый его замысел не удался.
  Двоюшке Раз (которого прозвали Цапом) придется напрячь мозги, вырабатывая более хитрый план. Кажется, что хитрости взяться неоткуда - мозги Цапа отличаются вялой тупостью - но ему словно бы демоны помогают, наперебой подсказывают жестокие идеи. Цап не остановится, это ясно. Нет, он запомнил и начал планировать. Чем дальше, тем хуже будет.
  Но сейчас ему нет дела до Двоюшки Раз, да и вообще ни до чего, что может случиться вечером или завтра утром. Он ведь принес домой еду, целую охапку еды, доставил ношу под радостные крики облегчения.
  Человек, в честь которого он был назван, человек давно умерший, тот, что не был Дядей Раз или Дядей Два - но, разумеется, был не Папой, а Дядей Три - ну, этот человек мог бы гордиться мальчиком - одноименником, который помогает семье держаться вместе.
  Подхватив себе луковицу, малец Харлло пробежал в безопасный уголок единственной комнаты и, за миг до того как впился в лакомство, поймал взгляд Дяди Раз и кивнул, подмигнув, в ответ.
  Как вечно твердит Дядя Два, расчет времени позволяет человеку измерить мир и найти в нем свое место. Расчет - это не мир "может быть", расчет - это мир "да" и "нет", "так" и "этак". "Сейчас" или "завтра". Расчет - свойство зверей, ловящих других зверей. Он свойственен тигру с неподвижным, следящим взором. Он свойственен и жертве, когда охотник становится добычей. Это как с Двоюшкой Раз: каждый миг - охота, дуэль, битва. Но Харлло изучил путь тигра, спасибо Дяде Два, у которого даже кожа становится тигровой, едва пробудится холодный и неумолимый гнев. У него глаза тигра. Он - самый храбрый и мудрый человек в Даруджистане. И он - единственный, кроме самого Харлло, кто знает: Тетя Два - вовсе не Тетя, а Мама. Пускай она этого не признает, никогда не произносит вслух, никогда не подходит к своему единственному ребенку, сыну Насилия. Когда-то Харлло думал, что Насилие - имя Папы; но теперь он узнал, что Насилие - не имя, а то, что люди делают друг другу. Как локтем под ребра и еще хуже. Вот почему Мама остается Тетей Два, вот почему в редкие визиты она не встречает его взор, как Харлло не пытается, вот почему она не говорит ничего, а если говорит, голос звенит гневом.
  "Видишь ли, Харлло, тетя Стонни ненавидит слова", объяснял Грантл. "Когда слова подкрадываются слишком близко к тому, что она скрывает".
  Да, он видит. Он много чего видит.
  Цап заметил его взгляд и скорчил страшную рожу, обещая скорую расправу. Младшая сестра Цапа, Мяу, смотрела с края стола, смотрела и не понимала - да и куда ей, в три года от роду. Двоюшка Три, которую звали Хныка, лежала скрытая в колыбельке и пеленках, в полной безопасности от всего, как и подобает младенцам.
  Самому Харлло было пять или почти шесть. Он уже стал высоким - долговязый, шутил Грантл, долговязый и тощий. Именно так растут мальчики.
  Тетя Мирла положила оставшиеся овощи в кипящий над очагом котел; Харлло заметил, как она бросила понимающий взгляд на мужа, а тот кивнул, продолжая массировать обрубки под коленями (у большинства людей там расположении икры, лодыжки и стопы, но Дядя Бедек пережил несчастный случай, что - то вроде Насилия, но неумышленного, и теперь не может ходить, что сделало жизнь труднее для них всех. Поэтому Харлло приходится делать все то, что не желает делать Цап, а тот не желает делать ничего... разумеется, кроме как травить Харлло).
  Воздух в убогой комнате стал пахнуть землей и сладким, потому что Мирла бросила кизяк в маленький очаг под котлом. Харлло знал, что утром ему придется пойти и собрать новых кизяков - за городом, на Западном берегу Озера, а это будет целое приключение.
  Цап прикончил свою луковицу и подбирался к Харлло, уже сжав руки в кулаки.
  Но Харлло расслышал стук сапог на улице, треск сухих веток дерева, обрушившего крышу домика напротив; еще миг - и Дядя Два распахнул циновку входа и втиснулся в комнату, пригнувшись - полоски на лице были словно заново нарисованы, так ярко они выделялись, а глаза светились словно два фитиля. Он улыбнулся, показав клыки.
  Бедек помахал рукой: - Грантл! Входи, дружище! Погляди, какой пир сварганила Мирла!
  - Как раз вовремя, - ответил здоровяк, входя. - Я принес копченую конину. - Он заметил Харлло и подозвал к себе: - Пора нарастить парню хоть какие мышцы.
  - Ох, - сказала Мирла. - Он никогда не сидит на месте, вот в чем беда. Ни мгновения!
  Цап скривил губы, спеша спрятаться подальше. Взгляд его был полон ненависти и страха. Грантл подхватил Харлло и держал, визжащего, одной рукой, а потом перенес к очагу и вручил извивающуюся "посылку" Мирле.
  Бедек поглядел в глаза Грантлу. - Рад видеть тебя снова, - произнес он негромко. - Слышал, как ты управился у ворот и в Непоседах. Жаль, что я такой...бесполезный.
  Отпустив Харлло, Грантл вздохнул: - Может, дни твоих путешествий с караванами и прошли, но это не делает тебя бесполезным. Ты поднимаешь отличную семейку, Бедек. Чудную семейку.
  - Никого я не поднимаю, - пробурчал Бедек. Харлло хорошо знал этот тон, слишком хорошо знал, ведь прошло всего несколько дней, едва ли неделя, с тех пор, как Дядя Раз вылез из глубокой и темной ямы, в которую сегодня снова лезет. Проблема в том, что Бедеку нравится эта яма. Нравится, как Мирла суетится вокруг вся во вздохах и охах, лезет с ласковыми объятиями; и так будет продолжаться до самой ночи, а ночью они будут скрипеть кроватью и издавать всякие другие звуки, а наутро Бедек будет, конечно же, улыбаться. Однако когда Мирла так суетится вокруг муженька, забыв обо всем остальном, Харлло приходится ублажать все капризы девчонок; что еще хуже, некому тогда избавить его от нападок Цапа. Предстоят жестокие побои, да уж.
  Мирла не может много работать - не после последнего ребенка, который повредил что-то в брюхе и теперь она слишком легко устает; даже готовка знаменитого супа оставляет ее измотанной и слабой, вызывает головную боль. Когда в силах, она занимается починкой белья - но это слишком редко случается, и набеги Харлло на ближайшие рынки становятся все важнее для семьи.
  Он терся рядом с Грантлом, который сел напротив Дяди Бедека, достал кувшин вина. Это заставляет Цапа держаться в стороне, что, разумеется, делает все только хуже; но и так пока сойдет. Ведь ты не можешь выбирать семью, двоюродного брата и кого-то еще. Они такие, какие есть, вот и всё.
  К тому же он может уйти рано утром, пока Цап спит, и пробраться за город, вдоль озерного берега - там мир растягивается в длину и ширину, там нет трущоб, а есть только холмы с козами и пастухами, а за ними вообще никого нет - одна голая земля. Существование подобных мест нашептывало Харлло мысли о возможностях, которые он не решался облекать в слова... но все это принадлежит будущей жизни, смутной, призрачной, но такой многообещающей. Яркой как глаза Грантла. Только это обещание и заставляет Харлло выдерживать удары Цаповых кулаков. Бедек и Грантл говорят о прошлой жизни, когда они ходили в одних и тех же караванах - и Харлло кажется, что прошлое, которого он не видел, потому что оно было до Насилия - прошлое было местом великих деяний, местом, в котором жизнь была гуще, солнце ярче, закаты красивее, в котором звезды сияли в черных небесах и луна была не затуманенной, а люди высокими и храбрыми, и никто тогда не говорил о прошлом, потому что оно происходило прямо тогда.
  Возможно, он найдет такое место в будущем. Сможет распрямиться, растянуться.
  Напротив Харлло скорчился в темном углу Цап. Он следил за Харлло, ухмылялся, и глаза его обещали нечто совсем иное.
  Мирла поднесла им по полной тарелке.
  
  ***
  
  Порванные на полосы папирусные листы легко загорелись, послав клочья пепла по дымоходу. Дюкер следил, как они взлетают, и видел ворон, тысячи ворон. Вороны - воровки похитили из памяти все воспоминания, кроме этих; он не может ни о чем думать, он стал совершенно бесполезным для жизни. Все попытки вернуть памяти лица павших - провалились. Все попытки записать ужасную историю - оказались тщетными. Плоские и безжизненные слова, живые сцены, начертанные мертвецом.
  Кем были товарищи, с которыми он шел бок о бок? Кем были те виканы и малазане, ведуны и воины, солдаты и священные жертвы, повисшие вдоль дороги часовыми тщеты, взирающие вниз, на собственные марширующие тени?
  Балт. Лулль. Сормо Энат.
  Колтейн.
  Имена, но не лица. Хаос и ужас молний, мгновения - бегство, усталость, отверстые, кровоточащие раны, пыль, вонь упущенного дерьма - нет, он не может записать такое, не может донести истину каждого события.
  Память подводит. Мы обречены изображать отдельные сцены, описывать и обосновывать каждое действие, тем самым оправдывая его - под каждым безумным и иррациональным поступком должен быть солидный фундамент мотиваций, смысла, значения. Должен быть. Альтернатива... неприемлема.
  Но именно к этому раз за разом ведут его попытки писать. К неприемлемым истинам, тем, на которые нельзя смотреть даже краем глаза. Которым тем более нельзя посмотреть прямо в глаза. Ибо в них нет ничего, достойного почтения. Нечем оправдать даже простое стремление к выживанию, тем более бесконечный водопад провалов и бесчисленных смертей.
  Даже здесь, в мирном городе, он следит за горожанами и их повседневными плясками - и с каждым мгновением растет в нем презрение. Ему не нравится путь, на котором мысли становятся жестокими, не нравится гнев при виде существования, кажущегося бесцельным и бессмысленным ... но ему не сойти с пути наблюдений, открывающих пустоту повседневной жизни, молчаливых или крикливых ссор с супругами, друзьями, детьми и родителями. Он видит толпы на запруженных улицах, и каждая жизнь замкнута в себе, каждый мнит себя правым и не обращает внимания на окружающих - люди полностью поглощены своей жизнью. Почему бы ему не наслаждаться зрелищем? Их полнейшей свободой, необыкновенной роскошью воображения, в котором они контролируют свою жизнь? Это, конечно же, не так. Вместо свободы люди воздвигли для себя преграды, влачат кандалы, которые сковали собственными руками. Бренчат цепи эмоций, страхов и забот, нужды и злобы, мятежа против безвестности, на которую обречена каждая личность. Да, это самые неприемлемые истины.
  Не это ли таится за стремлением к власти? Сорвать покров анонимности, восстать во славе или позоре, словно с начищенным щитом и сверкающим мечом? Издать крик, который расслышат даже за вратами личной жизни?
  Увы, Дюкер слышал слишком много подобных криков. Стоял, сжавшись, в вихре воплей торжества и вызова, становящихся стонами отчаяния и бесполезной ярости. Отзвуки силы сливаются в один тон - тон полнейшей пустоты. Это видит любой историк, достойный своего звания. Нет, в писаниях нет ценности. В них меньше смысла, чем в суете ребенка, стучащего кулачками по равнодушной, не замечающей криков тишине. История ничего не значит, ибо единственное ее содержание - человеческая тупость. О, были мгновения славы и великих дел, но надолго ли сохраняется эта слава? От одного вздоха до следующего. Да. Не более того. Что до остального... пинайте ногами кости и обломки, ибо только они остаются надолго, пока всё не превратится в прах.
  - Ты какой-то задумчивый, - сказал Колотун, со вздохом склоняясь и наполняя до краев кружку Дюкера. - Что не может удивить, ведь ты только что сжег плоды годичных усилий, не упоминая уж о папирусе ценой в большой консул.
  -Я возмещу стоимость, - ответил Дюкер.
  - Не смеши. - Целитель откинулся на спинку стула. - Я только сказал, что ты задумчив.
  - Видимость обманывает, Колотун. Мне больше не интересно думать. Ни о чем.
  - Отлично. Хорошее состояние ума.
  Дюкер продолжал смотреть на пламя, следить за черными воронами и их полетом в трубу. - Для вас - не особенно хорошее. Вам нужно думать об ассасинах.
  Колотун фыркнул: - Ассасины. Дергунчик уже обговаривает, где зарыть долбашки. Дюжину. Дымка ищет штабы Гильдии, а Хватка и Жемчуг работают с советником Колем, чтобы определить источники финансирования контракта. Дай нам неделю - и проблема перестанет быть таковой. Навсегда.
  Дюкер криво усмехнулся - Не лезьте к малазанским морпехам, даже если они в отставке.
  - Не пора бы уже всем это понять?
  - Люди глупы, Колотун.
  Целитель моргнул. - Не все.
  - Верно. Но Худ ждет всех - глупых, умных, хитрых, тупых. Ждет с одной и той же понимающей улыбкой.
  - Не удивляюсь, что ты сжег книгу.
  - Да.
  - Итак, если ты больше не пишешь историю... что ты делаешь?
  - Делаю? Да ничего.
  - Ну, об этом деле я теперь знаю всё. Даже не думай возражать. Да, я иногда кого-то исцеляю. Но прежде я был солдатом. Теперь я не солдат. Теперь я сижу и жирею, и мой жир насквозь пропитан кислой желчью цинизма. Я растерял всех друзей, Дюкер. Как и ты. Распугал всех, и ради чего? Будь я трижды проклят если знаю. Ничего не знаю и не понимаю вообще.
  - Значит, это встреча собратьев по уму. Но, Колотун, мне кажется - ты снова на войне. И враг, как всегда, опасен и неумолим.
  - Гильдия? Подозреваю, ты прав. Но это же не надолго? Не нравится мне быть отставником. Словно ты публично отказался от собственной ценности, какой бы она ни была. Чем дальше, тем яснее ты понимаешь, что ценности в тебе было много меньше, чем раньше мнилось. От этого еще хуже.
  Дюкер опустил кружку, встал. - Верховный Алхимик пригласил меня на обед. Завтра. Лучше пойти поспать. Береги спину, целитель. Иногда брат тянет, а сестры нигде не видно.
  Колотун молча кивнул и принял на себя бремя пристального взгляда в огонь. Дюкер вышел.
  Историк вышел из прогретого помещения и попал под сквозняки. Он пересекал слои воздуха просто холодного и ледяного. Чем ближе к комнате, тем холоднее.
  Где-то над жалким храмом в пасти дымохода плясали вороны - искорки. Их было почти не видно во тьме. Каждая несла слово, но молчала. Они были слишком заняты, они наслаждались экстазом яркого, ослепительного огня. А потом гасли.
  
  ***
  
  Газ вылетел на улицу очень рано, едва сообразил, что обычная дневная выручка не купит ему веселой ночи в кабаке. Зорди следила за муженьком, отмечая жалкую сутулость, которая всегда проявлялась в нем, когда Газ сердился. Он резкими скачками выбежал в ночь. Куда он идет, она не знала - да и не очень хотела знать. За прошедшую неделю ее лоток дважды обокрал тот тощий клещ - уличный сорванец. Боги, что за родители в наши дни? Недоноску наверняка не больше пяти лет, это точно; он уже верток словно угорь на мелководье. Почему его не секут, как положено? Особенно в таком возрасте, когда найдется много типов, готовых поймать паренька, побить, продать или использовать иначе. Если его используют совсем нехорошим способом, то после свернут шею. Зорди мельком отметила, что это жестокая мысль и жестокий образ, скорее подходящий для муженька, чем для нее. Хотя он скорее думал бы о том, сколько монет она приносила бы без воровства. Наверное, еще о том, что сделал бы с недоноском, попади тот к нему в руки.
  Она вздрогнула от таких мыслей, но тут же была отвлечена - Ноу, сторожевой пес в соседнем дворике, необычайно яростно забрехал - хотя она сразу сообразила, что Ноу не любит Газа, особенно когда тот идет такой вот походкой. Когда Газ бредет к дому пьяный и бесполезный, шелудивая скотина звука не издаст. Игнорирует Газа напрочь.
  Псы, знала она, могут вынюхать дурные намерения. И другие звери также, но особенно псы. Газ никогда не трогал Зорди, ни шлепка ни затрещины - он отлично понимал, что без жены и ее огорода окажется в полной заднице. Искушение у него было - много раз - но каждый раз в его глазах вдруг что-то вспыхивало, какое-то удивление... и он улыбался и отворачивался, сохраняя кулаки и все прочее для кого-то другого. Газ любит хорошую драку где-нибудь в аллее позади таверны. Любит лупить по морде, если морда слабее и пьянее его. И нет рядом дружков, способных заступиться и даже напасть со спины. Все от мерзостей жизни, так он частенько объясняет.
  Зорди не знала, о каких мерзостях он толкует, но некоторые догадки у нее были. Например, она сама. Жалкий клочок земли с овощами. Ее пустое чрево. Годы и тяжкий труд, состарившие ее, укравшие былую прелесть. О, в ней было много чего, делавшее его несчастным. Если хорошенько подумать, ей повезло, что он держится рядом так долго, ведь он работал у рыбака на сетях и потерял все пальцы в ту несчастную ночь, когда что-то большое затаилось внизу, неподвижное и незаметное, так что рыбаки успели поднять сеть на борт лодки. Вот тогда оно и взорвалось в дикой силе, прокатившись по воде что твой таран. Скорченные пальцы Газа отскочили словно морковки, и теперь у него только большие пальцы остаются и нижние костяшки всех прочих.
  Кулаки, созданные для драк, говорит он и бессознательно оскаливает зубы. И ни для чего больше. Она думала, что это вполне достаточное и понятое основание напиваться при малейшей возможности.
  Но потом она стала чувствовать в себе гораздо меньше великодушия. Точнее говоря, великодушия вообще не осталось. Даже жалость съежилась и куда-то пропала, словно сухой лист на осеннем ветру. Он словно изменился на глазах... но она понимала, что скорее изменилось что-то за ее глазами - не тот, на которого смотрят, но та, что смотрит. Она больше не трясется, видя его ярость. Больше не стыдится сутулости и бессильного гнева - просто смотрит и видит всю тщетность его жалости к себе, его уязвленной гордости.
  Она пуста, да. Она думала, что будет опустошенной весь остаток жизни. Но что-то новое начало заполнять бездну. Вначале оно вызывало содрогания, уколы совести... но не сейчас. Теперь мысли об убийстве наполняют голову и ей приятно, словно она погружается в ароматическую ванну.
  Газ жалок. Он сам так сказал. Он сказал, что был бы счастливее мертвым.
  По правде говоря, она думает точно так же.
  
  ***
  
  Вся эта любовь, вся отчаянная нужда... а он стал бесполезным. Надо было давным-давно его прогнать. Он сам понимает. Держаться за него вот так - для нее сущая пытка. Он говорит жене, что нападает лишь на слабаков. Дураков и того хуже. Говорит, делает это, чтобы держать кулаки сильными, укреплять костяшки. Что это позволяет ему оставаться в живых (хо, вот уж отличная причина!) Человеку нужно мастерство, это так. И неважно, в хорошем он мастер или в дурном. На деле же он выбирает самых злобных и здоровенных ублюдков, каких может найти. Доказывает себе, что костяшки сохранили убийственную силу.
  Убийственную, да. Пока что он в них уверен.
  Но рано или поздно, понимал Газ, монетка ляжет не той стороной - и его хладный труп останется в аллее. И хорошо. Когда ты скапливаешь монету, которую не вполне заслужил, кто-то непременно приходит и отбирает все.
  Он знал, что она не будет скорбеть. Любящий способен заметить, когда любимая уже не отвечает ему любовью. Он не винил ее и не стал любить меньше; нет, его страсть стала еще сильней.
  Таверна "Голубое Яйцо" занимала угол обширного квартала бедных домов, смердящих мочой и гнилым мусором. В разгар праздника анархия достигла особого размаха здесь, среди портовых улочек; Газ далеко не единственный слонялся в ночи в поисках неприятностей. Ему пришло в голову, что он отнюдь не уникальный человек, как думал раньше. Что он всего лишь один из тысяч бесполезных городских негодяев, ненавидящих себя и бегающих по следу друг друга словно стая шелудивых псов. Знакомые обходили его стороной, разбегаясь с пути. Газ приближался к излюбленному месту боя, задворкам "Голубого Яйца". Мелькнувшая мысль - насчет других, насчет скрытых тенями лиц вокруг - быстро исчезла. Он почуял в жарком и сыром воздухе запах крови.
  Кто-то обставил его. Возможно, и сейчас околачивается на другой стороне аллеи. Ну, может быть, дурак сделает круг и он сможет устроить ему то же, что тот устроил кому-то... а, вот и недвижная куча, скорченное тело. Газ подошел и толкнул тело носком сапога. Услышал хриплый, булькающий вздох. Воткнул пятку в ребра. Раздался треск и хруст. Кровь хлынула струей; тихий стон, последний вздох... Плевое дело. Конец.
  - Доволен, Газ?
  Он повернулся на звук тихого, сочного голоса, принимая защитную стойку и зная, что не успевает - но ожидаемый кулак так и не коснулся его. Газ с руганью отскочил, прижавшись плечами к стене, и с растущим страхом поглядел на высокую фигуру в каком-то саване. - Я не боюсь, - злобно зарычал он.
  Насмешку незнакомца словно смыло волной. - Откройся, Газ. Открой душу своему богу.
  Газ ощутил, как входит в рот воздух, холодя зубы, ощутил, как растягиваются в ухмылке потрескавшиеся губы. Сердце колотилось в груди. - У меня нет бога. Я знаю только проклятия. А тебя не знаю. Совсем.
  - Конечно, знаешь, Газ. Ты принес мне шесть жертв. Я считаю.
  Газ не мог различить лицо под капюшоном, но воздух между ними внезапно наполнился тошнотворно-сладким, пряным запахом. Словно холодная грязь, та, что стекает из бойни. Показалось, он слышит жужжание мух... но звук исходил откуда-то из головы. - Я убиваю не ради тебя, - сказал он жалким, тонким голосом.
  - И не должен. Я не требую жертвоприношений. Нет... надобности. Вы, смертные, освящаете любую землю, даже грязь этой аллеи. Вы цедите на нее жизнь. Ничего иного не нужно. Не намерений, ни молитв, ни заклинаний. Меня призывают без конца.
  - Чего тебе нужно от меня?
  - Пока - чтобы ты продолжал пожинать души. Когда придет время большего, Газ Гадробиец, тебе подскажут, что нужно.
  - А если я не...
  - Твои желания не имеют значения.
  Он не может избавиться от адского жужжания в черепе. Он качает головой, прищуривает на мгновение глаза...
  Когда он открыл глаза, бог исчез.
  "Мухи. Мухи в голове. Боги, уходите!"
  Кто-то забрел в аллею, шатаясь, бормоча и хватаясь вытянутой рукой за каждую преграду.
  "Я смогу выгнать их. Да!" И он тут же понял истинность мысли, понял, что убийство заставит замолчать проклятых мух. Развернулся и побежал, готовя руки, к пьяному дурню.
  Тот поднял глаза в последний миг - и встретился с ужасными костяшками.
  
  ***
  
  Крут из Тальента замедлил шаги вблизи от узкого прохода к дому, в котором нынче жил. Кто-то стоит в тени, загородив дверь. Он встал в десяти шагах от него. - Отличная работа, - сказал он. - Ты был за моей спиной почти все время. Я уж подумал, что ты дилетант. Но вот он, ты...
  - Привет, Крут.
  Услышав голос, Крут вздрогнул и вытянул шею, пытаясь пронизать взором сумрак. Всего лишь смутная форма - но, как он понял, подходящая форма. - Боги подлые! Не думал, что ты вернешься. Ты хоть представляешь, что случилось за время твоего отсутствия?
  - Нет. Что, не расскажешь?
  Крут ухмыльнулся. - Расскажу. Но не здесь.
  - Раньше ты жил в лучшем районе.
  Крут глядел на Раллика Нома, вышедшего из ниши, и улыбался все шире. - Ты совсем не изменился. И да, я знавал лучшие времена. Неприятно говорить, но виноват ты, Раллик.
  Высокий поджарый ассасин повернулся и осмотрел фасад здания. - Ты живешь тут? И в этом моя вина?
  - Идем внутрь. Разумеется, верхний этаж, угол, выходящий на аллею - темно как у Худа подмышкой и вылезти на крышу легко. Ты полюбишь мое гнездышко.
  Вскоре они сидели в большей из двух комнат за поцарапанным столом; на столе стояла кривоватая свечка с коптящим фитильком, а также глиняный кувшин кислого эля. Оловянные кубки в руках ассасинов протекали.
  Крут долго молча тянул эль. Наконец он улыбнулся, выказывая любопытство и удивление: - Я тут подумал... Ты появился живой и невредимый. И сделал то, чего не смог сделать Крафар. Раллик Ном, у нас тут существует культ во имя твое. Крафар объявил нас вне закона Гильдии, пытался искоренить. Но мы только скрылись в глубине. Я нырнул недостаточно глубоко - меня подозревают, меня изгнали и сторонятся, словно я уже покойник. Старые приятели... глядят сквозь меня. Раллик. Это чертовски тяжело.
  - Крафар?
  - Себа, родич Тало. Из свары за наследие Ворканы он единственный вышел невредимым... то есть живым, я имел в виду. Гильдия обескровлена. Многие опытные убийцы уехали, им не нравилась междоусобица. Почти все на юг, в Элингарт. Некоторые в Черный Коралл - если ты можешь поверить. Слух прошел, что кое-кто подался в Крепь, вступать в малазанский Коготь.
  Раллик застыл с пятнистым кубком в руке: - Погоди, чтоб тебя! Какой идиот придумал культ?
  Крут пожал плечами: - Просто так случилось, Раллик. Не совсем поклонение. Неподходящее слово. Это скорее... философия. Философия умерщвления. Прежде всего - долой магию. Яды, различные яды. И отатараловая пыль, если кто может достать. Но Себа Крафар желает вернуть нас ко всякой магии, хотя ты показал яснее ясного, какой путь лучше и надежнее. Этот тип упертый - кровь сказывается, а? - Крут хлопнул по столу и в последний миг успел остановить падающую свечку. Жалкое пламя чуть не погасло. - Не терпится увидеть рожу Крафара, когда ты войдешь и...
  - Увидишь, - обещал Раллик. - Но вот что. Пока никому не слова.
  Крут хитро усмехнулся: - Планируешь напасть внезапно? Ты переступишь труп Крафара и возглавишь Гильдию. Тебе нужен план - и я готов помочь, подсказать, кто самый верный, кому можно доверить спину...
  - Помолчи, - прервал Раллик. - Тебе кое-что нужно узнать.
  - Что?
  - Помнишь ночь моего исчезновения?
  - Конечно!
  - Той ночью еще кое-кто исчез.
  Рут моргнул. - Да, это...
  - Я вот вернулся...
  - Ты...
  Раллик выпил эля. И еще.
  Крут выпятился на него, выругался. - Она тоже?!
  - Да.
  Крут мигом выхлебал кубок и налил еще. Откинулся на спинку стула. - О боги. Бедняга Крафар. Ты работаешь с ней против него, Раллик?
  - Нет.
  - Не то чтобы ей нужна была помощь...
  - Я не знаю, где она может быть, Крут. Не знаю, что планирует. Если планирует. Не знаю и не могу догадаться. Как и ты.
  - Что же делать, Раллик?
  - Ничего не меняй, веди обычную жизнь.
  Крут фыркнул: - Какая обычная жизнь? Медленное помирание с голоду?
  - У меня есть деньги. Хватит на обоих. Спрятаны там и сям. - Раллик встал. - Полагаю, нынче на крышах тихо.
  - Только воры снуют там, словно мыши в отсутствие совы. Я же сказал - Гильдия стоит на коленях.
  - Ладно. Вернусь перед рассветом. А пока, Крут, ничего не делай.
  - Это я умею.
  Раллик поморщился, но промолчал. Отвернулся, начал открывать задвижку окна.
  На взгляд Крута, ему ничего и не надо было говорить. Да, Крут хорошо умеет ничего не делать. Но Раллик Ном этого не умеет. Совсем не умеет. Ох, весело будет. Да уж!
  
  ***
  
  Бормотание преследовало его вдоль по улице - гортанные звуки из десятков клыкастых пастей. Языки высовывались, черные губы вздергивались. В полутьме сверкали белки глаз. Оглядываясь через плечо, Искарал Паст, Маг и Верховный Жрец Теней, бог бхок'аралов, строил рожи поклонникам. Шептал проклятия. Показывал язык. Оскаливал зубы и выпучивал глаза.
  Но разве этим их напугаешь? Конечно, нет! Совсем наоборот, если можете верить в подобное безумие. Они подкрадывались все ближе, сживая в лапах добычу, награбленную у зевак на рынке; их личики искажало страдание. Запор или что-то еще хуже. Есть от чего придти в ярость!
  - Не обращать внимания. Не обращать. У меня есть задачи, миссии. Дела великой важности. Много работы.
  И он поспешил, пиная мусор и прислушиваясь к тварям, которые за его спиной пинали тот же мусор. Он замирал в начале каждой улицы, бросал быстрые взгляды по сторонам и мчался к следующему перекрестку. Бхок'аралы сзади скучивались на перекрестках, смотрели туда, смотрели сюда, пускались следом.
  Вскоре он замер; на фоне умирающего эха шагов раздалось громкое клацание бесчисленных когтистых лап по мостовой. Искарал Паст схватился руками за остатки волос и вихрем развернулся. Бхок'аралы скорчились и приложили кулачки к вискам крошечных голов.
  - Оставьте меня! - зашипел он.
  Они зашипели в ответ.
  Он плюнул.
  И был окачен потоками вонючей слюны.
  Он ударил себя по голове.
  Твари молотили себя по головам кулачками, фруктами и прочей зажатой в кулачках добычей.
  Сузив глаза (сузив глаза!) Искарал Паст медленно встал на одну ногу. Поглядел, как бхок'аралы колышутся каждый на одной лапе.
  - Боги подлые! - прошептал он. - Они стали совсем дурными.
  Снова повернувшись кругом, он уставился на приземистый восьмиугольный храм, что стоял в пятидесяти шагах вправо по улице. Стены - хаотическое собрание ниш и кривых углов, изобильных вместилищ для теней. Паст вздохнул: - Мое новое жилище. Скромная хижина, но для моих нужд сойдет. Конечно, я планирую расстаться с ним, когда придет время. О, вам нравятся золотые блюда на шелковых салфетках? Вот мне они безразличны, заметьте. Но буду рад. Пауки? Нет, никаких тут пауков, хо, хо. Их просто не пускают. Мерзкие твари, да. Отвратительные. Не моются, даже не знают, каково это. Мерзкие.
  Сзади раздавалось пение без слов.
  - О, не обращайте внимания. Родня жены. Если бы я знал заранее, никогда не позволил бы себя окрутить. Если понимаете, о чем я. Но именно так дела и обстоят - женитесь, и в конце концов вас оседлает вся семейная кодла. Даже когда она исчезла, улетела по ветру пустой восьминогой шелухой - ну, должен признаться, что чувствую некоторую ответственность за несчастных свойственничков. Нет, нет. Она была совсем на них не похожа. Еще хуже. Признаюсь во временном умопомрачении. Думаю, это проклятие юности. Давно ли мы женаты? Ну, уже четыре или пять лет, да. Хотя это показалось вечностью и я рад, так рад, что со всем покончено. Еще вина, милая?
  Улыбнувшись, Искарал Паст двинулся к храму.
  Покрытые тенями ступени ведут на затененное крыльцо, покрытое изрытыми впадинами серыми камнями; о, это очень умело сделано. Две двери, огромные, почти что ворота в панелях полированной бронзы, составляющих изображения Гончих в прыжке. Сделано с любовью. Что за рычащий ужас!
  - Да, двери были моей идеей. Фактически я сделал их своими руками. Хобби. Скульптура, гобелены, портретура, карикатура, горшкотура... то есть горшки, я просто воспользовался техническим термином. Видите эту погребальную урну? Исключительная. Да, она внутри. Да. Моя любимая ушла, моя любезная ушла, моя благословенная ушла - хе, хе - о, сложить ее лапы было непростой задачей, скажу вам, едва места хватило. Знаю, трудно поверить, что она там, в урне размером меньше кувшина вина. У меня много умений, да, как положено славному смертному слуге Высокого Дома Тени. Но скажу вам, она бешено сопротивлялась до самого конца!
  Он согнулся у бронзовых дверей, поглядел в зияющие пасти Гончих. Поднял костистый кулак и постучал в нос Барену.
  Раздался гулкий звук.
  - Так и знал, - сказал он, кивая.
  Бхок'аралы терлись на ступенях, стучали друг другу в морды и кивали с мудрым видом. Дверь со скрипом открылась. Лицо укутанной в плащ с капюшоном, согбенной фигуры было смутным и расплывчатым. - Нам ничего не нужно, - произнесла она тонким женским голосом.
  - Вам не нужно ничего. А чего именно?
  - Они испачкают обстановку.
  Искарал Паст оскалился. - Она безумна. Почему мне встречаются одни безумцы? Слушай, ничтожная служка, отойди. Поскреби прыщавым лбом плиты пола, поцелуй мои драгоценные ноги. Я никто иной как Искарал Паст.
  - Кто?
  - Искарал Паст! Верховный Жрец Теней. Маг Высокого Дома. Самый доверенный, излюбленный, ценимый слуга нашего бога! Ну-ка, отойди и дай мне войти! Я объявляю храм своим по праву старшинства, по праву законной иерархии и по праву природного превосходства! Я буду говорить с Верховной Жрицей! Немедленно! Буди ее, тормоши ее - делай все что нужно, пусть будет готова ко встрече.
  Дверь заскрипела и служительница выпрямилась, оказавшись поразительно и до смешного высокого роста. Сбросила капюшон, открыв прекрасно вылепленное лицо в обрамлении длинных, прямых, ржаво-рыжих волос. - Я Верховная Жрица Сордико Шквал из даруджистанского Храма Тени.
  - А, мастерица перевоплощений. Как я.
  - Да, вижу.
  - Видишь?
  - Да.
  - О, разве не смешно. - Он склонил голову к плечу. - Совсем не смешно. - И победно улыбнулся: - Как думаешь, кто я такой?
  - Разновидность сожженной солнцем жабы?
  - Как раз это я и хотел тебе явить. Давай, пригласи меня внутрь, пока я не потерял температуру.
  - Терпение, ты имел в виду?
  - Нет, температуру. Холодно стало.
  Янтарные глаза посмотрели на ступени за его спиной. - А твоих отпрысков?
  - Ха ха. Это не отпрыски. Не обращай внимания. Они умеют ныть, умеют скулить, умеют кланяться и еще...
  - Прямо сейчас они машут руками, в точности подражая тебе, Искарал Паст. Почему бы?
  - Забудь, сказал я.
  Она пожала плечами и отступила.
  Искарал Паст поспешил внутрь.
  Сордико Шквал закрыла двери за засов. - Итак, ты провозгласил себя Верховным Жрецом. Откуда?
  - С Семиградья, из тайного монастыря.
  - Какого монастыря?
  - Тайного, разумеется. Тебе не нужно слышать, а мне не нужно говорить о нем. Покажи мне мои комнаты, ибо я устал. И проголодался. Я желаю обед из семи блюд, обильный и дорогой, и соответствующие деликатные вина, и сочных служанок, способных ублажить любую мою восторженную причуду. Что до остального - я не желаю заботиться и передаю все на усмотрение сенешалей, столь любезных, сколь полагается гостям моего храма.
  - Твоего, вот как?
  Искарал Паст хихикнул: - Ненадолго. Но я пока промолчу. Оставлю ей жалкие заблуждения. Улыбнуться, да, и кивнуть... ах, как они просочились, во имя Бездны!?
  Бхок'аралы столпились вокруг Верховной Жрицы и кивали головами.
  Она повернулась... - Не знаю. С нашими чарами это должно было быть невозможным. На редкость неприятно, согласна.
  - Не обращай внимания. Веди же меня, мелкая сошка.
  Женщина вздернула красивую бровь. - Ты назвал себя и Магом Высокого Дома Тени. Это слова. Доказательства есть?
  - Доказательства? Я тот, кто я есть, и этого достаточно. Молись, молись. Я имел в виду - молись, молись и, возможно, всевозможные виды откровения осенят тебя, усмирят тебя, приведут в подобающее обожание. О, - добавил он, - подожду, пока она так и сделает! Да уж, песня сразу изменится! Забудем о служанках, ублажающих причуды... пусть меня ублажит эта славная женщина!
  Она уставилась на него, а мгновение спустя развернулась, раздувая просторные одеяния, и сделала жест следовать. Нет сомнения, она хотела произвести впечатление своей грацией... но увы, ей пришлось пинать и расталкивать тучу бхок'аралов, каждый из которых оскаливал зубы в неприятном беззвучном смехе. Жрица метнула взгляд на Искарала Паста, но - он уверен - не успела заметить, что он тоже тихо смеялся.
  Они пошли в святилище.
  - Недолго, - шептал Паст. - Этим дверям требуется покраска. Недолго уже...
  
  ***
  
  - Боги родные, - пробурчал стражник, - да ты больше Баргаста!
  Маппо Коротыш пригнул голову, досадуя, что так шокировал случайно встреченного дозорного. Стражник отскочил и схватился за грудь - да, он уже в летах, но жест оказался просто жестом удивления - внезапный страх Трелля, что он ненароком послал первого встреченного горожанина кувырком через врата Худа, медленно превратился в стыд. - Извините, сэр, - сказал он тогда. - Я хотел всего лишь задать вопрос.
  Стражник поднял фонарь повыше, загораживаясь. - Так ты демон?
  - Вы часто встречаете демонов в дозоре? Воистину необыкновенный город.
  - Нет, разумеется. То есть не часто.
  - Я Трелль с равнин к востоку от Немила, который лежит к западу от Джаг Одхана на Семиградье...
  - Так в чем вопрос?
  - Я ищу храм Бёрн, сэр.
  - Думаю, лучше будет тебя сопроводить, Трелль. Ты ведь держался отдаленных аллей этой ночью?
  - Думал, так лучше будет.
  - Точно так. Мы с тобой сделаем так же. В любом случае ты в районе Гадроби, а твой храм - в районе Дару. Путь довольно долгий.
  - Вы готовы уделить мне время. Благородно, сэр.
  Стражник улыбнулся: - Трелль, если ты покажешься на любой из оживленных улиц, может случиться бунт. Заботясь о тебе, я предотвращаю беспорядки. Так что ничего благородного, просто долг службы.
  Маппо снова поклонился. - Все равно благодарю.
  - Момент. Я прикручу фитиль. Теперь иди за мной - поближе, прошу.
  Похоже, празднующие в этом квартале скучились на главной улице, купаясь в голубом свете газовых фонарей. Было нетрудно избегать людных мест с проводником, ведущим его по узким, кривым, петляющим улочкам и аллеям. Немногие встречные торопливо разбегались, завидев мундир стражника (а может быть, и широкие плечи Маппо).
  Но вдруг, позади какой-то жалкой таверны, они набрели на два трупа. Выругавшись вполголоса, стражник склонился и снова занялся фонарем.
  - Это становится проблемой, - буркнул он, раскручивая фитиль. Золотой свет озарил окрестности, являя взорам грязные булыжники мостовой и блеск лужи крови. Маппо наблюдал, как он перевернул одно из тел. - Этого попросту забили. Кулаки и сапоги. Я знал беднягу. Проигрывал битву со спиртом... ну, теперь битве конец. Благослови Беру наши души! - Он перешел ко второму. - Ах, да. Худ побери того, кто это делает. Четверо прошлых были в таком же виде. Те, о которых мы знаем. До сих пор непонятно, каким орудием он пользуется. Черенок лопаты? Боги, просто зверство.
  - Сэр, - подал голос Маппо. - Кажется, у вас появились более важные задачи. Укажите...
  - Нет, я провожу тебя, Трелль. Они мертвы уже два звона - полежат еще немного. Думаю, пришло время, - сказал он, выпрямляясь, - вступить в дело магу или жрецу.
  - Желаю вам успеха.
  - Понять не могу, - говорил стражник, ведя Трелля в ночь. - Разве мирные времена не всем нравятся? Кому-то нужно выползти из ямы с окровавленными руками. Учинить рознь. Бедствия. - Он покачал головой. - Хотелось бы мне отыскать резоны в подобных извращениях. Но нет нужды. Никто не желает резонов для таких дел. Чего не хватает? Вот что хотелось бы знать. Им не хватает, я имел в виду. Всего лишь жажда власти? Господства? Чувство, будто определяешь, кому жить, а кому нет? Боги, хотел бы я понять, чем забиты их мозги.
  - Нет, сэр, - отозвался Маппо. - Радуйтесь, что не понимаете. Даже зверью неведома такая агрессивность. Убийцы вашего рода и моего - они звери с разумом. Если то, что у них есть, можно назвать разумом. Они живут в мрачном мире, сэр, спутанном и полном страха, запятнанного завистью и злобой. И в конце умирают так же, как жили. Испуганные, одинокие, с памятью о силе, оказавшейся иллюзией, фарсом.
  Стражник остановился и повернул голову, глядя на разговорившегося Трелля. В конце улицы виднелась стена, в ней слева была темная пещера входа или тоннеля. Через миг мужчина хмыкнул и повел Маппо вперед. В вонючем проходе воин - Трелль был вынужден сгорбиться.
  - В родной земле вы должны быть славным племенем, - заметил стражник, - если все там такие же высокие и широкие, как ты.
  - Увы, сэр, мы - почти все - не убийцы. Будь мы жестоки, жили бы гораздо лучше. Так что слава моего племени давно минула. - Маппо встал и поглядел назад, на ворота, в которые они только что прошли. Он смог заметить, что стена была лишь фрагментом длиной не более пятидесяти шагов. Дальше на месте стены виднелись неровно поставленные дома.
  Стражник вздохнул: - Да, немногое осталось от Гадробийской стены. Только эти ворота, ими пользуются почти что одни воры и грабители. Идем, уже недалеко.
  Храм Бёрн знавал лучшие дни. Известняковые стены были покрыты граффити - то списками молитв, то овальными значками и загадочными местными символами. Встречались тут и богохульства - как подумал Маппо, видя, что некоторые надписи соскоблены. Канавы были забиты мусором, в нем шныряли крысы.
  Стражник провел его вдоль правой стены к более широкому проезду. Парадный вход в храм был украшен изображениями падающих звезд; ступени затопило дождевой водой глубиной примерно по лодыжку. Маппо поглядел на них с некоторым недоверием.
  Стражник заметил его выражение. - Да, культ угасает. Думаю, она слишком уж долго спит. Знаю, это не мое дело - но зачем ты здесь?
  - Я не уверен, - признался Мапо.
  - А. Ладно. Да благословит тебя Бёрн.
  - Спасибо, сэр.
  Стражник возвращался по своим следам, чтобы найти аллеею с трупами. Воспоминание о встрече грызло Маппо неясным беспокойством. Он мельком заметил таинственные раны на втором трупе. Воистину зверство. Да будет ли конец подобному?! Истинное благословение мира?
  Он сошел по ступеням. Пошлепал к самой двери.
  Она открылась - он не успел постучать.
  Тощий грустный мужчина встал перед ним. - Тебе нужно знать, Маппо Коротыш из племени Треллей: это долго не продлится. Ты стоишь передо мной как отсеченный член, и твоя кровь пятнает эфир. Потоку не видно конца.
  - Конец настанет, - отвечал Маппо. - Когда я отыщу его.
  - Он не здесь.
  - Знаю...
  - Ты готов идти по жилам земли, Маппо Коротыш? Этого ты ищешь в нашем храме?
  - Да.
  - Ты выбрал самую опасную тропу. Там яд. Там обжигающий холод. Лед, покрытый пятнами чуждой крови. Она ослепила владеющего льдом. Там ветра кричат в вечной муке смерти. Там тьма, и она не пуста. Там горе, которого даже ты не вынесешь. Там сдаются, но там есть нечто, что нельзя сдать. Давление слишком велико даже для такого как ты. Ты пойдешь по Неверному Пути, Маппо Коротыш?
  - Должен.
  Грустное лицо вытянулось еще сильнее. - Я так и думал. Знаешь, я мог бы удлинить список предостережений. Мы стояли бы так всю ночь - ты в луже с мокрыми ногами, я бормочущий жуткие подробности. Но ты все равно сказал бы "должен". Мы просто потеряли бы время. Я охрип бы, а ты заснул стоя.
  - Вы говорите почти с сожалением, Жрец.
  - Возможно. Это был список, полный поэзии.
  - Тогда впишите его целиком, когда будете вносить в дневник события этой ночи.
  - Подумаю. Спасибо. Ну, давай же, заходи, вытирай ноги. Но побыстрее - мы готовили ритуал с момента твоего прибытия в порт.
  - Величина ваших знаний поражает, - ответил Маппо, ныряя под притолоку.
  - Да, верно. Иди за мной.
  Короткий коридор с протекающим потолком; более широкий трансепт; они прошли по тусклому мозаичному полу в другой коридор с нишами в стенах; в каждой хранился тот или иной священный предмет - куски сырой руды, белые, розовые и пурпурные кварцы и аметисты, звездные камни, янтари, медь, кремень, окаменевшие деревяшки и кости. В конце коридора открылся широкий зал с колоннами, в нем рядами построились служители культа в коричневых рясах и с факелами.
  Служители пели на загадочном языке. Верховный жрец провел Маппо между их рядов.
  На месте, где полагается быть алтарю, в дальнем конце зала, в полу разверзлась расселина - словно сама земля провалилась, поглотив алтарь и его подножие. Из расселины поднимался горячий и горький дым.
  Грустнолицый жрец подошел к краю пропасти и повернулся к Маппо: - Врата Бёрн ожидают тебя, Трелль.
  Маппо тоже подошел и поглядел вниз.
  И увидел в двадцати саженях расплавленный камень, медленно текущую и булькающую реку.
  - Конечно, - заметил Верховный Жрец, - то, что ты видишь, находится в ином мире. Иначе Даруджистан превратился бы в шар огня ярче новорожденного солнца. Пещеры с газом и прочее...
  - Если я прыгну вниз, - ответил Маппо, - я поджарюсь.
  - Да. Я знаю, о чем ты думаешь.
  - О?
  - О безопасном проходе.
  - Ах, и точно. Вы как нельзя правы.
  - Тебя следует закалить против подобных сил. Для этого и предназначен уже упоминавшийся мной ритуал. Ты готов, Маппо Коротыш?
  - Вы хотите наложить на меня защитные чары?
  - Нет, - ответил жрец. Казалось, он готов зарыдать. - Мы хотим искупать тебя в крови.
  
  ***
  
  Баратол Мекхар мог видеть боль в глазах Сциллары, когда им случалось взглянуть друг на дружку; он заметил, что Чаур держится ближе к ней, защищая на манер пса, инстинктивно помогающего раненому хозяину. Замечая, что Баратол смотрит на нее, Сциллара строила широкую улыбку. Каждый раз он чувствовал какой-то удар в грудь - словно кулаком в закрытую дверь. Она воистину прекрасная женщина, хотя эта красота является лишь на второй взгляд, даже на третий, распускаясь медленно, как темный цветок в тени джунглей. Боль в глазах только усугубляла его собственное страдание.
  Чертов глупец Резак. Да, была другая женщина - похоже, его первая любовь - но она пропала. Пора обрубить якорную цепь. Никто не может тонуть вечно. Это беда слишком юных - мастерство с ножами плохо заменяет нехватку умения выживать под любыми атаками мира. Томление по невозвратно потерянному - напрасная трата времени и сил.
  Баратол ощущал, что его томления остались позади, где-то в песках Семиградья. Груды неподвижных тел, язвительный смех, замаскированный под шум неумолчного ветра, ящерка, напрасным даром усевшаяся на онемелую, покрытую черной коростой руку. Мгновения безумия - о, задолго до безумств Т'лан Имассов в Арене - тогда он не ведал жалости... ох, как поздно воспоминать то, что нельзя изменить - ни кровь, пролитую к стопам бога, ни нож, выброшенный, чтобы вырезать его собственное сердце. "Слишком поздно" - эти слова смеялись над ним, безжизненные, отравленные, безумные.
  Два слова стали заклинанием, пошли рядом, отдаваясь веселым эхом, превратились в шум лагеря разбойников, вопли и звон железа. Да, они стали ревом мальстрима, сокрушающего Баратолу череп, нависающего приливом, который никогда не сменится отливом. Слишком поздно бежать. Они каркали над каждым неудачным поединком, каждым неудачным отклонением от разящего клинка. Они взрывались в голове при каждом вхождении смерти в тела - словно в дом родной, под выплески крови и прочих жидкостей. Их корявые послания (да нет, всегда одно послание) записано умирающими на песках пустыни.
  Ему придется повторять заклинание вечно - но он не мог оставить в живых никого. Ну, кроме дюжины лошадей, которых оставил в караване - плата за приют полумертвому воину, за избавление от лихорадки, ран и начавшейся заразы. Они не хотели брать платы - они ничего не смогли сделать с тусклым отчаянием в душе, объясняли они, поэтому простить хоть какого-то возмещения было бы бесчестием. Но дар - это совсем другое.
  В пустыне ничто не скрывает жестокого лика времени. Его кожа растянута, так что видны кости, его единственный глаз горит в небесах, его разверстая пасть холодна и безвоздушна словно горный пик. Торговцы это понимали. Они сами происходили из одного из племен пустыни. Они дали ему бурдюки с водой, чтобы хватило добраться до ближайшего гарнизонного поста. "Да, надо отдать мезланцам должное - они умеют строить дорожные станции и снабжать их всем необходимым. Они никого не прогоняют, друг". Они дали ему корм для лошади на четыре дня. Наконец, они показали ему путь, который следовало избрать, тропу, которая обманет смерть. Единственно верную.
  Смерть охотится за ним, сказали торговцы. Сейчас она ждет за кругом кизячных костров... но когда Баратол выедет, длинноногий жнец пустится за ним, напевая песенку неутолимого голода, неостановимого голода, способного лишь пожирать все на пути своем.
  "Когда томление охватит тебя, друг, не попади в ее ловушку, ибо томление - гибельная наживка. Ты окажешься в клети, тебя потащат сквозь все отмеренное тебе время, Баратол Мекхар, и все схваченное тобой будет вырвано из пальцев. Все, что ты будешь видеть, промелькнет размытыми пятнами. Все, что ты вкусишь, станет малыми каплями, высыхающими на языке. Желание приведет тебя в костистые руки ловца, и останется лишь бросить последний краткий взгляд назад, на жизнь - миг ясности, редкостно горький дар некоего неведомого бога - и ты поймешь в один миг, сколько всего потерял, сколько всего упустил, скольким мог бы обладать.
  Теперь скачи, друг. И берегись ловушек разума своего".
  Слишком поздно. Два слова преследуют его и, наверное, будут преследовать вечно.
  Злобное заклинание заполнило разум, когда он смотрел вниз, на лицо тонущего Чаура. "Слишком поздно!"
  Но он плюнул в пасть злобной радости слов. Да, в тот раз он смог. Он сказал "нет" и выиграл. Нет цены подобной победе.
  Достаточно, чтобы человек продержался еще немного. Достаточно, чтобы он смог встретить взгляд женщины и не вздрогнуть от увиденного в ее глазах...
  Они шли сквозь толпу, и лица мелькали в переплетениях дрожащего света. Разухабистые песни на местном языке, кувшины и фляжки, даримые с пьяной щедростью. Громкие приветствия, кучки бродяг на углах, руки, шарящие под рваными одеждами. Запах секса повсюду. Баратол остановился и повернул голову. Сциллара усмехалась. - Ты завел нас в самые необычные места, Баратол. Что, улица позвала?
  Чаур стоял около ближайшей парочки, разинув рот и бессознательно качая головой в характерном ритме.
  - Боги, - прошептал Баратол. - Я и внимания не обратил.
  - Как скажешь. Ясно, ты был на корабле слишком долго и совсем один, готова поклясться. Или Злоба решила...
  - Нет, - сказал он сурово. - Злоба ничего такого не решала.
  - Что же, тогда город позвал тебя восторгами плоти! Точнее, вот эта улица...
  - Прекрати, прошу.
  - Ты не подумал, что и мне здесь неуютно?
  Баратол поморщился, кивнул на Чаура: - Его тоже беспокоит...
  - Нет! Он восторгается. Почему бы нет?
  - Сциллара, тело у него мужское, но разум детский...
  Улыбка Сциллары увяла. Она задумчиво кивнула: - Знаю. Неловкий.
  - Лучше нам уйти.
  - Правильно. Найдем где-нибудь ужин - а потом будем строить планы. Но, полагаю, вопрос еще не снят - он ведь учуял запах всего этого.
  Подойдя к Чауру с двух сторон, они развернули его и повели в сторону. Сначала дурачок сопротивлялся, но затем ускорил шаг, присоединив к ближайшему хору громкое мычание, вполне соответствующее по настрою более связному пению горожан.
  - Ну, разве мы не заблудились? - сказала Сциллара. - Нужно найти для себя цель... всей жизни. Да, давай обсудим наш главный порок. Никогда не думаем, что будет завтра или через день. Что делать с остатком жизни, вот ценный вопрос.
  Он застонал.
  - Серьезно. Если бы ты хотел получить что-то одно, тогда что именно?
  "Второй шанс". - Бессмысленный вопрос, Сциллара. Я открою кузницу, буду работать день и ночь. Начну честную жизнь.
  - Вот с чего надо начать. Список необходимых дел. Оборудование, расположение, взносы Гильдии и так далее.
  Он видел, что она старается. Усердно пытается сдержать свои чувства сейчас, и в следующий миг, и в последующий... сколько сможет.
  - Я не приму платы, Сциллара, но приму от тебя дар. И дам свой в ответ.
  - Отлично. Я готова принять твою помощь и всё такое.
  - И хорошо. Смотри: там дворик со столами, я вижу толпу народа. Все едят и пьют. Можем постоять у столика, подождать, пока не уползет какой-нибудь бедняга. Думаю, недолго.
  
  ***
  
  Дымка отвела босую ногу от паха Хватки и не спеша выпрямилась на стуле. - Осторожно, - пробормотала она, - погляди на троицу, что стоит вон там.
  Хватка скривилась: - Ты всегда будешь позорить меня на людях, Дым?
  - Не глупи. Ты просто-таки сияешь...
  - От смущения. И погляди на Дергуна - у него лицо что панцирь у печеного краба.
  - Всегда так.
  - Мне все равно, - сказал Дергунчик и облизнулся. - Мне все равно, чем вы заняты на людях и в любимой своей комнате, той, в которой тонкие стены и скрипящий пол и щель в двери...
  - Двери, к которой ты прямо прикипел, - фыркнула Хватка, только теперь повернувшаяся, чтобы разглядеть новых посетителей. Она вздрогнула и пригнулась над столом. - Боги подлые. Нет, этот медведь выглядит знакомо.
  - Я пытаюсь починить. Работаю аж все время...
  - Ты больше работаешь глазом, прижимаясь к щели, - сказала Дымка. - Думаешь, мы не знаем, когда ты там потеешь и кряхтишь как...
  - Тихо! - зашипела Хватка. - Вы не слышали? Я сказала...
  - Да, он похож на Калама Мекхара, - сказал Дергунчик, тыкая ножом в остов курицы посредине тарелки. - Но он ведь же не Калам? Слишком высокий, слишком большой, слишком дружелюбный с виду. - Он нахмурился и подкрутил ус. - Кто нам подсказал сегодня ужинать здесь?
  - Тот бард, - ответила Хватка.
  - Наш бард?
  - Да, на остаток недели.
  - Он рекомендовал?
  - Сказал, мы могли бы поужинать здесь ночью, вот и все. Это рекомендация? Может, да, может, нет. Он странный тип. Еще сказал, здесь не закроют до утра.
  - Цыпленок слишком тощий. Не знаю, как они ощипывали проклятого, но я до сих пор перья жую.
  - Надеюсь, ты не притронулся к ножкам. Они их даже не мыли.
  - Конечно, мыли! - возмутился Дергунчик. - Это был соус...
  - Соус бывает красным. А на его ногах что-то бурое. Если хочешь, чтоб тебя стошнило, Хватка - погляди, как ест Дергун.
  - Ножки были самым вкусным, - заявил фалариец.
  - Ясно, он с Семиградья, - заметила Хватка. - Как и остальные.
  - Толстуха любит ржавый лист.
  - Если она толстая, Дергун, то я тоже.
  Дергунчик отвел глаза.
  Хватка ударила его кулаком в висок.
  - Ох, за что?!
  - Я ношу доспехи и толстый ватник, забыл?
  - Ну, а она нет. Правильно?
  - Она прекрасна, - заявила Дымка. - Готова поспорить, она редко когда стыдится.
  Хватка послала сладкую улыбочку: - Почему бы не подойти, не проверить?
  - О, ревнивая.
  Дергунчик вдруг заерзал на стуле: - Если у тебя ноги очень длинные, Дым - достань обоих сразу! Я бы мог...
  В стол перед отставным сержантом вонзились два ножа. Он выпучил глаза, кустистые брови высоко взлетели. - Просто идея. Не надо так заноситься. Обеим.
  - Возможно, он все же другой Калам, - сказала Хватка. - Коготь.
  Дергунчик подавился, закашлялся и замахал руками. Когда перевел дыхание, то лег грудью на стол, чуть не упав. Пожевал усы, пострелял глазами на Дымку и Хватку. - Слушайте, если он тот, надо его убрать.
  - Почему?
  - Может, он охотится на нас, Хва. Может, прислан покончить со Сжигателями Мостов раз и навсегда.
  - Почему бы им заботиться? - спросила Хватка.
  - А может, нас бард сдал. Как думаете?
  Дымка вздохнула, встала: - Как насчет чтобы пойти и спросить?
  - Тебе титьку хочется потрогать, - снова улыбнулась Хватка. - Так иди, Дымка. Иди. Увидишь - она тебе подарит сногсшибательный поцелуй.
  Дымка дернула плечом и направилась туда, где трое гостей только что заняли столик.
  Дергунчик снова поперхнулся, ухватил Хватку за рукав и прохрипел: - Она идет прям к ним!
  Хватка облизала губы. - Я даже не думала...
  - Она почти там - они видят - не оглядывайся!
  
  ***
  
  Баратол увидел малазанку, пробирающуюся к ним. Ни цветом кожи, ни чертами лица, ни одеждой она не отличалась от любой женщины из даруджей или обитателей Генабариса; однако он сразу понял. Малазанка, и даже из ветеранов. Треклятая морская пехота.
  Сциллара заметила, куда он смотрит, и изогнулась на стуле. - Отличный вкус, Баратол. Кажется, и ей ты...
  - Тихо, - шепнул Баратол.
  Изящная женщина подошла, спокойные карие глаза уставились на Баратола. Она сказала на малазанском: - Я знала Калама.
  Он фыркнул:- Да, он был популярным человеком.
  - Кузен?
  Он пожал плечами. - Может быть. А вы из посольства?
  - Нет. А вы?
  Глаза Баратола сузились. Он покачал головой: - Приехали сегодня. Я никогда напрямую не служил вашей империи.
  Она вроде бы раздумывала над сказанным. Потом кивнула: - Мы в отставке. Никому не причиняем неприятностей.
  - Воистину в отставке.
  - У нас бар. "К'рул", в районе Имений, около Суетных ворот.
  - И как, процветает?
  - Трудно было начать, но мы уже развернулись. Вроде.
  - И хорошо.
  - Идемте, я плачу за первый круг.
  - И мы могли бы.
  Женщина глянула на Сциллару и подмигнула. Отвернулась, пошла назад к своему столику.
  - И что произошло? - спросила Сциллара.
  Баратол улыбнулся: - Ты про подмигивание или про остальное.
  - Подмигивание я поняла, спасибо... Остальное.
  - Готов спорить, они дезертиры. Боялись, что мы могли быть имперцами. Может, Когтями, доставившими послание от Императрицы - обычное послание дезертирам. Они знали Калама Мекхара, моего родственника, который был сначала Когтем, а потом Сжигателем Мостов.
  - Сжигателем. Я слышала о них. Самая страшная изо всех военных сил. Начали в Семи Городах и потом ушли с Даджеком.
  - Точно.
  - Так они думали, ты приехал их убить.
  - Да.
  - И одна решилась подойти и поговорить. Это кажется либо невероятно смелым, либо полностью глупым.
  - Первое, - сказал Баратол. - Чего еще ожидать от Сжигателей, дезертиры они или нет.
  Сциллара повернулась, начав весьма откровенно разглядывать двух женщин и рыжего бородача, что сидели за столиком на той стороне пятачка. И не вздрогнула, когда взгляды всех троих обратились на нее.
  Озадаченный Баратол ждал, пока Сциллара не отвернулась - медленно - и не схватила кувшин с вином. - Говоря о смелых...
  - О, не надо коровьей жвачки!
  - Понимаю.
  - Как и они теперь.
  - Да. Что, присядем к ним?
  Сциллара неожиданно ухмыльнулась: - Вот что. Давай пошлем им кувшин и поглядим, станут ли они пить.
  - О боги! В хитрые игры играешь, женщина.
  - Ха, это всего лишь флирт.
  - С кем?
  Улыбка ее стала еще шире. Сциллара подозвала служанку.
  
  ***
  
  - Ну что? - спросил Дергунчик.
  - Похоже, они хотят пить, - ответила Хватка.
  - Меня вот тот тихоня беспокоит. Взгляд стеклянный, как у самого опасного убийцы.
  - Дергун, он же дурачок, - сказала Дымка.
  - Самые опасные убийцы - из них.
  - Да неужели. Он недоумок с мозгами ребенка - смотри, как озирается и пялится на всё. Смотри, какая глупая улыбка.
  - Может, Дымка, это игра. Скажи ей, Хва - это игра. Вот твой Коготь, прям здесь, и он начнет нас убивать с меня, я ведь во всем неудачник. У меня кожа уже похолодела. Готовлюсь стать трупом. Быть трупом совсем невесело. Помогите!
  - Это объяснило бы его ногти, - сказала Дымка.
  Дергунчик нахмурился.
  Служанка подошла от дальнего столика, держа в руках большой кувшин. - Вино, - сказала она. - С приветствиями вон от той компании.
  Хватка фыркнула: - О, хитро. Хотят поглядеть, будем ли мы пить. Дымка, давай вернем им шутку. Закажи бутыль белого абрикосового нектара. Вроде как угощение на угощение.
  Дымка закатила глаза. - Это недешево обойдется, - сказала она и встала.
  - Я вот не пью из того, чего сам не заказывал, - сказал Дергунчик. - Надо бы привести Синего Жемчуга, он бы все вынюхал. Или Колотуна. У них такие есть яды, что без запаху и вкусу, одна капля тебя прикончит, не успеешь ног замочить. Ну, все что нам нужно, так это глаз с них не спускать!
  - О чем ты, во имя Худа?
  - Ты все слышала, Хва...
  - Налей мне вина. Поглядим, хороший ли у них вкус.
  - Я до кувшина не коснусь, мож, на нем порошок или...
  - Разве что грязь с рук той бабешки. Она же касалась, но не умерла.
  - По мне, уже выглядит нездоровой.
  - Ты тоже казался бы больным с такими-то кистами на лице и шее!
  - От некоторых ядов даруджей бывают узловатые нарывы...
  - Боги подлые! Дергун! - Хватка протянула руки и взяла кувшин. Наполнила кубок. Выпила глоток янтарной жидкости. - Ну... вполне неплохо. Рада заметить, в наших погребах есть и получше.
  Дергунчик следил за ней выпучив глаза.
  Вернувшаяся Дымка плюхнулась на стул. - Готово. Как вино, Хва?
  - Сойдет. Хочешь?
  - Все эти хождения туда-сюда вызывают жестокую жажду. Наливай, дорогая.
  - Вы обеи самоубийцы, - простонал Дергунчик.
  - Но у нас зато кожа не холодеет.
  - Бывают яды, - сказала Хватка, - убивающие не того, кто их примет, а соседа.
  Отставной сержант сжался. - Проклятье! Я слышал... ты меня убиваешь!
  - Спокойно,- вмешалась Дымка. - Она дразнится, Дергунчик. Честно. Правда, Хватка?
  - Ну...
  - Скажи ему, Хва, если не хочешь ощутить нож у горла.
  - Да. Хохма. Шутка. Дразнилка и ничего больше. Да ты от природы холодный. Иммунитет от смерти.
  - За идиота меня держишь, Хватка? Обеи вы!
  Ни одна из женщин не спешила возражать. Фалариец зарычал, выхватил кувшин у Дымки, вызывающе поднес ко рту и прикончил все содержимое; его огромное адамово яблоко колыхалось с каждым глотком, а потом застыло - он пытался проглотить пробку.
  - Бесстрашный идиот, - покачала головой Дымка.
  Дергунчик пососал кончики усов, грохнул пустым кувшином о стол и рыгнул. Все трое стали смотреть, как служанка подносит абрикосовый нектар на дальний столик. Бабешка что-то объясняла, потом закивала бугристой головой. Приятно-округлая женщина и Мекхар налили по приличной порции ликера, в вызывающем тосте подняли кубки в сторону малазан и выпили.
  - Поглядите на это, - улыбнулась Дымка. - Чудесный оттенок зеленого.
  Женщина вдруг вскочила и пошла к ним.
  Дергунчик положил руку на рукоять короткого меча.
  Женщина, мрачно нахмурив лоб, сказала по-малазански с акцентом Семиградья: - Вы что, убить нас пытались? Ужасная гадость!
  - Потом лучше идет, - невинно заморгала Дымка.
  - Да? И когда "потом"?
  - Ну, бальзамировщики его очень любят.
  Женщина фыркнула. - Проклятые мезлы. Война еще идет, знаете? - Она отвернулась и пошла к своему столику, чуть пошатываясь.
  Оказалось, что служанка поджидала в коридоре: она подскочила к столику всего через мгновение после того, как женщина и Семи Городов уселась. Новый разговор. Новое кивание головой. Служанка удалилась.
  Вынесенная ей бутыль была отлита из замечательного многоцветного стекла и имела форму громадного насекомого. - Это для вас! - бросила служанка. - И больше подыгрывать не буду, как не подначивайте! Думаете, не сложу три и три? Две бабы и мужик здесь, два мужика и баба там. Вы мне отвратительны! Вот скажу хозяину и увидите, избавиться от таких вот гостей нам только на пользу! - Поворот, нос кверху - и она величаво удалилась в недра ресторана, где сидели распорядители в полутьме, подобающей их роду.
  Малазане долго молчали, не отводя глаз от уродливой бутылки.
  Потом Хватка облизала сухие губы. - Самка или самец?
  - Самка, - слабым хриплым голоском проговорил - или скорее прочревовещал - Дергунчик. - Похоже, будет... сладкое.
  Откашлявшись, Дымка завершила: - Ну, похоже, они выиграли войну.
  Хватка глянула на нее. - И устроили побоище.
  Дергунчик простонал: - Нам придется выпить, так?
  Женщины кивнули.
  - Ну... Как-то я набросился на цельный взвод Багряной Гвардии...
  - Ты упал с дерева...
  - ... и вышел живым. А еще устоял под атакой дикого кабана...
  - Он не был диким, Дергун. Это был любимчик Ходунка. Ты так хрюкнул, что он принял тебя за самку...
  - ...только в самый последний миг отскочив...
  - ... и прижал к стенке.
  - ... так что если у кого тут есть нерв, чтобы начать, то у меня. - Сказав так, он потянулся за бутылкой "Молока Кворла". Помедлил, изучая клеймо на пробке. - Зеленые Моранты. Дешевая марка. А задаются-то!
  Обычная доза составляет наперсток. Продается зелье исключительно женщинам, желающим забеременеть. Может, помогает, а может и нет. Может, шок заставляет женщин беременеть. Все лучше чем пробовать второй наперсток.
  Хватка вытащила белесый платочек и помахала над головой. Надо будет сдать им комнаты на неделю, решила она. "Нас, малазан, только что выпороли. Боги, наконец-то мы встретили достойных соперников.
  Почти стоит глотка "Молока Кворла"".
  Дергунчик хватил сразу полным ртом и опустил бутыль. Быстро проглотил. Задергался и сполз со стула, словно "человек без костей". Голова смачно треснулась о мостовую.
  "Почти стоит". Она со вздохом протянула руку. Сказала Дымке: - Хорошо, что ты у меня среднего рода.
  - То есть стерильная?
  - Я бы не надеялась. Позаботься, чтобы они наняли нам повозку. Только потом пей.
  - Ясно. Увидимся утром, дорогая.
  - Да.
  
  ***
  
  Карга кружила у заколдованного помоста, то одним, то другим глазом всматриваясь в странное существо. Сила Верховного Алхимика была сладкой и одурманивающей, как пыльца мака д"байанг, но от демона исходила совсем иная сила - нечистая, чуждая, но, понимала мать Великих Воронов, не совсем уж чуждая для нее и ее сородичей.
  - Ты смел, - сказала она Баруку (тот стоял лицом к помосту, сложив руки на груди). - Размах твоей силы и воли весьма впечатляет.
  - Спасибо, - ответил алхимик и прищурился, глядя на вызванного и плененного им демона. - Наша беседа была очень... просветляющей. Разумеется, то, что мы видим здесь - не истинное физическое проявление. Душа, думаю я. Оторванная от телесного вместилища.
  - Глаза нефритовые, - заметила Карга, открыв клюв в беззвучном смехе. Помедлила и спросила: - И что оно сказало тебе?
  Барук улыбнулся.
  На каминной полке Чилбес презрительно взвизгивал и делал короткими лапами неприличные жесты.
  - Нужно бы прибить тварь к стене, - прошипела Карга. - Или хотя бы отослать назад в трубу, подальше от глаз моих.
  Барук продолжал, словно не заметив жалоб Карги: - Его плоть воистину очень далеко. Мне удалось увидеть ее. Это человек, насколько можно судить. Само по себе необычайно. Мне удалось пленить душу лишь по причине ее возвышенно-медитативного состояния, предполагающего полнейшую отрешенность.
  Сомневаюсь, что настоящее тело вдыхало воздух чаще десяти раз за звон. Карга, это на редкость духовное существо.
  Великий Ворон снова обратила внимание на выходца. Поглядела в нефритовые глаза, на тело - круговорот каких-то растрепанных нитей, что пульсируют словно медленное сердце. - Значит, ты понял.
  - Да. Демон происходит из королевства Падшего. С его родины.
  - Медитирует, говоришь. Ищет своего бога?
  - Вполне возможно, - пробормотал Барук. - Находит, касается... и отшатывается.
  - От боли, от огненных языков страдания.
  - Скоро я отошлю его назад.
  Карга раскрыла крылья и постучала клювом по плитам пола. Склонила голову набок, поглядев на Верховного Алхимика одним глазом. - Это не просто любопытство.
  Барук моргнул и отвернулся. - Не так давно у меня был гость.
  - Взаправду?
  Алхимик на миг замер, покачал головой. - Не совсем.
  - Он сел в кресло?
  - Думаю, это было бы малость нелепым.
  Карга засмеялась. - Темный Трон.
  - Прошу, не притворяйся удивленной, - сказал Барук. - Твой господин отлично осведомлен о таких вещах. Скажи, где остальные?
  - Остальные?
  - Боги и богини. Те, что дергаются при каждом чихе Увечного. Они так жаждут войны - но чтобы сражался кто-то другой. Но твоего Лорда не обвинишь в подобном. Не знаю, что Темный Трон предложил Аномандеру Рейку, но лучше предостереги хозяина, Карга. В Тенях ничто не таково, каким кажется. Ничто.
  Великий Корон кашлянула и ответила: - Верно, как верно. "Да, теперь твоя пора смотреть на меня с растущим недоверием". Ох, Барук, люди встают и поднимают камни, один за другим, только для того чтобы уронить их на землю, один за другим. Разве это не вечный путь? Они роют ямы, только чтобы потом засыпать их. Что касается нас, Великих Воронов... ну, мы строим гнезда, только чтобы в следующий сезон разломать их. Все потому, что так требует какая-то сумасшедшая ящерица в наших мозгах. Погляди на демона, что на помосте. Ему ничего не стоит быть духовным, ведь именно плоть постоянно требует внимания. Так пошли его назад, пусть начнет сращивать все обрезанные сухожилия - а приятели будут следить за ним издалека, удивляться и желать себе подобной неотмирности - ибо все они дураки. Ты побудил его молиться еще горячее, Барук? Думаю, да. Но это бесполезно, говорю тебе - и кто способен разобраться в этом лучше меня? Подумай еще вот над чем: мой господин не слеп. Никогда не был слепым. Он стоит под нависающим камнем, да, и он заметит, когда тот начнет падать. Так что, старый друг, позаботься, чтобы оказаться на достаточном отдалении.
  - И как мне удастся? - воскликнул алхимик.
  - Отошли духа домой,- повторила Карга. - Следи за угрозой, что уже крадется в ночи, что совсем скоро ухватится за нити самых высоких твоих чар - чтобы объявить о своем появлении, чтобы выразить свое... отчаяние. - Карга поскакала к ближайшему узкому окну. - Лично я должна уходить немедленно. Да, махать крыльями что есть мочи.
  - Момент. Ты томилась здесь, Карга, потому что искала что-то. Похоже, удалось найти?
  - Точно, - снова кашлянула она.
  - И?
  - Всего лишь подтверждение, утешение для разума хозяина.
  - Подтверждение? Значит, Темный Трон не соврал.
  У окна она кашлянула в третий раз - не потому что тройки предпочтительнее пар, ибо Карга, разумеется, не склонна к суеверности - но если кашлянуть два раза, третий звук раздастся где-то еще, и не будет ли это к худу? "Чур нас, ох, чур нас!" - Прощай, Барук.
  Едва алхимик закрыл окно за вымазанной дегтем клушей, Чилбес поднял голову и заорал: - Она идет! Идет!
  - Да. - Барук вздохнул.
  - Убийственная женщина!
  - Не в этот раз, малыш. Лети к Дерудан, да побыстрее. Передай от меня так: та, что охотилась за нами, вернулась. Чтобы обсудить... многое. Потом, Чилбес, пригласи Дерудан навестить меня как можно быстрее. Уверен, она отлично поймет необходимость.
  Чилбес спорхнул (ну, скорее шлепнулся) на пол около камина и залез в трубу, разбросав угли.
  Барук хмуро поглядел на призванного им демона; одним жестом освободил его дух, проследив, как круговорот энергии угасает и пропадает. "Иди домой, гость. С моим благословением".
  Потом он застыл, созерцая стену, через которую та явится.
  Стоял, ожидая Воркану.
  Больше не страшась ее.
  Нет, ужас вызывали причины ее возвращения. Что до самой Хозяйки Ассасинов, у него припасены суровые слова, так ее и эдак!
  "Ты убила всех других, женщина. Всех, кроме меня и Дерудан. Да, остались только трое. Только трое.
  Чтобы остановить возвращение Тирана. Если сумеем.
  Ох, Воркана, этой ночью ты повалила слишком много камней".
  Не попросить ли о помощи Аномандера Рейка? Боги подлые, именно это ему почти открыто предложили, если он правильно понимает Каргу - а он уверен, что понимает, хотя бы в этом вопросе. Если он решится принять такую помощь, следует ли рассказать Дерудан и Воркане? Но как он сможет умолчать?
  Он был уверен: это им не понравится. Особенно Воркане. Их хрупкий союз (увы, он неизбежно окажется хрупким) может умереть в момент рождения.
  "Ох, Барук, будь откровенным, будь честным с ними. Спроси их. Просто спроси".
  Но как только он увидел, как стена пошла пятнами, словно бы тая, как из нее медленно и осторожно шагнула фигура, понял: не сможет. Не должен.
  "Осталось трое. Недостаточно, чтобы остановить возвращающегося Тирана. Даже с помощью Рейка.
  Что означает: один из нас может решить, что выгоднее предать. Заручиться его доверием. Он возвращается. Так ублажим его. Поторгуемся, чтобы остаться в живых - так будет точнее.
  Кто-то из нас может предать остальных. Возможно, Дерудан. Возможно, вот эта.
  Боги, может, я сам?!"
  
  ***
  
  Он встал в тридцати шагах. Глаза пристально взирали из-под капюшона на плохо освещенные ступени "Гостиницы Феникса". На старые ступени, на потрепанную вывеску, до сих пор косо висящую над входом. Он выждал сто ударов сердца, наблюдая, как люди входят и выходят - ни одного знакомого, словно за время отсутствия все старые приятели пропали, растворились, и только чужаки сидят там, где когда-то сидел он сам. Хватаются за кружки, которые держал он. Улыбаются спешащим служанкам, бросают фамильярные приветствия.
  Резак вообразил, как входит внутрь, вообразил негодование на своем лице при виде доброго десятка захватчиков, оккупантов памяти - каждый толпится вокруг него, пытается вытолкнуть наружу. Туда, в новую жизнь, проходящую вовсе не в "Фениксе" и даже не в Даруджистане.
  Вернуться невозможно. Он сознавал это все время, хотя бы чисто интеллектуально; но лишь теперь, стоя здесь, он удостоился полного понимания - и был сокрушен тяжестью эмоций. Разве не верно, что человек в его голове тоже совсем не тот, кем был несколько лет назад? Можно ли думать иначе, пройдя через все, что он прошел, что увидел, что перечувствовал?
  Сердце колотилось в груди. Каждый гулкий удар, понял он вдруг, затихает и больше не возвращается. Даже постоянство сердцебиения - иллюзия, фокус подобия. Утешайся тем, что машина сердца неизменна, что каждое сокращение, каждое завихрение идентично, что человек может скакать назад и вперед в уме своем и все, что он помнит, не меняется. Фиксировано... как сама уверенность.
  Грубые камни сырых стен. Оттенок желтого света, сочащегося сквозь неровные стекла. Даже шум голосов, крики, стук оловянных и глиняных сосудов, смех из открытых дверей. Все казалось Резаку горьким как желчь.
  Остался ли там кто-то, кого он сможет узнать? Лица стали чуть старше, плечи чуточку осунулись, глаза окружены морщинистыми картами увядания. Загорятся ли они, когда заметят его? Узнают ли вообще? Но, даже если они будут хлопать друг друга по плечам и спинам, не увидит ли он в их глазах оценивающее выражение, не станут ли голоса слишком вежливыми... не начнет ли с каждым мгновением натянутой встречи увеличиваться расстояние между прежними знакомцами?
  Едва различимый стук башмаков в двух шагах сзади. Он развернулся, низко приседая; кинжалы уже блестели в руках. Левый клинок смотрит вниз, рука приподнимается в защитную позицию... правая летит вперед, блокируя...
  ... чужак отпрянул, удивленно вздохнув. Нож - тьялак выскочил из-под плаща, столкнувшись с его кинжалом...
  Резак повернул руку, парируя выпад, глубоко оцарапав скрытую перчаткой ладонь нападавшего, и одновременно присел еще ниже, проводя кинжалом в левой руке по голени чуть ниже коленной чашечки.
  Пытаясь избежать такой атаки, чужак должен был упасть прямо в объятия Резака, поэтому он поспешил скользнуть влево, нанося удары обоими кинжалами в бедро и бок незнакомца. Как ни странно, тяжелый тьялак отражал каждый выпад - а в другой руке незнакомца появился второй кривой нож, подставленный так, чтобы отразить возможное нападение сзади. Резаку пришлось резко изогнуться, чтобы не налететь на этот нож; качаясь на одной ноге, он метнул левый кинжал прямо в скрытое тенями лицо противника...
  Полетели искры: чужак - невероятно! - успел отбить клинок.
  Уже вытащивший новый нож Резак изобразил, что готов к нападению - но вместо этого отскочил и встал в оборонительную позицию. Незнакомец ринулся в атаку, выписывая тяжелыми ножами затейливый узор.
  "Эти клинки... Это же..."
  - Погоди! - закричал Резак. - Погоди! Раллик? Раллик!
  Тьялаки опустились. Кровь капала из пореза на левой ладони. Из-под капюшона блестели темные глаза.
  - Раллик... это я. Рез... Крокус! Крокус Свежачок!
  - Я подумал было, - пророкотал Раллик, - но тут же изменил мнение. Но теперь это явно ты. Старше - боги, я действительно давно не был дома.
  - Я порезал тебе руку... жаль...
  - А мне жаль еще сильнее. Крокус, так ты теперь в Гильдии? Кто тебя учил? Точно не Себа Крафар. Я вообще стиля не узнаю...
  - Что? Нет, я не в Гильдии. Все не так, Раллик. Я был... погоди, ты сказал, что был не здесь? Уезжал из Даруджистана? Куда? Долго? Не с той ли ночи у имения Коля? Но...
  - Да, - оборвал его Раллик, - ты прав.
  - Боги родные, как же хорошо тебя увидеть, Раллик Ном. То есть знай я, что это ты, сразу... не нужно подкрадываться к людям вот так. Я мог бы тебя убить!
  Ассасин стоял и смотрел на него.
  Внезапно задрожав, Резак спрятал ножи и начал озираться, отыскивая брошенный. - Два этих свинореза - кто еще мог бы работать ими? Нужно было сообразить, едва увидел первый... Мне так жаль, Раллик. Инстинкты взяли верх. Они просто... сработали.
  - Значит, мои советы тебе не нужны.
  Эти мрачные, сердитые слова прозвучали годы назад, и Резаку не потребовалось спрашивать: "Какие советы?" Он помнил все слишком хорошо. - Лучше бы я прислушивался, - сказал он, на время прекратив искать кинжал. - Правда, Раллик. Я ушел с малазанами, понимаешь? Апсалар, Скрипач, Калам, четверо нас - мы уплыли на Семиградье. И там все... изменилось.
  - Когда ты вернулся, Крокус?
  - Сегодня ночью. - Он уныло поглядел в сторону входа "Гостиницы Феникса". - Я так и не вошел внутрь. Ну... все изменилось - да, эти слова прямо гонятся за мной. Думаю, надо было ожидать именно... Где, ради Худа, может быть проклятый кинжал?
  Раллик прислонился к стене. - Тот, что ты нацелил мне в горло?
  - Я... мне...
  - Да-да, тебе жаль. Ну, на земле ты его не найдешь. Попробуй в моем левом плече.
  
  ***
  
  - Ох, кровяная гуща! Даружистан и сто тысяч его сердец, каждое из коих стучит единственно ради одного благополучного и весьма доброжелательного обитателя "Гостиницы Феникса", сидящего здесь, за самым большим из столов - хотя, конечно же, Миза могла бы уделить внимание подкосившейся ножке - нет, не моей, хотя это было бы поистине чудно и далековыходяще за пределы обычного сервиса вышеупомянутого заведения... и... о чем это говорил Крюпп? О да, с явного упадка духа падкой до утех компании начинается сия ночь! Скажите прозорливому Крюппу, названные друзья, почему сияние лиц омрачено отведением глаз? Разве Крюпп не обещал благоизобилие? Бремяизбавление? Паникоотвращение? Кошели, раздутые от сверкающих пузырей? Выпьем - о, нижайшие извинения, мы закажем еще, очень скоро - мое на редкость постоянное обещание, так не пора бы провозгласить тост, тот или этот?
  - У нас новости, - проговорил Скорч и, казалось, удивился собственным словам. - Если бы ты закрыл пасть, то услышал бы их.
  - Новости! Что ж, Крюпп - сама персонифицированная новость! Подробности, анализ, реакции обычного уличного люда - все за одно моргновение ока и одно пыхтение вздоха. Кто смог бы лучше? Еженедельно мы должны отныне лицезреть новейшее безумие, это колыхание надутых джутовых мешков, пунцовых типчиков, транжирящих пустопорожнюю болтовню. Что ж, они подобны тряпкам тряпичника, подтиркам задоподтирщика или даже кляксам кляксопромокальщика, благословите боги бабскую хитрость - Крюпп восстает против преувеличения их собственного значения! Всякие хлыщи ныне называют себя профессионалами, словно брехливые псы нуждаются в сертификатах, удостоверяющих правомочность рабьих рычаний и повизгиваний! Что стало с общественными приличиями? С приличной общественностью? Почему приличие считается почти антиобщественным - а это достаточно верно, иначе извращенная ирония не становилась бы колючкой поперек глотки! Что, вы не согласны? Крюпп мог бы, будучи излишне уступчивым...
  - Мы нашли Торвальда Нома!
  Крюпп заморгал, глядя сначала на Леффа, потом на Скорча, потом - вероятно, заметив на лице последнего неверие в собственные слова - снова на Леффа. - Экстраординарно! И вы зверски передали его в лапы безжалостного Гареба - ростовщика?
  Скорч тихо зарычал.
  - Мы заключили сделку получше. - Лефф облизал губы. - Торвальд платит Гаребу, полностью, то есть, понимаешь ли, он обязан заплатить и нам за любезность. Ясно? Итак, Торвальд платит нам, Гареб платит нам. Двойная оплата!
  Крюпп воздел пухлый палец - на котором, как заметил он с неудовольствием, засохло нечто неопознаваемое: - Моментик, прошу. Торвальд вернулся и успел вас перекупить? Тогда почему Крюпп платит сегодня за напитки? Ах, позвольте Крюппу самому ответить на свой же вопрос! Потому, что Торвальд еще не заплатил доверчивым Леффу и Скорчу, да? О, он вымолил одну ночь. Одну ночь! А потом все будет хорошо и даже лучше!
  - Как ты догадался?
  Крюпп улыбнулся: - Дорогие и глуповатые друзья, если Гареб услышит обо всем - если он узнает, да, что вы держали знаменитого Торальда Нома в крепкой хватке и... ясно, вы сами окажетесь в том списке, что сейчас держите в руках, и вынуждены будете ловить самих себя. Но когда Гареб освежует и четвертует вас, награда за поимку будет уже не нужна! Ах, какие бедствия впереди!
  - Торвальд был нашим партнером, - заявил вспотевший от страха Лефф. - Он дал свое слово. Точно. Если обманет... что же, кидать Скорча и Леффа - худшая идея, которая может придти вам в голову. Держи это в голове, Крюпп, если вздумаешь проболтаться Гаребу или еще что.
  - Сбереги Беру. Крюпп не стал бы делать подобного, дражайшие темпераментные друзья! Нет, страх Крюппа относится всецело к подметным письмам, кои в изобилии попадаются в руки каждого беспризорника на каждой из улиц. Воистину это чума Даруджистана! Сказанные письма безобразно быстры и дьявольски многословны, и кто знает, что можно будет узнать из множества их вестей? Крюпп беспокоится: что же принесут утренние письма?
  - Лучше бы им вообще ничего не нести, - рявкнул Скорч, выглядевший сразу и устрашенным, и разъяренным.
  - Ну, благие друзья, - сказал Крюпп, небрежно, но эффектно взмахнув рукой, - пока заканчивать ночной разгул! Назрели жестокие обстоятельства. Крюпп ощущает, сколь неизбежно... э... неизбежны события огромной важности! Привкус в воздухе, шепоток в ветерке, мерцание света фонарей, волнение лужи водянистого эля, стук по ступеням... дребезжащее открывание входной двери - хо! Номы и цветы! Ножи и струящаяся кровь! Лица, пепельные от ужаса! Прочь от стола Крюппа, недавние непобедители бесполезных состязаний! Грядет самое драгоценное из воссоединений!
  
  ***
  
  Раллик тяжело навалился на Резака, когда они еще только подходили к дверям "Феникса". "Боги! Я убил его - друга - боги, нет..."
  Он толкнул дверь и втащил Раллика внутрь.
  И увидел за стойкой Мизу. За ней - Ирильту. А там, слева, застыла в середине шага и распахнула глаза...
  - Сальти! Раллик ранен - нам нужна комната - и помощь...
  Миза тут же выхватила ассасина из рук Резака. - Дыханье Худа! Он порезан на куски!
  - Мне так жаль... - начал Резак.
  Но подоспела Ирильта, обхватила его лицо пахнущими элем и чесноком руками. Широко разинув рот, она влепила Резаку полный поцелуй (язык заворочался меду губами, словно червяк в норке).
  Резак отпрянул - и обнаружил себя в крепких объятиях Сальти - ее руки на удивление сильны после десятилетий с подносами и жбанами пива. Воздух со свистом вышел из легких.
  - Будет жить, - провозгласила Миза, склонявшаяся над Ралликом, которого успела положить на пол за баром. - Только кровищу остановить надо. На вид, проваляется два или три дня. - Она выпрямилась и бросила на стойку окровавленный кинжал. Собиралась толпа, все разглядывали иноземное оружие.
  - Малазанин! - прошипел кто-то.
  Вырвавшись из рук Сальти, Резак растолкал толпу. - Дайте место! Не трогайте нож! Он мой.
  - Твой? - спросила Ирильта. - И что это должно значить, Крокус?
  - Он подобрался сзади - тихо вы! - словно убийца. Я думал, что надо защищаться - ошибся - ты уверена, Миза, что все будет хорошо?
  - Раньше ты был жалким воришкой! - сказал какой-то смутно знакомый мужчина, раздираемый между недоверием и желанием осудить.
  - Крокус, так назвала его Ирильта, - добавил кто-то сзади. - Сделал что-то в ночь спуска Луны, как помнится. Повалил колонну или что? Скорч, ты - то помнишь?
  - Я взял за правило помнить только самое нужное, Лефф. Хотя иногда и ненужное липнет. По любому, он был карманником, одним из пареньков Крюппа.
  - Ну, он уже не тот, - почти прорычал Скорч. - Он теперь ассасин Гильдии!
  - Нет, неправда! - крикнул Резак и вдруг ощутил, будто годы скатились с него.
  Рассерженный на себя, он с горящим лицом обратился к Мизе: - А где все остальные? То есть я...
  Миза подняла руку - на которой виднелись следы крови Раллика - и ответила: - Он ждет, Крокус. За привычным столом - иди же! Эй, - крикнула она толпе, - дайте ему путь! Идите обратно за столы!
  Вот так, подумалось Резаку, он всё испортил. Свое Великое Возвращение. Всё вообще... Он подобрал по пути нож, стараясь не встречаться глазами с Мизой. Сейчас, когда люди расступились, он смог увидеть...
  Там, за привычным столиком, круглый коротышка с грязными волосами и сияющей улыбкой херувима. Сальные, обтрепанные манжеты, пятнистый и выцветший алый жилет. На столе меж двух кружек поблескивает влажный кувшин...
  - О-го-го, знакомый вор. Карманник. Налетчик на девичьи спальни. "Не я ли в тайный будуар..." Дурачок лупоглазый. О, Крюпп видит тебя. Если кто не сумел измениться, так это ты.
  Резак сам не заметил, как оказался у столика, шлепнулся на стул и протянул руку за кружкой. - Я отказался от старого имени, Крюпп. Теперь я Резак. Лучше мне подходит, как по-твоему? "Тогда почему мне хочется плакать?" Особенно после того, что я сейчас сделал с Ралликом.
  Брови Крюппа взлетели: - Крюпп сочувствует, и ох как сильно. Жизнь хромает, спотыкаясь - хотя в исключения внесен никто иной как сам Крюпп, ради которого жизнь танцует. Необычайное дело, как эта истина раздражает столь сильно столь многих; неужели самого существования человека достаточно для рождения враждебной злости? Кажется, достаточно, о да, вполне очевидно. Дорогой друг, всегда находится некто, для коего твое моргание становится оскорблением, а улыбка вызовом. Для коего шутка - повод для подозрений, а смех смахивает на завуалированную насмешку. Резак, ты веришь, что мы во всем подобны?
  - Подобны? Во всем?
  - Смехотворное утверждение, мы ведь оба согласны? И все же... - он поднял не вполне чистый палец, - разве не верно, что от года к году мы способны изменяться так сильно, что наши насущные "я" несравнимы с "я" прошлыми. Если закон подобия не правит даже нашими личными жизнями, как можно надеяться, что он будет править повсеместно?
  - Крюпп, к чему все...
  - Много лет назад, Резак, тогда именовавшийся Крокусом, мы не завели бы дискуссию, подобную вот этой. Да? Крюпп видит все, видит ясно. Он видит горе, но и мудрость. Боль и незакрытые раны. Некую долю отчаяния, все еще вращающуюся подобно монете - как же упадет она? Вопрос еще не решен, грядущее еще не определено. Итак, вернулся старый друг, давайте же выпьем, тем отдав грядущие мгновения дружелюбному молчанию. - Тут Крюпп схватил кружку и высоко поднял над головой.
  Резак улыбнулся и сделал так же.
  - Монета вращается!
  Резак побелел. - Боги, Крюпп!
  - Пей, друг! Пей до дна неведомого и неизмеримого грядущего!
  Он так и сделал.
  
  ***
  
  Круг прекратил вращение, молочно-белая вода уже не лилась в канавки по сторонам. Яркие фонари погасли, погрузив помещение в полутьму, и она пошла в спальню, утирая руки полотенцем.
  День, два - и она разожжет сушильную печь.
  Было поздно, поэтому не хватало времени для обдумывания тяжелых, вязких мыслей, угрожавших подняться и овладеть усталым сознанием. Главный их привкус - прокисшее сожаление, и никакими порциями чая его не смыть.
  Царапанье у дверей заставил ее повернуться. Похоже, какой-то пьяница ошибся домом. Она не была в настроении даже отвечать.
  Тут кто-то застучал костяшками пальцев, отчаянно, но тихо.
  Тизерра отшвырнула полотенце, бездумно потерла ноющие запястья; потом выбрала со стола для замешивания глины скалку потяжелее. - Чужой дом, - сказала она громко. - Проваливай!
  Застучали кулаком.
  Подняв скалку, Тизерра открыла задвижку, а потом и дверь.
  Через порог с глупой ухмылкой переступил мужчина.
  Она его знала, знала долгие годы, хотя уже давно не видела. Опустила скалку, вздохнула: - Торвальд Ном. Ты припозднился.
  - Извини, любовь моя, - отвечал он. - Я отклонился от маршрута. Работорговцы. Океанские путешествия, Тоблакаи, дхенраби, пытки и распятия, тонущий корабль...
  - Не знала, что сходить за хлебом бывает так опасно.
  - Ну, - сказал он, - вся буча началась, когда я услышал о долгах. Я и не знал, что должен. Ублюдок Гареб подловил меня, сказал, я ему должен, хотя я не был должен, но я не смог доказать без адвоката - которого мы не могли себе позво...
  - Я все знаю насчет Гареба, - прервала его Тизерра. - Его бандиты приходили ко мне довольно часто с той поры, как ты исчез. Да, мне нужен был адвокат, чтобы отвадить Гареба.
  - Он угрожал тебе?
  - Он заявлял, что твои долги - мои долги, любезный муженек. Понятное дело, чепуха. Даже когда я выиграла дело, он не отстал. Месяцами изводил. Подозревал, что ты прячешься неподалеку, что я понесу тебе еду и воду. Не могу и пересказать, как мне весело было. Почему не могу, Торвальд? Потому что не было. То есть весело. Совсем было невесело.
  - Теперь я дома, - попытался улыбнуться Торвальд. - И богат. Никаких больше долгов - я все решил этим утром, все сразу решил. Больше не надо обжигать горшки при низкой температуре. Готовься пополнить запасы трав, настоек и прочего - кстати, поговорим о "прочем". Чисто для безопасности надо бы нам устроить парочку ритуалов...
  - О, неужели? Ты что, снова воруешь? Нарвался на чары, что ли? Прихватил мешок монет, но так и светишься от магии?
  - И еще камней и бриллиантов. Все было по справедливости, дорогая. Правда. Нечестный долг наткнулся на нечестность, они очень удачно уничтожили друг друга, и все стало честно!
  Женщина фыркнула, но отступила от двери, позволив ему войти. - Сама не верю, что снова купилась.
  - Ты же знаешь, Тиза, я тебе не вру. Никогда не врал.
  - И кого ты ограбил ночью?
  - Гареба, разумеется. Догола обчистил.
  Тизерра вытаращилась. - Ох, муженек...
  - Знаю, знаю. Я гений. А теперь насчет чар - он как можно быстрее призовет магов, чтобы вынюхать, где оказалось награбленное.
  - Да, Торвальд, я сама просекла. Ты знаешь, где тайная яма. Кидай мешок туда, если не против, а я займусь подготовкой.
  Но Торвальд не сдвинулся с места. - Все еще любишь? - спросил он.
  Тизерра повернулась и взглянула ему в глаза: - Всегда, дурачок. Давай шевелись.
  
  ***
  
  Сия ночь Даруджистана - слава непреходящая! Но уже шевелится заря, и свет разметывает синие огни бессонного города. Видите, как гуляки бредут в свои кровати или в кровати новонайденных подруг, а может, в чужие кровати - что нам до происхождения любви? Что означают эти нити дружбы, столь длинные и запутанные?
  Что нам до тягот жизни, когда солнце сияет в небе и чайки взлетают над гаванью, когда крабы спешат нырнуть в глубокие, темные воды? Не каждая тропа истоптана, дражайшие друзья, не каждая дорожка вымощена камнями или размечена путевыми знаками. Опустите глаза на манер вора, который больше не вор - он с глубочайшим сочувствием смотрит вниз, на лицо старого друга, спящего в маленьком номере верхнего этажа "Гостиницы Феникса", поглядывая также на достойного Советника, храпящего на вон том кресле. В соседней комнатенке сидит ассасин, который, возможно, уже не ассасин, глаза его затуманены болью, а разум обдумывает множество вещей, и ход его мыслей - для кого-то, сумевшего проникнуть в темноту ума - покажется загадочным и неожиданным.
  А где-то в другом месте брошенный матерью ребенок дергается, преследуемый во сне мерзкой харей, к которой прилепилось нелепое имечко Цап.
  Вот двое стражей бегут - сердца колотятся в груди - от ворот особняка, и надрывно бренчит колокол, ибо злодей лишился злодейски скопленного состояния. Сей факт впился в него наподобие зубастых щипцов палача, ведь злодеи процветают, лишь погрузившись в источник силы, а когда кровавые деньги пропали, пропадает и сила.
  Человек без пальцев идет домой, получив божье благословение, и кровь уже запеклась на костяшках; а жена его спит без сновидений с лицом столь добрым, что самый несентиментальный скульптор зарыдал бы от зависти.
  На улочке, не достойной иного упоминания, стоит вол и думает, чего бы пожевать. Что же, в конце концов, остается, если любовь и дружество и сила, сожаление и потеря и воссоединение распалились сверх меры, сумев похитить все, что могло бы приносить горькую радость, если всё - всё! - пропало и продано? Что же остается, кроме нужд желудка?
  Ешь! Пируй в свое удовольствие, вкушай сладости жизни!
  Незначительно? Ба!
  Как всегда говорил Крюпп, мудрому волу - лучшее ярмо.
  
  
  
  Глава 6
  
  Задним умом так легко превратить великих военных гениев прошлого в бездарных идиотов, а бездарных идиотов настоящего в военных гениев. Вон дверь. Позаботьтесь унести с собой задний ум и все его помпезные иллюзии...
  
  Император Келланвед,
  Замечание на процессе Сухаря (после покорения Верховного Совета Фалара)
  
  
  Произошло землетрясение. Гребень гористого берега протяженностью почти в лигу просто пропал в море, образовав залив. Море не стало мутным, потому что горы были безжизненными конгломератами обсидиана и пемзы, следами прежних извержений. Залив треугольником вонзался в отвесные скалы; по краям его торчали огромные каменные "башни".
  Дно у залива наклонное. Глубина у вершины треугольника не более пятнадцати саженей; в кристально чистой воде можно различить груды прямоугольных плит и белых костей - остатки куполообразных гробниц и К'чайн Че'малле, когда-то захороненных в них.
  Вокруг залива также можно обнаружить руины, в том числе почти полностью обрушившуюся джагутскую башню. В небе над грядой растерзанных холмов, прямо на севере, повисло пятно врат - кривой рубец прямо в воздухе. Из него истекает боль, горький неотступный смрад, вполне соответствующий всему здешнему угрюмому, измученному ландшафту.
   Скиталец долго стоял и смотрел на врата. Два дня прошло с тех пор, как его выбросило на берег - а пресной воды нет. Некоторое время его поддерживала кровь убитого медведя, но она была солона. Он уже страдал от жажды.
  За все эти годы было так много покушений на его жизнь, что человек менее сильный давно впал бы в отчаяние, безумие - или покончил бы самоубийством, сдавшись алчности богов и смертных. Не приятнее ли в конце концов пасть от нехватки воды и пищи - самых простых средств поддержания жизни?
  Но он не сдастся. Он может слышать смех бога - иронический и тихий, словно шепот над самым ухом. Где-то дальше - он уверен - выжженная равнина переходит в пыльную землю, потом появляются травы, начинается царство ветров, прерии и степи. Если бы он смог продержаться еще немного!
  Он ободрал медведя и унес шкуру, перекинув через плечо. Ее неприятный запах маскирует запах человека и заставляет почти всех хищников убегать подальше. Разумеется, поймать дичь - если тут окажется хоть одна - можно будет, только оказавшись с подветренной стороны... но это верно и без шкуры.
  Он оказался на окраине Морна. Очень далеко от тех мест, в которых хотел выйти на берег Генабакиса. Впереди долгое путешествие - но он уже привык. Есть опасность умереть - но и к этому он привычен.
  Обратившись лицом к берегу, Скиталец двинулся, сокрушая ногами черное пузырчатое стекло. Утреннее солнце ослепительными вспышками отражалось от неровной поверхности; жара нарастала, и вскоре он покрылся потом. Он уже мог различить в нескольких тысячах шагов конец пустоши - или думал, что может, ведь глаза способны обманывать. Более темная полоса, словно черный песок от горизонта до горизонта. За ним ничего не видно.
  Вскоре он убедился, что эта полоса - не иллюзия. Выглаженные ветрами барханы обсидианового песка, блестящего подобно бриллиантам. Подойдя ближе, он вроде бы различил тихое бормотание, след неощутимого еще ветра. Теперь он мог увидеть, что дальше: еще одна безжизненная равнина, обширный и бескрайний простор под волнами жары.
  Поднимаясь на барханы (сапоги глубоко увязали в песке) Скиталец снова услышал бормотание ветра и поднял голову. Что-то появилось посреди равнины. Трон с высокой спинкой, на нем фигура, смутно различимая в хороводе теней. В десятке шагов справа от черного трона - другая фигура, в темно-сером плаще; капюшон откинут, являя взору обветренное лицо и на редкость темные коротко остриженные волосы.
  Из-за трона показались Гончие, поспешили вперед, вздымая лапами облачка песка. Барен, Геар, Слепая, Шен и Руд. И две другие, которых Скиталец никогда не видел раньше. Белые как кость, с глазами цвета оникса, более мелкие и длинношеие, в короткой белой шерсти. Тела покрыты шрамами, под которыми виднеется необычная темно-синяя кожа. Они бежали парой. Отойдя далеко вправо - дальше от берега - они встали, принюхиваясь. Остальные Гончие бросились прямиком к Скитальцу.
  Он пошел им навстречу.
  Геар подбежала первой; она повалилась набок и подобно кошке перекатилась через спину. Скиталец положил руку на гладкую черную шкуру. Вторым был древний Барен, и Скиталец протянул к нему вторую руку, похлопав по мускулистой шее, ощутив рисунок рубцов, наследия столетий свирепых битв, в которых острые клыки рвали мягкую, но толстую шкуру. Он взглянул в светло-карие глаза животного и вскоре вынужден был отвести взгляд - слишком много горя, слишком много тоски по миру и покою. Не ему благословлять подобные страсти... Барен склонил голову, радуясь его ласке, и лизнул руку Скитальца шершавым языком.
  Все пять зверей скучились вокруг него - кроме двух белых. Скиталец подошел к трону. Котиллион наконец поглядел на него. - Ты выглядишь ужасно, старый друг.
  Скиталец улыбнулся, не побеспокоив себя ответом. Лицо Котиллиона выдавало усталость гораздо большую, чем виделась в нем прежде, когда он звался Танцором и разделял тяготы управления империей. Где же блага божественности? К чему они, если вам приходится, схватив хоть один "дар", морщиться от боли, а с рук каплет кровь?
  - Вы двое, - сказал Скиталец, поглядев на Темного Трона, - не уважили моих жалоб.
  - Это не повторится, уверен, - прошипел бог на престоле. - Где твоя армия, Первый Меч? Вижу только пыль за спиной.
  - А ты воссел, провозглашая власть над пустыней.
  - Довольно любезностей. Ты в беде, старый друг - хе, хе, как часто я говорил такое? Старые друзья... где все они? Сильно ли пали? Их рассеяли ветра, они бредут, спотыкаясь как слепцы...
  - У тебя никогда не было много друзей, Келланвед.
  - Ты в беде, сказал я. К ночи ты умрешь от обезвоживания - до первого источника на равнине Ламатаф идти еще четыре дня.
  - Понимаю.
  - Разумеется, где бы ты ни умер, старый приятель вынужден будет придти за тобой.
  - Да, уверен в этом.
  - Чтобы поглумиться и отпраздновать победу.
  - Худ не глумится.
  - Ну, это разочаровывает. Тогда он придет, чтобы не поглумиться. Неважно. Суть в том, что тебе конец.
  - Неужели тебя так заботит моя неудача, Келланвед?
  Котиллион ответил: - На удивление сильно заботит.
  - Почему?
  Прямой вопрос как будто заставил обоих богов отпрянуть. Темный Трон фыркнул: - Это важно? Вряд ли. Фактически совсем не важно. Мы здесь, чтобы помочь тебе, тупой пень. Упрямый, одержимый, разъяренный дурак. Не могу понять, почему считал тебя другом! Ты слишком глуп, чтобы быть другом. Смотри, даже Котиллион раздражен твоим скудоумием.
  - Скорее позабавлен, - уточнил Котиллион, осклабившись. - Я тут вспомнил о нашей... э... беседе в том шатре, когда ты был командующим. Самая глубокая истина о старой дружбе: даже ее недостатки не меняются со временем.
  - В том числе твоя склонность к многословию, - сухо заметил Темный Трон. - Слушай, Скиталец или как тебя сейчас звать. Мои Псы проведут тебя к спасению - ха, как часто я так говорил? А пока мы дадим тебе мех с водой, сушеные фрукты и еще кое-что. Припоминаю, смертных гнетет так много потребностей. Смутно припоминаю. А, чепуха.
  - И что ты потребуешь за услугу?
  Дюжина ударов сердца. Никто не ответил на вопрос.
  Лицо Скитальца мало-помалу искажалось гневной гримасой. - Меня не отвлечь от цели. Даже не задержать...
  - Нет, разумеется. Нет. - Темный Трон помахал призрачной рукой. - Совсем напротив. Мы толкаем тебя. Торопим. Спеши, ищи путь, готовься к схватке. Пусть ничто тебе не мешает.
  Скиталец нахмурился еще сильнее.
  Котиллион тихо засмеялся:- Не нужно. Он говорит искренне, Первый Меч. Мы рады помогать тебе в твоем деле.
  - Я не буду торговаться с ним.
  - Знаем.
  - Я не уверен, что вы полностью понимаете...
  - Понимаем.
  - Я намерен убить Худа. Убить Бога Смерти.
  - Всяческой удачи! - воскликнул Темный Трон.
  Снова повисло молчание.
  Котиллион вышел вперед, принеся припасы, которых мгновением назад не было видно. Положил все на землю. - Шен поведет, - сказал он спокойно и отошел.
  Скиталец перевел взгляд на новых Гончих: - А эти?
  Котиллион посмотрел на них и как будто бы запнулся, прежде чем ответить: - Трудно сказать. Они просто... появились...
  - Я призвал их, разумеется! - сказал Темный Трон. - Белого звать Блед. Того, что еще белее - Локон. Семь - желаемое число, просто необходимое число.
  - Темный Трон, - сказал Котиллион, - ты их не призывал.
  - Должен был! Иначе почему они здесь? Я уверен, что сделал это... однажды. Наверное, пожелал, когда шел по лестнице. Так сильно пожелал, что сама Бездна не смогла мне отказать!
  - Кажется, остальные их приняли, - заметил Котиллион, пожимая плечами.
  - Вам не приходило в голову, - тихо сказал богам Скиталец, - что это могут быть пресловутые Гончие Света?
  - Неужели? Почему ты так думаешь? - В этот миг Котиллион встретился с ним взглядом и подмигнул; всякая усталость - а также высокомерие бессмертного властителя - исчезли, и Скиталец спустя кажущиеся бесконечными годы увидел человека, которого привык называть другом. Но он не мог позволить себе улыбки, любого ответа, к которому вынуждал этот взгляд. Не мог позволить себе такой ... слабости. Не сейчас. Наверное, никогда снова. Разумеется, не с этими старыми друзьями. Они стали богами, а богам нельзя доверять.
  Он склонился, подобрал мех и тючок с провизией. - Кто загнал медведя к берегу?
  - Шен. Тебе нужна была пища, или ты даже досюда не добрался бы.
  - Я чуть сам не стал обедом.
  - Мы всегда верили в тебя, Первый Меч.
  Следующий - скорее всего, последний - вопрос, который хотел Скиталец задать богам, оказался самым трудным.
  - А кто из вас потопил мой корабль, погубил команду?
  Котиллион поднял брови: - Не мы. Дассем, мы до такого не опустились бы.
  Скиталец поглядел богу в глаза - они мягче, чем можно было ожидать... но он привык ко всякому. Опустил взор, отвернулся. - Ладно.
  Блед и Локон шли позади, словно случайные спутники, когда Гончие повели Скитальца вглубь суши. Темный Трон как-то развернул свой престол, чтобы сидя следить за Первым Мечом и его свитой. Они медленно скрывались за северо-восточным горизонтом.
  Стоявший рядом Котиллион поднял руки и вгляделся в ладони, обнаружив блестящий пот. - Совсем близко.
  - Э? Что?
  - Если бы он решил, что мы устроили кораблекрушение... не знаю, чтобы тут случилось.
  - Все просто, Котиллион. Он убил бы нас.
  - И Псы не стали бы вмешиваться.
  - Разве что мои новейшие питомцы! Пропала старая преданность! Хе, хе!
  - Близко, - повторил Котиллион.
  - Ты мог бы сказать ему правду. Что Маэл желал его, и крепко желал. Что нам пришлось вмешаться и вытащить его. Он был бы более благодарным.
  - Благодарность - бесполезная роскошь. Он не отвлекается, помнишь? Ничто не отвратит Скитальца от намеченной цели. Оставим Маэла на потом.
  - Да, хорошо. Подробность, которую мы доведем до Скитальца в миг наивысшей нужды. Мы старались узнать, вдохновленные его упреками, и вот! Смотри! Никто иной, как Старший Бог Морей, виноват в бедствии! Теперь развернись, выхвати меч и поруби указанного врага на кусочки!
  - Ну, нам не это следует узнавать сейчас.
  - Разумеется, нет. Мы уже все знаем! К чему "узнавать"?
  Котиллион повернулся к Темному Трону: - Маэл легко мог его убить, как думаешь? Вместо этого он просто задержал Скитальца. Нам нужно подумать. Нам нужно понять, почему.
  - Да, я начинаю видеть. Проснулись подозрения - я оказался беззаботен, забывчив. Задержал, вот как? И зачем бы?
  - Я кое-что понял.
  - Что? Говори скорее!
  - Неважно, что именно на уме у Маэла. Не сработает.
  - Объясни!
  - Маэл считает, что схватка уже началась...
  - Да, должен считать. У него нет иной возможности. Маэл ничего не выгадает! Идиот! Хе, хе! Давай покинем эту кучу пепла. У меня в горле першит.
  Котиллион поглядел вслед Гончим и их подопечному, щурясь на ярком свете. - Расчет времени, Темный Трон...
  - Идеален.
  - Пока.
  - Мы не проиграем.
  - Да уж лучше не проигрывать.
  - Кого из новых союзников ты считаешь слабым звеном?
  Котиллион оглянулся на Темного Трона: - Разумеется, тебя.
  - Кроме меня, я имею в виду.
  Котиллион смотрел. Темный Трон ждал, ерзая на своем троне.
  
  ***
  
  Полночь в единственной таверне Морско подарила Нимандеру воспоминания, от которых не избавиться. Мутноглазые черногубые селяне ринулись вперед, столкнувшись с Нимандером и остальными. Они совали им в лица грязные бутылки. Белки глаз у них желтоватые и какие-то смазанные... а напиток достаточно крепкий, чтобы языки онемели. Несвязное бормотание можно было счесть приглашением хорошенько нализаться, но даже без предупреждений Скола Нимандер не готов был одобрять столь внезапное гостеприимство. Он с немалым облегчением заметил, что его чувства разделяют все родичи. Они стояли в кольце толпы, озадаченные и обеспокоенные. Затхлый воздух таверны был сладковатым, в нем слоями смешивались вонь кислого пота и какая-то гнильца.
  Скиньтик встал рядом с Нимандером; оба следили за Сколом - и Десрой - которые пробрались к стойке.
  - Кувшин простого вина? Здесь, в таком месте? Непохоже.
  Нимандер подозревал, что Скиньтик прав. На всех столах, во всех руках он видел лишь одинаковые фляжки с длинными черными горлышками.
  Шум стал сильнее - какофония скота, ведомого на бойню. Нимандер заметил, как один человек - ветхое, согбенное, истощенное создание - упал лицом вниз на дощатый пол, явно сломав нос. Кто-то споткнулся, раздавив пальцы несчастного подошвой башмака.
  - А где жрец? - спросил Ненанда за спиной Нимандера. - Он же нас пригласил!
  - Лично я рад, - бросил Скиньтик, не оборачиваясь, - что ты стоишь за моей спиной и держишь руку на мече. Мне тут не нравится.
  - Никто из здешних нам не опасен, - заявил Ненанда, но по тону было ясно - слова Скиньтика ему польстили. - Слушайте меня, пока Скола нет рядом. Он презирает всех нас.
  Нимандер не спеша повернулся. Скиньтик сказал: - Здорово подмечено. И что ты думаешь, брат?
  - Он видит то, что хочет видеть.
  Нимандер заметил, что Кедевисс и Араната прислушиваются; на лице последней обычное выражение невинной голубки сменилось леденящей пустотой. Нимандер слишком хорошо знал ее, и внезапно пот потек под его одеждами. - Хватит, Ненанда. Все это чепуха.
  - Неправда, - возразил Ненанда. - Он должен знать. Почему мы пережили битвы, в которых все остальные пали. Он должен понять.
  - С этим покончено, - настаивал Нимандер.
  - Нет, - сказал Скиньтик. - Ненанда на этот раз прав. Он прав. Скол ведь желает привести нас к этому умирающему богу. Что бы он ни планировал, мы словно бы не существуем. Безгласные...
  - Бесполезные, - встрял Ненанда.
  Нимандер отвел взгляд. Падали все новые селяне; те, что лежали на полу, начали дергаться, извиваясь в лужах собственных выделений. Незрячие, запавшие глаза экстатически вращались в орбитах. - Если именно я сделал нас... безгласными, простите.
  - Хватит чепухи, - сочувственно произнес Скиньтик.
  - Согласен, - заявил Ненанда. - Раньше я не соглашался... я был сердит на тебя, Нимандер. За то, что ты ничего не рассказываешь этому так называемому Смертному Мечу Тьмы. Насчет нас, насчет того, кем мы были. Через что прошли. Я пытался сам рассказывать - но без толку. Скол не слушает. Никого не слушает, кроме себя.
  - А Десру? - спросил Нимандер.
  Ненанда фыркнул: - Она лелеет собственную тайну.
  Такое умное наблюдение удивило Нимандера. Но это не было ответом на его неловкий вопрос.
  Скиньтик, однако, понял его. - Она остается одной из нас. Когда наступит нужда, ты не должен сомневаться в ее преданности.
  Кедевисс сказала тоном, полным сухого презрения: - Преданность - не главная добродетель Десры, брат. Не придавай ей слишком много веса.
  Скиньтик озадаченно спросил: - Но на какие добродетели Десры нам полагаться, Кедевисс?
  - Там, где дело доходит до самосохранения, суждения Десры точны. Она никогда не ошибается. Она сделала выживание результатом острого зрения. Десра видит четче и дальше, чем все мы. Вот ее добродетель.
  Скол возвращался, Десра повисла у него на локте, словно женщина, одержимая ужасом.
  - Умирающий бог скоро прибудет, - сказал Скол. Он спрятал цепочку с кольцами; в нем ощущалось беспокойство, из которого темным облаком росло обещание насилия. - Вы все должны уйти. Я не желаю прикрывать вас, если дела обернутся плохо. У меня не будет времени. Я не стерплю позора, если вы начнете гибнуть. Поэтому убирайтесь. Ради вашего же блага.
  Нимандер потом вспоминал: вот момент, в который он должен был сделать шаг вперед, взглянуть Сколу в глаза - смело, показывая дерзость и таящееся за ней обещание. Вместо этого он повернулся к родичам. - Идемте, - сказал он.
  Глаза Ненанды расширились, щека задергалась. Затем он резко повернулся и вышел из таверны.
  Скиньтик - на его лице было написано что-то вроде стыда - схватил Десру за рукав и отвел от Скола. Араната встретила взор Нимандера и кивнула - но смысл ее кивка ускользнул от него, запомнилась только полная пустота во взоре. Она и Кедевисс покинули пивнушку.
  Остались только Нимандер и Скол.
  - Мне приятно, - заявил Скол, - что ты принимаешь мои приказы как должное. И что они еще слушаются тебя. Но, - добавил он, - не думаю, что это будет продолжаться еще долго.
  - Не боритесь с умирающим богом, - попросил Нимандер. - Не здесь, не сейчас.
  - Превосходный совет - я не имею намерения бороться с ним. Просто хочу увидеть.
  - А если он не будет рад, Скол, что его увидит такой, как вы?
  Скол ухмыльнулся: - Почему, ты думаешь, я отослал вас в безопасное место? Иди же, Нимандер. Назад, в комнаты. Успокой трепетных кроликов.
  Снаружи, под величественной россыпью ярких звезд, Нимандер обнаружил родичей сгрудившимися посреди улицы. Кролики! Да, может так показаться. Доносившееся из таверны бормотание достигло яростной высоты; звук отдавался эхом, как будто накатываясь с холмов и полей, окружающих деревню.
  - Вы слышите? - спросил Скиньтик. - Нимандер? Ты слышишь? Пугала... они поют...
  - Мать Тьма, - в ужасе прошептала Кедевисс.
  - Я хочу поглядеть на одно из полей, - сказал вдруг Скиньтик. - Сейчас же. Кто со мной?
  Никто не отозвался. Нимандер произнес: - Ты и я, Скиньтик. Остальные вернутся в комнаты. Ненанда, стой на страже до нашего возвращения.
  Нимандер и Скиньтик проследили, как Ненанда решительно увел остальных. Затем они сами пошли в боковую улочку. Ноги стучали по пыльной, твердой земле. К хору присоединился еще один голос, доносившийся из храма - вопль нестерпимой боли, крик такого страдания, что Нимандер пошатнулся, ноги его словно стали водой. Он увидел, что и Скиньтик спотыкается, падает на колени, но заставляет себя встать.
  Нимандер со слезами на глазах сделал то же.
  По сторонам были старые палисадники с брошенными хомутами, плугами и прочими орудиями; заросшие сорняками борозды тускло блестели в свете звезд. "Боги, они уже не едят. Только пьют. ЭТО их питает - и убивает".
  Похоронный вой затихал - но Анди понимал, что он снова наберет силу. Это как вдох и выдох. Полночь в таверне, жуткий нектар выпит, призван бог, страдающий от ужасной боли - открылись врата для его истерзанной души. Питаемые болью бессмертного, лежащие навзничь поклонники забились в экстазе - он словно наяву видит черные рты, дергающиеся черные языки, глаза в черных ямах - он словно видит того старика с разбитым носом и сломанными пальцами...
  ... и Скол остался внутри. Свидетелем безумия. Он видит искаженное лицо, видит глаза, уставившиеся в его глаза...
  - Спеши, - застонал Нимандер и прошел мимо Скиньтика; но тот схватил его за куртку, заставив остановиться.
  Они уже вышли на край поля.
  В холодном серебристом полусвете ряды пугал перед ними пришли в движение, руки и ноги извивались, подобно змеям, слепым червям. Черная кровь струилась на жуткие растения, и цветы открылись, исторгая тучки пыльцы. Мерцающая пыль искрами понеслась по течениям ночного воздуха.
  И Нимандер хотел побежать в поле, в самую середину рядов распятых жертв. Хотел вкусить пыльцу, ощутить языком и глоткой. Хотел танцевать в божьей боли. Плачущий Скиньтик оттащил его - хотя казалось, он сам ведет битву, такими напряженными стали мышцы, такими неловкими усилия. Они упали друг на друга. Повалились на землю.
  Перевернулись на животы и поползли назад, на грязную дорогу.
  "Пыльца... пыльца в воздухе. Мы вдохнули ее и - о боги! - мы желаем еще".
  Новый ужасный вопль, глас плотской твари, пытающейся влезть на небеса - но не за что ухватиться, нет выступов для рук и впадин для ног - и она просто вопит, машет руками по сторонам, хватая вас за горло. Вопит в лица свидетелей.
  "Вы пляшете! Вы пьете мою агонию полным ртом! Что же вы за паразиты? Хватит! Оставьте меня! Освободите меня!"
  Шум тысяч ног проносился через мозг Нимандера, топот множества танцоров, неспособных остановиться, даже если бы желали этого - а они не желают - снова, снова, снова - о боги, навсегда!..
  Там, в ловушке рассудка, он увидел старика и его кровь - облитое нектаром лицо - увидел экстаз в его глазах, гибкие члены, выпрямившуюся спину - все рубцы и старческие шишки пропали, опухоли исчезли. Он танцевал в толпе, один среди многих, возбужденный, потерявшийся в возбуждении.
  Нимандер понял, что они со Скиньтиком доползли до главной улицы. Когда второй крик бога затих вдали, в голову вернулась некоторая ясность. Он с трудом встал на ноги, потянув вверх и Скиньтика. Они побежали, поддерживая друг друга, к гостинице. Там маячит спасение? Или Ненанда и остальные также поддались? Они танцуют в полях, лишившись личностей, утонув в густой черной реке?
  Третий вопль - еще более сильный, еще более жадный.
  Нимандер упал под весом Скиньтика. Слишком поздно... им надо повернуться, встать и пойти в поле - боль держала его в смертельных, сладостных объятиях - слишком поздно... уже...
  Он услышал, как хлопнула дверь.
  И Араната - глаза широко раскрыты, темная кожа стал почти синей - протянула руки и схватила обоих за края курток. Обычно потаенная сила стала очевидной - их просто понесло ко входу - новые руки схватились, втягивая их внутрь...
  И тут же влечение прекратилось.
  Задыхаясь, Нимандер осознал, что лежит на спине и смотрит в лицо Кедевисс, удивляясь его задумчивому, расчетливому выражению.
  Скиньтик закашлялся рядом. - Мать Тьма спасла нас!
  - Не она, - сказала Кедевисс. - Всего лишь Араната.
  Араната, уже ушедшая в тень, присела и испустила крик охотящегося сокола.
  "Она прячет иную свою сторону за стеной, которую не взломает никакая сила. Прячет. Пока не наступает нужда". Да, он мог ощутить эманацию воли, заполнившей всю комнату. Осажденная, но стойкая. Как и должно.
  Как и необходимо.
  Скиньтик снова кашлянул. - Ох ты...
  И Нимандер понял. Скол остался там. Скол - лицом к лицу с Умирающим Богом. Без защиты.
  Смертный Меч Темнокрылого Лорда. Это достаточная защита?
  Он боялся, что нет. Боялся, потому что не верил, будто Скол является Смертным Мечом. Чьим бы то ни было.
  Он повернулся к Скиньтику: - Что нам делать?
  - Не знаю. Он мог уже... пропасть.
  Нимандер оглянулся на Аранату: - Мы сможем дойти до таверны?
  Та покачала головой.
  - Не нужно было его оставлять, - воскликнул Ненанда.
  - Не будь идиотом, - ответила Кедевисс.
  Скиньтик все сидел на полу, содрогаясь и проводя руками по лицу. - Что здесь за колдовство? Неужели кровь бога может такое делать?
  Нимандер потряс головой: - Никогда не слышал ни о чем подобном тому, что творится здесь. Умирающий Бог. Он источает яд. - Тисте Анди заставил себя не плакать. Все казалось истончившимся, готовым порваться; реальность рассыпалась, мотаясь рваными полотнищами на буйном ветру.
  Вздох Скиньтика был хриплым. - Яд. Почему мы хотим еще?
  Ответа не было. "Это откровение истины? Мы все кормимся болью ближнего? Мы смеемся и пляшем, видя страдание - только потому, что это не наше страдание? Может ли подобное стать пристрастием? Неутолимой нуждой?"
  И тут далекие вопли изменились, став криками. Ужасными, грубыми. Звуками резни. Ненанда мигом оказался у двери, успев вытащить меч.
  - Стой! - крикнула Кедевисс. - Слушай! Это не он. Это они! Он убивает всех - ты хочешь помочь, Ненанда? Точно хочешь?
  Ненанда как-то осунулся. Отступил назад, потрясенно качая головой.
  Крики быстро затихли. Когда последний превратился в тишину, даже Умирающий Бог больше не вопил. За дверью словно ничего нет - деревня и весь внешний мир куда-то пропали.
  Внутри никто не спал. Все разошлись по углам, каждый погрузился в одинокие думы, прислушиваясь только к слишком знакомому шепоту диалога внутри души. Нимандер замечал на лицах родичей отупение и шок; глаза блестели тускло, ничего не видя вокруг. Он ощутил, как слабеет воля Аранаты, ведь угроза миновала - она снова отступает внутрь, лицо приобретает привычное выражение - скрытное, вялое, почти лишенное жизни - она снова не хочет ни с кем встречаться взором.
  Десра стояла у окна, раздвинув внутренние ставни и вглядываясь в пустую улицу; ночь ползла, Нимандер никак не мог определить, о чем идет разговор в ее душе. Если у нее есть душа... Если она не существо инстинктов и чувств, руководимое простейшими требованиями необходимостей.
  - Жестокие у тебя мысли.
  "Фаэд. Оставь меня в покое, дух".
  - Не ошибайся. Я одобряю тебя. Десра - шлюха. У нее мозги шлюхи, она путает отдачу с принятием, дар с потерей, приглашение с капитуляцией. Она проститутка силы, Нимандер, и она стоит, ожидая его - могучего убийцу, готового затащить бабу в постель. Путаница, да. Отчаяние вместо торжества. Страх вместо желания, разврат вместо любви.
  "Уходи".
  - Но ты же не хочешь этого. Тогда ты станешь доступен иным голосам внутри головы. Сладкая женщина, журчание ее бесконечных слов - не припоминаю, чтобы слышала от нее такое, когда мы были живы.
  "Хватит".
  - В клетке воображения, неуязвимый для всего реального - да, какое жестокое равнодушие! - ты делаешь многое из малого, Нимандер. Случайная улыбка. Взгляд. В твоей клетке она лежит в объятиях, и это чистейшая любовь. Не так ли? Непорочная, вечна...
  "Стой, Фаэд. Ты не знаешь. Ты была слишком молода, слишком одержима собой, чтобы видеть кого-то другого. Только тех, кто тебе угрожал.
  А она не угрожала!"
  - Меня ты никогда так не хотел.
  "Не будь глупой, призрак! Не придумывай..."
  - Я ничего не придумываю. Ты был слишком слеп, чтобы видеть творящееся перед глазами. Она умерла от копья Тисте Эдур? Точно ли? А где я была в тот миг, Нимандер? Ты сможешь вспомнить?
  Нет, это уже слишком.
  Но призрак не унимался. - Как думаешь, почему идея убить Сендалат Друкорлат так легко пришла ко мне? Руки уже были в крови...
  "Стоп!"
  Смех звенел в черепе.
  Он заставил себя молчать; он выжидал, пока отзвуки веселого смеха не затихли.
  Когда она подала голос снова, он был отнюдь не насмешливым: - Ненанда желает заменить тебя. Он желает власти, которая принадлежит тебе, желает уважения родичей. Он возьмет все это, едва выпадет возможность. Не верь ему, Нимандер. Бей первым. Нож в спину - что ты сделал со мной, сделай снова. На этот раз у тебя получится. Должно получиться. Рядом не будет Вифала, готового закончить начатое. Придется все делать самому!
  Нимандер поднял глаза, увидел напряженную спину Ненанды, руку на рукояти меча.
  "Нет. Ты лжешь!"
  - Обманывай себя, если нужно - но не тяни. Такая роскошь ненадолго. Скоро тебе придется показать всю... решительность.
  "И скольких родичей тебе хочется увидеть мертвыми, Фаэд?"
  - Мои игры окончены. Ты закончил их раз и навсегда. Ты и кузнец. Ненавидь меня, если желаешь. Но у меня есть таланты, и я дарую их тебе. Нимандер - ты единственный слушал меня, тебе единственному я открывала сердце...
  "Сердце! Гнилой пруд злобы. Ты любила глубоко нырять в него..."
  - Я тебе нужна. Я дарю силу там, где ты ощущаешь сильную слабость. О, позволяй сучке бормотать о любви, наполняй ее рот правильными словами. Может, поможет. Но она не поможет тебе сделать трудный выбор, стать вождем. Ненанда верит, что справится лучше - погляди в его глаза, он готов бросить вызов.
  - Светает, - сказала Десра, отворачиваясь от окошка. - Думаю, надо идти. К таверне. Возможно, он ранен. Возможно, ему нужна наша помощь.
  - Я помню, как он приказывал держаться подальше, - буркнул Ненанда.
  - Он не всемогущ, - ответила Десра. - Хотя может так думать. Свойство слишком юных.
  Нимандер покосился на нее. "Откуда все эти мысли?"
  - Скол раним? - с преувеличенным удивлением сказала Кедевисс. - Поспеши воспользоваться слабостью, Десра.
  - Постоянный напор твоей зависти становится скучным, Кедевисс.
  Кедевисс побледнела, промолчав.
  "О да, мы свора негодяев". Нимандер потер лицо и произнес: - Идемте же. Увидим своими глазами, что с ним стало.
  Десра первой бросилась к двери.
  Наружу, под серебряный свет - небо без облаков, хотя как будто запачкано какой-то грязью. Пожатые растения свисают с сушилок, покрывшись утренней росой; раздувшиеся кочаны рядами навалены на решетки. Нимандер увидел, что двери храма распахнуты. Чуть помедлил, огляделся...
  Скол лежал на деревянном тротуаре у входа в таверну. Он свернулся клубком и был так покрыт запекшейся кровью, что казался фигурой из темной глины.
  Они подошли к нему.
  Глаза Скола были открыты - Нимандер предположил было, что он мертв, но тут же увидел, что грудь медленно вздымается. Однако он не пошевелился, даже когда они сгрудились вокруг и Нимандер склонился к телу.
  Скиньтик прошел мимо, открыл двери таверны и ступил внутрь. Тут же пошатнулся, закрыв лицо руками - и выбежал на середину улицы, отвернувшись от всех.
  Бойня. Он перерезал всех. Меч Скола, покрытый засохшей кровью, лежал рядом. Казалось, что оружие целиком побывало в брюхе некоего чудовища.
  - Они что-то забрали у него, - сказала Араната. - Ушел. Он далеко.
  Ненанда подпрыгнул и побежал к храму.
  - Он в безопасности? - спросил Ненанда у Аранаты.
  - Не знаю.
  - И долго он сможет жить вот так?
  Она покачала головой. - Кормить и поить насильно, очищать раны...
  Затем они долго молчали, словно не могли найти ни одного вопроса, основанного на понятиях здравого рассудка.
  Ненанда вернулся. - Все жрецы сбежали. А где должен быть этот умирающий бог?
  - В месте под названием Бастион, - сказала Кедевисс. - Думаю, это к западу.
  - Нам нужно туда. - Нимандер выпрямился и оглядел всех.
  Ненанда оскалился: - Чтобы отомстить.
  - Чтобы вернуть его, - возразил Нимандер. - Чтобы отобрать то, что они украли.
  Араната вздохнула: - Нимандер...
  - Нет. Идем в Бастион. Ненанда, посмотри, нет ли тут коней, а еще лучше волов и фургона. За гостиницей была большая конюшня. - Он поглядел вниз, на Скола. - Не думаю, что у нас есть время идти пешком.
  Когда три женщины пошли за пожитками (Ненанда помялся и двинулся следом), Нимандер оглядел вход в таверну. Он колебался - даже отсюда было кое-что видно - простертые темные тела, упавшие стулья... мухи громко жужжали в полумраке.
  - Не надо, - простонал сзади Скиньтик. - Не надо.
  - Я уже видел мертвецов.
  - Не таких.
  - Как это?
  - Они все еще улыбаются.
  Нимандер поглядел на искаженное лицо ближайшего из друзей и кивнул. А потом спросил: - Что заставило сбежать жрецов?
  - Думаю, Араната, - отвечал Скиньтик.
  Нимандер кивнул. Он думал так же. Они взяли Скола - даже когда погибли селяне, жрецы взяли Скола, самую его душу, как дар Умирающему Богу. Но они ничего не смогли сделать с остальными. Араната сопротивлялась. Боясь кары, они сбежали в ночи - далеко, наверное, в Бастион, под защиту своего бога.
  - Нимандер, - пустым голосом сказал Скиньтик, - на нас надавили.
  - Да.
  - И пробудили. Снова.
  - Да.
  - Я надеялся... больше никогда...
  "Знаю, Скиньтик. Тебе бы шутить и смеяться, как подобает благословенной натуре. Но лицо, с которым ты встретишь грядущее... будет таким же, как у нас всех. Разве мы не глядели друг на друга в такие времена? Разве не видели зеркал, которыми стали друг другу?
  Разве не отводили глаз?
  Мы пробудились.
  То, что остается в таверне - только начало. Всего лишь Скол и его неустойчивая ярость. Но с этого момента в дело вступаем мы".
  Даже Фаэд промолчала на это. Но где-то глубоко в его разуме, так глубоко, что было почти не слышно, рыдала женщина.
  
  ***
  
  Сторонник слепого оптимизма может верить, что сломанное со временем исправляется, восстанавливается из обломков, становясь даже сильнее после испытаний. И, конечно же, мудрее. Какая же иная награда полагается за страдания? Но никому не нравится идея, что сломанное может остаться таковым - не умирая (и убирая тем самым с глаз живущих свидетельство жалкой неудачи), но и не возрождаясь. Душа в руинах не должна оставаться упорной, не должна цепляться за жалкое существование.
  Друзья отстраняются. Знакомые не замечают его. Падший обнаруживает себя в обособленном мире, в котором нет убежища от одиночества, ведь одиночество - истинная награда за выживание. За жизнь вечного урода и калеки. Но кто не выберет такую участь, если альтернативой является всеобщая жалость?
  Разумеется, жалость - чувство, почти вымершее среди Тисте Анди. Эндест Силан видел в этом необычайный дар, благословение расы. Он не протянул бы так долго, если бы имел жалость. Что до мучений памяти... ну, просто удивительно, как долго возможно выносить ее атаки. Он знал, что не уникален в этом отношении - ведь это бремя целого народа. Достаточное, чтобы посрамить его одиночество? Он не был уверен.
  Тьма так давно безмолвствует. Мечты услышать шепот ее Королевства - места, где он родился - стали всего лишь угольками. Так что неудивительно, что сейчас он сидит в темноте комнаты, покрывшись потом, и каждая струйка словно похищает тепло из дряхлой плоти. Да, они открыли Куральд Галайн в этом городе - это был акт совместной воли, но сила его безлика - Мать Тьма покинула их, и никакое желание ничего не изменит.
  Но тогда... что это было?
  Кто говорит с такой силой?
  Не шепот, но глас, крик, полный... чего же? Негодования. Противоречия. Ярости.
  Кто это?
  Он знал, что не единственный расслышал тревожный клич. Должно быть, все в Черном Коралле его слышали. В этот миг каждый Тисте Анди сидит или стоит, сердце колотится в груди, глаза открылись в страхе или удивлении. А может быть, и в надежде.
  Возможно ли?..
  Он подумал посетить храм, услышать от самой Верховной Жрицы... что-то, пророчество, объявление. Но вместо этого вскочил, выбежал в коридор, пошел вверх по лестнице, круг за кругом, словно в вихре лихорадки. В покои Лорда - он споткнулся, увидел Аномандера Рейка сидящим в кресле с высокой спинкой, лицом к высокому окну. Внизу сталкивались потоки моря, поднимая из неведомых глубин черную и серебряную муть.
  - Мой Лорд, - прохрипел Силан.
  - У меня есть шанс? - спросил Аномандер Рейк, не сводя взгляда с далекого водоворота.
  - Мой Лорд?
  - Харкенас. Ты согласен с ее... убеждениями, Эндест Силан? Правильно ли я вижу грядущее? Перед явлением Света мы вели гражданскую войну. Мы были уязвимы перед силами, что должны были родиться. Без крови Тиаматы я не смог бы достичь... мира, единства.
  - Владыка, - только и смог вымолвить Силан.
  Рейк, казалось, понял, ибо вздохнул. - Да, на редкость неустойчивый мир. Покой смерти для слишком многих. Что до единства... ну, оно оказалось короткоживущим, не так ли? Но я все еще гадаю... если бы мне удалось - удалось всё - изменились бы мои намерения?
  - Мой Лорд - что-то происходит.
  - Да.
  - Что нам делать?
  - Ах, друг мой, ты поистине имеешь право спрашивать. Не обращай внимания на Жрицу и ее ответы - она всегда одна и та же. Кто бросает военный клич Куральд Галайна? Давай поищем ответ между ее ног. Все это уже стало утомительным. Но не повторяй моих слов Спинноку Дюраву - я не хочу лишать его кратких удовольствий.
  Эндесту Силану хотелось кричать, хотелось броситься на Лорда, схватить за шею и выдавить... выдавить что? Он не знал. Сын Тьмы был, по его разумению, умнейшим существом среди всех смертных и бессмертных, им встреченных. Его мысли бежали по тысячам троп одновременно, и невозможно было предсказать ход беседы, угадать, какой путь он выберет.
  - На этот раз я не смогу дать ответа, - сказал вскоре Рейк. - Боюсь, что и Спиннок не сможет. Он нужен... в другом месте. - Тут он повернул голову и уставился в глаза Эндеста Силана: - Это выпало тебе. Снова.
  Эндест ощутил, как душа сворачивается в ужасе, прячется в пещерку, которую выдолбила когтями в опустошенной шахте его сердца. - Владыка, я не могу.
  Аномандер вроде бы подумал над его отказом - десять тысяч троп сплелись, и что-то новое вызвало на его лице слабую гримасу удивления. Он улыбнулся: - Понимаю. И не буду просить снова.
  - Тогда... как же? Кто? Владыка, я...
  Сухой тон Аномандера Рейка жестоко противоречил сути его слов: - Возрождение в ярости. О, как я хотел бы это увидеть! - Его голос изменился. - Ты был прав - ты не можешь следовать за мной. Не вмешивайся ни во что, Эндест Силан. Не становись между двух сил, ибо не сможешь побороть ни одну из них. Ты можешь ощутить потребность - борись с ней всей силой воли. Нельзя тебя потерять.
  - Владыка, я не понимаю.
  Но Аномандер воздел руку.
  Да, эманация пропала. Темнота снова стал спокойной. То, что пришло в мир, уже исчезло.
  Эндест понял, что трепещет. - Оно... оно вернется, Лорд?
  Сын Тьмы глядел на него до странности затуманенными глазами; затем он встал и подошел к окну. - Гляди. Море внизу снова спокойно. На редкость ценный урок. Ничто не вечно. Ни насилие, ни мир. Ни горе, старый друг, ни гнев. Хорошенько погляди на темные воды, Эндест Силан. Смотри на них все грядущие ночи. Чтобы успокоить страхи. Оно даст тебе уверенность.
  Да, он понимает, что получил полную отставку.
  Озадаченный, страшащийся непонятного его рассудку будущего Эндест Силан поклонился и вышел. Коридоры, лестницы. Даже эха не осталось. Он припомнил старую молитву, которую однажды прошептал перед битвой.
  "Пусть Тьма примет каждое мое дыхание в Свое.
  Пусть наши жизни ответят смерти
  И пусть не буду я одинок".
  Но сейчас он чувствовал себя как никогда одиноким. Он хорошо знал: воины больше не возглашают этой молитвы. Тьма не ожидает их дыхания, последнего выдоха, создающего мост между жизнью и смертью. Воин Тисте Анди сражается молча, а когда гибнет - гибнет одиноким. Более одиноким, чем способны понять те, кто не Тисте Анди.
  Потом новое видение вошло в разум, заставив подскочить и замереть посредине лестницы. Верховная Жрица, спина выгнута, вопль экстаза - или отчаяния. Какая разница?
  Ее поиск. Ее ответ, который вовсе не был ответом.
  "Да, она молится за нас, не так ли?"
  
  ***
  
  - Он тревожится, - пробормотала Селинд, наконец сумев стряхнуть хватку леденящего оцепенения. - Искупитель шевелится. Он пробудился по причинам неизвестным и - для нас - непостижимым. Он в большой тревоге...
  Шестеро пилигримов, сгрудившихся у костра, закивали, хотя ни один не был одарен ее восприимчивостью к тонким материям. Они все еще слишком связаны упрямыми потребностями плоти; разумеется, к их смущению прибавляется трепет, ведь Пленник Ночи оставил их, и они увидели в его уходе отказ. Они считали его решение справедливым, ибо никто не оказался достойным Сирдомина и даруемой им защиты. Да, он был прав, отказавшись от них. Они подвели его. Неким, все еще не вполне понятным образом. Селинд понимала ход их мыслей и даже - в некотором приближении, хотя и это было удивительно, учитывая ее юные года - понимала природу родившегося в них самоуничижения. Жестоко нуждающиеся люди быстро находят за что корить себя, быстро взваливают на плечи бремя вины за вещи, которые не способны контролировать или изменить. Она начинала понимать: это скрыто в самой природе веры, религии. Нужда, которую невозможно удовлетворить самому, перекладывается на кого-то иного, более великого (или на что-то), и такая сдача себя позволяет сбросить громадную, непосильную тяжесть.
  В вере можно отыскать отпущение. Облегчение.
  Но здесь лежит еще более громадное противоречие. Верующие отдают все в руки Искупителя - но ему по самой его природе некому передавать, негде найти облегчение. Ему невозможно сдаться.
  В чем же награда Искупителя?
  Такие вопросы не для ее ума; возможно, они воистину лежат за пределами возможностей понимания. Так что сейчас ей предстоит решить вопрос более приземленный, на редкость горький. Дюжина бывших солдат, вроде бы из паннионской Тенебрии, терроризирует лагерь паломников. Они грабят приходящих, прежде чем те успеют положить приношения в Курган. Происходят драки, а теперь вот случилось изнасилование. Собрание неформальных вожаков лагеря призвало ее, просит о помощи; но что она может сказать? "Мы ошиблись, доверяясь Пленнику Ночи. Мне так жаль. Он оказался не таким, каким был по нашим представлениям. Он поглядел мне в глаза и отказался. Извините. Ничем не могу помочь..."
  - Ты говоришь, Жрица, что Искупитель тревожится, - начал глава собрания, жилистый мужчина средних лет, бывший прежде капустанским купцом. Он уехал до осады, жил беженцем в Салтоане, где собственными глазами видел Изгнание, ночь, когда были выдворены проникшие в город агенты Паннион Домина. Он одним из первых пришел паломником к Великому Кургану и, похоже, намерен жить здесь весь остаток жизни. Все его богатства стали приношением кургану, стали даром богу, который был человеком, человеку, которого он некогда видел своими глазами. - Разумеется, причиной тому Градизен и его негодяи. При жизни Искупитель был солдатом. Неужели он не протянет руки, не сокрушит тех, кто охотится на его сторонников?
  Селинд подняла руки ладонями кверху: - Друзья, нельзя тешиться пустыми разговорами. Единственный мой дар - это... восприимчивость. Но я не верю, что причина тревоги Искупителя - дела Градизена и его когорты. Надвигается... что-то. Еще не скоро... но сила грядущего заставляет меня трепетать. - Она поколебалась, но сказала: - Оно имеет привкус Куральд Галайна - садка Тисте Анди. И, - тут она нахмурилась, - чего-то еще, что я уже ощущала. Много раз. Словно буря ярится на далеком юге, возвращаясь снова и снова.
  На нее смотрели недоумевающие лица.
  Селинд вздохнула. - Видели тучи в далеком море? Можем ли мы остановить их движение? Может ли кто из нас отогнать ветра, дожди и град? Нет. Подобные силы превыше нас, за пределами нашей досягаемости. Они ярятся как захотят, они ведут войны в небесах. Вот что я ощущаю, друзья - нечто посылает волны сквозь эфир, буря поднимается на юге, и поэтому Искупитель ворочается в тревоге.
  - Тогда мы для него никто, - сказал купец, горестно прищурившись. - Я отдал всё, все богатства ради еще одного равнодушного бога. Если он не может нас защитить, к чему всё?
  Хотелось бы ей знать ответ на такой вопрос. Не в нем ли самая суть жреческого вдохновения? Перемолоть зерна сомнения в приемлемые ответы, пообещать путь к полному спасению... показать блага и выгоды, даруемые мудростью божьей, разогреть тлеющие угольки словно опахалом священного дыхания. - Я чувствую, - сказала она с запинкой, - что вера, дающая точные ответы на любые вопросы, не является истинной верой. Единственное ее предназначение - утешать, успокаивать разум, прекращая тем самым вопрошание. - Она подняла руку вверх, чтобы предупредить возражения, возможные даже среди шестерых серьезных, искренних приверженцев.
  - Неужели дело веры - даровать покой, когда со всех сторон процветает неравенство - а оно воистину процветает! Неужели праведник должен слепо проходить мимо, довольный свой моральной чистотой, радуясь душевному миру? О, вы можете протянуть отверженным руку, указать следы свои - и они сойдут с обочин, и число их возрастет, пока за вами не пойдет целая армия. Но будут, всегда будут и те, что отвергнут протянутую руку. Те, что ищут, потому что искания в природе их... они боятся искуса самодовольства, не верят простым ответам. Станут ли они вашими врагами? Разъярится ли ваша армия? Нападет ли на неверных? Сокрушит их и растопчет?
  Друзья мои, не это ли описание ужасов, только что пережитых нашей землей? - Ее взор сосредоточился на купце. - Не это ли разрушило Капустан? Не это ли отвергли правители Салтоана, безжалостно изгнав монахов Панниона? Не с этим ли сражался Искупитель?
  - Все это, - бросила женщина, - не облегчит боли моей дочери. Ее изнасиловали, и в глазах ее видна лишь пустота. Она ушла в себя и может никогда не вернуться. Градизен схватил ее и уничтожил. Он избежит всякого наказания за такое дело? Он смеялся мне в лицо, когда я взяла свою дочку. Когда стояла перед ним и держала ее истерзанное тело. Он смеялся надо мной!
  - Искупитель должен вернуться, - завил купец. - Он должен защищать нас. Должен объяснить, чем мы не угодили ему.
  Селинд обвела взором лица и увидела страх и гнев, боль и растущее отчаяние. Ей не хотелось прогонять их - но что можно сделать? Она не просила, чтобы ее делали жрицей - она даже не вполне понимала, как стала ей. Разве у нее нет собственной боли? Нелегкой истории? Как насчет плоти, которую она недавно вкушала? Это было не кровавое мясо чужаков. Нет, Первенцы Тенескоури, Дети Мертвого Семени были совершенно особенными, да, совершенно необычными - они желали есть сородичей, ибо разве это не доказательство их необычности? Что паломникам до жестокой нужды, пригнавшей ее сюда?!
  - Ты должна пойти к нему, - сказал купец. - Мы знаем, где его найти. В Черном Коралле. Я смогу провести, Жрица. Вместе мы потребуем помощи - он был сирдомином, избранным клинком тирана. Он задолжал нам! Задолжал!
  - Я пыталась...
  - Я помогу тебе, - настаивал купец. - Я докажу ему наше желание исправиться. Воздам Пленнику Ночи подобающие почести.
  Остальные закивали; купец приободрился и продолжал: - Мы все поможем. Мы все станем за тебя, Жрица. Когда мы дадим понять, что случилось, когда мы окружим его в проклятой таверне, где он играет с проклятым Тисте Анди - как посмеет он еще раз отвернуться от нас?
  "Что за святая простота! Как насчет собственных ран Сирдомина? Поглядите на свое рвение и задайте вопрос: что мне сделать со своим сочувствием, когда я встану перед ним и начну выкрикивать требования? Неужели вам не жаль вашу Жрицу?" - Хорошо же. - Она встала, одернув шерстяной халат. - Веди же, купец, туда, где можно его найти.
  
  ***
  
  Какой-то человек оперся о стойку бара и чихал так яростно, что явно мог потерять зубы; пока длился его приступ, никто за столом не разговаривал. Руки жадно сжимали кружки, келик блестел на губах; глаза тускло сверкали, внимательно следя за игрой.
  Спиннок Дюрав ждал, пока Сирдомин сделает ход, придумает неожиданный способ укрепить трещащую оборону - он же всегда припрятывает пару сюрпризов, его тактический гений способен задержать или даже отбросить Дюрава. Не в этом ли самая суть соревнования, его яркая слава?
  Припадок чихания наконец окончился. Наверное, слишком много келика. Человек обильно высморкался, а потом сплюнул устрашающе черную мокроту. Спиннок Дюрав давно видит такие темные пятна на стенах, полах, мостовых. Во всем городе. Иноземный келик продается лучше эля и даже вина. Среди пьяниц появились его приверженцы - выпученные глаза, отвислые губы, языки как черные пиявки. Среди Тисте Анди он таких не видит - но это, возможно, лишь вопрос времени.
  Спиннок пригубил вина, с удовольствием отметив, что пальцы больше не дрожат. Заставший его совершенно неподготовленным выброс силы Куральд Галайна прекратился, оставив за собой лишь смутное беспокойство. Вино стало чуточку горьким. Странные происшествия ночи - кто знает, в чем их значение?
  Он подозревал, что Верховная Жрица может подкинуть пару идей, хотя ее заявления по сути никогда не меняются, не так ли? Слегка улыбнувшись, он сделал еще глоток. Сирдомин скривил губы и откинулся на стуле. - Этой атаки я не переживу, - заявил он громко. - Обман Шута был отлично разыгран, Спиннок. Я не предполагал такого.
  - Неужели? - спросил Спиннок. - С такими союзниками?
  Сирдомин поморщился, поглядев на двоих игроков, и горько хохотнул. - А, да. Вижу, о чем ты. Келик утащил у них разум.
  - Лучше скажи - заточил. - Гарстен облизнул запятнанные губы. - Хотя могу поклясться, что в иные ночи он становится сильнее. Верно, Фулдит?
  - Э? А. Подозреваю. Когда уползешь в логово, Сирдомин? А? Ресто, тащи еще бутылку!
  - Может быть, - буркнул Сирдомин, - это мой разум затупился. Похоже, пора сдаваться.
  Спиннок промолчал, хотя почувствовал разочарование. Нет, потрясение. Он видел, что счет равный, полагал, что и противник видит это столь же ясно, но желает чего-то лучшего, необузданного. В иные ночи талант Сирдомина словно взрывался, именно в такие моменты он начинал бесстрашный гамбит, способный, казалось, перевернуть весь мир игральной доски. Может быть, если подождать еще...
  - Сдаюсь, - сказал Сирдомин.
  Слово сказано, кризис обозначен.
  - Ресто, принеси нам кувшин, будь так... - Сирдомин не договорил. Он чуть не свалился со стула, как будто в грудь ударила невидимая рука. Выкатившиеся глаза смотрели в сторону двери.
  Спиннок развернулся, чтобы поглядеть на забредших в "Надрай" чужаков. Юная женщина в грубом коричневом халате, с короткими волосами - короче даже, чем у Верховной Жрицы, но того же полночного цвета. Бледное лицо, тихое и изящное, темно-карие глаза; они оглядели сумрак, отыскав наконец цель: Сирдомина. За ней толпились другие - люди в лохмотьях с написанной на лицах паникой.
  Женщина - вожак сделала шаг внутрь.
  Сирдомин сидел, словно прибитый к стулу гвоздями. Его лицо успело побелеть и теперь темнело, глаза полыхали гневом.
  - Пленник Ночи...
  - Это мое убежище, - сказал он. - Уйди. Быстрей.
  - Мы...
  - "Мы"? Погляди на спутников, жрица.
  Она повернулась как раз вовремя, чтобы увидеть спину последнего в дверях таверны.
  Сирдомин фыркнул.
  Однако юная женщина держалась храбро. Халат распахнулся - у нее не было пояса - и Спиннок понял, что она едва вошла в возраст. Жрица? Ага, Великий Курган, Искупитель. - Пленник Ночи, - продолжала она голосом, который лишь немногие не согласились бы слушать бесконечно долго, - я здесь не ради себя. Мои спутники были настойчивы; даже если мужество изменило им, нужда осталась не менее важной.
  - Они пришли с требованиями, - сказал Сирдомин. - Но права требовать у них нет. Они поняли это, едва увидели меня. Пора и тебе сделать то же, что сделали они.
  - Я должна попытаться...
  Сирдомин вскочил так резко, что заставил вздрогнуть даже заторможенных Гарстена и Фулдита. Оба испуганно вытаращили глаза.
  Но жрица даже не моргнула. - Я должна попытаться, - повторила она, - ради них¸ не ради себя. Мы осаждены в лагере...
  - Нет, - прервал Сирдомин. - У тебя тоже нет права.
  - Умоляю, хотя бы выслушай.
  Жесткий тон ее слов удивил даже Сирдомина. Гарстен и Фулдит, подхватив кружки и бутылки, торопливо покинули стол.
  Спиннок Дюрав встал, слегка поклонившись, и двинулся к выходу. Проходя мимо Ресто (тот замер с кувшином в руках), он сказал чуть слышно: - На мой счет, пожалуйста. Сегодня ночью Сирдомин даже не вспомнит о тебе.
  Ресто замигал и не сразу кивнул.
  В темноте за дверями "Надрая" Дюрав остановился. Он почти ожидал увидеть толпу пилигримов, но улица была пуста - они действительно ушли, сбежали. Наверное, уже на полпути к лагерю. Да, у последователей Искупителя слишком слабые хребты. "За одним исключением", поправил он себя, когда наружу вышла жрица.
  Она прошла десяток шагов и зашаталась, словно ноги не желали ее держать. Затем поплотнее закуталась в халат, сделала еще два, три шага - и остановилась, поворачиваясь в сторону Дюрава.
  Он вышел вперед. - Извини, Жрица, - произнес он.
  - Ваш друг взял себе кувшин. Намерен сидеть долго. Если вам не все равно, заберите его звона через два - мне не хотелось бы, чтобы он провел остаток ночи на грязном полу.
  - А я думал, такая возможность тебя порадует.
  Жрица нахмурилась: - Нет. Он Пленник Ночи.
  - И что это должно значить?
  Она нерешительно ответила: - Каждый день - до недавних пор - он приходил к Великому Кургану и склонялся перед ним. Не чтобы помолиться или бросить безделушку.
  Спиннок Дюрав с недоумением спросил: - Но зачем же?
  - Полагаю, он хотел бы сохранить это в тайне.
  - Жрица, он мне друг. Я хорошо вижу его озабоченность...
  - И почему это так вас тревожит? Это больше чем просто дружба - я чувствую. Друзья обычно предлагают сочувствие, даже больше - но в глубине души таится каменная мысль: "Хорошо, что беда друга не коснулась меня ..." Но с тобой и Сирдомином не так. Нет, - она сделала еще шаг, в глазах отразился вызов, - он отвечает на твою нужду. Ты видишь его таким, и сердце кровоточит.
  - Мать Тьма! Женщина!
  Она отпрянула, ощутив его негодование. Отвела взор. - Извините, сэр. Пленник Ночи встает на колени перед Курганом и приносит Искупителю самый драгоценный дар. Свою компанию. Он ни о чем не молит. Он приходит облегчить одиночество Искупителя. - Она провела рукой по коротким волосам. - Я хотела кое-что рассказать, но он не пожелал слушать.
  - Могу ли...
  - Сомневаюсь. Я пыталась рассказать, что ощущаю рядом с Искупителем. Сэр, ваш друг ошибается. - Она вздохнула и отвернулась. - Если бы все поклонники поклонялись без нужды... Если бы они являлись к спасителю без мыслей о его величии и его долге, приходили как друзья... - она снова бросила на него взгляд, - что бы могло случиться тогда? Я гадаю...
  Он смотрел ей в спину, чувствуя себя посрамленным, слишком потрясенным, чтобы преследовать и выпытывать ответы, детали, в которых так нуждался. Ему нужно узнать, что делать с Сирдомином. Ради нее.
  "Ради нее?
  Но при чем тут она? Ради Бездны, что она сделала со мной? И как, во имя Матери, смог Сирдомин ей сопротивляться?"
  
  ***
  
  Сколько женщин у него было? Потерян счет. Возможно, было бы лучше, если бы он хоть раз поделился даром долгой жизни. Да, лучше, чем следить, как немногие остававшиеся рядом с ним достаточно надолго теряли красоту, сдавали юность - пока Каллору ничего не оставалось как избавиться от них, запереть, одну за другой, в некоей башне на иссеченном ветрами холме? Что же еще мог он сделать? Они впадали в убожество старости, а убожество ранит его чувствительность. Слишком много горечи, слишком много злобы в жарких глазах старух, следящих за ним. Разве он сам не старится? Да, их год - один удар сердца Каллора, но поглядите на морщины, заметьте, как постепенно слабеют мышцы, как поседели волосы...
  "Но разве мы не выбираем для костра самое медленно сгорающее дерево?" С этой мыслью он пошевелил носком сапога угли костра, поглядел, как взвиваются к небу искры. Иногда ярое пламя быстро сгорающей древесины дает особенный жар. Твердое дерево горит медленно, размягчается и дымится, прежде чем осесть грудой пепла. А ткань каучукового дерева - о, как она горит! Ослепительно, да. От такого сияния не смог бы отвернуться ни один мужчина.
  Жаль, что приходится убивать всех зачатых им детей. Он не сомневался, что почти все жены и любовницы оставались недовольны. Но ведь он не настолько жесток, чтобы сомневаться. Да уж. Он вырывал призрачных детей из рук матерей, едва они выходили из чрева; разве в этом не было милосердия? Никто не прилепляется сердцем к мертвому, даже матери. Привязанность, да... вот истинная потеря времени. Что важнее, истинная слабость. Чтобы править империей - сотней империй - нужна изрядная объективность. Всех нужно использовать, переделывать как заблагорассудится. Он начинал грандиозные строительства, чтобы прославить свою власть; но мало кто понимал, что важна не законченная постройка, а работа и все вытекающее - господство над жизнями, покорность, тяжкий труд. Он мог заставить их трудиться десятки лет, смотрел, как проходит поколение за поколением глупцов, работающих каждый день, всю жизнь - так и не поняв, что именно значили их труды и жизни для него, Каллора. Да любая мыслящая душа завыла бы от жестокой несправедливости, от расточительства жизней.
  На его взгляд, в этом и таится секрет цивилизации. Сколько бы он не пользовался этим секретом, приблизиться к полному пониманию не удавалось. Готовность вполне разумных (во всем другом) существ расщепляться и отдавать громадный процент ограниченной жизни ради служению кому-то другому. Какова награда? Ну, разве что некоторая безопасность. Цемент стабильности. Надежная крыша. Почти полная тарелка. Любимые отпрыски, обреченные на тот же изнурительный труд. Неужели это равный размен?
  Для него - совсем не равный. Он понимал это с самого начала. Он не отдал бы ничего от своей жизни. Не служил бы никому, не отдавал бы труд ради обогащения и усиления власти какого-нибудь придурка, воображающего, что ему достался самый сладостный из даров. Что он великодушен. Что работать на него - благо для рабов! О боги! Что за обман! Ложь, наглая и бесстыдная!
  Сколь многие правила "цивилизованного поведения" разработаны ради защиты подлых схем контроля и власти немногих над многими? Правила эти защищают до смерти (обычно смерти многих, лишь изредка - немногих). Ради них написаны законы, ведутся войны, нарушителям угрожают суровые репрессии - ах, что за деньки были! Как он наслаждался жестокостью!
  Он не будет одним из множества. Он доказывает это снова и снова, и снова. И продолжит доказывать.
  Корона - в пределах досягаемости. Нужно лишь провозгласить себя королем. Власть не над обычной империей - эта игра утомила его уже давно - но над целым миром. Над Королевством, наделенным всеми возможными из существующих сил. Сила плотной земли, свободные элементы, сверкающая воля веры, извивы политики, религии, социальных союзов. Возможность ощутить сплетение связей, что тянутся из типично трагических корней "золотых веков" прошлого, якобы свободных от боли, и устремляются в века грядущие, на блеск абсурдных обещаний. И сквозь все это падают дожди забвения, каскады и водопады ошибок и смертей, страданий и нищеты... бог сломанный и осужденный навеки остаться таковым... о, Каллор знает, что сможет захватить власть у такого создания, оставив его скитаться без сил и смысла.
   Всё - всё это - в пределах досягаемости.
  Он снова пнул угли, слишком короткие сучки, из которых сложил короткоживущий костер, и проследил, как многочисленные веточки превращаются в белый пепел. Среди углей было видно несколько костей, остатков жалкой твари, которую он съел прошлой ночью.
  Грязная полоса облаком протянулась по лику звездного неба; завешенная пылью луна еще не взошла. Где-то на равнине завывали койоты. Вчера он набрел на торговый тракт, ведущий на север и юг. Глубокие колеи от фургонных колес, следы волов. Мусор по сторонам. Если подумать, довольно неприятно. Он привык к одиночеству, в котором единственными признаками деятельности человека были вспыхивающие на западном горизонте палы - это номады и их таинственные занятия, что-то связанное со стадами бхедринов и потребностью в свежей траве, как он подозревал. Если они и выследили его, то благоразумно держались подальше. Проходя пустоши, он тревожил древних духов - деталь, которая когда-то раздражала его, и приходилось ловить и убивать духов. Теперь все не так. Пусть ноют и порскают, трещат и боязливо стонут в тисках кошмаров и чего похуже. Пусть их смертные потомки прячутся в высоких травах, пока он не пройдет мимо.
  У Верховного Короля совсем иные заботы. И раздумья, которыми он может занять ум...
  Он сел прямо, напрягая каждое чувство. Нарастающая сила на севере. Каллор медленно вставал, вперившись во тьму. Да, там что-то клубится, но что? И... да, иная сила, и эту он хорошо знает. Тисте Анди.
  Вздох превратился в свист - зубы его изрядно поредели. Разумеется! Если он продолжит двигаться в том же направлении, совершит полный круг - назад в то жуткое место... как его? Да, Коралл. Неразбериха из-за Паннион Домина. О, что за глупость! Жалкий, неуклюжий идиотизм того дня!
  Может быть, это двое тех проклятых охотников? Им удалось его выследить, и сейчас они рванулись к югу, готовые к встрече лицом к лицу? Что же, он будет рад. Случалось ему убивать драконов, и чистокровных и Солтейкенов. Разумеется, по одному. Двоих за раз... это будет вызов. До сих пор погоня выглядела жалкой, неуклюжей. Так легко обмануть их, отвести в сторону. Он много раз мог устроить ловушку - наверное, так и надо было сделать. Он хотя бы смог узнать причину назойливого - да, просто патологического! - упорства. Он действительно сильно разгневал Рейка? Это кажется смехотворным. Сын Тьмы не из породы одержимых; никто из Тисте Анди не упорен, и это ли не главная их слабость? Слабость воли.
  Чем же он разозлил Корлат и Орфанталя? Тем, что не остался в тот день, не стал сражаться на стороне обреченных глупцов? "Пусть малазане истекают кровью! Они были нашими врагами! Пусть Т'лан Имассы предают Серебряную Лису - она заслужила!
  Это была не наша война, Бруд. Не наша война, Рейк. Почему ты не слушал меня?
  Ба! Так приходите ко мне, Корлат, Орфанталь. Идите! Покончим со всей этой чепухой!"
  Двойная вспышка силы медленно угасала.
  Далеко на востоке койоты возобновили злобное тявканье.
  Он поглядел в небо, увидев явление луны, ее уродливую улыбку - отраженный свет солнца, мутная пыль растревоженного сна. "Погляди на себя. Твое лицо - мое лицо, давай без обмана. Избитое кулаками, но поднимающееся вновь и вновь, снова выходящее в путь. Небу плевать на тебя, дорогуша. Звезды даже не видят тебя.
  Но ты идешь и идешь, потому что так нужно".
  Последний пинок по углям. Пусть трава запылает за спиной - ему все равно. Нет, он не закончит круг - никогда не заканчивал, и это сохраняет ему жизнь уже очень давно. Зачем менять привычки?
  Каллор двинулся дальше. На север. Там, припоминал он, есть селения и дороги, и большой торговый тракт, вьющийся к западу и югу через Коричные Пустоши до самого Даруджистана. Где у него назначена встреча. Где судьба ждет, когда он провозгласит право меча и могучей воли.
  Лунный свет выделил его рваную тень. Каллор шел, не обращая внимания на подобные мелочи.
  
  ***
  
  Три тощие лошади, давно не чищенный вол и телега с погнутой осью и ломаным тормозом: единственные сокровища, которые удалось отыскать во всем Морско. Тела остались гнить на полу таверны. Нужно было поджечь, сообразил Нимандер, но слишком поздно. Не хочется возвращаться на место жуткой сцены. А как насчет жертв на крестах, завернутых в тряпки, истекающих черным ихором на грязную землю? Их они тоже оставили.
  Неподвижно лежавший под одеялом на дне повозки Скол слепо глядел на боковые планки. Они насильно кормили его овсяной кашей, и теперь весь подбородок замазан. Мухи ползали и жужжали на губах. По телу то и дело пробегали судороги.
  Украден.
  Полдень третьего дня пути по ровной дороге с отличными кюветами. Они объехали с юга Вереск, бывший прежде крупным поселением, городом. Возможно, он вернет былую славу - на этот раз благодаря богатствам келика, разбавленной формы сэманкелика, Крови Умирающего Бога. Эту и другие подробности они разузнали от купцов - целые поезда, десятки фургонов плелись почти пустыми до городков и сел к востоку от Бастиона, а назад возвращались полные амфорами мерзкого зелья - фургоны стонут от перегрузки, ползут от Бастиона, где расположился главный торговый пункт. Тракт шел южнее поселений, прилепившихся к берегам Озера Паломников. Напротив каждой деревни от тракта отделялась тропка или дорожка к северу. Более солидные перекрестки отмечали насыпные дороги, ведущие к уцелевшим городам - Вереску, Кел Тору и Сарну, который был еще далеко впереди.
  Нимандер и его группа ехали без маскировки, не выдавали себя за других. Было ясно, что сбежавшие жрецы ехали впереди и распускали слухи в каждом городе и селе. На перекрестках, в ветхих путевых станциях, в амбарах их поджидали еда, вода, фураж для животных.
  Очевидно, Умирающий Бог - или его жрецы - благословили их и с нетерпением поджидают в Бастионе. Пожертвовавший богу душу, несомненно, благословен вдвойне, и все ожидали некоего окончательного поглощения, в котором душа Скола, вполне очевидно, будет усердно пожрана обреченной на вечные муки сущностью. Неудивительно, ведь проклятые души жаждут компании.
  Если подумать, хорошо, что странствие проходит в спокойной и благоприятной обстановке. Хотя Нимандер подозревал, что его спутникам больше понравилось бы прорубать путь сквозь орды озверевших фанатиков. Если предположить, что они на такое способны.
  Удостоверившись, что коматозное состояние Скола не изменилось, он вылез из телеги и снова сел на грязную кобылу, на которой скакал с самого Морско. Ребра бедной животины выступали из - под кожи, как стальные прутья из - под старого пергамента; глаза беспокойно вращались. Попона была совсем ветхой, заплатанной и выцветшей. Но все-таки за три дня езды кобыла несколько оправилась, ведь Нимандер заботился о ней. Он не особенно любил лошадей, но ни одно животное не заслуживает дурного обращения.
  Впрыгнув в потертое седло, он заметил, что Скиньтик встал ногами на скамейку кучера; Ненанда сидел и держал поводья одной рукой, прикрыв другой глаза от солнца и всматриваясь в пустоту южных равнин.
  - Что-то увидели?
  Через миг донеслось: - Да. Кто-то... идет не спеша.
  - С юга? Но там ничего нет.
  Кедевисс и Араната привстали в стременах.
  - Давайте не останавливаться, - сказала Десра из телеги. - Тут сидеть стало нестерпимо, такая жара.
  Нимандер уже отчетливо видел пришельца. Высокий для человека. Нечесаные седые волосы вьются вокруг головы словно гало. Кажется, он одет в длинную кольчугу - она спускается до середины голеней, впереди есть разрез. Над левым плечом видна рукоять большого меча (она одна длиной в полторы ладони).
  - Старый ублюдок, - пробормотал Скиньтик. - Почему не боится так ходить?
  - Возможно, коня потерял, - равнодушно сказал Ненанда.
  Шагая так, словно перегрелся под солнцем, незнакомец успел приблизиться. Что-то в нем завладело всем вниманием Нимандера - какой-то род темного восхищения, трудно сформулировать... В разуме пронеслась череда образов. Он как будто узрел привидение, вышедшее из старинной жуткой легенды, из времен, когда боги сражались, сокрушая друг другу руками гортани, когда кровь дождем падала с неба, а небо сворачивалось свитком, обнажая берега Бездны. Все это написано в глубоких морщинах лица странника, в блеклых пустошах серых глаз.
  - Он подобен зиме, - прошептал Скиньтик.
  "Да, и еще... холоднее".
  - Что за город поблизости? - спросил человек.
  Нимандер вздрогнул, поняв, что незнакомец говорит на андийском языке. - Вереск.
  Человек повернулся лицом к западу. - Значит, там лежат Бастион и Коричный Тракт.
  Нимандер пожал плечами.
  - Вы из Коралла? - спросил странник, оглядывая группу. - Значит, он все еще стоит там? Но нет, я не узнаю никого из вас. Невероятно. И все же скажите: почему я не должен вас убивать?
  Это привлекло внимание Ненанды, он поворотился в седле и скривился, глядя на старика.
  Но у Нимандера кровь застыла в жилах. - Потому что, сэр, вы не знаете нас.
  Блеклые глаза смотрели на него. - Да, тут ты прав. Отлично. Я просто буду путешествовать с вами, поеду в повозке, ибо истрепал сапоги на треклятой равнине. Скажи, у вас есть вода и хорошая еда?
  Ненанда еще сильней извернулся, отыскивая Нимандера. - Гони дурака. Пусть пьет нашу пыль.
  Старик поглядел на Ненанду и снова обратился к Нимандеру: - Посади этого на поводок, и все будет хорошо. - Он подошел к телеге, поставил ногу на спицу заднего колеса и влез внутрь. Где замер, хмуро рассматривая простертое тело Скола. - Он болен? - спросил старик у Десры. - Вы подхватили чуму? Нет, не так - ваш род редко поддается подобным вещам. Хватит пялиться, дитя, и скажи, что с ним такое.
  - Не ваше дело, - бросила она нервно, как и ожидал Нимандер. - Если хотите загромождать телегу, хотя бы сядьте над ним, подарите тень.
  Редкие брови взлетели, слабая улыбка исказила потрескавшиеся, выветренные губы. Он безмолвно переместился туда, куда указала Десра. Сел, вытянул ноги. - Воды, дорогуша, если не трудно.
  Она еще мгновение глядела на него, а потом вытащила бурдюк, развязала. - Это не вода, - сказала она с мягкой улыбкой. - Местный напиток, называемый келик. Весьма популярный.
  Нимандер молча следил за ними. Он заметил, что Скиньтик и Ненанда тоже застыли.
  Старик скривился в ответ Десре. - Предпочел бы воду, - ответил он, но все же потянулся за бурдюком. Открыл пробку, принюхался.
  И отпрянул. - Пыль империй! - прорычал он. Закупорил бурдюк и швырнул в задок телеги. - Если тебе жаль воды, сучка, так тому и быть. Мы позже с тобой разберемся.
  - Десра, - проговорил Нимандер, натягивая поводья, - дай человеку воды.
  - Да он назвал меня сучкой!
  - Ну, а ты пыталась отравить его келиком.
  Они двинулись на запад. Еще два дня, сказал встреченный утром извозчик. Мимо Сарна и небольшого озера. К Бастиону, городу у внутреннего моря, моря столь соленого, что моряки и рыбаки не могут утонуть. В нем нет рыбы, кроме огромных угрей с челюстями как у волка. Соли не было еще поколение назад, но мир изменяется. Аминь.
  Нечистый Храм Сэманкелика ожидает их в Бастионе.
  Два дня - и встреча с Умирающим Богом. Так или иначе, предстоит борьба за душу Скола. Нимандер не думал, что жрецы просто отойдут в сторонку.
  Скача рядом с телегой, он заговорил со стариком: - Если вы едете в Бастион, сэр, вам было бы лучше отделиться от нас.
  - Почему бы это? - Вопрос прозвучал весьма равнодушно, формально.
  - Не думаю, что сумею все точно объяснить, - признался Нимандер. - Поверьте слову.
  В ответ старик снял меч, положил между собой и Сколом и улегся на спину, заложив руки за голову и сомкнув глаза. - Разбудите, когда будем есть, - сказал он.
  Потертая рукоять и покрытое царапинами навершие, широкая гарда и изношенные деревянные ножны привлекли внимание Нимандера. Старик еще способен применить зловещее, пусть и древнее оружие. Мрачные легенды, столкновения враждующих богов - да, тощий воин принадлежит во всему этому. Нимандер подобрал поводья. - Как скажете, незнакомец. - Послав кобылу рысью, он поймал взгляд Скиньтика. И не увидел привычной дурашливой усмешки. Он казался далеким, отстраненным.
  "Ну, ведь и поводов для смеха мало, не так ли?
  Несчастная моя родня.
  Так вперед, на Бастион!"
  
  ***
  
  Множество уступов вели к нижней части долины, и каждый отмечал время, когда река была шире, ее холодные воды неслись от тающих ледников и горных озер. Сейчас же лишь тонкий извитой ручей в окружении тополей полз по далекой долине. Встав на самом высоком из гребней, Скиталец поглядел на более низкий уступ, на котором стояло несколько низеньких вигвамов. Вокруг них двигались фигуры в крашеных кожах и мехах; было там и несколько собак - они уже успели подбежать к краю уступа, подняв острые уши и насторожив носы, отметив его присутствие, хотя ни одна еще не лаяла.
   Дальше паслось стадо лошадей мелкой и приземистой степной породы, которой Скиталец раньше не видел. Охряные бока и более темные бедра, гривы и хвосты почти черные. На дне долины, далеко справа, на землю спустились стервятники, уселись на островки мертвой плоти под ветвями тополей. Там бродили или щипали травку лошади более обыкновенного вида, волоча за собой уздечки.
  Двое мужчин прошли по краю уступа. Скиталец двинулся им навстречу. Эскорт Гончих покинул его этим утром - ушли псы за добычей или навсегда, он не знал.
  Люди с сожженными солнцем лицами наблюдали за его приближением. Глаза, полускрытые растянутыми складками эпиканта, полночно-черные волосы в свободных прядях с вплетенными - довольно кокетливо - белыми цветами. Длинные узкие клинки на усыпанных бусинами поясах; железо черное, кроме отточенных кончиков. Их одежды были красиво расшиты окрашенными краской нитями из кишок, беспорядочно унизаны бронзовыми заклепками.
  Старший, что стоял справа, поднял вверх обе руки, выставив ладони вперед, и заговорил на архаическом дару: - Владыка Волчьих Лошадей, привет тебе. Не убивай нас. Не насилуй наших женщин. Не кради наших детей. Не наделяй нас хворями. Оставь нам наших горных лошадок г"атенд, немых собак, пищу и кров, оружие и орудия труда. Съешь то, что мы дадим тебе. Выпей то, что мы дадим тебе. Выкури то, что мы дадим тебе. Поблагодари нас за всё. Подари семя нашей женщине, если она придет в ночи. Убивай всякого вредителя, которого увидишь. Целуй со страстью, заботься с нежностью, одари нас мудростью лет своих, но не горечью их. Не суди, и не судим будешь. Не питай ненависти и страха, и не встретишь ненависти и страха. Не зови волчьих лошадей в наш лагерь, дабы они не пожрали нас и наш скот. Привет же тебе, странник, и мы расскажем тебе важное, и покажем еще более важное. Мы киндару, хранители горных лошадок, последний клан Лама Тет Эндата - мы сеем траву, чтобы деревья не похитили небо. Привет. Тебе пора помыться.
  Слушая эти приветствия, Скиталец мог только стоять, разрываясь между смехом и слезами.
  Младший киндару - ему было около двадцати лет - сухо улыбнулся. - Чем больше чужаков мы встречаем, тем больше добавляем к словам мудрого приветствия. Это плод опыта, по большей части горького и неприятного. Если ты желаешь навредить нам, мы просим сказать слова, которые отвратят тебя от злого. Конечно, ты можешь предать, и мы ничего не сумеем сделать. Обман - не наш путь.
  Скиталец поморщился: - Обман - путь всех и каждого.
  Улыбки неудовольствия были одинаковыми - стало ясно, что это отец и сын. - Да, - сказал сын, - это верно. Если мы увидим, что ты вошел в наш лагерь, но замыслил измену, мы замыслим то же и будем стараться первыми сделать тебе то, что ты замыслил сделать с нами.
  - Ваш лагерь - действительно последний?
  - Да, мы ждем смерти. Наших путей, нашей памяти. Г"атенды снова станут вольными и дикими, пока не пропадут - ибо хранимые нами лошадки тоже последние в своей породе.
  - Вы не ездите на них?
  - Нет, мы поклоняемся им.
  Однако они говорят на дару - какой странный изгиб истории отделил их от остальных племен? Что отвратило от ферм и селений, городов и богатств? - Киндару, я смиренно принимаю приглашение и постараюсь быть вежливым гостем.
  Оба заулыбались. Младший сделал приглашающий жест.
  Тихий шум сзади заставил Скитальца повернуться: четверо номадов вставали из трав, в руках были копья.
  Скиталец снова поглядел на отца и сына: - Догадываюсь, вы слишком хорошо знакомы с чужаками.
  Они пошли в лагерь. Молчаливые собаки держались неподалеку. Навстречу выбежала группка украшенных цветами детей. Скитальца озарили широкие улыбки, крошечные руки ухватились за одежду, чтобы провести к очагам, где женщины готовили полдник. Исходят паром железные котелки с молочной жидкостью, распространяя запах острый, сладкий и какой-то алкогольный. Уже поставлена низкая скамейка на четырех ножках, покрытая попонами всех цветов радуги. Деревянные ножки вырезаны в виде лошадиных голов - носы почти встречаются под сиденьями, развиваются кудрявые гривы, залепленные охрой и какой-то коричневой краской. Мастерство изготовления голов было столь совершенным, что Скиталец смог разглядеть жилки на щеках, линии век и пыльные глаза, мутные, но бездонные. Скамейка одна, и он понимал, что предназначена она ему.
  Отец и сын, а также две женщины и дряхлый старик уселись скрестив ноги в полукруг у очага. Дети наконец разжали ручонки; одна из женщин дала им тыквы с кипяченым молоком, в котором плавали кусочки мяса. - Скатанди, - сказал отец. - Стоят ниже у воды. Они пришли делать засады на нас и лошадок, потому что мясо г"атенд высоко ценится людьми в городах. Их было тридцать, разбойников и убийц - мы съедим их лошадей, но ты можешь взять одну, если пожелаешь.
  Скиталец пригубил молоко; пар наполнил ноздри, глаза его удивленно раскрылись. Огонь в горле сменялся благословенным онемением. Слезы хлынули из глаз. Он попытался сосредоточить взгляд на говорившем мужчине. - Вы выскочили из засады. Тридцать? Вы должны быть великими воинами.
  - Это уже второй найденный нами лагерь. Все убиты. Не нами. Друг, похоже, кто-то любит скатанди еще меньше нас.
  Отец замешкался, и его сын продолжал: - Мы думаем, что ты преследуешь кого-то.
  - Ах, - вздохнул Скиталец. - Кого-то? Он один - тот, кто нападает на лагеря и убивает всех скатанди?
  Все закивали.
  - Мы думаем, он демон, грядущий подобно буре, черный от ужасного гнева. Он хорошо прячет следы. - Сын сделал странный жест рукой, шевеля пальцами. - Словно дух.
  - Давно ли демон прошел здесь?
  - Два дня назад.
  - А эти скатанди - соперничающее племя?
  - Нет. Они набежники, охотятся на караваны и жителей равнин. Говорят, они присягнули великому злодею, известному только как Капитан. Если увидишь повозку о восьми колесах, такую высокую, что у нее два этажа и балкон с золотыми перилами - говорят, ее тянет тысяча рабов - ты нашел дворец Капитана. Он высылает набеги, он жиреет на торговле награбленным.
  - Я не преследую демона, - сказал Скиталец. - Даже не слышал о нем.
  - Наверное, это хорошо.
  - Он идет на север?
  - Да.
  Скиталец подумал и еще немного отхлебнул на редкость жуткого пойла. С конем он сможет выиграть время, но конь может вынести его прямиком на демона. Не хочется сражаться с существом, способным вырезать тридцать бандитов и не оставить следов.
  Один из детей, сидевший на коленках и игравший с грязью на сапогах Скитальца, влез ему на бедро, потянулся к тыкве и вытащил кусок мяса. Помахал перед лицом Скитальца.
  - Ешь, - сказал сын. - Мясо норной черепахи очень вкусное. Молоко миска размягчает его и удаляет яд. Мы обычно не пьем чистый миска, потому что он посылает в путешествие без возврата. Слишком много - и он прогрызет дыру в желудке, и ты умрешь от большой боли.
  - Ага. Нужно было раньше сказать. - Скиталец взял мясо у ребенка, хотел было положить в рот, но остановился. - Еще что-то нужно узнать, прежде чем жевать?
  - Нет. Ночью тебе приснится тоннель под землей. Вполне безопасно. Все живое имеет память, миска свидетель. Мы готовим на нем все, иначе вкусим горечь смерти.
  Скиталец вздохнул. - Миска - это кобылье молоко?
  Раздался смех.
  - Нет, нет! - закричал отец. - Растение. Корень с клубнем. Молоко кобылы принадлежит жеребятам. У людей тоже есть молоко, и его пьют дети, не взрослые. Странник, ты из странного мира! - Он еще долго смеялся.
  Скиталец съел мясо. Действительно вкусно. Ночью, лежа под шкурами в вигваме, он видел сны о рытье тоннелей в твердой, каменистой земле, наслаждался теплом почвы, безопасностью темноты.
  Ранним утром его пробудила молодая женщина, мягкая и влажная от желания, и заключила в крепкие объятия. Он вздрогнул, когда она раскрыла его рот языком и передала сгусток слюны, пропитанной какой-то пряностью. Она не отнимала губ, пока он не проглотил комок. Когда зелье и женщина исчезли, семени в нем совсем не осталось.
  На рассвете Скиталец и отец пошли вниз, к брошенным лошадям скатанди. При помощи немых псов они поймали одно животное - отличного пегого мерина высотой в шестнадцать ладоней, с озорными глазами.
  Убитые набежники, заметил он, пока вместе с номадом перерывал лагерь в поисках хорошего седла, были буквально порублены на куски. Хотя стервятники уже потрудились, оставив от большинства тел клочки волос, рваные сухожилия и сломанные кости, было заметно, что головы и конечности рубили тяжелым лезвием. Кости в местах ударов были чисто разрезаны, а не сломаны.
  Отец принес лучшее, что смог найти; Скиталец с удивлением увидел, что седло из Семи Городов, с малазанскими армейскими клеймами на кожаных ремнях.
  Он почти закончил прилаживать ремни (мерин наконец перестал надувать живот), когда из лагеря киндару раздались крики.
  Всадник показался на том самом гребне, где вчера появился сам Скиталец; он так же замер на миг, а потом послал коня к лагерю.
  Скиталец вскочил на мерина и натянул удила.
  - Смотри на его зверя! - задохнулся мужчина позади него. - Это джаг"атенд! Мы благословлены! Благословлены! - Он стремглав помчался в лагерь.
  Скиталец послал коня за ним.
  Всадник оказался женщиной. Скиталец сразу же понял, что она из Семи Городов. Женщина выглядела усталой, носила грубые и потертые одежды; но, когда она увидела в лагере его, в глазах заплескалось яростное пламя.
  - Есть ли в мире уголок, где не натыкаешься на малазанина? - спросила она.
  Скиталец пожал плечами: - И я не ожидал встретить женщину из Угарата на спине джагского жеребца здесь, на равнинах Ламатафа.
   Ее ухмылка стала еще злее. - Мне сказали, что где-то здесь бродит демон, направляющийся на север. Убивающий всякого на пути и, без сомнения, наслаждающийся каждым мгновением этого.
  - Кажется, так.
  - Отлично, - бросила женщина.
  - Почему? - спросил Скиталец.
  Она скривила губы: - Смогу отдать ему клятого жеребца, вот почему!
  
  
  
  
  КНИГА ВТОРАЯ
  ХОЛОДНОГЛАЗЫЕ ДОБРОДЕТЕЛИ
  
  
  По рекам ребер ее, в потоках женских волос
  Я плыл, теплом согреваемый солнца,
  Ветер с вершины тела спокойствие ночи нёс
  Я в башне бровей сидел, глядел из очей оконца
  В чаше ладоней ее слепок жизни застыл
  Цветок не раскрылся в тени, стесняясь томления духа
  Пятнистою розой похищен девичий пыл
  И не спешит с любовью расстаться старуха
  Над костью высоких ног застыли два корабля
  Тропическим штормом вынесены на пески
  Кораллы исканий, воспоминаний земля
  Вернули образ любимой под тяготеньем руки
  Сыпались листья, венки наполняли дом
  Женщины новой лик знаком и неведом, как прежде
  Ведь одиночество мы ненавидим, когда обретем
  На смену ушедшей новые рвутся надежды
  В глазах отразился я, слепленный ей человек
  Так же составлен из камешков, веточек, пыли
  Мы все потерялись, мечту не исполнить вовек
  Так не ищите, не плачьте над тем, что любили
  Ибо все реки мира в одном направленьи
  Текут...
  
  Любовь сломленных,
  Бренет
  
  
  
  Глава 7
  
  
  Я могу понять твои резоны, любимая. Но неужели тебе не хочется пить?
  
  Надпись, найденная под каменной крышкой колодца
  В одном из имений Приозерного района Даруджистана
  
  
  Со всех маленьких ног мальчишка промчался под аркой ворот Двух Волов, выбежав на мощеную дорогу. Если бы он продолжал бежать прямо и прямо, она привела бы его на самый Край Мира, он мог бы стоять и глядеть на лишенный следов океан, такой широкий, что каждую ночь глотает солнце. Увы, он бежал не так далеко. На холмы, что сразу за трущобными пригородами, собирать кизяки - полную корзинку, столько, сколько сможет унести на голове.
  Сказано мудрыми и сентиментальными поэтами, что глаза ребенка видят дальше взрослых глаз, и кто посмел бы - после хотя бы мгновенного раздумья - это оспаривать? За гребнем холмов ожидала его перспектива, полная возможностей, каждая из которых показалась бы невероятной скрежещущим зубами старым дуракам, тем, что жаждут возгласить литанию личных ошибок - если бы кому-то захотелось их слушать - но никому не хочется, и разве это не доказательство: весь мир идет к черту! Но мало какой ребенок знает слово "невероятно", а если какой и знает - что же, он отметет его одним движением руки и помчится, пританцовывая, за горизонт. Не подобает трусливо ползти в будущее, нет, ты должен прыгнуть, пролететь по воздуху, горланя песню, и кто ведает - когда твои ноги наконец коснутся прочной земли, в какой неведомой стране?
  Мальчик спешил, провожаемый тусклыми глазами прокаженных, неуклюже раскорячившихся перед своими хижинами. Они забыты в логове мух, жужжащих вокруг с особенным озлоблением - вот доказательство, что у равнодушия холодные ноги! Шелудивый полудикий пес крался за ним некоторое время, оценивая с усердием животного голода, не ослабнет ли он, нельзя ли будет его повалить. Но мальчик собрал камни; едва пес подобрался близко, они полетели ему навстречу. Поджав хвост и повизгивая, пес, словно призрак, пропал из вида за кривыми лачугами, в узких запутанных переулках, вдали от главной дороги.
  Солнце стояло над головами и рассматривало землю, немигающее и всемогущее, похищая влагу со всех поверхностей, ибо ненасытима его жажда. Длинноногие птицы шагали по отмелям у Бурого Стока, взмахивая клювами, ухватывая мошек и тому подобное; немного дальше ящерицы - нырки, что гнездятся на плавучих кучах мусора, перекликались, шипя друг дружке в точном созвучии с каждым ударом колокола водяных часов, сочные звоны которого плыли над озером... хотя почему ящерицы - нырки так одержимы отсчетом искусственного времени - вопрос доныне неразгаданный, даже после столетий неутомимых трудов ученых. Не то чтобы дурнопахнущие твари готовы дать хоть грош за скорость размножения, они скорее хотят попасть в брюхо склизким пресноводным угрям, особенно любящим глотать яйца нырков; но проглотив самих нырков, угри обнаруживают, что их броня совершенно неперевариваема, а чешуйчатые чудища уже готовятся продолбить путь из желудков и скушать угрей изнутри, устроив пир обжорства. Впрочем, какое значение подробности из жизни природы имеют для ребенка, который просто пробегает мимо, и выбеленные солнцем волосы гривой вьются на свежеющем бризе? Ну, они не более чем подчеркивают ценность безразличия, под покровом которого ребенок может пройти незамеченным, проплыть как пушистое семечко в теплых течениях летнего воздуха. Лишь слабым намеком коснутся его воспоминания о снах прошлой ночи (и позапрошлой, и так далее), о лице столь порочном, глазах столь обжигающих очевидно дурными намерениями, лице, которое может преследовать его и каждый день с полной противоположностью равнодушия; представьте себе, сколь гибельной может оказаться забывчивость для мальчика, спешащего по грязной дорожке, что извивается между невысоких холмов, на коих зловредные козы столпились вокруг немногих еще случайно остающихся живыми деревьев. Ибо благословенная забывчивость может в мгновение ока изменить, оборотясь мрачным проклятием, ведь дар одного ребенка способен стать вредом для другого. Так что уделим один миг трусливому зверьку по прозвищу Цап, всем жестоким потребностям, заставляющим его цапать и мучить неродного брата, которого он вовсе не желал обрести. Он тоже процветает на равнодушии, этот коренастый, широкоплечий, неуклюжий тиран, и дикие псы трущоб отбегают от него в инстинктивном понимании: он той же породы, да еще самый злобный среди всех них.
  Этот мальчишка с раздутой от силы грудной клеткой продолжал преследование, выслеживая жертву с таящимся в душе намерением, которое далеко выходит за рамки простых побоев, увы нам. Внутренняя тварь расправила черные, волосатые, как у паука, ножки; его ладони преобразились, шевелясь на концах запястий, о да, пауки, когтелапые, зубастые и черноглазые, они могут перебежать в кулаки когда захотят, или могут плевать ядом (а почему бы не сразу и так и эдак)!?
  Еще он нес камни. Чтобы швырять в прокаженных, мимо которых пробегал, и смеяться, когда они вздрагивали или вскрикивали от боли; тогда он бросал им особо остроумные ругательства.
  На холмах солнце сделало свою работу, и мальчик уже набил корзину сухими кизяками для ночного огня в очаге. Склонившись под тяжестью словно старик, он бродил туда и сюда. Такое сокровище порадует маму-которая-не-мама, которая тревожится о нем как подобает матери - хотя, следует признать, ей не хватает чего-то очень важного, материнского инстинкта, способного пробудиться и подсказать: приемный сын живет в большой опасности. Поднатужившись и сняв корзину, он подумал, что стоит сделать перерыв и отдохнуть на вершине холма. Отсюда он сможет смотреть на озеро, на прекрасные паруса фелюг и прочих рыбацких суденышек. Отпустить разум в странствие. О, память сделана ради таких вот мгновений. Как, увы, и ради того мгновения, которое вот-вот наступит.
  Но оставим ему мгновение свободы, такое драгоценное в редкости своей. Не будем укорять за дар равнодушия и забывчивости.
  Ведь, как ни крути, это может быть последним мигом его свободы.
  На тропе у подножия холма Цап заметил добычу. Пауки на концах запястий растопырили и сомкнули ужасные черные лапы. Словно монстр, сворачивающий козам шеи просто потому, что ему это нравится, он полез вверх, не сводя глаз с маленькой спины и всклокоченной головы там, на краю обрыва.
  
  ***
  
  В медленно тонущем храме сидел Трелль, с ног до головы покрытый засохшей черной кровью; в душе его было достаточно сочувствия, чтобы облагодетельствовать весь мир, и все же он сидел с глазами тверже камня. Когда все, что можно сделать - держаться, даже бог не сумеет облегчить ураган твоего страдания.
  Под слоем крови темную кожу покрывали легкие нити татуировки - паучьей сети. Они жгли тело, руки и ноги словно раскаленная проволока; они были повсюду и, казалось, с каждым содроганием Маппо сильнее сдавливали его.
  Трижды его обливали кровью Бёрн, Спящей Богини. Паутина оказывала сопротивление, сеть пробудилась внутри и удерживала благой дар богини вовне.
  Он готов был пройти через врата Бёрн в огонь расплавленного мира подземья, и жрецы готовились открыть врата; но казалось - они не сумели создать защиту для смертной плоти. Что же делать?
  Что же, он может и уйти из этого места, от толпы охваченных скорбью жрецов. Отыскать иной путь через материк, а потом через океан. Возможно, ему следует найти другой храм, поторговаться с другим богом или богиней. Он мог бы...
  - Мы не сумели помочь тебе, Маппо Коротыш.
   Он поднял голову, встретив печальные глаза Верховного Жреца.
  - Я извиняюсь, - продолжил старик. - Сеть, некогда исцелившая тебя, оказалась на редкость... самолюбивой. Она присвоила тебя - Ардата никогда не отдает свою добычу. Она пленила тебя с целями, не ведомыми никому, кроме нее самой. Думаю, это отвратительно.
  - Тогда я смою всё, - сказал Маппо, вставая, чувствуя, как кровь трескается, срывая волоски с тела. Паучья сеть отозвалась мучительной болью. - Та, что исцелила меня во имя Ардаты, находится в городе - думаю, лучше будет отыскать ее. Может быть, я смогу вызнать намерения богини, понять, что она намерена делать.
  - Не советовал бы, - отозвался жрец. - На твоем месте, Маппо, я бы сбежал. Как можно скорее. Сеть Ардаты пока хотя бы не мешает тебе идти по избранному пути. К чему рисковать, ссорясь с ней? Нет, ты должен найти иной путь, и побыстрее.
  Маппо подумал над советом, хмыкнул. - Я вижу в ваших словах мудрость. Спасибо. Есть предложения?
  Лицо жреца вытянулось: - Есть, к сожалению. - Он взмахнул рукой, и трое юных служек пододвинулись ближе. - Они помогут отскрести кровь, а тем временем я пошлю гонца. Возможно, мы успеем заключить соглашение. Скажи, Маппо Коротыш, ты богат?
  
  ***
  
  Полнейшая Терпимость - имя было дано ей матерью, то ли почувствовавшей отвращение к дарам материнства, то ли излишне склонной к ядовитой иронии - быстро моргала (так бывало всегда при возвращении к реальности). Она очумело оглянулась, увидела вокруг выживших товарищей - те сидели за столом, стол был покрыт хаотическим нагромождением кубков, кружек, тарелок, сковородок и остатков не менее чем трех обедов. Взгляд томных карих глаз переползал с одного предмета на другой; затем она медленно подняла взгляд, обводя внутренность бара Язвы и сонные лица приятелей.
  Язва Младший был едва заметен за стойкой - он спал, положив голову на руку, из открытого рта тянулась струйка слюны. Прямо напротив него сидела крыса; она то и дело поднимала переднюю лапку и, казалось, примеривалась к зияющей черной дыре рта.
  У самого выхода валялся какой-то пьяница - или покойник? Это единственный посторонний посетитель бара, ведь сейчас раннее утро. Конечно, не считая крысы...
  Когда ей наконец удалось обратить внимание на компаньонов, она увидела, что Финт изучает ее, вопросительно подняв брови.
  Полнейшая Терпимость потерла круглое лицо, провела руками по щекам; Финт это почему-то напомнило о матери, которая обычно месила тесто на праздники - делала всякие большие круглые пироги, блестящие от меда. Мед привлекал муравьев, и ее задачей было сковыривать их, но это было хорошо, ведь муравьи с медом просто восхитительны.
  - Опять голодна, верно?
  - Сама знаешь, - ответила Полнейшая Терпимость.
  - Когда ты трешь щеки, сладкая, в глаза разум возвращается.
  Финт увидела, что Мастер Квел проснулся и зашипел - совсем как аллигатор, когда кто-то подходит к нему слишком близко. Он тревожно сверкнул глазами, озираясь, но тут же облегченно плюхнулся в свое болото. - Мне приснилось...
  - Да, - рубанула Финт, - Вы вечно действуете исходя из снов, Мастер. Если бы действительность была лучше ваших снов, мы могли бы спокойно отдохнуть. Хотелось бы дождаться...
  - Разве я не провел вас сквозь садки?
  - Мы потеряли по дороге пятерых дольщиков!
  - Вы подписывались на риск, - скривил губы Квел. - Эй! Кто тут платит?
  - Могли бы раньше спросить. Вы, разумеется.
  - Давно мы здесь? Боги, пузырь разрывается, как будто выходит папайя целиком!
  С этими словами он поднялся - морщась - и поспешил к клозету в задней части бара.
  Крыса проследила за ним подозрительными глазками и начала подкрадываться ко рту Язвы Младшего.
  Гланно Тряп подал признаки жизни, зашевелившись на стуле. - Никаких больше сделок! - зарычал он. Потом сказал, оседая: - Ох, не приносите больше пива. Остановите их! Полуша, дорогая, мне снилось, что мы занялись любовью...
  - И мне. Но это был не сон.
  Глаза Гланно широко раскрылись: - Правда?
  - Это был кошмар. Если хочешь еще пива, я разбужу Язву.
  Гланно скосил глаза. - Он проснется сам, когда не сможет дышать. Крыса позаботится. Ставлю серебряный консул - он проглотит, а не выплюнет.
  Услышав о пари, Рекканто Илк раскрыл водянисто-серые глазки: - Принимаю. Но что, если он сделает и то и то? Проглотит, подавится и выплюнет? Говоря "проглотит", ты имел в виду - съест и прожует?
  - Опять пустая болтовня. Когда это кончится, Илк? Ты хочешь пари или хочешь уточнить условия?
  - Суть в том, Гланно, что ты всегда говоришь неясно, назначая пари. Требуется ясность...
  - Что мне требуется, это... ну, я сам не знаю, но что бы это ни было, тебе не отдам.
  - Любовь была, но я не отдавалась, - заявила Полнейшая Терпимость. - Никому из вас, это точно. Там был мужик, о да, и однажды я его отыщу, закую в кандалы, закрою в своей комнате и превращу в хныкающий обрубок. А потом мы поженимся.
  - Женитьба бывает раньше хныканья, - сказал Гланно. - Я мог видеть сон о тебе, милочка, но это самое большее, что я мог. Это называется увиливанием.
  - Уверен? - спросила Финт. Тут дверь заскрипела, она повернулась на стуле. Робко вошел молодой мужчина в широкой бурой рясе. Глаза его походили на свежеотложенные черепашьи яйца. Подняв рясу, он осторожно перешагнул пьяного, пробрался к их столу. Если бы у него был хвост, подумалось Финт, хвост висел бы, поджатый между ног.
  - Ммм. Ммм.
  - Это должно означать "Мастер"? - спросила Финт.
  Юнец кивнул, глубоко вздохнул и попытался снова: - Переговоры насчет доставки, да?
  - Мастер Квел безоговорно склонен одержать, - заявил Гланно Тряп.
  - Поддержать, имеется в виду, - объяснила Финт. - Что нужно доставить и куда?
  - Не что. Кого. Куда - не знаю.
  - Скажу тебе вот как, - произнесла Финт. - Иди назад, приводи того, кто заказывает, и мы займемся делом. Понял? И не споткнись на пути назад.
  Кивая, юнец торопливо убежал.
  - И давно ты ведешь переговоры? - покосился на нее Илк.
  - Знаешь, - пробурчала Финт, - любой мало-мальски владеющий Деналом целитель исправит твое косоглазие.
  - А тебе что?
  - А то, что ты чуть голову мне не снес, слепой идиот. Я похожа на рычащий труп?
  - Иногда. Ну, я ведь все понял в последний миг...
  - Когда я поднырнула и пнула тебя промеж ног.
  - Верно, трупы не такие сообразительные. Улажено? Я задал вопрос.
  - Задал, - вступил в разговор Гланно Тряп. - Слушайте, нам не хватает шести, семи человек. Скоро мы никуда не сможем путешествовать.
  - Может, и сможем. Короткие, легкие поездки.
  Все вытаращили на нее глаза.
  Финт вздохнула: - Чудно. Я просто забочусь о Квеле. Он может никогда не выйти из клозета.
  - Может, он помер, - предположила Полнейшая Терпимость.
  - Внутренностно раздорван, - сказал Гланно. - Не думаю, что мне хочется на это глядеть.
  - И вот выходит крыса! - зашипел Рекканто Илк.
  Они оглянулись и затаили дыхание.
  Пауза... задергался нос... мелкие торопливые шажки... Очень близко, так близко, что крысу окатило зловонным дыханием. Она отпрянула.
  - Два консула, что она упадет замертво.
  - Давай точнее! Она упадет замертво когда-нибудь, так?
  - Боги подлые!
  Крыса приободрилась и снова подступила ближе. Подобралась, вытянула шею - и начала лакать из лужицы слюны, работая серебристым язычком.
  - Я так и думала, что она это сделает, - провозгласила Полнейшая Терпимость.
  - Врешь.
  - Итак, он никогда не проснется, - сказал Рекканто, - и я тут умру от жажды.
  Дверь клозета заскрипела, Мастер Квел вышел, пошатываясь. Казалось, ему вовсе не полегчало. Маг подошел к ним. - Эта папайя... мне нужен лекарь...
  - Или торговец фруктами, - предположила Финт. - Слушайте, у нас наклюнулся новый контракт.
  Глаза Квела выпучились сильнее, он развернулся и похромал к клозету.
  - Смотри, что ты наделала! - рявкнул Рекканто.
  - Это не моя папайя, так?
  
  ***
  
  В столь раннее утро улицы Даруджистана - кроме уличных рынков - были призрачными, усыпанными мусором, но и отчего-то волшебными. Золотой свет солнца погладил каждую поверхность нежной рукой художника. Слабый туман, наползший ночью с озера, отступил, и воздух сделался прозрачным. В бедных кварталах открывались ставни верхних этажей, из них лилось содержимое ночных горшков, обдавая мостовые и невезучих горожан, все еще лежавших мертвецки пьяными. Еще миг - и крысы побежали подбирать бесплатное угощение.
  Печальный Верховный Жрец повел Маппо из храмового квартала вниз, в Приозерный район, в обход стены Второго Круга, а затем срезал путь через район Гадроби. По сути, Трелль повторял свой ночной путь в обратном направлении. Они шли, а город пробуждался вокруг, протирал спросонья глаза и разевал рты, заметив тщедушного жреца и его огромного спутника - варвара.
  Наконец они вошли на узкую, уступчатую улочку, которую перегородила большая украшенная резьбой карета. Маппо видел нечто подобное раньше, хотя не мог вспомнить, где. Шесть скучающих на вид лошадей стояли в упряжи. Вокруг кто-то навалил сена, виднелось также немало свежих экскрементов - все указывало, что упряжка стоит тут довольно долго.
  Жрец подвел Маппо к ближайшей таверне. - Туда, - сказал он. - Трайгальская Торговая Гильдия создана как раз для таких путешествий, что требуются тебе. Разумеется, они берут дорого, но чему удивляться?
  - Заказчику требуется искать их где попало? Не похоже на эффективный подход к делам.
  - Нет, у них есть конторы. Где-то. Боюсь, детали мне неизвестны. Я узнал об этом экипаже, потому что он прибыл, проломив стену магазинчика моего кузена. - Указав на руины неподалеку, жрец улыбнулся как человек, забывший, что такое искренняя улыбка. И дернул плечами: - Все эти причуды судьбы. Благословение, интуиция и так далее. Если не удастся договориться, Маппо Коротыш, тебе предстоит длинный и утомительный путь. Так что постарайся. - Он поклонился, отвернулся и ушел.
  Маппо поглядел на таверну. И вспомнил, где именно видел подобную карету.
  В Треморлоре.
  
  ***
  
  Дольщица Финт встала и потянулась, явственно ощутив все болезненные узлы в спине. И тут дверь открылась. Внутрь, поднырнув под притолокой, протиснулась чудовищно громоздкая фигура: с плеча свешивается бесформенный мешок, на поясе зловещего вида нож. Чертов Трелль.
  - Гланно, - сказала она. - Лучше вытащить Квела.
  Последний оставшийся в живых возчик их экипажа поморщился и похромал к клозету.
  Она следила за варваром, перешагнувшим через пьяницу и направившимся к бару. Крыса подняла голову и поспешно удалилась по стойке. Трелль потряс голову Язвы Младшего. Бармен кашлянул, медленно выпрямился, утер рот, близоруко заморгал. А потом поднял глаза, окинул взором нависающую фигуру гостя...
  Заблеял и отступил на шаг.
  - Не обращай внимания, - крикнула Финт. - Тебе нужны мы. Сюда.
  - Что мне нужно, - ответил Трелль на сносном дару, - так это завтрак.
  Мотая головой, Язва помчался на кухню, где его встретила визгливая женщина. Оглушительная тирада затихла, едва захлопнулась дверь.
  Финт притащила скамейку от ближайшей стены, ибо никакой стул не выдержал бы варвара, и показала рукой: - Иди сюда, садись. Но знай: мы избегаем Семиградья. Там недавно воцарилась ужасная чума. Хотя трудно сказать, как все обернулось.
  - Нет, - сказал, подходя, Трелль. - Я не намерен возвращаться в Семь Городов или Немил.
  Скамейка затрещала под его весом.
  Полнейшая Терпимость смотрела на гостя до странности жадным взглядом. Рекканто Илк просто смотрел, раззявив рот; пряди шевелюры двигались, так сильно он двигал мышцами скальпа.
  Финт сказала Треллю: - Правда в том, что мы в плохой форме для путешествий сколько-нибудь... дерзких. Мастеру Квелу нужно поискать новых дольщиков, а это может занять дни, даже целую неделю.
  - Ох, это неудачно. Говорят, ваша Гильдия имеет конторы в Даруджистане...
  - Да, но я случайно знаю: свободен лишь один экипаж. Куда вы надеетесь доехать и как быстро?
  - Где ваш мастер? Или вы уполномочены вести переговоры?
  Тут Гланно удалось наконец вытащить Мастера Квела из клозета. Мастер был бледен, он покрылся потом; казалось, ноги не совсем его слушаются. Финт встретила его несколько дикий взор. - Как, лучше?
  - Лучше, - прохрипел мужчина. Гланно кое-как удалось усадить его в кресло. - Это был проклятый почечный камень. Размером с палец. Никогда не думал... ну, забудем. Боги, это кто?
  Трелль привстал, чтобы поклониться. - Извините. Мое имя Маппо Коротыш. - Он снова уселся.
  Финт заметила, что Квел облизал губы. Протянутая за кружкой рука тряслась. Он скривился, обнаружив, что кружка пуста, и опустил ее на стол. - Самый знаменитый Трелль изо всех. Печально знаменитый. Ты потерял его, не так ли?
  Темные глаза варвара сузились.
  - Ах, понимаю. Куда? - прохрипел Квел, как будто его душили.
  - Мне нужно на континент под названием Летер. В империю Тисте Эдур, управляемую безумным императором. Да, я готов заплатить за работу.
  Финт никогда не видела хозяина столь возбужденным. Удивительно. Ясно, Квел узнал имя Трелля, что означает... гм, что-то.
  - И, э... он встретился с безумным императором, Маппо? В ритуальном поединке?
  - Не думаю!
  - Почему?
  - Думаю, что... ощутил бы ...
  - Ты имел в виду - конец света?
  - Может быть. Возможно, случилось что-то иное. Не могу сказать, Мастер Квел. Я хотел узнать, возьмете ли вы меня туда?
  - У нас мало людей, - ответил Квел, - но я могу сходить в контору, полистать список кандидатов. Провести быстрый опрос. Скажем, завтра утром я смогу ответить.
  Могучий воин вздохнул. И огляделся: - Мне некуда идти. Можно бы остаться здесь до завтра.
  - Звучит разумно, - согласился Квел. - Финт, идешь со мной. Остальные приберите здесь, поглядите за лошадями, каретой и все такое. Держитесь неподалеку, составьте компанию Маппо - у него, может, и большие клыки, но он не кусается.
  - А я кусаюсь, - сказала Полнейшая Терпимость, подарив Треллю зазывную улыбку.
  Маппо довольно долго глядел на нее, потом потер лицо и встал. - Так где завтрак?
  - Идем, Финт, - сказала Квел, морщась и вставая.
  - А вы сможете?
  Кивок. - В конторе заправляет Харадас - она сможет достаточно быстро исцелить меня...
  - Отлично. Поддержать под руку?
  
  ***
  
  В любви, как хорошо знает легион угрюмых поэтов, нет ничего незначительного. Зато есть множество позывов, которые путают с любовью, например: похоть, жажда обладания, обожание, зловещие формы сдачи, в которой воля человека истекает жертвенной кровью, а также одержимости фетишистского сорта - поклонение мочкам ушей или пальцам на ногах или срыгнутой пище. Наконец, имеется склонность стареющих людей к соревнованию, что у самых старых - хотя от кого, как не от них, стоило бы ожидать мудрости - проявляется в форме безумной зависти.
  Подобная нехватка сдержанности запустила множество кораблей, потопив столь же большое их число, если смотреть на дела с отдаленной перспективы - что является не только рекомендуемой, но, во имя всех вздохов мирского ветра, возможно, самой насущной чертой способности выживать - но молитесь, дабы сие округлое эго не потонуло бездумно в исчислении сонмища скучных рассказов о горестях, потерях и тому подобном и не погрузилось в бормотание жалоб на одиночество, которое вовсе не является сознательным выбором живого существа!
  Так обратите внимание (с явным облегчением) на эту троицу, в коей для каждого любовь отягчает любое мгновение, словно вулкан, готовый взорваться под скрежет континентов, содрогание долин и шевеление земных щелей - но нет, честь диктует необходимость некоторого исследования того, что кипит и шевелится под твердью. Лишь двое из троих содрогаются и извиваются в сладкой муке того-что-может-быть-любовью, а субъектом их захваченного внимания является никто иная, как третья в их хрупком трио, ибо она, будучи по природе женственной, еще не решила и, возможно, никогда не решит - что не устает показывать. А если двое в некоей точке грядущего принесут себя в жертву, соперничая в любви ... ну что же, много угрей ползает в тине, не так ли?
  Итак, трое соединились на войне, а еще сильнее спаялись несчастием желаний после окончания войны. Ныне они обнаружили себя в славном городе Даруджистане, двое преследующих одну, куда идет одна, туда же устремляются и двое, а она гадает: насколько далеко они смогут зайти. Интересно!
  Она безграмотна, но все же накарябала имя в списке - если допустить, что эти знаки, напоминающие предсмертные судороги куриного сердца, могут верно передать ее имя; и смотрите! верные спутники тут как тут, первый выводит на редкость сложную подпись, по которой можно заключить, что его зовут Пятно Экстатического Слизня, тогда как второй, поглядев на подпись первого, при помощи кисти, присыпки и ногтей изображает закорючку, напоминающую змею, что старается пересечь площадь, на коей целое племя привлекает танцами внимание жалких богов дождя. Затем оба поклонника встают, сияя от гордости и скаля друг на друга зубы, а их любовь отходит к ближайшему навесу, под которым старушка с водорослями в волосах жарит фаршированных мышей.
  Двое поспешили за ней, отчаянно желая оплатить ей завтрак - а может, забить старушку до бесчувствия (их движения намекали как на первое, так и на второе).
  Вот так верховный маршал Джула Бревно и верховный маршал Амба Бревно, а также болотная ведьма по прозвищу Чудная Наперстянка, все трое из Волонтеров Мотта, оказались в одном шаге от добровольного вступления в ряды дольщиков как раз тогда, когда Мастер Квел и Финт пришли в контору Трайгальской торговой Гильдии. И, хотя три человека не вполне соответствовали потребностям Квела, они пришлись как нельзя кстати, учитывая жестокую нужду Маппо.
  Итак, им все же не придется ждать до завтра. Вот это довольно значительно.
  Счастливые дни!
  
  ***
  
  Заговоры - путь цивилизованного мира, заговоры как реальные, так и воображаемые; в азарте ходов первых и ответных теряет всякое значение правдоподобие исходных схем. В подземной, самой тайной комнате имения Советник Горлас Видикас усадил приятелей - Советников Шардена Лима и Ханута Орра в компанию достойных гостей; вино лилось словно из фонтана Королевы Снов - ведь если не сны, то по крайней мере безответственные мечты завладели их вниманием на всю ночь.
  Все еще опьяненные и, возможно, истощенные излишком самоуважения, они сидели и дружелюбно молчали, и каждый ощущал себя мудрее своих лет, каждый чувствовал биение силы, против которой бессильны доводы разума. Что-то назревало под опущенными веками, и троим мужчинам казалось: в мире нет ничего недостижимого.
  - Коль станет проблемой, - сказал Ханут.
  - Ничего нового, - пробормотал Шарден, и двое поддержали его тихим, осторожным смехом. - Хотя, - добавил он, поигрывая серебряным колпачком для свечей, - если мы не дадим ему повода для подозрений, он не сможет выдвинуть никаких законных возражений. Наш кандидат весьма уважаем, не говоря уже о его безвредности - по крайней мере физической.
  - Точно так, - покивал головой Ханут. - Но, узнав, что его выдвигаем мы, Коль исполнится подозрений.
  - Тогда играем как намечено, - ответил Шарден, отправляя в небытие огонек ближайшей свечи. - Мы лупоглазые, полные самомнения и неловкой дерзости, мы жаждем похвастать новыми привилегиями, поэтому продвигаем в Совет нового члена. Вряд ли мы будем первыми среди глупцов и неумех, так?
  Горлас Видикас заметил, что внимание его отвлечено - он припоминал, что все это они уже обсуждали. Снова и снова в течение ночи, и в наступивший день. Они жуют одну и ту же безвкусную жвачку. О, его компаньоны слишком любят звуки собственных голосов. Превращают диалог в спор, даже если во всем согласны, и уже трудно различить, где слова одного, где слова второго, все переплелось.
  Что же, от них все равно есть польза. То, что он заварил здесь - отличное доказательство.
  Ну конечно же, Ханут снова уставился на него и задал все тот же вопрос: - Этот твой дурак того стоит, Горлас? Почему он? Как будто к нам каждую неделю не подкатываются очередной прожектер, желающий купить голоса в Совете! Понятное дело, это помогает нам держать дураков на коротком поводке, получая выгоду за выгодой. Вероятно, однажды мы поймем, что слишком задолжали - и придется выдвинуть их на первые роли. Но пока мы богатеем и наращиваем влияние вне стен Совета. Видят боги, у нас хватает богачей и без этого типа.
  - Он не станет играть с нами в шлюху и сутенеров, Ханут.
  Тот недовольно нахмурился: - Вряд ли это приличная аналогия, Горлас. Забыл, что ты самый младший из нас?
  "Я тот, кому досталась женщина, которую вы оба хотели бы затащить в постель. Не стыдите меня за "шлюх" и "сутенеров". Вы сами готовы дорого платить за нее". Разумеется, на его лице, принявшем сейчас особо добродетельное выражение, эти мысли не отразились. - Ну да, он не станет играть в пустые игры. Он хочет войти в Совет; в ответ нам гарантирована его поддержка, когда мы наконец вытолкнем старых болтунов, отвергнем их окаменелые пути и возьмем НАСТОЯЩУЮ власть.
  Шарден хмыкнул: - Это кажется удачной сделкой, Ханут. Я устал, хочу поспать. - Он погасил свечу и встал: - Ханут, я нашел новое место для завтраков. - Тут он улыбнулся Горласу: - Я не хочу обидеть тебя тем, что не приглашаю с нами. Скорее, дружище, я думаю, что жена будет рада приветствовать тебя завтраком, а ты с радостью разделишь его с ней. Совет не соберется раньше полудня, в конце концов. Лови удовольствия где сможешь, Горлас.
  - Я провожу вас, - отозвался он с натянутой улыбкой.
  
  ***
  
  Почти вся магия, с которой знакома Госпожа Чаллиса Видикас, относится к совершенно бесполезному сорту. В детстве она, разумеется, слышала о великом и ужасном волшебстве. Да разве она своими глазами не видела Отродье Луны? Той ночью крепость опустилась так низко, что чуть ли не скреблась днищем о высокие городские крыши; в небе летали драконы, а возникший на востоке шторм, как рассказывали, был порожден яростной магической войной в Гадробийских холмах. Потом произошло что-то безумное в саду Госпожи Симтали. Но все это ее почти не затронуло. Она скользила по жизни и по миру так же, как и большинство людей - магия навещала ее разве что в виде целителя, вызванного по поводу легкого недомогания. Ну, еще у нее есть несколько зачарованных штучек, призванных вводить в сонный транс или развлекать.
  Один из таких предметов сейчас лежит перед ней, на столике - полусфера из почти совершенного стекла, в которой подобие луны плавает и сияет, почти как настоящая луна в ночном небе. Лик луны весьма правдоподобен. Луна именно такая - по крайней мере, была такой до недавнего времени (ведь сейчас она стала туманным, нечетким пятном).
  Дар на свадьбу, вспомнила она. Впрочем, чей это дар, она уже давно забыла. Вероятно, одного из неназойливых гостей, старомодного романтика. Мечтателя, искренне желавшего ей блага. Приходится ночью прикрывать шар, если хочется темноты - его искристое сияние достаточно сильно, чтобы читать книги. Но, несмотря на такое неудобство, госпожа Чаллиса бережно хранит подарок, всегда держит рядом.
  Не потому ли, что Горласу он не нравится? Или потому, что когда-то он казался ей обещанием... чего-то... хотя постепенно стал символом противоположного рода? Крошечная луна, да, сияющая вечно и ярко, но плененная, лишенная выхода. Ее сверкающий маяк - крик о помощи, крик неумирающей надежды, стойкого оптимизма.
  Сейчас она смотрит на предмет - и ощущает клаустрофобию, словно сама разделила участь луны. Но ей не суждено сиять вечно, не так ли? Нет, ее красота увянет; она уже увядает. Так что... хотя она обладает символом того, что может быть, символ этот начал внушать ей скорее чувство восхищенного негодования. Глядеть на него, как сейчас, означает чувствовать жгучее, с почти сладостной болью разрывающее разум касание.
  Ибо предмет начал питать в ней некое желание. Возможно, в нем скрыта магия более могучая, чем ей казалось; да, чары, балансирующие на самой границе проклятия. Обжигающий свет дышит в ней, наполняет разум странными мыслями и вызывает всё более сильную жажду удовольствий. Ее затягивает в темный мир, в место гедонистической вседозволенности, в место, где не думают о будущем и легкомысленно отмахиваются от прошлого.
  Это место манит ее, обещает благословение вечного мгновения; она знает, что его можно отыскать где-то не здесь.
  Она расслышала на лестнице шаги мужа. Наконец-то решил облагодетельствовать ее своим обществом, хотя после целой ночи пьянки будет невыносим. Как все мужчины, будет топорщить перышки, хвастаться, гордиться собой... Она плохо спала и теперь, говоря правду, не в настроении его принимать. Да ведь она уже довольно давно не в настроении, вдруг потрясенно поняла Чаллиса - и торопливо встала, удалившись в личный будуар. Прогулка по городу успокоит нервы. Да, побродить без цели, поглазеть на оставшийся после ночного праздника мусор, позабавиться, следя за людьми - тусклые глаза, небритые физиономии, слабое ворчание затухающих споров...
  Она сможет позавтракать на террасе одного из самых элегантных ресторанов - возможно, в "Кесаде" или "Овальной Жемчужине", откуда виден Парк Бортена. Слуги будут выгуливать там собак, няньки толкать колясочки, в которых среди тонких шелков и ватных подушечек нежится новое поколение привилегированных горожан.
  Там, за свежими фруктами и графином изысканного белого вина - а возможно, и за кальяном - она станет наблюдать за суетой жизни внизу, уделяя лишь мимолетное внимание и собакам, которых она не хочет, и детям, которых у нее нет и, скорее всего, не будет, если вспомнить о пристрастиях Горласа. Мимоходом, забавляясь, подумает о родителях мужа, их нелюбви к ней - убеждены, что она бесплодна, нет сомнений, но разве женщина может забеременеть сама от себя? И о своем отце, недавно овдовевшем, о грустных глазах и улыбке, которую он выдавливает при каждой встрече. Снова подумает, что нужно бы отвести его в сторонку и предупредить - но о чем? Да, о муже, Хануте Орре и Шардене Лиме, их общих делах. Им снится схема великого триумвирата тиранов; наверное, они уже планируют осуществление своей мечты. Но ведь он же рассмеется, не так ли? Скажет, что все молодые члены Совета одинаковы, пылают амбициями и великими замыслами; что их возвышение - лишь вопрос времени, оно неостановимо, словно морской прилив, скоро они сами поймут это и прекратят разрабатывать бесконечные планы захвата власти. Терпение, скажет он ей, это добродетель, приходящая последней. "Да, зачастую слишком поздно, чтобы иметь хоть какую-то ценность, дорогой отец. Погляди на себя, на жизнь, проведенную с женщиной, которую ты никогда не любил. Сейчас ты наконец освободился - чтобы обнаружить, что уже сед, сутул, спишь по десять звонов каждую ночь..."
  Такие и подобные мысли тревожили ее, пока она освежалась и выбирала наряд. Она слышала, как Горлас сел на кровать в своих покоях. Без сомнения, стягивает сапоги, отлично зная, что она тут, в крошечной комнатке. Но ему все равно.
  Что же предложит ей Даруджистан в столь солнечный день? Ну, она скоро увидит, не так ли?
  
  ***
  
  Она отвернулась от собравшихся во дворе учеников, скользнула по нему глазами и осклабилась: - А, ты...
  - И это твоя новая поросль, да? Сладкое лобзанье Апсалар, Стонни!
  Ухмылка стала кривой гримасой; Стонни ушла в тень колоннады, где уселась на скамью под аркой, вытянула ноги. - Я не отрицаю, Грантл. Но я кое-что заметила. Сынки благородных поначалу приходят ленивыми, слишком толстыми и равнодушными. Искусство меча - это что-то, навязанное отцами и столь же скучное, как уроки игры на лире или счет. Почти все не способны удержать учебный клинок полсотни ударов сердца кряду. Я рассчитываю, что за восемь месяцев они едва-едва перестанут отличаться от ходячих соплей. Сладкое лобзанье Апсалар? Да, я согласна. Это кража, точно так.
  - Вижу, ты хорошо научилась красть.
  Женщина провела рукой в перчатке по правому бедру: - Новые лосины. Ну разве не роскошь?
  - Поразительная.
  - Черный бархат на старушечьих ногах так не играет.
  - И на моих тоже.
  - Чего хотел, Грантл? Вижу, полоски наконец-то поблекли. Я слышала, ты прямо сиял, когда вернулся.
  - Катастрофа. Мне нужно сменить работу.
  - Не будь смешным. Эта - единственная, в которой ты хоть что-то смыслишь. Болванам вроде тебя нужно быть в поле, прокладывать путь, рубя толстые черепа бандитов и прочей дряни. Когда ты начал задерживаться в городе, я поняла: городу несдобровать. Но так уж случилось, что мне нравится здесь жить, потому чем скорее ты снова выйдешь на тракт, тем лучше.
  - Я тоже скучал по тебе, Стонни.
  Женщина фыркнула.
  - Бедек и Мирла хорошо поживают, кстати говоря.
  - Дальше не надо.
  Он вздохнул и почесал лицо.
  - Я сказала, Грантл.
  - Слушай, все, о чем я прошу - короткий визит...
  - Я посылаю деньги.
  - Неужели? Первый раз слышу. Бедек ни разу не рассказывал. Судя по тому, как они живут, посылаешь ты слишком мало или слишком редко.
  Стонни сверкнула глазами: - Цап встречает меня у дверей, деньги передаются прямиком ему в руки. Уверяю, Грантл. Да как ты вообще смеешь? Я официально оформила усыновление и, черт дери, ничем им ни обязана.
  - Цап. Ну, похоже, это все объясняет. В следующий раз попробуй отдать Бедеку или Мирле. Кому угодно, кроме Цапа.
  - Ты хочешь сказать, мелкий дерьмец крал деньги?
  - Они едва перебиваются. Что же, зная тебя так хорошо, как знаю я, становится понятно - приемные они родители или нет, но ты не захотела бы видеть их голодающими. Особенно сына.
  - Не зови его так.
  - Стонни...
  - Отродье насильника. Я гляжу в запрокинутое лицо Харлло - а вижу ЕГО лицо. Ясно вижу, Грантл. - Она покачала головой, отказываясь смотреть ему в глаза, подтянула напряженные ноги; всякая бравада исчезла - женщина обхватила себя руками, и Грантл снова ощутил, как рвется на части сердце. Но он ничего не может сделать, ничего не может сказать. Будет только хуже.
  - Лучше тебе идти, - сказала она натянуто. - Возвращайся, когда мир станет погибать, Грантл.
  - Я подумываю о Трайгальской Торговой Гильдии.
  Ее голова резко повернулась: - С ума сошел? Страдаешь стремлением к смерти?
  - Возможно.
  - Тогда иди с глаз моих. Иди, беги и помирай где подальше.
  - Твои ученики готовы упасть, - переменил тему Грантл. - Повторять приемы в низком приседе - это любому нелегко. Сомневаюсь, что они смогут приползти завтра.
  - Забудь о них. Если ты уже решил записаться к трайгаллам, так и скажи.
  - Я думал, ты сможешь меня отговорить.
  - С чего бы? у тебя своя жизнь, у меня своя. Мы не женаты. Мы даже не любовники...
  - В этой области успехи есть, Стонни? Кто-нибудь мог бы...
  - Прекрати. Прекрати болтать. Ты каждый раз приходишь с одним и тем же, весь полный жалости и, черт подери, сочащийся святостью. Пробуешь и пробуешь убеждать...
  - Убеждать? В чем?
  - Что я еще человек. Но все, проехали. Стонни Менакис умерла несколько лет назад. Сейчас перед тобой воровка, ведущая школу по обучению сущим пустякам чертенят с мочой в жилах. Я здесь для того, чтобы выдоить дураков досуха, освободить от монеты. Я здесь просто для того, чтобы врать им: "Ваш сын или ваша дочь скоро станут чемпионами среди фехтовальщиков".
  - Так, значит, ты не станешь отговаривать меня от трайгаллов. - Грантл повернулся к выходу. - Вижу, здесь от меня добра не будет. Извини.
  Однако, когда он уже собрался уходить, она схватила его за локоть: - Не надо.
  - Не надо чего?
  - Не забирай последнего, Грантл. Стремление к смерти - совсем нехорошая штука.
  Чудно, - буркнул он и вышел.
  Что ж, опять только все замутил. Ничего нового, увы. "Надо бы отловить Цапа, устроить встряску - другую. Хотя бы вытрясу правду. Пусть колется, где спрятал сокровища. Не удивляюсь, что он любит сидеть на пороге. Похоже, один глаз всегда настороже".
  Итак, Грантл возвращается к своим неприятным истинам - к жизни, которую тратит зря, к бесполезным вещам, о которых зачем - то решил заботиться... Ну, не совсем так. Есть этот мальчик. Но вряд ли роль изредка приходящего дяди можно считать особо достойной. Какую мудрость он может передать? Весьма малую, если поглядеть на руины прошлой его жизни. Товарищи мертвы или сгинули, последователи гниют в земле; груды пепла старых битв, десятки лет, потраченных на защиту чужих доходов, каких-то бесчестных скоробогачей. О, Грантл мог иногда отказываться от службы, даже пускать кровь нанимателям. Не славно ли?
  Вот почему, если подумать хорошенько, Трайгалл Трайдгилд начинает все сильнее тянуть его. Дольщик - человек честный. У него есть вложения в общее дело, он защищает свое добро, а не добро какого-то жирного дурака, потирающего во дворце потные руки.
  Неужели это стремление к смерти? Едва ли. Многие дольщики выживают, а те, что поумнее, успевают выйти вовремя, получив денег достаточно для покупки особняка, для того, чтобы провести остаток лет в благословенной роскоши. Ох, вот это как раз для него, не так ли? "Что же, если ты хорош только в одном деле, прекращая им заниматься, мигом становишься бездельником!"
  А очередной служитель Трича станет скрестись у дверей. "Летний Тигр взревет, о Избранный. Но ты бесстыдно возлежишь на шелковых простынях. Как насчет битв? Как насчет крови и стонов умирающих? Как насчет хаоса и вони выпущенных кишок, тел, свернувшихся в грязи и слизи, зажимающих смертельные раны? Как насчет ужасного сражения, из которого выходишь столь восхитительно живым?!"
  Да, как насчет всего этого? "Дайте мне валяться, раскатисто и умиротворенно урча. Пока война сама меня не найдет. Если никогда не найдет - будет просто отлично".
   Ба, никого ему не обдурить, а в особенности себя самого. Он не солдат, это верно, но похоже, что бойня сама его находит. Проклятие тигра, который бредет, обдумывая свои дела - и вдруг толпа пучеглазых дураков несется с пением в лес, аж земля дрожит. Это истина? Едва ли, ведь повода охотиться на тигров нет. Точно? Похоже, он придумал эту сцену или подхватил из снов Трича. Но разве охотники не осаждают зверей, выгоняя из логовищ, пещер и нор? Толпа бормочет скудные оправдания насчет потравы скота, хотя на деле жаждет кровушки.
  "Загоните меня, вот как? Давайте, прошу..." Он вдруг обнаружил, что настроение изменилось, став подвижным как ртуть, кипящим от ярости.
  Он шагал по улице, был уже близко от своего жилища, когда прохожие потеряли лица, став просто ходячими кусками мяса, и ему хотелось убить их всех.
  Взгляд вниз, на руки - он видел, что тигровые полоски врезаются кожу, став черными словно гагат; он понял, что глаза сейчас светятся, зубы оскалены, клыки влажно блестят; он понял, почему смутные формы - прохожие разбегаются с дороги. Если один подойдет близко - он выбросит руку, отворит горло и вкусит языком соленой крови. Но дураки мчались прочь, заползая в двери или убегая по боковым улочкам.
  Разочарованный, лишенный острых ощущений, он обнаружил себя у своей двери.
  Она не поняла - или поняла слишком хорошо. Так или иначе, она права, когда говорит: он не принадлежит ни этому городу, ни другому. Они все - клетки, а он так и не сумел научиться трюку обитания в клетке.
  В любом случае, мир слишком высоко ценят. Да поглядите на Стонни. "Я возьму свою долю, свое состояние и куплю новую жизнь - жизнь со слугами и все прочим, дом со стеной и садом". Он будет приказывать выносить себя в сад, будет сидеть и греться на солнце. Отлично воспитанные дети; да, какой-нибудь злобный учитель, способный взять Цапа за горло и научить некоторому уважению. А если не уважению, то ужасу. А для Харлло - шанс в будущем.
  "Один - вот все, что мне нужно; неужели я не вытерплю одного? Самое меньшее, что я смогу для них сделать. А пока Стонни примет меры - позаботится, чтобы деньги доходили до Мирлы.
  Так где я видел ту проклятую карету?"
  Он опять стоит у своей двери, но лицом к улице. Нагружен пожитками, взял оружие и подбитый мехом дождевик - новенький, пахнет овцой - ясно, что должно было пройти время, но это несущественно, важно не то, что ты сделал, а то, что должен сделать. Без задних мыслей. Никаких колебаний, вялого взвешивания возможностей, никакого шатания взад-вперед, называемого иными "здравым размышлением".
  Предстоит путь. Это тоже несущественно. Да, все несущественно, кроме мгновения, когда выскакивают когти и запах жертвы горчит в воздухе. Это Мгновение ждет где-то впереди, и он приближается, шаг за шагом, ибо если тигр решил, что пришло время охоты - значит, пришло время охоты.
  
  ***
  
  Цап крался за жертвой, гордясь умением таиться, выслеживать тварь, что сидит в высокой траве, ни о чем не ведая. Доказательство, что Харлло не годится для реального мира, мира, в котором всё - угроза и нужно самому заботиться о себе, иначе о тебе "позаботятся" другие. Вот урок истины, и Цап готов преподавать его в этих пустошах.
  В руке он держал мешочек с серебряными консулами, которые приносила Тетя Стонни - два слоя мешковины и шнурок, чтобы носить на шее. Когда монеты ударились о висок Харлло, звук получился отменным, по телу Цапа аж трепет прошел. То, как ненавистная голова своротилась набок, как тело шлепнулось о землю... да, это зрелище он готов боготворить.
  Цап еще немного попинал бесчувственное тело, но без стонов и плача в этом оказалось мало забавы, и он ушел. Подобрал тяжелую корзину с кизяками и направился к дому. Мать порадуется подношению, поцелует в лоб; он выиграет время, а когда кто-нибудь спросит, куда делся Харлло... ну, он скажет, что видел его на пристанях, болтающим с каким-то матросом. Когда мальчишка не вернется ночевать, Мирла пошлет за Грантлом, попросит обойти побережье; там они поймут, что вечером отчалили два корабля, или три, и на каждом наверняка были юнги. А может, и нет - кому интересно помнить такие мелочи?
  Потом будет недовольство, тревога, а потом и скорбь; но это продлится недолго. Цап станет драгоценным чадом, единственным оставшимся, единственным, кого они могут защищать, беречь и лелеять. Так все бывает, так всё и будет.
  Улыбаясь яркому утреннему солнышку, поглядывая на длинноногих птиц на грязном мелководье слева, Цап не спеша брел домой. Хороший день. День, когда чувствуешь себя таким живым, таким свободным. Он исправил мир, целый мир.
  
  ***
  
  Пастух, нашедший мальчишку в траве у вершины холма, что смотрит на Майтен и ворота Двух Волов, был стариком с артритическими коленями; пользы от него уже немного, и вскоре придется стать безработным - хозяин стада заметит, как тяжело он опирается на посох, как шатается. Осмотрев мальчика, он удивился, что тот еще жив. Пришлось думать, что же можно сделать для этого беспризорника.
  Стоит ли трудиться? Он мог бы привести жену и телегу, вдвоем они подняли бы тельце и отвезли назад, в хижину у берега озера. Следили, выживет или нет, кормили бы, если он очнется.
  Ну, много чего можно тут подумать. И все мысли неприятные, но кто вам сказал, что мир - приятное местечко? Найти ничью вещь - честное дело. Он уверен, есть какое-то правило, закон, вроде нахождения остатков кораблей на берегу. Что ты нашел, то твоё, его можно продать. Отлично, монета им пригодится.
  Старик тоже решил, что день выдался хороший.
  
  ***
  
  Он вспоминал детство - как бешено носился по улицам и аллеям, как залезал на крыши и проводил целые ночи, завороженно следя за печально знаменитой Дорогой Воров. Как влекла его романтика странствий в таинственном свете луны, над головами храпящих в комнатах олухов - а вполне возможно, и жертв.
  Бешеная беготня - для ребенка одна дорога ничем не хуже другой, хотя самая лучшая - та, на каждом шагу подбрасывающая под ноги тайны и опасности. Даже потом, когда опасности стали вполне реальными, такая жизнь казалась Резаку полной перспектив, и сердце его билось, переполненное восторгом.
  Но сейчас он понял: романтика - для дураков. Никто не оценит отданного сердца, никто не увидит, сколь драгоценным было его жертвоприношение. Нет, чужие руки просто схватили его сердце, скомкали, выжали досуха - и бросили. А может, сердце - игрушка? Та, что в руках, всегда менее интересна, чем еще не подаренная, тем более - подаренная кому-то другому. Или, что хуже всего, сердце - дар слишком дорогой, чтобы кто-то согласился принять его.
  Причина отказа совершенно не важна - так говорил он себе. Боль и горе горчат и отравляют, и если ты испытал их слишком много, твоя душа начинает гнить. Он мог бы избрать другие тропы. Должен был. Может, надо пойти по дорожке Муриллио: новая любовь каждую ночь, обожание отчаявшихся женщин, элегантные прыжки с балконов, изысканные свидания под шепчущими листьями частного сада...
  А как насчет Крюппа? Самый коварный наставник, к которому он мог бы пойти в ученики, чтобы освоить все вершины воровской науки, умение сбывать краденое, получать секретную информацию, доступную лишь тому, кто платит, и платит щедро. Жизнь веселого херувима... но разве в мире достаточно места для второго Крюппа?
  Конечно, нет!
  Итак, предпочтительнее всего нынешний путь, путь кинжалов, танец в тенях, похищение жизни за монету. У него не будет даже того оправдания, которым пользуется солдат - ну и что? Муриллио покачает головой, Крюпп закатит глаза, а Миза, наверное, скривит губы и снова схватит его за яйца, пока Ирильта будет взирать с материнским неодобрением. Что-то загорится в глазах Сальти, ужаленной горьким пониманием: она уже не годится для такого, как он, ей остались только мечты, ибо роль ассасина ставит его на высокую позицию, с которой не замечаешь низменных тварей вроде трактирной служанки. Даже если он попытается снова завязать дружбу, это станет казаться жалостью и снисхождением; она разрыдается при первом небрежном слове, нервом уклончивом взгляде.
  Ох, почему так незаметно ускользает время грез о будущем, пока человек не осознает с потрясением, что уже лишен подобной привилегии, что она достается молодым, чьи лица он видит со всех сторон, парням, что смеются в кабаках и бешено носятся по улицам!
  - А ты изменился, - сказала Муриллио с постели, на которой полулежал, опираясь на груду подушек. Волосы его были нечесаными и грязными. - Не уверен, что к лучшему.
  Резак поглядел на старого друга и не сразу ответил: - А что такое "к лучшему"?
  - К лучшему? Не надо бы тебе задавать такой вопрос, и в особенности таким тоном. С тех пор, как я в прошлый раз видел тебя, Крокус, кто-то разбил тебе сердце. Надеюсь, не Чаллиса Д'Арле?
  Улыбнувшись, Резак покачал головой: - Нет. Знаешь, я почти забыл ее имя. Лицо точно забыл... И мое имя теперь Резак.
  - Как пожелаешь.
  Вообще-то он ожидал расспросов, но Муриллио, вполне очевидно, был не в лучшей форме. Если он пытался таким ответом намекнуть на нежелание продолжать разговор, что ж... Резак не прочь проглотить наживку. "Тьма в моей душе... нет, не надо".
  - Семиградье, так? Потребовалось время, чтобы вернуться домой.
  - Долгое путешествие. Наш корабль шел северным маршрутом, вдоль цепи островов, два раза застревая в жалких портах по целому сезону. Вначале зимние шторма, как мы и предполагали, потом весна, опасная отколовшимися полями льда - этого мы не предполагали, да и никто не предполагал.
  - Нужно было купить проезд на судне Морантов.
  Резак отвел глаза. - У меня не было выбора - ни с кораблем, ни с компанией...
  - А где твоя компания?
  Резак пожал плечами: - Думаю, уже разбрелась.
  - Мы встретимся с ними? - спросил Муриллио.
  Он удивился тому, какое направление приняла беседа, и даже почему - то рассердился на очевидный интерес Муриллио к его спутникам. - Может быть, с некоторыми. Кто-то сошел на берег только чтобы двинуться дальше любым возможным способом. С ними мы не встретимся. Другие... поглядим.
  - Ах, я просто любопытствовал.
  - Насчет чего?
  - Ну, какой группы спутников ты стесняешься сильнее.
  - Никакой!
  - Прости, я не хотел тебя обижать... Резак. Ты кажешься каким-то... беспокойным, словно хотел бы оказаться в другом месте.
  "Все не так просто". - Здесь теперь все... по-другому. Я попросту был потрясен, найдя тебя почти мертвым.
  - Думаю, сражение с Ралликом на равных тоже тебя потрясло.
  Об этом Резаку не хотелось и думать. - А вот я не мог вообразить, что ты проиграешь дуэль, Муриллио.
  - Плевое дело, когда ты пьян и без штанов.
  - О.
  - На самом деле не это самое важное в моей ситуации. Я был беззаботен. Почему я был беззаботен? Потому что становлюсь старым. Потому что двигаюсь медленнее, слабею. Погляди на меня, лежащего здесь. Я исцелен, но страдаю от боли, новой и старой, а в душе один пепел. Мне выпал второй шанс, и я решил им воспользоваться.
  - То есть?
  Муриллио метнул ему взгляд. Казалось, он вдруг переменил намерения и сказал совсем не то, что намеревался вначале: - Я ухожу в отставку. Да, скопил я немного, но ведь можно поумерить аппетиты, не так ли? В Дару открылась новая школа фехтования. Слышно, она процветает - длинный список желающих и все такое. Я мог бы помочь через пару деньков. Или через неделю.
  - Больше никаких вдовушек. Никаких тайных встреч.
  - Точно.
  - Ты будешь хорошим учителем.
  - Вряд ли, - ответил он с гримасой. - Но я и не мечтаю стать мастером. Это всего лишь работа. Постановка ног, позиции, равновесие, расчет времени - более серьезные вещи пусть учат у кого другого.
  - Если ты придешь и скажешь так, - заметил Резак, - тебя никто не наймет.
  - Я и очарование потерял?
  Резак со вздохом встал. - Сомневаюсь.
  - Что привело тебя назад? - спросил Муриллио.
  Вопрос заставил Резака застыть. - Наверное, заблуждение.
  - И какого рода?
  "Город в опасности. Я ему нужен". - О, - сказал он, отворачиваясь, - ребячество сплошное. Будь здоров, Муриллио - кстати, думаю, твоя идея хороша. Если Раллик забежит и спросит меня, скажи - я вернусь.
  Он ушел по задней лестнице через сырую и узкую кухню, выйдя на все еще охваченную ночным холодком аллею. Ему нужно потолковать с Ралликом Номом, но не прямо сейчас. Его слегка шатает, словно пьяного. Возможно, это шок возвращения, столкновение того, кем он был раньше, с тем, кем стал сегодня. Нужно успокоиться, изгнать смущение из разума. Снова став способным видеть все ясными глазами, он поймет, что делать.
  Итак, прогуляемся по городу. Не то чтобы "бешено бегать", э?
  Нет, эти дни в прошлом.
  
  ***
  
  Раны заживали быстро, что напомнило ему о переменах - о пыли отатарала, которую он втер в кожу всего несколько дней назад... как кажется. Чтобы начать ночь убийств... тогда, годы назад. Но другие перемены оказались более тревожными. Он потерял слишком много времени. Исчез из мира, а мир продолжал двигаться без него. Раллик Ном как бы умер¸ да - никакой разницы. Вот только он вернулся, хотя мертвецы так не поступают. "Вытащи палку из грязи - и грязь затянет лунку, так что никакого следа не останется".
  Он все еще ассасин Гильдии? Не совсем.
  Перед ним открывалось столько возможностей, что ум пасовал, рисуя всего лишь картину возвращения в катакомбы, где он предстает перед Себой Крафаром и объявляет о возвращении, требуя назад старую жизнь.
   И если Себа хоть сколько-то похож на старину Тало, он скажет: "Рад, весьма рад, Раллик Ном". С этого мгновения шансы, что Раллику удастся подняться на поверхность, станут призрачными. Себа сразу распознает нависшую над ним угрозу. Воркана ценила Раллика больше, чем его - уже достаточная причина для устранения. Себе не нужны соперники - он поимел их предостаточно, если Крут все правильно рассказывал.
  Есть и второй способ вернуться в Гильдию. Раллик может пойти и убить Крафара, объявить себя временным Мастером и ждать возвращения Ворканы. Или таиться сколько возможно, ожидая, пока Воркана не сделает первый шаг. Когда она снова усядется в середине гнезда, он сможет объявиться - и прошедшие годы словно испарятся, станут несущественными. Он столь многое разделил с Ворканой, что ей некому будет довериться, кроме Раллика. Он станет номером вторым, и разве это не хорошо?
  О, старый кризис отдалился на годы. Тогда он думал, что Турбан Орр станет последним человеком, им убитым. Что за глупые мысли!
   Он сел на край кровати. В зале внизу можно было услышать, как Крюпп поет дифирамбы завтраку; его речь сопровождали заглушенные, но, без сомнения, сочные комментарии Мизы. Да, это двое совсем не изменились. Увы, о Муриллио такого не скажешь. Как и о Крокусе, ставшем ныне Резаком - ясное дело, имя ассасина, вполне подходящее человеку, которым стал Крокус. "Так кто научил его так работать ножами? Что-то от стиля малазан - скорее всего, Когтя".
  Раллик ждал визита Резака, предвкушал обед в сопровождении шквала вопросов. Разве он не захочет объясниться? Попытается убедить Раллика в верности принятых решений, даже если оправдать их нельзя. "А ведь он не послушал меня, не так ли? Игнорировал предупреждения. Лишь дураки думают, что отличаются от всех". Так где он? Наверное, у Муриллио. Откладывает неизбежное.
  Короткий стук в дверь; вошла Ирильта - ей туго приходилось в последнее время, это заметно сразу - женщины стареют быстрее, хотя мужчины если уж сдаются, то быстро уходят. - Завтрак принесла, - сказала она, подавая поднос. - Видишь? Я вспомнила все, даже вымоченные в меду фиги.
   "Вымоченные в меду фиги?" - Спасибо, Ирильта. Дай Кро... дай знать Резаку, что я хотел бы его увидеть.
  - Он ушел.
  - Точно? Когда?
  Она пожала плечами: - Не так давно, если верить Муриллио. - Тут женщина тяжело закашлялась, лицо ее побагровело.
  - Найди целителя, - сказала Раллик, дождавшись окончания приступа.
  - Слушай, - ответила она, уже открывая дверь, - мне не нужно сочувствие, Раллик. Я не жду божьего поцелуя или какой другой помощи, и пусть никто не говорит, что Ирильта мало веселилась при жизни!
  Она добавила что-то еще, но уже на лестнице, закрыв дверь, так что Раллик не разобрал. Что-то вроде "...сосунков учи у меня...", но ведь она всегда была грубиянкой, не так ли?
  Он хмуро поглядел на поднос, поднял его и встал.
  Вышел в коридор, уравновесил поднос на одной руке, а второй открыл дверь в комнату Муриллио.
  - Это тебе, - сказал он. - Вымоченные в меду фиги, твои любимые.
  Муриллио хмыкнул с постели: - Ясно, откуда у меня куски вяленого мяса. Ты такое ешь, да?
  - Ты вовсе не такой любезник, как тебе кажется, - заметил Раллик, опуская поднос. - Бедная Ирильта.
  - Ничего не бедная - за этой бабой толпится больше лет, чем за всеми нами. Она умирает, но не зовет целителя - думаю, потому, что готова уйти. - Он покачал головой и протянул руку за глазированной фигой. - Если узнает, что ты ее жалеешь, Раллик - может убить тебя. По-настоящему.
  - Вижу, ты по мне скучал.
  Пауза, бегающий взгляд... затем Муриллио впился в фигу.
  Раллик подошел и сел в одно из двух загромождавших комнатенку кресел. - Говорил с Резаком?
  - Так как-то.
  - Я думал, он зайдет повидаться.
  - Думал?
  - И тот факт, что не зашел, заставляет меня полагать - он меня боится.
  Муриллио медленно покачал головой.
  Раллик вздохнул: - Видел ночью Коля. Итак, наш план работает. Он вернул имение, имя и самоуважение. Знаешь, Муриллио, не думал я, что это сработает так хорошо. Так... совершенно. Как нам удалось, во имя Худа?
  - То была ночь чудес.
  - Чувствую себя... заблудившимся.
  - Неудивительно, - сказал, потянувшись за другой фигой, Муриллио. - Съешь хоть часть мяса - от эдакой вони меня тошнит.
  - Лучше пусть смердит у меня изо рта?
  - Ну, целоваться с тобой я не намерен.
  - Я не голоден, - заметил Раллик. - Когда проснулся, был, но все куда-то ушло.
  - Проснулся ... Ты все время спал в Доме Финнеста? Валялся в кроватке?
  - На камнях прямо у входа. А Воркана лежала справа. Кажется. Когда я очнулся, ее не было. Был неупокоенный Джагут.
  Муриллио вроде бы обдумал сказанное. - Итак, что теперь, Раллик Ном?
  - Хотелось бы знать.
  - Баруку потребуются услуги. Как раньше.
  - Например, охрана Резака? Пригляд за Колем? И быстро ли Гильдия узнает, что я вернулся? Быстро ли меня выследят?
  - А, Гильдия. Я-то думал, ты вломишься прямиком в нее, оставишь за собой пару дюжин бездыханных тел и займешь подобающее высокое место. Если возвращается Воркана... ну, мне все кажется ясным.
  - Это совсем не мой стиль, Муриллио.
  - Знаю. Но обстоятельства меняются.
  - Это точно.
  - Он вернется. Когда будет готов говорить с тобой. Помни, он уходил и где-то получил много новых рубцов, глубоких рубцов. Некоторые еще кровоточат. - Он помолчал и добавил: - Если бы Маммот не умер... ну, кто знает, что случилось бы. А так он ушел с малазанами, чтобы вернуть Апсалар домой - о, вижу, ты понятия не имеешь, о чем я. Ладно, давай расскажу историю конца той ночи, когда ты нас покинул. Только дожуй проклятое мясо, умоляю!
  - Жестоко задолжаешь, дружище.
  Муриллио улыбнулся - в первый раз за все утро.
  
  ***
  
  Ее запах остался на простынях, такой сладкий, что ему хотелось рыдать, и даже какое-то тепло осталось - хотя, может быть, виновато солнце, золотой луч, что струится из окошка и несет с собой смутно тревожащий щебет птиц, призывающих пару в кустах заднего дворика. "Не надо так буйствовать, малыши. Перед вами все время мира". Но... он же должен чувствовать себя так же, не правда ли?
  Она работала у гончарного круга в другой комнате. Звук, который когда-то наполнял его жизнь, чтобы однажды исчезнуть, а вот теперь - вернуться. Словно и не было ужасных преступлений, бандитизма и рабства в качестве вполне заслуженной кары; он словно и не лежал в вонючей яме рядом со скованными варварами - Теблорами. Неужели не было могучего воина, висящего распятым посреди корабля, и Торвальд не лил воду в его потрескавшиеся губы? Не было магических бурь, акул, извращенных миров, в которые они попадали, из которых с трудом выкарабкивались. Ему лишь снилось, как они тонули... нет, это была чья-то жизнь, сказка полупьяного барда, и недоверчивая аудитория почти готова в ярости разорвать сказителя на куски - пусть только наплетет об еще одном невероятном подвиге! Да, чья-то жизнь. Круг крутится, как всегда, она придает глине форму, симметрию, красоту. Разумеется, после ночи любви ей не удаются шедевры, словно она потратила некую сущность, дар творчества. Иногда он корил за это себя. Тогда она смеялась, качая головой, отметая его сомнения и с большим пылом налегая на работу.
  На полках он успел заметить массу горшков среднего качества. Повод для беспокойства? Увы, больше нет. Он пропал из ее жизни - так с чего бы ей хранить супружескую верность или соблюдать затянувшийся траур? Люди есть люди, и так будет всегда. Разумеется, она находила любовников. Может, и сейчас кто-то есть. Было бы настоящим чудом, если бы жена встретила его одинокой; он почти ожидал встретить какого-нибудь идола с огромными мускулами и выступающей челюстью, так и взывающей к тычку в качестве приветствия.
  - Может, ушел маму навестить, - пробормотал Торвальд.
  Он сел, опустил ноги на тканый коврик, что лежал на полу. Заметил, что коврик буквально усыпан подушечками; они были набиты лавандой - сухая трава затрещала под пяткой. - Не удивляюсь, что у нее ноги хорошо пахнут. - Ну да ладно. Он даже не спросит, как она поживала все это время. Не спросит, даже если она будет намекать, хотя все станет только хуже. "Да, только хуже".
  Начался день, и все, что ему нужно - уладить некоторые проблемки. Потом можно возобновить жизнь, подобающую гражданину Даруджистана. Наверное, навестить старых приятелей, членов разбредшегося семейства (тех, что захотят с ним говорить), посетить места, вызывающие особо сильную ностальгию. Подумать, что будет делать с остатком жизни.
  Но вначале самое важное. Натянув иноземные одежды (стираные, но, к сожалению, при сушке приобретшие массу складок), Торвальд Ном прошел в мастерскую. Она сидела спиной к нему, крутя круг, нажимая ногами на педали. Он увидел на привычном месте большой чан с водой, подошел и ополоснул лицо. Вспомнил, что нужно побриться - но теперь он может заплатить за такие услуги другому. Кто ловок, тот всегда награду получает. Кто-то когда-то так сказал, он уверен...
  - Сладость моя!
  Она чуть повернула голову и ухмыльнулась: - Погляди, как плохо вышло, Тор. Понимаешь, что наделал?
  - Это темперамент...
  - Это усталые бедра.
  - Частое недомогание? - спросил он вскользь, пройдя к полке и встав, чтобы разглядеть набор кособоких тарелок.
  - К сожалению, слишком редкое. Ты смотришь, да не понимаешь, муженек. Это новый, особо модный стиль. Симметрия мертва, да здравствует всё кривое и неуклюжее. Любая знатная дама мечтает о бедной деревенской кухне, о тетушке или бабушке со скрюченными пальцами, что изготовляют посуду в промежутках между кромсанием тыкв и сворачиванием куриных шей.
  - Ого, какая изысканная ложь.
  - Ах, Тор, я намекаю, чтобы не говорить прямо.
  - Я никогда не понимал намеки. Разве что самые откровенные.
  - Ну, у меня было только два любовника, Тор, и оба не продержались пару месяцев. Хочешь услышать имена?
  - Я их знаю?
  Когда она не ответила, он оглянулся через плечо. Жена смотрела на него. - А, - сказал он глубокомысленно.
  - Что ж, лучше тебе рассказать, иначе начнешь коситься на всякого, кто приходит за заказом или говорит мне привет на улице...
  - Нет, нет, дорогая. На самом деле тайна... интригует. Точное знание всё убьет.
  - Верно. Вот поэтому я ни о чем не буду расспрашивать тебя. Где ты был, что делал.
  - Но это совсем иное!
  Она подняла брови.
  - Нет, на самом деле. - Торвальд подошел ближе. - Ночью я рассказывал без преувеличений.
  - Как скажешь.
  Он понял, что она не верит. - Я сокрушен. Раздавлен.
  - Лучше тебе идти, - сказала Тизерра, снова берясь за комок глины на круге. - Долги пора платить.
  - Своё не пахнет?
  - Все чисто, насколько вообще возможно. Если Гареб не пометил каждую монету тайным значком, он ничего не поймет. Хотя заподозрить может.
  - Я сочинил отличную сказку для объяснения, - сказал Торвальд. - Вклады в иноземные предприятия, неожиданно найденные сокровища, триумфальное возвращение.
  - Знаешь, я бы сочиняла с оглядкой.
  Он удивленно поглядел на нее и промолчал. Зачем спорить? "Гигант, которому я не раз спасал жизнь... его звали Карса Орлонг. Думаешь, Тиза, я мог бы выдумать этакое имя? А как насчет шрамов от кандалов? О, это новый стиль среди знати. Подчеркнутое смирение, всё такое".
  Ладно, это не важно. - Я не собирался лично встречаться с Гаребом, - сказал он, подходя к выходу. - Передам через Скорча и Леффа.
  Комок сырой глины взлетел с круга и шлепнулся о стену; повисел одно мгновение и с хлюпаньем шлепнулся на темный пол.
  Пораженный Торвальд обернулся к жене и увидел на ее лице выражение, которого не видел... э... очень давно не видел. - Погоди! - крикнул он. - Мы больше не партнеры! Клянусь! Дорогая, они просто посредники, и...
  - Ты снова замешался с этими типами, Торвальд Ном! Я лично закажу тебя Гильдии!
  - Они всегда тебя любили.
  - Торвальд...
  - Знаю, любовь моя, знаю. Не беспокойся. Больше никаких схем с Леффом и Скорчем. Обещаю. Мы же теперь богаты, помнишь?
  
  ***
  
  - Вся трудность со списком, - сказал Скорч, - в именах.
  Лефф кивнул: - Точно, это трудность. Ты чертовски прав, Скорч. Все эти имена. Как думаешь, они же должны встречаться? Все акулы - ростовщики собираются в тесной дымной комнате, пышные женщины кидают им виноград в рот, а писец с чернильными губами строчит и строчит. Имена. Люди, потерявшие удачу, люди такие глупые, что подписывали не глядя, брали монету, не думая о грабительском проценте. Имена. У тебя в руках список дураков, Скорч. Бедных, тупых, безнадежных глупцов.
  - А когда, - подхватил Скорч, - список кончается, уже готов новый для других безнадежно-тупых глупцов.
  - Слушай, мы же теперь в пролете не останемся!
  - Ну да? Мы в пролете, потому что Торвальд Ном испарился. У него есть мозги - признай, Лефф. Вот ты пытался изображать мозги, Лефф - и куда это привело? К списку с треклятыми именами.
  Лефф воздел палец: - У нас есть Крюпп, и он нашел сразу шестерых.
  - Вести о которых мы передали куда следует. Знаешь, что это означает? Головорезов, выламывающих ночью двери, несущих угрозы или что похуже. Люди из-за нас страдают, Лефф. Здорово страдают.
  - Они страдают, потому что не платят. Или ты решил бежать? Говоря "бежать", я имею в виду - бежать из города за сотни лиг, в местечки, не имеющие связей с Даруджистаном. Вот они так не делают. Почему бы? Потому что все схвачены, пойманы в сети, не находят пути - у них есть родители и жены и дети и может быть это тяжело, зато по семейному. Сечешь, о чем я?
  - Нет.
  Лефф заморгал. - Я просто сказал...
  - Они думают, что и нас поймали в сети? Разве что если мы решим плавать в Озере! Ведь на займах свет клином не сошелся? Есть еще шантаж, и у меня появилась парочка мыслишек...
  - Хватит, Скорч. Не желаю даже слушать.
  - Я только думал подкатиться к Тору, вот и все. Увидеть, что он замыслил.
  - Это если Тор вообще покажется.
  - Покажется, попомни меня. Он был нашим партнером. Был? И вернулся.
  Тут разговор замер без видимой причины; они стояли и долго разглядывали друг дружку. Находились они снаружи "Гостиницы Феникса". Утро, самая хорошая пора для мыслей. Но утро быстро умирает, и к полудню они поймут, что снова уселись где-то, вялые как черепахи под градом, спорят ни о чем, бормочут нечто односложное и становятся все злее.
  Без лишних слов они одновременно двинулись в "Феникс".
  Ввалившись внутрь, огляделись - скорее ради порядка - и направились к столику Крюппа. Тот как раз воздел пухлые руки, пошевелил ладонями, словно двумя змеиными головами, и опустил их в одну из дюжины тарелок с выпечкой. Беспомощные сладости нанизывались на острые ногти и прямо-таки мелькали, попадая в рот Крюппа, глотавшего их без перерыва, рассыпавшего водопады крошек.
  Несколько мгновений - и половины пищи как не бывало. Щеки Крюппа раздулись, измазанные джемом губы пытались сомкнуться; он одновременно жевал и глотал, останавливаясь лишь ради того, чтобы шумно вдохнуть через нос. Завидев, что подходят Скорч и Лефф, он молча повел рукой, приглашая садиться.
  - В один прекрасный день ты взорвешься, Крюпп, - сказал Лефф.
  Скорч смотрел с обычным своим выражением одурелого недоверия.
  Крюпп наконец сумел проглотить все и вновь поднял руки, позволив им свободно парить. Глаза уставились на гостей. - Благие партнеры, разве утро не чудесное?
  - Мы еще не решили, - ответил Лефф. - Мы всё ждем Торвальда - его посланец нашел нас и назначил встречу на пристанях. Уже второй вариант - похоже, он нам не доверяет. Скажу тебе, Крюпп, это тяжелый удар. На редкость тяжелый.
  - Нет нужды столь высоко вздымать в небеса стяги воспаленного подозрения, о бегающеглазые друзья Крюппа. Знайте: печально известный и почти родной нам отпрыск Дома Ном верен слову, и Крюпп уверяет - с полной уверенностью - что из ужасного списка вскоре исчезнет первое имя!
  - Первое? Как насчет шести...
  - Вы не слышали? Ох, мамочки мои. Каждый из них уплыл за мгновение до появления ночных лупильщиков. Редкостнейшее невезение.
  Скорч вцепился ногтями в лицо: - Боги, мы опять там, откуда начинали!
  - Невозможно, Крюпп! Кто-то их предупредил!
  Косматые брови Крюппа взлетели и зашевелились вразнобой. - Но точность ваших сведений никем не оспорена. Радуйтесь. Посему, вы преуспели в отработке сказанных шестерых, и составителям списка далеко до вашей скорости. Сколько же осталось? Двенадцать, верно? Конечно, не считая одурманенного Торвальда Нома.
  - Он не обдурманен или как там, - сказал Скорч. - На самом деле вчера он выглядел вполне здоровым.
  - Возможно, радостное воссоединение высосало из него все соки. Крюпп посчитал его одурманенным, поскольку бездумное и жалкое явление в этом заведении... ага, наконец он увидел нас!
  Скорч и Лефф повернулись на стульях и увидели спешащего к ним Торвальда Нома. Широкая улыбка вызвала у них облегчение, но одновременно и беспокойство.
  - Извиняюсь за опоздание, - сказал Торвальд, садясь на свободный стул. - Мне пришлось побриться, а потом старушка - парикмахерша бесплатно подрезала мне ногти - сказала, что без зарослей я оказался на удивление милым, и если это не хорошее начало дня, то что назвать хорошим? А ты - Крюпп. Должен быть им - кто еще в городе пытается есть носом, когда рот занят? Я Торвальд Ном.
  - Садись, новообретенный друг. Крюпп слишком великодушен сегодня утром, чтобы заметить сомнительные похвалы его привычкам и привычкам его носовых ходов. Далее Крюпп наблюдает, что ты, некогда отчаявшийся бедняк, внезапно приобрел завидное богатство, став столь изысканно одетым и причесанным. Вскоре Скорч и Лефф с великим облегчением нанесут долгожданный визит Гаребу - ростовщику. И в тот день, смеет надеяться вышеназванный, Гареб редкостно размягчится при виде возвращенного долга.
  Торвальд взирал на Крюппа с очевидным восхищением.
  Левая рука Крюппа метнулась, пленила пышную булку (которая, вроде бы, попыталась сбежать?) и целиком затолкала в рот. Жуя, он лучился улыбкой.
  - Деньги нашел? - спросил Лефф.
  - Что? О. Вот, - он вытащил кошелек, - вся сумма. Крюпп свидетель, так что, Лефф, даже не пробуй. И ты тоже, Скорч. Идите прямиком к Гаребу. Заставьте дерьмеца подтвердить, что мы в расчете. Потом прямиком сюда, я куплю вам обед.
  Скорч смотрел то на Торвальда, то на Крюппа, в конце концов спросив последнего: - Что ты там рассказывал про Гареба?
  Крюпп проглотил, облизнулся и ответил: - Только то, что какой-то подлый грабитель вломился ночью в его особняк и утащил все состояние. Бедняга! Говорят также, что вор украл и намного большее - то есть честь его жены, или по меньшей мере ее непорочность, насколько неженатые люди могут судить о подобных вещах.
  - Погоди, - сказал Лефф. - Вор переспал с женой Гареба? А где был он сам?
  - Как понял Крюпп, на совещании ростовщиков, обговаривая важные вопросы и, без сомнения, пожирая гроздья винограда и всего прочего.
  - Что же, тогда, - заметил Торвальд Ном, - он будет рад получить с меня долг.
  - Воистину так! - снова просиял Крюпп.
  Лефф взял мешочек с деньгами и поглядел внутрь. - Все тут?
  - Все тут, - ответил Торвальд.
  Лефф встал: - Давай покончим с этим, Скорч.
  Когда парочка ушла, Торвальд Ном откинулся на спинку стула и улыбнулся Крюппу.
  Тот ответил улыбкой.
  Когда они покончили с улыбками, Крюпп взял еще одну булку и подержал перед губами, чтобы внимательнее разглядеть всю ее восхитительность, а может, чтобы немного помучить перед отправлением в зубастую, как у медведя, пасть. Попозировав так, он глянул на Торвальда Нома. - Наверху, достойный господин, ты найдешь, если можно так выразиться, знаменитого кузена. Как и ты, он внезапно вернулся в Даруджистан. Это никто иной, как Раллик, коего можно назвать черной овечкой Дома Ном, куда более черной, чем ты. Он воистину представляет черноту надира, Бездну, тогда как ты скорее походишь на черноту менее интенсивную, вроде угля. Итак, две овечки одного темного окраса в одной гостинице - ох, как Крюппу хочется стать свидетелем подобной встречи! - Тут он поднял предостерегающий палец. - Но слушай, милый друг Торвальд Ном! Возвращение Раллика - самая тайная тайна. Запечатай губы, ладно? Умоляю!
  - Он прячется? От кого?
  Пухлые пальцы запорхали, словно черви у подножия рифа. - Так спеши скорее, пока он не отправился в сомнительное странствие. Крюпп сохранит тебе кресло, ожидая возвращения - он уже предвкушает роскошный ужин, за который заплатит Торвальд, причем весьма охотно!
  Торвальд вдруг вспотел, заерзал на стуле: - Воссоединение может...э... подождать. Ну к чему тревожить его прямо сейчас? Нет, честно, Крюпп. Что до тайны, ну, я буду ее хранить, если ты, э... сделаешь то же. Ничего то есть не скажешь Раллику. Позволь мне... удивить его!
  - Раллик вряд ли любит сюрпризы, Торвальд Ном, и ты должен это знать. Как раз ночью он...
  - Просто не рассказывай, ладно?
  - О, разве заговоры не прелестны? Крюпп никогда не скажет никому ничего ни о чем. Самое торжественно обещанное из всех торжественных обещаний! Теперь, старый друг, будь так добр, пристань к Мизе - вон она - перед плотным обедом следует промочить горло вином, не так ли? Уста Крюппа истекают слюной, а нос посвистывает - это ведь предвкушение, да?
  
  ***
  
  - Если это то, чего я хочу, то я этого не хочу.
  - О, в этом есть смысл, Дергун. И если тебе случилось быть кургузым кривоногим красномордым крабом - отставником, то не лучше ли стать кургузым кривоногим красномордым ...
  - Ты идиот, Синий Жемчуг! Вот это не меняется, чего б ты не хотел. Я ведь по-простому говорю? Даже ты можешь смысел ухватить. Солдат идет в отставку, так? Ищет жизни мирной и простой, но разве?
  - Или то, или это.
  - Что?
  - Или простая, или мирная!
  - А я разве о другом талдычу?
  - Ты как раз об том. Тебе ж не можется, готов пойти в малазанское посольство, сдаться на милость, и если тебя не повесят, то позволят записаться снова.
  - Суть в том, что мне нравилась бы отставка, будь я в отставке по-настоящему!
  - Пойду-ка в погреб, проверю запасы.
  Дергунчик поглядел, как маг уходит, и потряс головой: - Этому человеку помощь требуется.
  - Так иди помоги, - бросила Дымка от соседнего столика.
  Дергунчик подскочил на стуле, сверкнул на нее глазами: - Прекрати! По любому, я не такую помощь имел. О боги, голова трещит.
  - Иногда, - сказала Дымка, - я стараюсь затаиться, чтобы парад военного оркестра прошел мимо головы.
  - Хм, - поводил бровями Дергунчик. - Не знал, что ты играешь на струменте, Дым. А на каком?
  - На волынках, барабанах, флейте, трещотке, горне и арфе.
  - Неужто на всех?
  - Ясное дело. Знаешь, если я пойду наверх и обнаружу, как Сциллара выползает из комнаты Хватки, мне плохо будет.
  - Так сиди здесь.
  - Ну, это всего лишь воображаемая сцена.
  - Уверена?
  Она выдержала всего четыре или пять ударов сердца, а потом с проклятием встала.
  Дергунчик поглядел, как она уходит, и улыбнулся. - Гораздо лучше, - сказал он непонятно кому, - вовсе воображения не иметь. Как вот я. - Он помолчал, поморщился. - Заметь, будь у меня оно самое, я тут сидел бы и воображал, как ассасины снова пытаются. Яд. Магия. Ножи. Арбалетный болт ночью в окно, прям через ставень, чудный выстрел. Шлеп об пол, и нет Дергунчика, героя Моттского Леса. Копье прям через пол, чтоб его прикончить, ведь они туннель копали аж неделями и ждали, знали, что он упадет прямиком на это место. Да.
  Он сидел, выкатив глаза и дергая усы.
  В темном углу спиной к стене сидел Дюкер и следил за солдатом, хмуро забавляясь. Необыкновенно. Некоторые выживают, некоторые нет. Когда падает маска, все солдатские лица одинаковы: озадаченный взгляд, слегка туповатое удивление - я еще жив, а ведь ясно, что никакой разумной причины для этого нет, всего лишь толчок удачи, пустота шанса и случайное сочетание обстоятельств. Несправедливость мира рождает горькие лужицы в уголках глаз.
  В задней комнате раздался грохот; через миг распахнулась узкая дверь и вышел бард - седые волосы всклокочены со сна, глаза такие красные, что видно даже отсюда. Бард поглядел на Дергунчика. - В матрасе вши, - сказал он.
  - Сомневаюсь, что они недовольны компанией, - ответил бывший сержант, с трудом вставая и направляясь к лестнице.
  Бард поглядел ему вслед и направился к бару, где налил себе кружку пряного, темного ривийского эля. Подошел к сидящему Дюкеру.
  - Историки и барды похожи, - сказал он, усаживаясь.
  Дюкер кивнул, хорошо поняв его.
  - Но то, что вы видите, и то, что я вижу, может оказаться совсем разным. Опять-таки, возможно, различия вполне поверхностны. Чем старше становлюсь, тем сильнее это подозреваю. Вы описываете события, видите великие сдвиги вещей. Я смотрю в лица, а они мелькают так быстро, что становятся мутным пятном. Если я не позабочусь увидеть верно, запомнить всех.
  - Откуда вы? - спросил Дюкер.
  Бард отхлебнул и бережно опустил кружку. - Изначально - с Корела. Но это было давно.
  - До малазанского завоевания?
  Мужчина странно улыбнулся, не отрывая глаз от кружки (руки его лежали на коленях): - Если вы имели в виду Седогривого, то да.
  - А какие из противоречивых легенд правдивы? Насчет него.
  Бард пожал плечами: - Никогда не спрашивайте барда. Я пою их все. Ложь, истину - слова не различаются ни по звуку, ни по расположению в строчках. Мы делаем с ними что захочется.
  - Я слушал вас несколько ночей назад.
  - Ах, хотя бы один внимательный слушатель. Благодарю.
  - Вы поете строфы "Аномандариса", которых я прежде не знал. Неоконченное?
  Бард кивнул и протянул руку к кружке: - "Коралл, в котором встали Тисте Анди, черен..." - Он сделал еще глоток.
  - Вы пришли оттуда?
  - Знаете ли, что ни один бог, ни одна богиня пантеона не объявляют себя покровителями бардов? Как будто нас забыли, предоставив самим себе. По некоей причине это беспокоило меня... но сейчас я увидел в этом высокую честь. Мы уникальны в нашей свободе, в ответственности. А есть ли покровитель у историков?
  - Я не знаю такого. Значит, я тоже свободен?
  - Говорят, однажды в этом зале вы рассказали историю Собачьей Упряжки.
  - Однажды.
  - И до сих пор пытаетесь ее записать.
  - Неудачно. И что?
  - Возможно, повествовательная проза не подходит для подобной истории, Дюкер.
  - О?
  Бард отставил кружку и осторожно склонился над столом, не сводя серых глаз с историка: - Потому что, сэр, вы видите их лица.
  Страдание заставило Дюкера отвести взгляд, спрятать внезапно затрясшиеся руки. - Вы мало что понимаете в таких делах, - прохрипел он.
  - Чепуха. Историк, мы не ведем личную беседу. Просто двое профессионалов обсуждают работу. Я, скромный бард, предлагаю свои услуги, чтобы отомкнуть вашу душу, извлечь содержимое - все, что убивает ее. Мгновение за мгновением. Вы не можете найти своего голоса. Воспользуйтесь моим.
  - Вы за этим пришли? - спросил Дюкер. - Словно какой-то стервятник, хотите выпить мои слезы?
  Бард поднял брови: - Ты - случайность. Причины моего пребывания здесь кроются... совсем в ином. Даже если бы я мог объяснить, то не стал бы. Не смею. А пока, Дюкер, давай создадим эпос, способный сокрушить сердца тысячи поколений.
  Тут слезы действительно полились из глаз историка. Собрав все свое мужество, он кивнул.
  Бард распрямил спину и снова взял кружку. - Начинается с тебя, - сказал он. - И тобой кончается. Только твои мысли, только свидетельство твоих глаз. Не пересказывай чужие мнения, не заботься, что о тебе подумают. Ты и я. Мы ни о чем не рассказываем, мы только ПОКАЗЫВАЕМ.
  - Да. - Дюкер поднял лицо, снова поглядев в глаза, вмещающие - теперь он уверен в этом - горе целого мира. - Как твое имя, бард?
  - Зови меня Рыбаком.
  
  ***
  
  Чаур свернулся клубком около кровати; он сопел и фыркал, словно задремавший пес. Хватка, садясь, чуть не наступила на него, заметив в последний миг. Как она тут очутилась? Теплое и влажное промеж ног - это именно то, о чем она подумала? А если именно то, помнит ли Баратол о произошедшем так же мало, как она сама? Ох, слишком чревато выспрашивать. Она не готова думать о подобном; да она вообще ни о чем думать не готова.
  Она слышала, как кто-то ходит внизу, в зале. Затем раздался заглушенный стенами разговор, утробный смех, не принадлежащий Дымке или еще кому-то из друзей Хватки. Значит, это та женщина, Сциллара. Хватка чуть не задохнулась, вдруг смутно припомнив, как держала в ладонях женские груди и слышала тот же смех, только более визгливый, торжествующий.
  "Боги, я переспала со всеми? Проклятое "Молоко Кворла"!
  Чаур жалобно взвизгнул, и она виновато вздрогнула... нет, нет, она не сделала бы такого с невинным созданием вроде него. Есть пределы... должны были быть пределы...
  В дверь тихо постучали.
  - Ох. Входи, Дымка.
  И та вошла напряженная, как кошка; в ней читалось какое-то необычное, готовое вырваться напряжение.
  "Нет, прошу, не надо слез". - Ничего не помню, Дымка, так что не начинай...
  Дымка смогла сдержаться всего лишь одно мгновение, потом взорвалась.
  Согнувшись в конвульсивном, воющем смехе.
  Чаур сел, моргая и ухмыляясь, и тоже захохотал.
  Хватка сверкнула глазами на Дымку. Ей хотелось ее убить. - Что смешного, черти вас?
  Дымка ухитрилась овладеть собой. - Они тащили нас на себе почти весь путь домой. А потом мы очнулись и стали делать то самое, потому что ни о чем другом и думать не могли. У них не было ни шанса!
  "Боги подлые..." Она окаменела: - Чаур...
  - Нет, Сциллара первым делом увела его наверх.
  Чаур все хохотал, и слезы струились по лицу. Казалось, он теряет над собой контроль; Хватка почувствовала тревогу. - Стой, Чаур! Стой!
  Пустые глаза уставились на нее, и всякая радость покинула дурачка.
  - Прости, - сказала она. - Все правильно. Иди на кухню и найди чего поесть. Чаур, там есть поваренок.
  Мужлан встал, поскребся и вышел. Последний лающий смех раздался где-то на лестнице.
  Хватка потерла лицо. - Только не Дергун. Не говори, что...
  Дымка дернула плечом: - Говорят, похоть слепа. Будем надеяться, что память тоже ослепла. Боюсь, ночью все его фантазии стали реальностью... вот только он ничего не вспомнит!
  - Мне дурно.
  - О, расслабься, ведь эти штучки как раз для такого и сделаны.
  - Где Баратол?
  - Ушел очень рано. С Колотуном. Пошли искать Гильдию Кузнецов. Ты ведь помнишь, какие у него большие... руки?
  - Да уж, мой котеночек точно помнит.
  Дымка хохотнула. - Мяу.
  
  ***
  
  Серая дымка погреба, казалось, гасит свет лампы, но Синий Жемчуг привык и почти не удивился, увидев, что из дальней стены выплывает привидение. Там до сих пор стояли фляги, помеченные монашескими печатями. По пояс погрузившись в пол, привидение помедлило и начало оглядываться, в конце концов различив стоящего у крутых ступеней малазанина. Дух подплыл ближе. - Это ты, Прийяткеназ?
  - Приятель-князь? Вряд ли. Ты мертв, монах, и довольно долго - готов поспорить. Кто в наши дни носит треугольные шляпы?
  - О, - пробормотал дух, вцепившись себе в лицо, - К'рул выкашлял меня. Почему? Почему сейчас? Не могу рассказать ничего полезного, особенно иноземцу. Но он шевелится там, внизу, разве не так? Вот это? Я должен стать голосом грозного предупреждения? Чем ты занят? Все равно слишком поздно.
  - Кое-кто пытается нас убить.
  - Разумеется. Вы заняли чужое место, а они не желают компании. Нужно продырявить одну из этих фляг. Она расскажет все, что вам нужно знать.
  - О, хватит. Изыди.
  - Кто поднял пол и зачем? А погляди на это. - Дух откинул голову, показывая, что горло его перерезано вплоть до позвонков. Бескровные, черные артерии и вены смутно серебрились в тусклом свете. - Было ли это последним жертвоприношением? Вы мало что знаете.
  - Мне что, некроманта сюда привести? - крикнул Жемчуг. - Уходи!
  - Живые никогда не нуждаются в мертвых, - пробормотал дух, опуская голову и поворачиваясь, чтобы уйти сквозь стену. - И это справедливо. Если бы мы были мудрыми, мы остались бы в живых. Подумай об этом, если осмелишься.
  Призрак просочился сквозь тяжелые камни и пропал.
  Синий Жемчуг вздохнул, завертел головой, пока не нашел именно ту бутыль, за которой приходил. - Ха, я знал, что оно тут. "Молоко Кворла". Почему им одним все веселье?
  
  ***
  
  Двое мужчин трусили вслед за женщиной, рьяно наступая на пятки, ибо каждый пытался занять положение поближе. Финт никогда не видела столь смехотворной сцены. Ведьма разыгрывала полное неведение, хотя на деле ловко доводила обоих мужиков - как бы случайно, ясен пень, но все же не случайно, ведь Чудная Наперстянка точно знала, чего хочет. Финт казалось, что это жестоко выше всяких мер.
  Ее выбору мешает то, что мужчины - явные братья - похожи до неразличимости? Одинаковая походка, одинаковое выражение на лицах, одинаковые голоса. Если они совсем одинаковые, почему бы не взять одного и покончить с делом?
  Ну, она не думает, что эти двое протянут долго. Для большинства дольщиков первая поездка оказывается самой опасной. Они не знают, чего ждать, неправильно и слишком медленно реагируют. Первый проход сквозь садки убивает половину новичков. Значит, Чудная Наперстянка (Финт казалось, что она из породы живучих) будет избавлена от мук выбора, ведь или Джула, или Амба Бревно отвалится по дороге.
  Когда они обогнули угол и увидели экипаж, обнаружилось, что Гланно Тряп уже восседает наверху. Различные ухищрения устранили почти все повреждения кареты; лошади казались свежими и готовыми скакать. Да, такие же сумасшедшие, как и хозяева. Рядом стояли (и уже видели Финт, Квела и новых дольщиков) Рекканто Илк и Полнейшая Терпимость, а еще кто-то третий - здоровенный широкоплечий мужчина в татуировках типа...
  - Ух ты, - сказал Мастер Квел.
  "Это же он, точно! Тот караванный охранник, единственный выживший при осаде Капустана. Как его имя...?"
  - Это не для тебя, Грантл, - заявил Мастер Квел.
  - Почему же?
  - Есть много разумных причин тебе отказать. Погоди немножко, и я вспомню все.
  Злая улыбка обнажила звериные клыки.
  - Трелль еще внутри, - сказал Илк. - Позвать его, Квел? Нам ведь пора отправляться?
  - Грантл...
  - Я хотел бы записаться в дольщики, - сказал караванный охранник. - Как вон те новобранцы, что позади вас. Та же оплата. Те же правила.
  - Давно ли ты выполнял приказы, Грантл? Уже несколько лет ты командуешь охраной. Не думаю, что мне хочется спорить из-за каждого слова.
  - Никаких споров. Я не намерен вам противоречить. Всего лишь дольщик. Простой дольщик.
  Дверь таверны открылась, показался Маппо Коротыш.
  Взгляд его скользнул по Грантлу - и вернулся. Глаза сузились. Он посмотрел на Квела: - Этот поедет с нами? Отлично.
  - Ну...
  Трелль подошел к фургону и вскарабкался наверх, под скрежет рессор занимая место рядом с Гланно. Поглядел вниз: - Вероятно, нам понадобится кто-то вроде него.
  - Вроде? - спросила ведьма Наперстянка.
  - Солтейкен, - пожал плечами Маппо.
  - Не совсем так, - спокойно заметил Грантл, вознамерившийся подсесть к Треллю.
  Мастер Квел посмотрел ему в спину, вздрогнул и произнес: - Все на борт. Вы, два Бревна, будете впереди. Ведьма, ты со мной внутри. Предстоит беседа. И ты залезай, Маппо. Мы не возим пассажиров сверху. Слишком опасно.
  Финт села рядом с Гланно Тряпом.
  Поднялись тормоза. Гланно оглянулся на спутников, вцепившихся в разнообразные скобы на боках фургона, оскалил зубы и дернул поводья.
  Лошади с визгом рванули.
  Мир взорвался вокруг.
  
  ***
  
  Сияй же, благое солнце, над градом чудес, в коем все исполнено значения. Брось ярый взор на толпы, на множества, снующие туда и сюда в повседневных заботах. Излей тепло в поднимающиеся испарения грез, надежд, страхов и страстей, что возносятся ввысь, летят на крыльях вздохов и выдохов, отблескивают во взорах ищущих и уклончивых, отзываются эхом толчеи голосов. Узри улицу, по которой идет человек, в прошлый раз проходивший по ней гораздо более юным. Теперь он не юнец, о нет. А там, на соседней улице, вдоль лотков, усыпанных иконами, фигурками и амулетами тысяч культов - в большинстве своем давно исчезнувших - бредет женщина, путь которой пересекся с путем этого человека... теперь уже годы назад. Она также не чувствует себя юной, словно желание наделено щупальцами, пронизывающими камень и кирпич, обвивающими ничего не замечающих людей - что же, возможно, щупальца сумеют встретиться и перевиться, формируя нечто новое, драгоценное и опасное, как ядовитый цветок?
  По другому кварталу города шагает иноземец, впечатляющее существо, высокое и мускулистое, отлично вылепленное, да, его кожа оттенка полированного оникса, а очи подобны миндальным орехам с проблесками золота, и многие взоры обращены на него, где бы он ни шел. Но он не замечает посторонних, ибо ищет новую жизнь - и, вполне вероятно, найдет ее в этом славном, экзотическом граде.
  В бедной части района Гадроби женщина, истощенная и изношенная, высокая и худая, склонилась над узкой полосой сада и вдавливает плоские камни в темную землю, создавая узор. Столь многое нужно подготовить, чтобы получить от земли все, что она способна дать; способы эти загадочны и таинственны, и она работает словно в дреме, пока не проснулся муж, костистый монстр, полный страха и ненависти, и сны его воистину темны - само солнце не сможет осветить углы его души.
  Другая женщина отдыхает на палубе вставшего на рейде корабля. Она чувствует в городе падших сородичей и, раздражаясь, думает, что с ними сделать. Возможно, вообще ничего. Однако нечто надвигается, и разве она не проклята излишком любопытства?
  Торговец железом проводит переговоры с очередным инвестором, ни много ни мало как новым членом Совета и, по всеобщему мнению, лучшим дуэлянтом всего Даруджистана; в результате решено, что юный и амбициозный Горлас Видикас получит в распоряжение железные копи в шести лигах к западу от города.
  Дряхлая телега катит по дороге мимо Майтена, огибает озеро, и на дне среди грязных одеял можно различить тельце избитого, все еще лишенного сознания ребенка. Но уже решено - на достаточном основании - что он будет жить. Бедняжка!
  Видите ли, эта дорога ведет в одном направлении, к одной участи. Старый пастух удачно сторговался и уже схоронил наличные под задним крыльцом хижины, в которой проживают он и больная, надорванная семью выкидышами жена - если таится злость в глазах ее, обращенных на мир, то чему тут удивляться? Но он будет добр к ней в эти последние усталые годы, о да, будет; он отложил медную монетку, которую на закате бросит духам озера - древнюю, почернелую монетку с профилем человека, которого пастух не узнал - и не мог узнать, ибо лицо это принадлежит последнему Тирану Даруджистана.
  Телега катится, всё приближаясь в копям.
  Харлло, столь полюбивший солнце, приговорен к жизни во тьме и, возможно, никогда снова не узрит благословенного дневного света.
  Озерная гладь блестит золотыми слезами.
  Как будто солнце сумело на миг ослабить ослепительное сияние и, на один этот миг, поплакать над участью ребенка.
  
  
  
  Глава 8
  
  
  Увы, один не сможет он
  Во тьме, не знающей теней
  Где самомненья хладный трон
  Жизнь высосет в единый миг
  И страх пронижет до костей -
  Явись, подай спасенья знак
  Приди в страну, где все мертво
  Где груды сложены клинков
  На гибель нам
  
  Увы, один не сможет он
  Во тьме, где в бездну все быстрей
  Кровь льется, где погиб закон
  Где сильный храм беды воздвиг
  И трупов больше, чем камней
  Найди ушедшего во мрак
  За руку выведи его
  Железо воли будь готов
  Вмиг обнажить
  
  Увы, один не сможет он
  Во тьме, где тени гордых дней
  Способны лишь на жалкий стон -
  Идите ж вместе, напрямик
  Лишь он - герой души твоей
  Он держит щит, ты - рваный стяг
  Сумейте злое волшебство
  Желаний, бастионы слов
  Преодолеть.
  
  Аномандарис, книга III, строфы 7-9
  Рыбак Кел Тат
  
  
  
  
  Полоса земли, вся трава на которой была вытоптана, могла показаться следом стада бхедринов, если бы не две невероятно широкие колеи от утыканных шипами колес. Там и тут виднелись груды мусора; иногда попадались и полуразложившиеся трупы. Вороны и стервятники уже завели свои танцы среди мусора и падали.
  Скиталец ссутулился в семиградском седле. Совсем рядом с его пегим мерином шагал длинноногий, тощий и злобный джагский жеребец, которого, по словам ведьмы Семар Дев, звали Ущербом. На его спине она казалась ребенком. Настоящий хозяин зверюги был где-то впереди - то ли шел по следам скатанди и чудовищной повозки Капитана, то ли уже поджидал их в засаде. Так или иначе, она была уверена, что столкновение неизбежно.
  - Он не любит рабовладельцев, - сказала она вчера, словно это объясняло всё.
  Итак, не демон, а Тоблакай истинной крови - эта деталь пронизала Скитальца судорогой сожаления и боли. Причины он предпочел скрыть; хотя ведьма, очевидно, прочитала что-то по его лицу, но не стала тревожить его нескромными расспросами. А может, боялась, что он раскроется: Семар Дев, как подозревал он, склонна падать в бездны сильных эмоций.
  Она, в конце концов, странствовала по садкам, отыскивая следы того, кто оказался впереди них - а подобное предприятие не для слабаков. "Все это только чтобы вернуть коня?" Он был достаточно умен, чтобы не разузнавать подробнее, пусть причина и не оправдывает такие ее усилия. Киндару приняли ее объяснение, покивав с мудрым видом - они не увидели в нем ничего необычного. Конь был священным животным, джагом, братом их любимых горных лошадок. У племени есть легенды подобного сорта, и они потратили большую часть ночи, пересказывая многие из них - а теперь обрели новую. Владыка Волчьих Лошадей встретил женщину столь целеустремленную, что она кажется его отражением, и вместе они поскакали на север, миновав остатки последней стоянки киндару, объединились и собрали большую часть племени - сказание еще не завершено, но уже живет и будет жить, пока живы сами киндару.
  Он заметил следы горя на усталом, иссушенном ветрами лице Семар Дев: киндару, сами того не ведая, нанесли ей новые раны, и боль медленно проникала вглубь, терзая сердце. Темное, неуправляемое сочувствие бурлило в ее взоре, хотя племя осталось далеко позади. Было до ужаса ясно, что и ей, и Скитальцу придется вплести в полотнища жизней своих новую перекрученную нить.
  - Далеко ли до них? - спросила она.
  - Не больше двух дней.
  - Тогда он уже мог найти их, или они - его.
  - Да, возможно. Если у этого Капитана есть армия... что же, даже Тоблакаи умирают.
  - Знаю, - ответила она. Потом добавила: - Может быть.
  - А нас с тобой всего двое, Семар Дев.
  - Если ты решил свернуть, Скиталец, я пойму твое решение. Но я обязана его найти.
  Он отвел глаза. - Да, да, конь...
  - И еще кое-что.
  Скиталец подумал. Оглядел широкий и неровный след. Тысяча, пять тысяч; когда люди шагают колонной, точно понять трудно. Однако пресловутая повозка стоит того, чтобы на нее поглядеть, да и след ведет в нужном ему направлении. Мысль свернуть в сторону оказалась непереносимой. - Если твой друг хитер, он не станет нападать открыто. Он затаится, насколько это возможно на равнине, выждет удобного момента - хотя какой момент может быть удобным, если их так много, не могу представить.
  - Так ты пока остаешься со мной?
  Он кивнул.
  - Тогда... я должна рассказать тебе еще кое-что.
  Они завели лошадей в середину следа и послали рысью.
  Скиталец ждал, когда она разговорится.
  Жаркое солнце напоминало ему о родине, саваннах Даль Хона - хотя насекомых тут меньше, а громадных стад скота и хищников, крадущихся за ними, вообще не видно. Здесь, на равнинах Ламатафа, встречаются бхедрины, мелкие группы антилоп, зайцы, волки, койоты, медведи и мало кто еще. Над головами много ястребов и соколов, это верно - но страна совсем не отвечает его прежним представлениям.
  Неужели катастрофа в Морне истребила всё? Оставила выжженную пустошь, слишком медленно оправляющуюся, а немногие виды животных перекочевали с севера? Или К'чайн Че'малле были ненасытными охотниками, наслаждались бойней, пока их самих не перебили?
  - Что ты знаешь об Императоре Тысячи Смертей?
  Он поглядел на женщину: - Немного. Только что его нельзя убить.
  - Верно.
  Он ждал.
  Саранча ползла по пыльному следу, отыскивая редкие пучки истоптанной травы и словно удивляясь, кто успел первым пожрать ее. Высоко вверху хищник издал пронзительный крик, намереваясь спугнуть паникующих птиц.
  - Его меч был выкован при помощи силы Увечного Бога. Он был наделен слоями волшебства, овладеть которыми носитель меча мог, только умирая - сражаясь и умирая с оружием в руках. Император, несчастное истерзанное существо, Тисте Эдур, познал иллюзорность смерти. Он понимал - я уверена в этом - что проклят, ужасающе проклят. Меч свел его с ума.
  Скиталец понимал, что такое оружие действительно способно свести носителя с ума. Он ощутил, как вспотели ладони, и взял поводья в правую руку, упершись левой в бедро. Во рту почему-то пересохло.
  - Ему нужны были поборники. Иногда им удавалось его убить. Иным - несколько раз. Но он снова и снова возвращался, становясь сильнее, и каждый бросивший вызов погибал. Так продолжалось долго.
  - Страшная участь, - пробормотал Скиталец.
  - Пока не прибыл некий корабль. На его борту были новые поборники из отдаленных стран. Среди них - Карса Орлонг, Тоблакай. И я при нем.
  - Хотелось бы услышать историю вашего партнерства.
  - Возможно, расскажу позже. Там был еще один поборник. Его имя - Икарий.
  Скиталец развернулся в седле, внимательно смотря на женщину. Мерин, уловив его настроение, дернулся и встал.
  Джагский жеребец Семар Дев пробежал еще несколько шагов, пока Семар не развернула его. Она поглядела ему прямо в глаза. - Думаю, что если бы Икарий встретился с императором... умирание продолжалось бы долго, охватывая пожаром целый континент...
  Он кивнул, не решившись заговорить.
  - Однако, - продолжала Семар Дев, - первым поставили Карсу.
  - И что случилось?
  Улыбка ее вышла горькой. - Они сразились.
  - Семар Дев, - сказал Скиталец, - это бессмыслица. Тоблакай еще жив.
  - Карса убил императора. Конечной смертью.
  - Как?
  - Есть только подозрения. Думаю, он каким-то образом переговорил с Увечным Богом. Уверена, разговор был неприятным. Карса редко бывает приятным.
  - Итак, Император Тысячи Смертей...
  - Умер смертью окончательной. Мне хочется думать, что Рулад на последнем издыхании поблагодарил Карсу Орлонга.
  "Если ей хочется так думать, милости прошу". - А меч? Тоблакай носит его как свой?
  Она подобрала поводья и послала коня шагом. - Не знаю, - сказала она. - Еще одна причина его отыскать.
  "В этом ты не одинока, женщина". - Он заключил сделку с Увечным. Занял место императора.
  - Неужели?
  Он тоже понудил мерина идти, снова оказавшись рядом с ней. - Существует иная возможность?
  На это она вздохнула: - Ах, я знаю то, чего ты не знаешь. Скиталец, я знаю Карсу Орлонга.
  - И что это должно означать?
  - Видишь ли, излюбленная его игра - представляться... очевидным. Тупым, лишенным всякого изящества, всякого приличия. Простым дикарем. Очевидная возможность - единственная возможность, не так ли? Вот почему я не верю, что он так поступил.
  - То есть не желаешь верить. Я скажу прямо, Семар Дев. Если твой Тоблакай несет меч Скованного Бога, ему придется либо отдать его мне, либо обнажить против меня. Подобное оружие следует уничтожить.
  - Ты считаешь себя врагом Увечного Бога? Что же, в этом ты не уникален.
  Скиталец нахмурился: - Я не заявлял себя его врагом и не намереваюсь заявлять. Однако он зашел слишком далеко.
  - Кто ты, Скиталец?
  - Когда-то я играл в игры цивилизованности, Семар Дев. Но в конце концов остался дикарем.
  - Слишком многие заступали путь Карсе Орлонгу, - заявила она. - Только недолго удавалось им простоять. - Она помолчала. - Цивилизованный, дикарь - все это слова. Жестокий убийца волен рядиться в любые костюмы, способен выдумывать великие причины и неотложные необходимости. Боги подлые, как мне надоели дурацкие повадки мужчин! Во всем мире вы одинаковы!
  Он ответил на ее вспышку молчанием, ибо давно был уверен: все именно так и обстоит. Никогда не изменится. Животные остаются животными, наделены они разумом или нет. Они дерутся, они убивают, они умирают. Жизнь - страдание, а когда она кончается... что тогда?
  Конец. Должно быть так. Просто обязано.
  Итак, между ними не осталось недоговоренностей. Им уже не нужно рассказывать байки и вспоминать о прошлых приключениях. Все, что важно обоим, находится впереди.
  С Тоблакаем по имени Карса Орлонг.
  
  ***
  
  В не таком уж далеком прошлом человек, известный под прозвищем Капитана, был чьим-то пленником. Когда он стал бесполезным, его бросили на равнине, приколотив за руки и ноги деревянными кольями к твердой земле - оставили поживой для хищников и падальщиков Ламатафа. Однако он не был готов умереть. Он сорвал руки с кольев, освободил ноги и полз на карачках половину лиги - к долине, по которой текла река, некогда широкая, на сегодня похожая скорее на окруженный тополями ручей.
  Руки его были раздроблены. Ноги не держали вес тела. А еще он был убежден: заползшие в уши муравьи так и не вышли наружу, став пленниками тоннелей черепа, и построили в мозгах самое настоящее гнездо - он мог ощутить кислотные выделения на вспухшем, почерневшем языке.
  Если легенды не врут, жуткие и давно всеми позабытые духи реки поднялись из грязи, что таится под трещинами берегов, и подобно червям сползлись к бредящему, содрогающемуся человеку. Дарить жизнь не в природе подобных существ; нет, это была сделка. Король кормит наследников, желая продолжить род, но и наследники кормят короля иллюзиями бессмертия. Рука просовывается сквозь прутья клетки, чтобы пожать руку, тянущуюся сквозь прутья соседней клетки. И они не просто касаются друг дружки...
  Духи поддерживали в нем жизнь. А он пустил их в душу, даровав новый дом. Увы, духи оказались беспокойными и наглыми гостями.
  Его путешествие, его превращение в бродячего тирана равнин Ламатафа были долгими и трудными. Всякий, видевший уродливое, искалеченное существо, каким был вначале Капитан, поразился бы нынешней перемене. Множество слухов неслось перед ним пыльными смерчами - почти все выдуманные, некоторые близкие к истине.
  Искалеченные ноги делали движения пыткой. Пальцы скрючились словно когти, костяшки обросли узлами и шишками. Руки его казались лапами дохлого стервятника.
  Он ездил на троне, поставленном на втором ярусе переднего выступа фургона; от солнца его защищали выцветшие навесы. Перед повозкой брели четыреста или пятьсот впряженных рабов, и каждый тяжко налегал на ярмо, стараясь продвинуть фургон по неровной почве. Такое же число брело в тени повозки, помогая поварам, ткачам и плотникам, пока не приходил их черед влезать в упряжь.
  Капитан не верил в остановки. Никаких лагерей. Движение было всем. Движение было вечным. Два эскадрона кавалерии, каждые в сотню рыцарей, скакали по флангам в тяжелых доспехах и плащах цвета слоновой кости, с копьями и в сверкающих на солнце шлемах. За повозкой двигался крааль на три сотни лошадей - главная его гордость. Чистопородные жеребцы приносили ему большую часть дохода (не считая того, что могло награбить его войско). Барышники из южных земель искали его в пустошах, платили за сильных боевых коней тяжеловесным золотом.
  Третий эскадрон конных воинов, легковооруженных, разъезжался далеко по сторонам каравана, убеждаясь в отсутствии угрозы и отыскивая возможные цели. В этом сезоне еще встречаются - хотя слишком редко - группки дикарей, что влекут унылое существование в прериях, выращивают жалкое подобие лошадей, толстозадых и короткогривых - однако на равнинах нет лучшей еды. Легкая кавалерия делилась на отряды в тридцать человек, и Капитан постоянно высылал в набеги четыре - пять таких отрядов.
   Купцы начали собирать наемников, высылая охотиться на него. Если Капитан не мог их перекупить, то уничтожал. Его рыцари были страшны в битве.
  Королевство Капитана странствовало уже семь лет, описывая широкий круг, захватывавший большую часть Ламатафа. Эту территорию он объявил своей и недавно послал эмиссаров в окрестные города - Даруджистан, Завиток и Салтоан на севере, Новые Птенцы на юго-западе, Бастион и Сарн на северо-востоке. Южный Элингарт впал в гражданскую войну, так что ему стоило лишь подождать.
  Короче говоря, Капитан был доволен своими владениями. Рабы плодились, гарантируя, что скоро появится новое поколение, пригодное перемещать дворец. Отряды охотников привозили бхедринов и антилоп, а также более изысканные кушанья, отобранные в найденных караванах. Жены и мужья воинов владели всеми ремеслами, потребными для двора и народа, и тоже хорошо плодились.
  Да, его королевство похоже на реку, змеящуюся по стране. Древние полубезумные духи были рады.
   Природа его тирании была вполне невинной (насколько он мог судить, хотя почти не размышлял об этом). Он не уважает чужаков, это верно - но кто даст за них медный грош? Не его кровь, не его приемные сыновья. Не его паства. Если они не могут удовлетворить запросы королевства, чья в том вина? Не его.
  Созидание требует уничтожения. Выживание предполагает, что выживут не все. Вселенная - вовсе не царство доброты.
  И все же Капитан мечтал найти тех, что прибили его кольями к земле. Воспоминания его были смутными - он не мог воскресить в памяти ни их лиц, ни их одежд. Не мог припомнить подробностей об их лагере, как и о том, кем и чем он был прежде. Память подводит. Он возрожден в речном русле. Напившись, он имел обыкновение смеяться и говорить, что со дня его рождения прошло всего одиннадцать лет.
  Он заметил одинокого всадника на юго-западе. Человек бешено погонял коня, и Капитан нахмурился - дураку лучше найти оправдание для подобной жестокости к животному. Он не поощрял в солдатах красивых поз и напрасной похвальбы. Он решил, что если причина будет неудовлетворительной, солдата казнят традиционным способом - превратив в кровавую кашу под копытами коней.
  Всадник подъехал к фургону; слуга на боковой платформе принял поводья, и человек ступил на борт. Обменялся словами со старшим сержантом и влез по узким ступеням к балкону. Тут он поклонился (голова солдата находилась на уровне колен Капитана).
  - Государь, Четвертая Рота выслала лучшего наездника со срочным сообщением.
  - Продолжай.
  - Найдена вторая группа рейдеров. Солдаты перебиты так же, как в первой. На этот раз рядом со стоянкой киндару.
  - Киндару? Они беспомощны. Против тридцати моих солдат? Не может быть.
  - Командир роты Уладан согласен с этим, государь. Соседство с киндару - лишь совпадение. Возможно, рейдеры хотели напасть на них.
  "Да, это вполне вероятно. Проклятые киндару и их вкусные лошадки давно попрятались, поймать их все труднее". - Уладан выслеживает убийц?
  - Трудное дело, государь. Похоже, они весьма искусны в сокрытии следов. А может, им магия помогает.
  - Твоя мысль или Уладана?
  Солдат чуть покраснел. - Моя, государь.
  - Я не спрашивал твоего мнения.
  - Так точно, сир. Прошу прощения.
  Магия... духи должны были учуять подобную силу на своей земле. Какое племя могло бы собрать столь умелых и, без сомнения, многочисленных бойцов? Ну, самый очевидный ответ - Баргасты. Однако они не странствуют по Ламатафу. Они обитают далеко на севере, по окраинам Ривии и за Капустаном. Откуда быть Баргастам на юге? И все-таки они здесь... Капитан скривился. - Тридцать рыцарей будут сопровождать тебя назад, к месту бойни. Затем ты проведешь их к роте Уладана. Найдите след любой ценой.
  - Сделаем, государь.
  - Убедись, что Уладан понял.
  - Так точно, сир.
  Да, он должен понять. Рыцари приедут не только для усиления. Их сержант сам назначит Уладану подобающее наказание, если сочтет, что тот подвел Капитана.
  Капитан потерял шестьдесят солдат. Почти пятую часть легкой кавалерии.
  - Иди, - сказал он всаднику, - и отыщи сержанта Тевена. Пусть сейчас же явится.
  - Слушаюсь, сир.
  Едва солдат исчез из вида, Капитан склонился на троне, поглядев на пыльные спины запряженных в ярмо рабов. Да, там есть и киндару. И синбарлы, и последние семеро гандару, низколобых родичей киндару. Скоро они совсем вымрут. Очень жаль - это сильные ублюдки, работящие, никогда не жалуются. Он отделил двух женщин, они едут в фургоне, уже обрюхатели, питаются жирными личинками, желтками змеиных яиц и прочими нелепыми лакомствами, которые любят гандару. Их дети - чистокровные гандару? Он так не думал. Их женщины привечают всех, у кого три нижних конечности, они гораздо раскованнее, чем нравится Капитану. А может, оба ребенка - его отродье...
  Разумеется, не наследники. Бастарды не наделены никакими правами. Он даже не признает их. Нет, он назначит наследника, когда придет время - а если верны шепотки духов, время это наступит через сотни лет.
  Он понял, что отвлекся.
  Шестьдесят солдат зарезаны. Королевство скатанди вступает в войну? Вполне возможно.
  Ясно, что враг не осмелится встретиться с ним здесь, когда рыцари и вся громада армии готова выступить на поле брани. Какую бы армию не сколотили враги, маловеро...
  Крики спереди.
  Глаза Капитана сузились. Со своей точки обозрения он отлично видел фигуру одинокого чужака, приближающегося с северо-запада. Белая шкура развевается на ветру словно крылья гигантской призрачной моли, открывает широкие плечи. К спине мужчины приторочен двуручный меч со странно волнистыми остриями; лезвие блестит совсем не как знакомые Капитану металлы.
  Когда чужак подошел, словно думая, что рабы попросту разбегутся перед ним, Капитан почувствовал себя неуютно маленьким. Это был высоченный воин, вдвое выше любого скатанди - даже выше Баргаста. Лицо скрыто маской - нет, татуировкой, напоминающей паутинные трещины разбитого безумцем стекла. Торс защищен неким варварским доспехом из ракушек, красивым, но явно бесполезным.
  Что ж, глупца - великан он или нет - следует либо затоптать, либо отогнать. Движение - все. Движение... вдруг спазм прошел по рассудку Капитана, вонзил когти в мозг - духи извивались в ужасе, визжали...
  Кислота на языке...
  Капитан задохнулся и взмахнул рукой.
  Слуга, сидевший позади в похожем на гроб ящике, заметил сигнал сквозь щелку в деревянной стенке и резко дернул за веревку. Заревел рог, ему ответили еще три.
  И - впервые за семь лет - королевство скатанди остановилось.
  Воин - великан подошел к колоннам рабов. Вытащил меч. Когда он опустил острие к земле, рабы закричали.
  По сторонам задрожала земля - это двинулись в атаку рыцари.
  Капитан продолжал бешено размахивать руками. Снова заревели рога; рыцари начали разъезжаться, широкими дугами окружая противника.
  Меч взлетел и обрушился на главное звено цепи, соединяющей рабскую упряжь. Клинок сразу срезал крепления двадцати человек - полетели болты, зазвенели звенья цепи, веревки развились, падая на землю.
  Капитан вскочил на ноги, зашатался, хватаясь за балясины разукрашенного балкона. Он видел, что рыцари восстановили строй и все разом повернули к нему головы, следя, ожидая приказов. А он не мог пошевелиться. Боль пронизала ноги, исковерканные стопы не слушались. Он с трудом цеплялся за украшения балкона. Муравьи бегали в черепе.
  Духи ушли.
  Сбежали.
  Он остался один. Он опустел.
  Король зашатался, упав на свой престол.
  Он увидел, как один из сержантов выехал из строя и приблизился к великану, который стоял, опираясь на меч. Крики рабов затихли - те, что вдруг получили свободу, расходились кто куда, некоторые падали на колени, словно покоряясь новому королю- узурпатору. Сержант остановил коня и завел разговор с воином (их глаза оказались на одном уровне).
  Капитан был слишком далеко. Он не мог слышать, хотя очень хотел - пот лился потоком, омочив шелка - он дрожал, словно в лихорадке. Поглядел на руки и увидел, как течет кровь из старых, снова открывшихся ран. Мягкие меховые туфли тоже наполнялись кровью. Он вдруг припомнил, каково это - думать об умирании, о поражении, о сдаче. Да, там, в тени чахлых тополей...
  Сержант подобрал поводья и на всем скаку помчался к дворцу. Вблизи соскочил с коня, лязгнув латами, и снял глухой шлем. Поднялся по ступеням... - Капитан. Государь. Глупец заявил, что рабы свободны.
  Поглядев в синие глаза солдата (привычная суровость сменилась на его лице неверием, крайним удивлением), Капитан ощутил укол жалости. - Он одиночка, не так ли?
  - Сир?
  - Враг. Убийца моих подданных. Я чувствую истину. Я ощутил ее!
  Сержант молчал.
  - Он хочет мой трон, - прошептал Капитан, подняв окровавленные руки. - Как ты думаешь, неужели все, что я сделал, было ради этого? Ради него?
  - Капитан, - хрипло прорычал сержант. - Он околдовал вас. Мы порубим его на куски.
  - Нет. Ты не понимаешь. ОНИ УШЛИ!
  - Сир...
  - Разбивайте лагерь, сержант. Скажи ему... скажи ему, что я приглашаю гостя на ужин. Дорогого гостя. Скажи... скажи... гостем будешь, вот так.
  Сержант - вышколенный воин - отдал честь и спустился.
  Еще один жест покрытых пятнами, мокрых, изувеченных рук. Служанки подползли и помогли подняться на ноги. Он поглядел на одну. Киндару, кругленькая и пышная, с длинным носом - словно лисичка - глаза уставились на капли крови, что стекали с бесполезных придатков на концах его рук - он видел, как она облизнулась.
  "Я умираю.
  Не столетия. К закату дня. Я умру вместе со днем".
  - Сделайте меня представительным, - прошептал он. - В этом нет позора, понимаете? Я не желаю жалости. Он - мой наследник. Он пришел. Наконец... пришел.
  Обе служанки, вытаращивая от страха глаза, помогли ему забраться внутрь.
  А муравьи все копошились...
  
  ***
  
  Лошади встали в кружок, опустили головы, чтобы пощипать травки. Хвосты мотались, отгоняя мух. Вол - все еще в ярме - стоял неподалеку и смотрел на лошадей. Кедевисс, прислонившаяся к одному из колес телеги, скрестила руки на груди и следила на седовласым чужаком, отвечая на его пустой, равнодушный взгляд точно таким же.
  Нимандер знал, насколько обманчивым может быть ее внешность. Среди всех - среди жалкой горстки выживших - Кедевисс видела людей лучше всех; острота и проницательность ее взора пугали почти каждого, ставшего объектом созерцания. Пустота - если тот, на кого она смотрела, решался взглянуть ей в глаза - медленно пропадала, на смену ей являлось что-то суровое, безжалостное и словно бы неподвластное смущению. Немигающий, все более пронзительный взор пронзал жертву с силой вбиваемых в дерево гвоздей. А потом она небрежно отворачивалась, даже не заметив побледневшего лица и пота на лбу, не расслышав тяжелого стука сердца; подвергшийся подобной "атаке" оставался с нелегким выбором: то ли бояться этой женщины, то ли любить ее с желанием столь диким и неотложным, что оно могло разорвать сердце.
  Нимандер боялся Кедевисс. Но и любил. Ему никогда не удавалось делать выбор.
  Если Каллор ощущал ее взгляд (а Нимандер был уверен, что он ощущает), то остался равнодушным. Он предпочитал разделять внимание между пустым небом и пейзажами пустошей, что простирались вокруг. Это когда не спал и не ел. Неприятный гость, назойливый и наглый. Он не желает готовить, тем более чистить посуду. У этого человека есть шестеро слуг.
  Ненанда настаивал, что старика следует прогнать, закидав камнями и кусками сухого навоза; однако Нимандер находил в такой картине нечто неподобающее - словно такая возможность столь невероятна, что его воображение не может ее ясно представить.
  - Он слабеет, - сказала Десра.
  - Думаю, мы скоро приедем, - ответил Нимандер. Они были к югу от Сарна, некогда крупного города. По сторонам ведущей туда дороги сплошь стояли фермы и склады, таверны и магазинчики. Но немногие оставшиеся жители выглядели истощенными, пугливыми словно побитые собаки; они стучали мотыгами по слишком давно не знавшей пахоты почве, а завидев на тракте странников, бросали орудия и разбегались.
  Оставленные на перекрестке припасы были тщательно упакованы в деревянные ящики; груду покрывал брезент, углы его были прижаты. Спелые фрукты, соль, сахарные головы, большие караваи ржаного хлеба, вязки сушеных угрей, разбавленное вино и три сорта сыра - оставалось только гадать, учитывая бедственное состояние округи, откуда взялось все это.
  - Он глядит на нас так, словно готов убить, - проговорила Десра, тоже следившая за Каллором.
  - Скиньтик согласен.
  - Что он за человек?
  Нимандер пожал плечами: - Несчастный.
  - Постой, - сказала Десра. - Мне кажется, надо позвать Аранату, чтобы поглядела Скола.
  - Аранату? - Он принялся оглядываться и увидел, что та сидит, скрючив ноги словно фавн, и срывает цветы с насыпи. - Зачем? К чему это делать?
  Десра покачала головой, словно не умея придумать аргументы. Или не желая.
  Нимандер вздохнул. - Так сходи и предложи ей.
  - Нужно, чтобы это исходило от тебя.
  "Почему?" - Ладно. - Он встал. Дюжина шагов - и он оказался рядом с Аранатой. Заметив скользнувшую тень, она подняла взор и улыбнулась.
  Улыбка, лишенная осторожности, застенчивости или недоверия, всегда казалась ему признаком сумасшествия. Но в глазах женщины не было пустоты. - Ты чувствуешь меня, Нимандер?
  - Не понимаю, что это должно значить, Араната. Десре хотелось бы, чтобы ты осмотрела Скола. Не знаю, зачем, - добавил он, - ведь я не помню, чтобы у тебя обнаруживались задатки целительницы.
  - Может, она хочет компании, - сказала, грациозно поднимаясь, Араната.
  Ее красота поразила Нимандера, словно пощечина. Так близка, дыхание столь теплое и до странности... темное. "Что со мной творится? Кедевисс, а теперь и Араната..."
  - Нимандер, тебе плохо?
  - Да. Нет. Я в порядке. "Что же возникает во мне? Это и страдание, и восторг!"
  Она вложила шесть белых цветков ему в ладонь, снова улыбнулась и пошла к телеге. Тихий смех Скиньтика заставил ее остановиться.
  - С каждым днем все больше, - сказал брат, глазея на Аранату. - Если мы не подходим друг дружке - а мне кажется, что так и есть - мы досаждаем друг дружке при каждом шаге.
  - Ты несешь чепуху, Скиньтик.
  - Разве это не моя роль? Я не понимаю, куда мы идем. Нет, я не про Бастион и даже не про грядущую схватку. Я имел в виду НАС, Нимандер. Особенно тебя. Чем меньше ты контролируешь себя, тем больше в тебе талантов вождя. Эти качества раскрываются, словно цветы в твоей руке. Лепестки распускаются...
  Нимандер поморщился и сурово уставился на цветы: - Они скоро засохнут.
  - Как, возможно, и мы. Но... пока что они прелестны.
  Каллор подошел, когда они занялись ужином. Обветренное лицо его было странно бесцветным, словно вихри вытянули всю кровь. А может, его одолевают воспоминания? Пустой блеск глаз напомнил Нимандеру, что этот мужчина лишен чувства юмора, что возможность шутить кажется ему столь же бессмысленной, как мысль о починке рваной одежды. - Вы кончите отдыхать, наконец? - спросил Каллор, поглядев на цветы в руке Нимандера и чуть ухмыльнувшись.
  - Лошадям нужен отдых, - ответил Нимандер. - Вы спешите? Если так, можете оторваться. Ночью мы либо догоним вас... либо не догоним.
  - А кто меня кормить будет?
  - Вы всегда сможете подкормиться сами, - заметил Скиньтик. - Подозреваю, при необходимости вы так и делаете.
  Каллор дернул плечом. - Я поеду в телеге, - сказал он и отошел.
  Ненанда собрал лошадей и повел вперед. - Пора перековать. Проклятая дорога им трудно дается.
  Внезапный грохот со стороны телеги заставил всех обернуться. Каллор слетел с борта, громко треснувшись о камни; на его лице читалось ошеломленное удивление. Над ним - в телеге - стояла Араната, и даже на таком расстоянии они могли заметить, как нечто суровое и темное сочится из ее глаз.
  Десра стояла рядом, открыв рот.
  Лежащий на дороге Каллор начал хохотать. Смех выходил хриплым, одышливым.
  Бросив недоумевающий взгляд на Скиньтика и Ненанду, Нимандер подошел к повозке.
  Араната отвернулась, снова занявшись уходом за Сколом. Она вливала воду в рот бесчувственного Анди. Засунув цветы за пояс, Нимандер влез в телегу и встретился взором с Десрой. - Что такое?
  - Он взял пригоршню воды, - ровным тоном ответила Десра, кивнув на Аранату. - Она... гм... оттолкнула его.
  - Он качался на колесе? - спросил сзади Скиньтик.
  Десра потрясла головой: - Он держался рукой за борт. Она просто... послала его полетать.
  Старик - смех его затих - вставал на ноги. - У вас, проклятых Тисте Анди, - заявил он, - нет страсти к приключениям.
  Однако Нимандер заметил, что, несмотря на всю браваду, зловещий воин был потрясен. Глубоко вздохнув и поморщившись от боли в ребрах, он обогнул телегу и залез сзади, избегая Аранаты.
  Нимандер склонился к ней. - Ты в порядке?
  Подняв глаза, она подарила ему еще одну ошеломительно открытую улыбку. - А ТЕПЕРЬ ты меня чувствуешь, Нимандер?
  
  ***
  
  Способна ли идея воды создать иллюзию столь совершенную, что каждое из чувств оказывается обманутым? Змеиный завиток Единственной Реки, известной как Дорсан Рил, окружал Первогород Харкенас. До пришествия Света на полуночной глади не было отблесков, и если вы опускали руку в неостановимое течение, то ощущали лишь холодное касание на коже и водоворот вокруг ладони. "Вода во Тьме, ты грезишь во сне", - как-то так писали Безумные Поэты восемьдесят третьего столетия, следуя поэтической моде на краткость (в следующем столетии этот стиль сдался новому периоду поэзии и ораторского искусства, известному как Цветущая Яркость).
  Вода в совершенной иллюзии... есть ли у нее существенные отличия от воды настоящей? Если чувства описывают всё в мире - разве не они являются арбитрами реальности? Юный служка, одержимый всеми видами страстей Эндест Силан звон за звоном спорил с приятелями - студентами, обсуждая подобные вопросы. Темы вроде "Чувства обманывают, когда дело касается сущности истины" казались тогда столь важными... а потом вселенные взорвались в катастрофе творения, явив яркие вертикальные свечи на столе... и свечи оплывали лужицами белого воска, в которых любая идея, любое понятие сплавлялись, становились едиными и ничтожными, сливались в горячие озерца, и любой поэт, любой мудрец тонул в них.
  "Зачем я думаю о далеких днях? Всего лишь вздор потерянной молодости. "Уверенность - как щелочь, мир лишен чудес". Ах, похоже, поэты краткости все же натолкнулись на что-то. Не оно ли тревожит меня? Подозрение, что все важные истины лежат где-то там, в юности души, в славных днях, когда слова и мысли еще могли сверкать - словно рождались единственно из нашего образования.
  Поколения за поколениями, но ничего не меняется. Может, нам просто удобнее в это верить? Но сегодня я гадаю, не сузилась ли полоса чудес? Она съеживается под проклятием краткости нового рода, в которой прошлое невежество и нынешний цинизм вторгаются в каждое драгоценное мгновение чуда.
  Как насчет следующего поколения? Не вскормленное чудесами, равнодушное к реальности и нереальности текущей воды, оно заботится лишь о том, придется ли тонуть или плыть. Ведь затем, увы, приходит равнодушие и к этому различию..."
   В скромной комнате нет никого, кто смог бы разделить его мысли. Никого, кому это было бы интересно. Деяния должны свершаться, или свидетели заскучают. Если тайны прячутся в темных водоворотах незримой, воображаемой реки, стоит ли усилий погружение? Легче просто... плыть по течению.
  Заботы о немногих дюжинах молодых Тисте Анди, живущих в Черном Коралле, напрасно крадут его энергию. У него нет мудрости, чтобы предложить им; да и сами они не склонны его слушать. Старцы наделены единственной добродетелью - умением выживать; но если ничего не меняется, такая добродетель бесполезна.
  Он вспоминал великую реку, глубочайшую тайну ее бытия. Дорсан Рил, в которую сточные трубы извергали мутную, разбавленную дождевыми водами кровь убитых и умирающих. Река, заявившая о своей реальности ревом, когда ливни хлестали землю, когда тучи росли и опускались, животами павших на колени зверей закрывая небеса - лишь чтобы завиться бешеными мальстримами, пропадая в черных безднах. Всё и вся проглотила иллюзия.
  Там была женщина, тогда... и, кажется, он любил ее. Как холодная вода тревожила руку, так буйные эмоции возбуждали его, кровь нашептывала в уши одержимые мысли, за которые готовы умереть поэты, за которые люди убивают своих близких. Он вспомнил, как в последний раз взглянул в ее глаза - вниз, в Дорсан Рил, обезумевший, как многие брошенные Матерью - и прочитал на обожаемом лице лишь ужасающее отсутствие. Она ушла, чтобы не возвращаться.
  "И я держал ее голову под водой, следил, как непонимающие, пустые глаза становились все шире, наполнялись слепой паникой - и вот он, последний миг - разве я не увидел внезапный свет, внезапное..."
  О, это лишь кошмар. Он ничего не сделал, он слишком труслив. Он смотрел вслед ей и другим, потрясенным потерей, ушедшим в безнадежное паломничество, на фатальные поиски Ее Самой. Что это должно было быть за странствие! Пока не пал последний из безумцев, завершив точкой долгую полосу из трупов. Поход одержимых, бредущих в никуда.
  Харкенас почти опустел с их исходом. Первым владением Аномандера Рейка стали пустые дома, гулкие залы. Так будет еще не раз...
  Итак, покой, дрейф отбросов по течению - его еще не поймали водовороты, он еще не намок, чтобы утонуть, воткнуться в илистое дно, как отвязавшаяся луна. Разумеется, это не продлится вечно. Еще одна измена, чтобы расшатать мир раз и навсегда.
  Прошлой ночью Эндест Силан, бредущий в далекую кладовую на верхнем уровне, наткнулся в коридоре на Сына Тьмы. Некий человек - несомненно, почитая свое деяние благородным - повесил на стенах прохода древние андийские гобелены. Виды Харкенаса, на одном действительно изображена Дорсан Рил (хотя лишь знакомый с местностью способен опознать реку в темном мазке, в обнявшем сердце города когте). По невежеству картины были развешены без всякой системы, и проходящий по коридору поражался набору разрозненных сцен, подобных не связанным единой нитью воспоминаниям.
  Аномандер Рейк замер перед одной из картин, и глаза его светились янтарем. Хищник, вперившийся в загнанную жертву. На той картине одинокая фигура стояла среди побоища. Разбросанные тела истекали кровью из ран, нанесенных сзади. Никакого изящества. Ярость художника сочилась из каждого мазка. Белокожий, черноглазый, потемневшие от пота волосы свисают на лицо. В руках по липкому мечу. Злодей смотрел на художника гордо и холодно. В растерзанном небе кружили Локви Вайвелы с женскими головами, раскрыв рты в почти слышном крике.
  - Он не хотел, - промолвил Аномандер.
  "Но совершил". - Ваша способность прощать превосходит мою, Лорд.
  - Тело следует за головой, но иногда бывает наоборот. Это был заговор амбициозных и алчных. Они использовали его, Эндест, жестоко использовали.
  - Но ведь они заплатили за это?
  - Точно, старый друг.
  Эндест Силан отвернулся. - Мне так не нравится этот коридор, владыка. Проходя здесь, я не смотрю не направо, ни налево.
  Рейк буркнул: - Воистину самобичевание.
  - Всего лишь напоминание, Лорд, что некоторые вещи не меняются.
  - Ты должен простить себя, Эндест. Отчаяние может... разрушить душу.
  - Я слышал, что в Бухту впадает река. Эрин или Маурик. Она кажется бездонной.
  Аномандер Рейк, не отводя взора от гобелена, кивнул.
  - Спиннок Дюрав видел ее, проходил по берегам. Он сказал, она напомнила ему Дорсан Рил... детство.
  - Да, некое подобие имеется.
  - Я подумал... если можно получить отпуск...
  Лорд глянул на него и улыбнулся: - Паломничество? Конечно, Эндест. Разумеется, если ты вернешься через месяц.
  "Неужели мы так близко?" - Я не надолго, владыка. Только увижу собственными глазами, и все.
  Взгляд как бы сфокусировался на нем, и янтарь приобрел оттенок... глины. - Боюсь, ты будешь разочарован. Это всего лишь глубокая река. Прошлого нельзя коснуться, старый друг. - Лорд снова глядел на гобелен. - А отзвуки, которые, как кажется, мы слышим... они могут обманывать. Не удивляйся, Эндест, если ты найдешь не то, о чем мечтаешь, а то, чего страшишься.
  "Как вы думаете, Лорд, чего я ищу? Не спрашиваю, чего я боюсь, ибо вы знаете ответ на этот вопрос". - Я думаю, прогулка мне поможет.
  - Да будет так.
  И вот он сидит в своей комнате. Маленький кожаный сверток лежит у двери. И мысль о прогулке, о долгом пути через рваные гребни гор, под суровым светом солнца, уже не кажется заманчивой. Возраст берет свое, желание истощает душу. Что такое, ради всего святого, может он найти, поглядев на реку?
  Похоже, напоминание об иллюзиях, напоминание о том, что в недостижимом Королевстве до сих пор стоят руины великого некогда города, и вокруг всё течет Дорсан Рил, неутомимая в совершенном отсутствии, в обмане сущего. Река чистейшей тьмы, живой воды Тисте Анди, и если дети ее пропали, какая ей разница?
  Дети уходят. Дети покидают старые пути, и старые дураки могут бормотать бесполезные советы и ругаться в пустоту, кивая отзвукам эха. Камни и кирпичи - идеальные слушатели.
  Нет, он совершит путешествие. Надо подчинить себе старческие капризы, избегая взглядов и насмешек молодых. Одинокое паломничество.
  Тогда эти мысли, столь блуждающие и потворствующие, могут оказаться ценными, подтолкнут его к мигу откровения. Ха. Неужели он верит во всю эту чушь? Неужели у него еще есть вера?
  "Не задавай вопроса, и река ответит.
  Вопрошай реку, находи ответы".
  Безумные Поэты проводили жизнь в войнах изысканной прозы, достигая... чего? Ну, полнейшего уничтожения традиции. И подытоживали результат двумя строчками.
  
  ***
  
  Спиннок Дюрав натянуто улыбнулся. - Когда?
  Аномандер Рейк вытянул ноги, и подошвы сапог оказались почти в пламени очага. - Думаю, скоро. Скажи, как идет игра?
  Дюрав покосился на огонь. - Не особенно. О, я выигрываю каждый раз. Мой лучший оппонент не в лучшей форме. Увы, его разум занят другим. Я не чувствую давления, и это мешает наслаждаться игрой.
  - Наверно, это Сирдомин.
  Спиннок удивленно поднял голову. "Ну разумеется", - подумал он тут же, - "он же Сын Тьмы. Его могут называть Королем Призраков, но сомневаюсь, что хоть одна подробность происходящего в Черном Коралле неизвестна ему. Они не поймут, пока не сделают роковую ошибку. И будет слишком поздно". - Сирдомин, да. Пленник Ночи.
  Аномандер Рейк тихо улыбнулся. - Итковиан был необыкновенным человеком. Новый культ интересует меня, но я не уверен, что он доволен происходящим. Он видел в себе солдата, и плохого солдата - падение Капустана опустошило его. - Рейк помедлил, погрузившись в воспоминания, и сказал: - Это была всего лишь компания наемников скромной численности - не чета Багряной Гвардии. Осмелюсь заявить: даже Багряная Гвардия не удержала бы Капустан.
  Спиннок оставался молчаливо - собранным. Недавно он снова отлучался. Новое путешествие ради Лорда. "Охота на дракона. Во всех смыслах". Разговоры, которые он вел, придя к искомому месту, не стоит пересказывать.
  - Он мог простить любого, кроме себя.
  "Неудивительно, что он вам нравится".
  Аномандер Рейк вздохнул. - Не могу сказать, как долго ты будешь мне нужен. Возможно, так долго, как ты сможешь выдержать.
  Когда смысл этого заявления достиг Спиннока Дюрава, он ощутил укол неудовольствия. Рассердившись на себя, осторожно вытянул руки, положив на подлокотники кресла, сжав пальцами прочное дерево. Он надеялся, что на лице ничего не выразилось. "Я делаю это и буду делать. До конца. Она юна, так юна... ох, бессмысленно думать об этом... обо всем этом. О ней". Удалось ли ему не выразить страдание взглядом? Какие мысли - сомнения - пронеслись по разуму Лорда, когда он смотрел на старинного друга? Чувствуя себя побежденным, Спинок Дюрав поднял взор на Рейка.
  Правитель Черного Коралла хмурился, разглядывая дымящиеся сапоги.
  "И давно он так?" - Я всегда... справляюсь, Лорд.
  - Да, справляешься. Но любопытно - что тревожит Сирдомина?
  - Думаю, кризис веры. "Жизнь подобна Кеф Танар. Она - прыжки поперек троп. Он делает это так ловко, этот муж, которого мне ни разу не удавалось победить на глади стола, ни разу за десять тысяч лет. Но я останусь с вами, Лорд, насколько смогу". - Он перестал совершать ежедневное паломничество. Среди обитателей того места растут ожидания. Похоже, Сирдомин не готов удовлетворять их.
  - Ты тщательно прядешь, Спинок Дюрав. Не похоже на тебя.
  - Еще не выяснил всех деталей.
  - Но выяснишь.
  - Полагаю, да.
  - А потом?
  Спиннок искоса поглядел на Рейка. - Я сделаю то, что должен.
  - Поспеши.
  "А, теперь я понимаю".
  - Искупитель - самый беспомощный бог, - сказал чуть погодя Аномандер Рейк. - Неспособен отказать, неспособен помочь. Морская губка, проглотившая целое море. А потом еще одно. И еще. Сможет ли он делать это вечно? Думаю, что Итковиан - не сможет.
  - Это разновидность веры, Лорд?
  - Возможно. Его способность прощать действительно неисчерпаема? Он будет принимать чужую боль и вину целую вечность? Признаю, что основы культа кажутся мне шаткими. О, я сказал, что восхищаюсь Итковианом, Надежным Щитом Серых Мечей. До некоторой степени понимаю его благородный жест по отношению к Т'лан Имассам Крона. Что до Искупителя... я могу лишь удивляться, думая о боге, охотно принимающем преступления и грехи поклонников, ничего не требуя взамен. Мы не видим ни ожиданий, что они станут вести себя лучше, ни угроз и кар, если они продолжают грешить. Отпущение... я понимаю смысл этого понятия, но отпущение - не то же самое, что искупление. Не так ли? Отпущение пассивно. Искупление требует усилия, требует жертвы и решимости, требует напряжения всех высших качеств того, что мы называем добродетелью.
  - И он назван Искупителем.
  - Потому что он принимает риск искупления грехов всех, кто идет за ним, всех, кто молится ему. Да, это признак большого мужества. Однако он не ждет того же от своих людей. Кажется, он вообще ничего не ждет.
  Лорд был необычайно разговорчив - свидетельство напряженной мысли, заботливого собирания энергии. Все ради понимания культа, притулившегося на краю Коралла, краю Ночи. Все так... необычно. - Значит, он ведет примером.
  В глаза Рейка вдруг блеснул интерес, и он внимательно поглядел на Дюрава. - Хоть один из поклонников пришел к такому же выводу?
  - Не знаю. Я... э... не думаю так... но, Лорд, я сейчас нахожусь вне их культа.
  - Если Искупитель не может никого отвергнуть, он пойман в западню неустойчивости. Интересно, что он сделает, чтобы восстановить равновесие?
  Спиннок Дюрав ощутил, как пересохло во рту. Представим, что он воздвиг горделивые замки понимания, построил прочные форты для защиты своих допущений, развернул громадные армии, дабы подтвердить свои выводы, дабы перемещать и перестраивать полки ради защиты излюбленных мнений - он сделал все это и сидит в комфорте и безопасности, ведя приятную беседу - но, как бывает в игре Кеф Танар, один простой ход, один вопрос противника превращает его империю в развалины.
  "Что требуется для восстановления равновесия?
  Один человек, который сам отвергнет его.
  Вы сказали, мой Лорд, что времени мало. Вы заставили меня ясно изложить все сомнения - ведь вы видели, что меня нечто гнетет - а потом, среди туч религиозных дискуссий метнули молнию, поразив самое мое сердце.
  Если я должен что-то сделать, я должен торопиться.
  Лорд, я безгранично восхищаюсь вами. Любовь к вам и ваше, столь деликатно выраженное, сочувствие рождают во мне готовность атаковать безо всяких сомнений любую цель, которую вы укажете мне. Я готов стоять сколько потребуется, ибо это нужно вам".
  - Похоже, я неуязвим для огня, - заметил Аномандер Рейк. - Вот, подошвы почти сжег.
  "Да, пламя вздымается вокруг вас, но вы не дрожите.
  Я не подведу вас, мой Лорд".
  - Эндест Силан идет по горной дороге, - сказал, вставая, Аномандер Рейк. - Карга вернулась, но скоро ей придется улететь снова. Я попрошу ее выслать внуков, чтобы они охраняли Эндеста в пути. Но, может быть, ты считаешь - Эндест будет недоволен, заметив над головой Воронов?
  - Возможно, Лорд. Но я не стану оспаривать ваше решение.
  Слабая улыбка. - Согласен. Передай наилучшие пожелания жрице, Спиннок.
  До этого момента он не знал, что пойдет к Верховной Жрице - той, что уничтожила свое имя ради служения Храму Тьмы, сделала раздвигание ног безличным актом, превратила тело в сосуд, ничто иное - но теперь понял, что должен сделать это. Сейчас Куральд Галайн - самый неспокойный из садков. В нем бушуют бури, сотрясая любую магическую нить. Энергии так и трещат. "Делая ее ненасытной. Да, она возжелает меня - но не это заботит Аномандера Рейка. Тут что-то другое. Я иду к ней, даже не понимая, зачем.
  Ведь он понимает".
  Спиннок понял, что остался один в комнатке. Огонь в очаге погас. В воздухе пахло жженой кожей.
  
  ***
  
  Верховная Жрица Храма Тьмы остригла волосы еще короче, став неуютно похожей на мальчишку. Она с обычной страстью повалила его на кровать. Раньше он начинал ласкать ее, успокаивая, сопротивляясь напору и тем растягивая взаимное удовольствие. Но сегодня он дал ей волю. Все было неуправляемо. С тех пор, как неведомая сила растревожила Куральд Галайн, все жрицы обезумели от желания и нападали на мужчин - Анди, затаскивая в альковы с плюшевыми кроватями. Если верны слухи, даже случайно встретившиеся люди попадали на этот страстный "допрос".
  Но какие ответы можно найти в излишествах плоти? Возможно, это лишь метафорическое откровение сырой истины, не стесненной пределами храмов и заповедями жречества. Не получить ли ему ответы у Селинд? У юной женщины человеческой расы, которой едва двадцать лет от роду? У другой Верховной Жрицы?
  Он видел слишком многое¸ жил слишком долго. То, что у нее еще впереди, все ожидающие ее переживания - они принадлежат юным, и пусть их разделит с ней юноша ее возраста. Он не желает быть наставником, ибо ученик быстро перерастает стадию уроков (если наставник хорошо сделал свою работу), и тогда уже учитель борется за равенство, не желая оказаться превзойденным. Но мысль о невозможности их связи шла дальше. Она не превзойдет его; она быстро состарится, и способность воспринимать жизнь - столь краткую - не сравнится с его способностями.
  Корлат не колебалась с малазанином по имени Вискиджек - Спиннок слышал эту трагическую историю, хотя не участвовал сам в осаде Коралла и уничтожении Паннион Домина. Он знал, что Корлат и ее брат Орфанталь давно отсутствуют. Тем не менее, Вискиджек был человеком пожилым, он прожил почти все отведенные ему годы. И... кто может сказать, что их связь продлилась бы долго? Корлат за немногие, но страшные годы наблюдала бы, как угасает возлюбленный, как сгибается его спина, трясутся руки, подводит память ...
  Спиннок мог ясно вообразить конец их истории: Корлат стоит, сердце ее разбито, в руках нож - она готовится милосердно прервать жизнь дряхлого мужа. Этого ли следует искать? "Неужели у нас не хватает своих тягот?"
  - Если бы не желание, которое я ощущаю гнездышком, - сказала лежавшая сейчас под ним женщина, - я подумала бы, что тебе не интересно. Кажется, ты не со мной; говорят, мужской меч не умеет лгать, но теперь я сомневаюсь в правдивости поговорки.
  Моргнув, он поглядел ей в лицо. На редкость привлекательное лицо, соответствующее природе ее служения, но какое-то... слишком невинное, слишком открытое для жизни, полной неудержимой страсти. - Извини, - ответил он. - Я ждал, когда ты... удовлетворишься.
  Она выползла из-под него, села, провела длинными ногтями по упрямым волосам. - Теперь нам это не удается.
  "Ага, теперь я понимаю причину твоего отчаяния, твоей ненасытности".
  Он глядел на безупречную спину, на изящные выступы позвонков, округлости бедер, которые на ощупь окажутся прохладными и мягкими. Опущенные плечи говорили о временном успокоении - или о давнишней усталости.
  - Лорд шлет свои наилучшие пожелания.
  Она повернула голову, подняла в удивлении брови. - Неужели? Это в первый раз.
  Спинок нахмурился. "Да, я как-то не подумал". - Я скоро уеду.
  Взор ее отвердел: - Почему он так относится к тебе? Что, ты его раб? Он делает с тобой все, что вздумается!
  - Я его помощник.
  - Но ты не Сын Тьмы.
  - Это верно.
  - Однажды ты умрешь ради него.
  - Да.
  - Тогда он найдет другого глупца.
  - Да.
  Она сверкнула глазами, а потом отвернулась и встала. Черная кожа блестела в свете лампад - ничего мальчишеского, сплошные округлости и впадины. Спиннок улыбнулся: - Мне тоже тебя не будет хватать.
  Она вздохнула, молчаливо покоряясь. В глазах уже не было ничего загадочного. - Мы делаем что можем.
  - Да.
  - Нет, ты не понял. Храм, жрицы. Мы пытаемся, как и сам Аномандер Рейк, отыскать некий смысл, некое значение. Он думает, что найдет смысл в борьбе младших рас. Люди, всё их жалкое барахтанье... Он ошибается. Мы это понимаем, и сам он понимает. Храм, Спин, выбрал иной путь. Возрождение Врат, возвращение Матери Тьмы в нашу жизнь, в наши души.
  - Да. И что?
  Лицо ее как-то обмякло. - Нам не удается. Как и ему. Мы знаем, он знает. Сын Тьмы шлет наилучшие пожелания.
  "Значит... он сказал "жрице".
  Он не имел в виду ЭТУ жрицу!" Спиннок вскочил, склонился, чтобы подобрать брошенные на пол одежды. - Верховная, - начал он. - Что ты можешь рассказать о культе Искупителя?
  - Зачем тебе?
  Он поднял глаза, удивившись напряжению ее голоса. И покачал головой: - Нет, я не думаю о прощении. Этот человек умер, приняв страдания Т'лан Имассов - представь, что сделало бы с ним отпущение наших душ?
  - Я стараюсь не думать, Спин. О, он погиб со славой - пусть ради этого пролилось много лишней крови, но он погиб со славой. Если ты не озабочен нашими бременами, я не понимаю вопроса.
  - Это новорожденный культ. Какую форму он примет?
  Она вздохнула снова - необычайно откровенное признание крайнего утомления. - Как ты сам сказал, он очень молод. Как во всех религиях, его форма - его будущее - определится происходящим сегодня, в первые мгновения. Вот причина для тревог: хотя пилигримы сходятся, приносят дары, молятся, но организации нет. Никаких формул - никакой доктрины - но они нужны всем религиям.
  Он задумчиво потер подбородок и кивнул.
  - Почему ты интересуешься?
  - Сам не уверен. Но уважаю твое мнение. - Он помолчал, смотря на скомканную одежду. Что-то забыл, что - то важное... но что же?
  - Я была права, - заметила она, не сводя с него глаз. - Ты сам не свой, Спин. Ты наконец готов отвергнуть власть Лорда?
  - Нет. "Возможно, я не сумею выполнить его приказы, но это целиком моя вина". Я в порядке, Верховная Жрица.
  Она фыркнула: - Никто из нас не в порядке, Спин, - и отвернулась.
  Он опустил взгляд, заметив лежащие на полу пояс и меч. Да, да - он забыл привычный ритуал. Спиннок подобрал оружие и, пока жрица одевалась, положил его на стол. Вынул из кожаного мешочка на поясе губку, металлическую фляжку с маслом угря и запачканную подушечку из акульей кожи.
  - Ах, - сказала жрица от двери, - все исправилось в правильном мире. До встречи, Спин.
  - Конечно, Верховная Жрица, - отозвался он, предпочтя игнорировать сарказм. И жалобу, который тот так неумело скрыл.
  
  ***
  
  Ливень пришел с моря, превратив тропинки в грязевые реки. Селинд сидела в наспех сделанной хижине поджав ноги, и вздрагивала, когда капли дождя падали с дырявой крыши. Люди подходили к двери, но она прогоняла всех.
  Больше она не станет терпеть роль Верховной Жрицы. Вся ее хваленая "сверхчувствительность" к шевелениям Искупителя оказалась каким-то проклятием. Что с того, что она ощущает переживания бога? Сделать для него она не смогла ничего...
  Это-то не должно ее удивлять; Селинд говорила себе, что она ощущает не горечь, а нечто иное, более безличное. Может быть, это скорбь по растущему числу жертв Градизена и его сборища садистов, что продолжают терроризировать лагерь - так жестоко, что многие готовы покинуть его, как только подсохнут дороги. Может быть, это следствие неудачи с Пленником Ночи. В устремленных на нее глазах слишком многих людей читаются надежда и упование. Это слишком тяжело. Она даже не надеется ответить всем им. А теперь она стала понимать, что и НЕ ЖЕЛАЕТ отвечать им.
  Слова пусты перед ликом жестокой воли. Они беспомощны, им не защитить святынь, каковы бы они ни были; им не защитить себя, свою свободу выбирать, свободу жить. Способность сочувствовать стала ее бедой. Сочувствие открывает в душе раны, и предотвратить это может лишь душевное очерствение - но этого она не хочет, она видела слишком много лиц, глядела в слишком многие глаза, вздрагивая от их холодности, от страсти к холодным суждениям.
  "Праведные присваивают себе право судить. Праведные первыми сжимают кулаки, первыми начинают раздор, первыми нападают на несогласных, чтобы подавить их.
  Я живу в деревне слабаков, и я самая слабая среди всех. Но... нет величия в беспомощности. Нет надежды".
  Ливень хлестал, гремел по камням дороги, по косой крыше, и звуки потопа заполнили ее череп. "Искупление лежит вне понятий "правильного" и "неправильного". Ни один смертный не может оправдываться именем Искупителя. Как смеют они решать за него?" Люди следили за ней сквозь щелки, и жалкие их лица сливались в одно. Ей хотелось прогнать всех. "Проклятые глупцы. Прощения недостаточно!" Но они так и будут смотреть на нее жалобно и горестно, выпучив глаза. Они отчаянно верят, что на каждый вопрос есть ответ, держатся за представление, будто в страданиях сокрыт смысл и познание этого смысла облегчит страдания.
  Знание, понимала Селинд, никому не помогает. Оно всего лишь заполняет пустоты, которые иначе заполнились бы отчаянием.
  "Сможете ли вы жить без ответов? Спросите сами себя. Сможете ли вы жить без ответов? Ведь если не сможете, вы неизбежно придумаете ответы, и они успокоят вас. А те, что не разделяют вашу точку зрения, будут самим существованием своим вызывать в ваших сердцах страх и ненависть. Какой бог благословит подобное?"
  - Я не верховная жрица, - каркнула она, и вода потекла по лицу.
  Тяжелые сапоги зашлепали по наружной грязи. Дверь заскрипела, темный силуэт заслонил сероватый свет. - Селинд.
  Она моргнула, пытаясь понять, кто заговорил с ней с таким... таким сочувствием. - Называй меня слабейшей.
  Пришедший пошевелился, закрывая дверь. Грязь зачавкала, в хижине снова воцарился полумрак. Он стоял, и вода капала с длинного плаща. - Так не пойдет.
  - Кто бы ты не был, - сказала Селинд, - я тебя не звала. Это мой дом.
  - Извини, Верховная Жрица.
  - Ты пахнешь сексом.
  - Да, наверное.
  - Не трогай меня. Я - отрава.
  - Я... я вовсе не хотел... тронуть тебя, Верховная Жрица. Я прошелся по вашему поселку... условия ужасные. Сын Тьмы, я уверен, не допустит такой нищеты.
  Она прищурилась. - Вы друг Пленника Ночи. Единственный Тисте Анди, которому люди не кажутся недостойным отродьем.
  - Вот, значит, как ты нас видишь? Это... плохо.
  - Я больна. Прошу, уходите, сир.
  - Мое имя Спиннок Дюрав. Может, я и называл свое имя в прошлую встречу. Не помню, да и ты наверняка не помнишь. Ты... бросила мне вызов, Верховная Жрица.
  - Нет, я отвергла вас, Спиннок Дюрав.
  В его тоне прозвучало нечто вроде сухой насмешки: - Возможно, это одно и то же.
  Селинд фыркнула: - Вы неисправимый оптимист.
  Он вдруг протянул руку, и коснулся теплой ладонью ее лба. Она отпрянула. Он выпрямился и сказал: - У тебя жар.
  - Просто уйдите.
  - Уйду, но возьму тебя с собой.
  - А как насчет всех страждущих в лагере? Вы их заберете? Или только меня, ведь одна я вызываю у вас жалость? Или вами не жалость движет?
  - Я приглашу в лагерь целителей...
  - Да, точно. Я подожду с остальными.
  - Селинд...
  - Это не мое имя.
  - Не твое? Но я...
  - Я просто придумала его. Имени у меня не было в детстве, не было и несколько месяцев назад. Вообще не было имени, Спиннок Дюрав. Знаешь, почему меня до сих пор не изнасиловали, как почти всех женщин? И большинство детей. Я такая уродина? Нет, не плотью - ты же сам видишь. Все потому, что я Дитя Мертвого Семени. Ты знаешь, что это такое, Тисте Анди? Моя мать ползала, полубезумная, по полю битвы, шарила под куртками мертвых солдат, пока не находила торчащий, напряженный член. Она всовывала его в себя и, если было на то благословение, забирала семя. Семя мертвеца. У меня много братьев и сестер, целая семья тетушек и мать, недавно съеденная ужасной болезнью, что гноит плоть. Мозги ее сгнили уже давно. Меня не насилуют, потому что я неприкасаема.
  Он молча смотрел на нее, явно потрясенный и изумленный.
  Селинд закашлялась, надеясь, что ее не начнет тошнить. Увы, это слишком часто случается в последнее время. - А теперь иди, Спиннок Дюрав.
  - Это место заражено. - Он подошел и подхватил ее.
  Она задергалась. - Ты не понял! Я больна потому, что ОН болен!
  Спиннок замер, а она наконец открыла глаза - зеленые как лесная чаща, с опущенными краешками. Слишком много сочувствия блестело в них. - Искупитель? Да, я воображаю. Идем, - он поднял ее без усилий, и она хотела сопротивляться, хотела вырваться - но сил не было. Она сделала слабый жест, как бы желая оттолкнуть его руками, но в результате лишь беспомощно уцепилась в край плаща. Как дитя.
  "Дитя".
  - Когда кончится дождь, - прошептал он, и теплое дыхание словно морозом обожгло щеку, - мы займемся перестройкой. Сделаем тут все заново. Сухое, теплое.
  - Не насилуй меня.
  - Хватит разговоров о насилии. Лихорадка пробуждает множество страхов. Отдохни.
  "Я не стану судить. Даже собственную жизнь. Я не стану... мир полон слабости. Множество сортов слабости. Везде..."
  Выйдя из хижины с бесчувственной женщиной на руках, Спиннок Дюрав огляделся. Фигуры со всех сторон, кто под капюшонами, кто с намоченными дождем волосами.
  - Она заболела, - сказал он.- Ей нужно исцеление.
  Никто не ответил.
  Он поколебался и произнес: - Сын Тьмы будет информирован о ваших... трудностях.
  Они начали отворачиваться и пропадать за струями ливня. Несколько мгновений - и Спиннок понял, что остался один.
  Он двинулся к городу.
  "Сын Тьмы будет "информирован"... но он уже знает, не так ли? Знает, но оставил все на произвол... кого? Меня? Сирдомина? Самолично Искупителя?
  "Передай наилучшие пожелания жрице".
  Значит, на нее, эту хрупкую женщину в моих руках. Я стану заботиться о ней, ибо в ней таится ответ.
  Боги! Ответ НА ЧТО?"
  Скользя по грязи и воде, он осторожно пробирался из лагеря. Ночь поджидает.
  Из глубин памяти вдруг поднялась строчка поэмы. "Луна не дождь струит на нас, но слезы..." Да, какой-то отрывок. Увы, больше он ничего не смог припомнить, пришлось удовлетвориться одной фразой (хотя, по правде говоря, она вовсе не кажется удовлетворяющей).
  "Спрошу Эндеста - но нет, он ушел от нас. Возможно, спрошу Верховную Жрицу. Она помнит каждую когда-либо написанную поэму только ради того, чтобы зевать над каждой. До сих пор помнит".
  Слова стали навязчивыми, они дразнили его неопределенностью. Ему больше по душе вещи прямые и простые. Прочные, как скульптура героя, всякие алебастровые и мраморные монументы великим личностям, которые - если знать истину - были не такими уж великими да и выглядели вовсе не так, как эти полированные лики полубогов... "Бездна меня забери! Хватит!"
  
  ***
  
  Едва Тисте Анди отбыл из лагеря с полумертвой жрицей на руках, некий священник, низенький, лысый, кривоногий и весь вспотевший под мокрой шерстяной одеждой, подскочил ко Градизену. - Видел?
  Бывший солдат хмыкнул: - Знаешь, меня так и тянуло. Выпад острием меча прямо в затылок... Дерьмоголовый андийский урод! Что он о себе вообразил, Худа ради, если явился сюда?
  Священник - жрец какого-то непонятного бога южных земель, вроде бы из Бастиона - предостерегающе шикнул и ответил: - Суть в том, Урдо ...
  - Заткни пасть! Такого звания больше нет, понятно? Плевать на задницу, которая вообразила себя последним урдоменом - пусть треплет это слово сколько угодно. Знай, задница за это поплатится, и очень скоро.
  - Всячески извиняюсь, сир. Я о том, что жрицы больше нет.
  - И что?
  - Она была глазами Искупителя - и ушами, и всем, что он имеет в мире смертных. Тисте Анди ушел и унес ее. Значит, мы можем делать что захотим.
  Градизен начал улыбаться. Сказал тихим, расслабленным голосом: - И c чего начнем, Жрикрыс?
  - Пока она была здесь, оставалась возможность, что Искупитель воскреснет, дабы исполнить свою святую роль. Теперь можно не беспокоиться ни о ней, ни о нем.
  - Я никогда и не беспокоился, - грубо бросил бывший урдомен. - Ползи в свою нору и захвати по дороге любого мальчика по вкусу. Как ты сам сказал, можем делать что захотим.
  Когда мерзкая тварь уползла, Градизен подозвал одного из лейтенантов. - Следи за андийской свиньей на ее пути в Ночь, - сказал он. - Но на хорошем расстоянии. Потом пошлешь слово нашим друзьям в городе. У Кургана все улажено - вот что ты им скажешь. Вернешься до рассвета. Сделай что велено и сможешь выбрать бабу - хоть на время бери, хоть удави под собой, мне плевать. Иди!
  Он стоял под ливнем и чувствовал довольство. Все устраивается как нельзя лучше. Прищурившись, он почти мог различить проклятый дворец и отвратную драконью башню. Да, скоро они падут. Зрелище будет красивое и кровавое.
  Но, хотя и не понимая - не догадываясь, откуда вдруг взялась холодная дрожь - негодяй отвернулся от незримого взора, тем невольно разорвав контакт с холодными, сонными очами рептилии, которая воистину умеет видеть и сквозь дождь, и сквозь туман, и (если захочет) сквозь каменные стены.
  Силанна вовсе не была каменным изваянием. Возлюбленная Сына Тьмы, всевидящая, бессонная хранительница наделена абсолютным, острым как обсидиан суждением. Ужасна ли она во гневе? Немногие смертные способны понять, что такое истина, что такое неумолимая справедливость.
  Наверное, это справедливо.
  "Сочувствие, милость - не для дракона".
  
  ***
  
  Когда твое умение орудовать мечом оставляет желать лучшего, нужно что-то еще. Ярость. Но проклятая ярость разрывает свой сосуд, растрескивает хрупкую глину, находит малейший дефект обжига, слюдяной блеск, видимый лишь на краях битых черепков. Починка невозможна, никакой клей не соединит сложенные воедино осколки, лишь понапрасну стечет с пальцев.
  Нимандер размышлял об искусстве гончара. Оплетенные сетью амфоры звякали в углах телеги - внутри ужасный нектар, некий экстракт ярости, мало чем отличающийся от той, что течет в его жилах во время сражений. Говорят, ярость в битве - дар богов; такое убеждение высказал малазанский морпех по кличке Мертвяк в трюме флагманского корабля Адъюнкта. Этот человек много ночей подряд спускался в темное чрево, покачивая в руке кувшин рома.
  Вначале Нимандер отказывал ему в компании - как и все остальные родичи - но малазанин оказался настырным как сапер, подрывающий стены. Ром лился в глотки, ослаблял застежки языков, и через известное время бастионы и казематы распахнули двери и бойницы.
  Ром возжег огонь в мозгу Нимандера, отбросил трепещущий алый свет на скопище воспоминаний, спрятавшихся у пределов неприветливого сердца. Где-то была крепость, место детства, безопасного и защищаемого кем-то, кого звали Отцом. Рваные заснеженные хребты, дорога, вьющаяся к узким воротам, вой ветра над горами - временное убежище, в котором десятки детишек играли, дикие словно крысы, а высокая фигура Аномандера Рейка попадалась в коридорах, являя богоподобное равнодушие.
  Что было до того? Где их матери? Память об этом потеряна, совершенно утрачена.
  Там был жрец, старинный спутник Сына Тьмы, в задачи которого входило кормить, одевать и лечить детей. Он глядел на них недовольными глазами, без сомнения понимая - задолго до того, как поняли дети - ожидавшее их будущее. Понимая так хорошо, что воздерживался от проявлений теплоты - о, он казался им огром, хотя таким, который рычит, но никогда не причиняет вреда.
  Зная это, они часто досаждали ему. Не раз высмеивали бедного старика. Бросали стаканы на его пути и визжали от восторга, когда он поскальзывался, хватаясь руками за стену... или того лучше - терял равновесие и падал набок, охая от боли.
  Что за жестокий огонь вызывает такие воспоминания. Мертвяк, притворяясь сонным и равнодушным, вытянул из них прошлое. Как в спрятанную в неких отдаленных горах крепость внезапно прибыл незнакомец, старый, сутулый Анди, оказавшийся - что за потрясение! - родным братом Аномандера. Как начался спор в личных покоях отца - браться ссорились, обсуждая непонятное - решения прошлые и будущие, списки преступлений близких душ. Как горячие обвинения наталкивались на холодное, холодное молчание...
  Через несколько дней под покровом темноты каким-то образом установился мир. Отец пришел и сказал, что Андарист должен увести их. На остров, в место теплой погоды, прозрачных вод и мягких пляжей, увешанных плодами деревьев. И там, созерцая картины ожидающей их судьбы, стоял у стены Эндест Силан. Лицо его исказили сильнейшие эмоции - не будет больше стаканов под ногами, не будет шаловливых и хитрых чертенят, бегающих от воображаемой погони (никогда он не бросался за ними, никогда не протягивал рук, даже голоса не возвышал; он был всего лишь средоточием их шалостей, с которыми они не решались подходить к отцу). Он исполнил свое предназначение, выдержал все грозы и ныне плакал; а дети встали в кучку, открылся садок, портал в неведомый, таинственный, новый мир, в котором было возможно все.
  Андарист провел их.
  Им пришлось учиться. Для них было приготовлено оружие.
  И суровый учитель, такой, которого не поддразнишь - о нет! - все стразу стало ясным, когда как бы случайный тычок заставил Скиньтика полететь вверх тормашками. Удар стал ответом на какое-то, может быть, даже вслух не высказанное возражение.
  Игры кончились. Мир вдруг оказался серьезным.
  В конце концов они полюбили старика. Как оказалось, слишком сильно полюбили: если Аномандер и был способен защитить их от жестокостей "взрослого" мира, он этого не сделал.
  Дети становятся идеальными солдатами, идеальными убийцами. У них нет понятий о морали. Они не боятся смерти. Они находят веселье в разрушении, даже если приходится отнимать чужие жизни. Они играют в жестокость и наблюдают, что получится. Они понимают, какая простота и сила кроется в сжатом ладонью оружии.
  "Поглядите на скучающего ребенка с палкой - и заметьте, как разбегаются звери, понимая, что вскоре может случиться... и скорее всего случится. Поглядите, как ребенок озирает землю, тыкает палкой, давя насекомых, сбивая цветы, устраивая побоище. Замените палку мечом. Объясните, что понятие вины не распространяется на врагов.
  Спустите их с поводка, этих детей с жадными глазами".
  Хорошие солдаты. Андарист сделал из них хороших солдат. Какому ребенку не знакома ярость?
  Но сосуды протекают.
  Сосуды лопаются.
  Умирающий Бог, как думал теперь Нимандер, это ребенок. Безумные жрецы наполнили его до краев, понимая, что сосуд будет протекать, и цедят забродившее пойло. Умирающий Бог - ребенок, и поэтому его жажда неутолима, его нужды ненасытимы.
  Они продвигались по дороге на запад, и вскоре снова оказались среди полей. Пугала здесь были действительно мертвыми, использованными. Они высохли, заскорузлые черные тряпки вяло мотались по ветру. Жизнь высосана до дна. Нимандер видел теперь в полях нелепые кладбища - как будто местная извращенная вера требует, чтобы покойники стояли наготове, ожидая того, что может случиться.
  Зрители, следящие за дорогой и дураками, что едут по ней.
  Когда-то - за год до первого нападения - к скалам Плавучего Авалю прибило двух полумертвых дальхонезцев. Они по непонятным причинам плыли к острову Гени на утлой лодочке. Оба были голыми, потому что использовали клочья одежд как затычки для трещин - но трещин в корпусе оказалось слишком много, и несчастное корыто затонуло. Людям пришлось плыть.
  Благосклонность Господина Удачи привела их на Авалю; им как-то удалось обогнуть окружившие островок губительные рифы и утесы.
  Эти обитатели темных джунглей были из племени, одержимого предками. Мертвецов они не хоронили. Мертвецы становились частями глинобитных стен деревенских домов. Едва умирал кто-то из семьи, начиналось строительство новой комнаты - поначалу всего лишь выступающей наружу стены. Внутри стены клали труп, забивая глиной глазницы, нос, уши, рот. Всё новые слои ложились на лицо и туловище. Тело располагали стоя, как бы в фигуре танца. Когда умирало еще двое родственников, комнату заканчивали и покрывали пальмовыми листьями или еще чем-то.
  Некоторые дома были большими как замки; они расползались по земле муравейниками из сотен комнат, темных и душных. Таким образом, мертвые не уходили, оставались вечными свидетелями, судьями живущих. Как рассказывали спасенные, такое соседство зачастую сводило людей с ума.
  Джунгли сопротивляются сельскому хозяйству. Их почва не любит пахоты. Громадные деревья плохо горят, об них тупятся лезвия даже железных топоров. Деревни становятся слишком большими, пожирают площади, пока не оказываются занятыми все клочки пригодной земли. Соседние племена страдают от тех же бед. Неудивительно, что между ними вспыхнули войны. Мертвые предки требовали расплаты за нарушение границ. Убитые родичи - их тела украдены и не погребены подобающим образом - становились отверстыми ранами, обидами, за которые нужно мстить.
  Кровь текла рекой, сказали спасенные из моря. "Кровь рекой, вот и все. Когда враг начинает разрушать селения, сжигать до основания...
  Остается лишь бегство".
  Нимандер размышлял обо всем этом, ведя кобылу под уздцы по пыльной дороге. У него нет предков - привидений, предков, требующих сделать то или это, вести себя так или эдак. Возможно, это и есть свобода... однако он чувствует себя до странности... потерянным.
  Двое дальхонезцев построили новую лодку и отплыли - не домой, но в неведомое место, место, свободное от духов, бдительно смотрящих на тебя из каждой стены.
  Телега затрещала; он поднял взор и увидел, что Каллор спрыгнул сбоку, поправил одежду и кольчугу и подошел к Нимандеру.
  - Интересное использование тел.
  - И как их используют? - спросил Скиньтик, повернув голову.
  - Ворон распугивать? Ни одна разумная птица не посмотрит дважды на эти растения. Они ведь даже не из нашего мира.
  Брови Скиньтика поднялись. - Не из нашего?
  Каллор поскреб подбородок; казалось, отвечать он не торопится, и Скиньтик снова поглядел вперед.
  - Сэманкелик, - сказал он. - Умирающий Бог... которого найдем в Бастионе.
  Седобородый воин хмыкнул: - Ничего не меняется.
  - Конечно, меняется, - возразил, не поворачивая головы, Скиньтик. - Становится хуже.
  - Иллюзия, - заметил Каллор. - Вам, Тисте Анди, стоило бы понимать. Все кажется хуже, потому что мы стареем. Мы видим все больше, и увиденное борется со старыми представлениями о том, каким все должно быть.
  - Чепуха. Вы, старые пердуны, говорите так, потому что это удобно. Надеетесь, что сможете приморозить нас к древним колеям, чтобы мы не могли ничего делать. Сохраняете драгоценный "статус", чтобы еще немного пожить в полное свое удовольствие. Думаете, что заслужили, считаете, что ни в чем не виноваты - вот и требуете, чтобы мы ничего не меняли.
  - Ах, огонь молодости. Может быть, щенок, однажды ты постареешь - если глупость раньше не прикончит. Тогда я постараюсь отыскать тебя. Ты будешь сидеть на каменных ступенях какого-нибудь заброшенного храма или, еще хуже, около монумента какому-нибудь мертвому королю. Будешь смотреть на пробегающую мимо молодежь. Я сяду рядышком и спрошу: "Что изменилось, старче?" А ты прищуришься, пожуешь деснами, сплюнешь на камни и покачаешь головой.
  - Планируете жить вечно, Каллор?
  - Да.
  - А что насчет убийственной глупости?
  Улыбка Каллора была жестокой. - Пока что она меня не убила.
  Скиньтик снова оглянулся на него и засмеялся. - Я изменил свое мнение о вас.
  - Умирающий Бог украл душу Скола, - сказал Нимандер. - Мы едем, чтобы ее вернуть.
  - Желаю удачи.
  - Подозреваю, удача нам понадобится.
  - Я не из тех, кто помогает, Нимандер, - отозвался Каллор. - Даже родне Рейка. Может быть, - подчеркнул он, - особенно родне Рейка.
  - Что заставило вас ду...
  Мужчина прервал его презрительным фырканьем. - Я вижу его во всех вас, кроме пустого тела, которое вы зовете Сколом. Вы едете в Коралл. Или ехали, пока не пришлось свернуть. Скажи, чего вы ждете от встречи со славным покровителем? Он протянет прекрасную руку, чтобы погладить по головкам и благословить дар вашего существования? Вы поблагодарите его за то, что он даровал вам привилегию жить?
  - Что вы знаете? - воскликнул Нимандер, ощутив, как вспыхнуло жаром лицо.
  - Аномандер Рейк - гениальный начинатель. Но вот с окончанием дел у него проблемы.
  "Ах, это отдает правдой. Каллор, ты встревожил мою душу. Я унаследовал от него черты характера? Да, все обретает смысл". - Итак, если я заговорю с ним о вас, Каллор, он узнает ваше имя?
  - Были ли мы знакомы? Да, были. Восторгались ли друг другом? Спроси у него. Каладан Бруд проще, им легче управлять. Всего лишь земля и камень. Что до К"азза... ну, я узнаю, когда наконец встречу ублюдка.
  - Не знаю этих имен, - отозвался Нимандер. - Каладана Бруда. К"азза.
  - И не особенно нужно. Мы были союзниками в паре - тройке войн, вот и все. Может быть, однажды снова станем союзниками. Кто знает? Когда какой-то сильный враг загонит нас в один и тот же лагерь. - Казалось, он принялся раздумывать над этим, а потом сказал. - Ничего не меняется.
  - Так вы возвращаетесь в Коралл, где ждет наш отец?
  - Нет. Думаю, в последний раз я поднял столько пыли, что оседать ей еще сотню лет. - Он вроде бы хотел сказать что-то еще, но тут внимание его было отвлечено. Он пересек путь Нимандера, столкнув с дороги, и пошел на север.
  - Я и сам заметил, - скал, тоже останавливаясь, Скиньтик.
  Шагах в сорока - пятидесяти от тракта, за рядами чужеродных растений и завернутых в саваны пугал виднелись развалины. От квадратной башни уцелела одна стена, поднимавшаяся на высоту человеческого роста. Громадные камни были сложены без раствора. На стене выросли деревья невиданной Нимандером разновидности, они выпустили длинные, извитые корни до самой земли. Голые ветви торчали горизонтально во все стороны; их покрывали редкие кожистые листья.
  Ненанда остановил повозку, и все Тисте Анди принялись глазеть на привлекшие внимание Каллора руины.
  - Выглядят старыми, - сказал Скиньтик, подмигнув Нимандеру.
  - Джагутские, - отозвался Каллор и направился к руинам. Нимандер и Скиньтик увязались следом.
  Борозды на поле были сухими и серыми, зловещие растения - мертвыми. Куда-то делись даже тучи насекомых.
  Каллор полез было между трупами, но места оказалось недостаточно; тогда он толкнул колья руками. Поднялась пыль, когда пугала зашатались и упали на землю. Воин прошел мимо.
  - Можно надеяться, - шепнул Скиньтик, когда они с Нимандером шагнули в проход.
  - На что?
  - Он может решить, что Умирающий Бог ему не нравится. Задумает что-нибудь с ним сделать.
  - Думаешь, он так хорош?
  Скиньтик искоса поглядел на него: - Когда он говорил, что был союзником Аномандера и тех, других, это звучало не так, что он был солдатом или младшим офицером в их армии.
  Нимандер нахмурился и покачал головой.
  Скиньтик посвистел сквозь зубы и, наконец, сказал: - Скорее... равным.
  "Да, похоже. Но это не имеет значения, Скинь. Он нам не помощник". - Я бы не надеялся. Скорее он решит сделать что-то свое, но это нам поможет. Биться об заклад не стал бы.
  Подойдя близко к развалинам, они замолчали. Даже разрушенная, башня выглядела величественной. Воздух вокруг казался зернистым, каким-то хрупким, зловеще - холодным, несмотря на жаркое солнце.
  На высокой стене оставалась секция перекрытия, висевшая без видимой опоры и бросавшая глубокую тень на земляной пол. В ближайшей стене виднелись остатки узкой арки. Прямо около входа стоял пузатый горшок с несколькими чахлыми пониклыми цветочками, столь неуместными в атмосфере запустения, что Нимандер мог лишь недоумевающе взирать на них. Каллор подошел в проему, снял толстую перчатку и постучал по оплетенной корнями боковине. - Ты примешь нас? - спросил он громко.
  Изнутри раздался фыркающий звук, а потом хриплый голос: - А должен?
  - Лед давно ушел, Джагут. Равнины вокруг пусты и бесплодны. Даже прах Т'лан Имассов унесло ветром. Ты знаешь хоть что-то о мире, который так долго игнорируешь?
  - Знаю? Ничего не меняется.
  Каллор послал Нимандеру и Скиньтику довольную улыбку и снова поглядел на проем. - Пригласишь нас, Джагут? Я Верховный...
  - Я знаю, кто ты такой, О Лорд Тщеты. Правитель Мертвых Земель. Рожденный для славы и проклятый уничтожать ее. Убийца Мечты. Осквернитель...
  - Ладно, хватит. Зато я не живу в развалинах.
  - Да, ты просто оставляешь их за собой, Каллор. Входи же, а с тобой и двое Других. Я привечу вас как гостей, то есть не стану выдавливать жизнь и пожирать души под раскаты хохота. Вместо всего этого я заварю вам чаю.
  Нимандер и Скиньтик проследовали за Каллором во тьму внутри развалин.
  Воздух внутри помещения из двух стен был холодным, камни покрылись коростой инея. На месте двух разрушенных стен поднимались тусклые черные барьеры из неведомой субстанции, и долгий взгляд на них вызывал головокружение - Нимандер чуть не пошел к ним, но крепкая рука друга удержала его. - Не обращай внимания на лед, -шепнул Скиньтик.
  Лед, точно, это был он. Необычайно прозрачный лед...
  У очажка согнулся некто, вертящий в длиннопалых руках почерневший чайник. - Боюсь, я съел последние крохи печенья. - Слова равнодушно выплывали из - под полей обвислой черной шляпы. - Почти все проходят мимо. Не видят ничего интересного. Никто не приходит, чтобы полюбоваться моим садом.
  - Вашим садом? - спросил Скиньтик.
  - Да. Знаю, он маленький. Скромный.
  - Горшок с парой цветков.
  - Точно так. Удобно. Чуть побольше, и прополка сорняков сведет меня с ума.
  - Занимая все время, - прокомментировал Каллор, озираясь.
  - Точно так.
  Кроватью Джагуту служил длинный камень, аккуратно застеленный белыми шкурами. Рядом стоял потемневший письменный стол, около него кресло с высокой, обтянутой оленьей кожей спинкой. В нише самой высокой стены виднелся окисленный до черноты серебряный подсвечник о трех ножках. Восковые свечи уже оплыли, образовав лужицу. Около этого алтаря стоял огромный меч в ножнах - рукоять была длиннее детской руки. Оружие было покрыто паутиной.
  - Ты знаешь мое имя, - заявил Каллор. - Но твоего я так и не услышал.
  - Верно.
  В голосе Каллора послышалось что-то опасное: - Я хотел бы узнать имя хозяина дома.
  - Однажды, очень давно, ко мне приходил бог - волк. Скажи, Каллор, ты понимаешь сущность зверобогов? Нет, разумеется. Ты всего лишь зверь с неприлично развитым чутьем - неприличный зверь, короче говоря. Как получилось, что самые древние из богов были, все до одного, зверями?
  - Такой вопрос меня не интересует.
  - А ответ?
  - Он у тебя есть?
  Руки протянулись и сняли чайник с крючка. Пар струился меж длинных пальцев. - Оставим это на время. Я необычен в своей склонности избегать прямых вопросов? Редкая черта в Джагуте? Едва ли. Знание может быть свободным, но мой голос - нет. Увы, я ничтожен, хотя не всегда был таким.
  - Не вижу особой выгоды в обсуждении подобных вопросов, - заметил Каллор, - и потому не буду спорить и заключать сделки.
  - Ага. А что до Других с тобой? Может, кто-то интересуется?
  Откашлявшись, Скиньтик сказал: - Почтеннейший, у нас нет ничего ценного для такого, как вы.
  - Ты слишком скромен, Тисте Анди.
  - Я?
  - Любая тварь рождается от твари иного вида. Это поразительно. Это чудо, выкованное в огнях хаоса, ибо хаос воистину шепчет в наших венах, какого бы оттенка не была наша кровь. Просто проведя ногтем по твоей коже, сделав легчайшую, мгновенно заживающую царапину, я извлеку все истины - твою жизнь, даже твою смерть, если не учитывать возможность смерти насильственной. Код, если угодно, весьма точный и предсказуемый. Но хаос клубится. При всем подобии отцу ни ты, ни тот, кого зовут Нимандер - ни ваши братья и сестры - не идентичны Аномандеру Драгнипурейку. Будешь отрицать?
  - Конечно, нет...
  - В каждой породе зверей был первый зверь, более отличный от родителей, чем остальные его сородичи; из таких и получаются новые породы. Неужели этот первенец - бог?
  - Вы говорили о волке - боге. Вы хотели рассказать историю?
  - Да. Но сначала вам нужно понять. Это вопрос сущностей. Чтобы увидеть волка и узнать, что он чист, нужно обладать образом чистого волка, совершенного волка.
  - Смехотворно, - буркнул Каллор. - Увидишь странного зверя, кто-то скажет, что это волк - из этих и сходных воспоминаний ты лепишь образ волка. Философы моих империй тратили столетия на такую чепуху - пока я не устал и не приказал пытать и казнить их.
  От согбенного Джагута донеслись какие-то носовые звуки. Нимандер увидел, как трясутся его плечи, и понял: древнее существо смеется.
  - Доводилось мне убивать Джагутов, - сказал Каллор. Не хвастовство, просто констатация. Предупреждение.
  - Чай готов, - заявил Джагут, разливая темную жидкость по глиняным кружкам (Нимандер до сих пор их не замечал). - Вы, наверное, удивляетесь, что я делал, когда был найден волком - богом. Я жил. Под чужим именем. Мы собрались, чтобы пленить тирана, а потом союзники обратились против нас и возобновили резню. Боюсь, я проклят оказываться не в том месте и не в то время.
  - Союзники - Т'лан Имассы. Жаль, что им не удалось тебя найти.
  - Кроны, клан Бек"хатана Ильха, живший в Утесах над Гневным морем. Сорок три охотника и Гадающий по костям. Они меня отыскали.
  Скиньтик согнулся, подхватил две чашки. Передал одну Нимандеру. Над ней поднимался тяжелый пар, запах мяты, клевера и чего-то еще. Влага заставила язык онеметь.
  - А где моя? - потребовал Каллор. - Если приходится слушать эту тварь, то хоть чаю напьюсь.
  Скиньтик с улыбкой показал пальцем на землю, где стояли чашки.
  Джагут снова тихо хохотнул. - Имя поверженного тирана было Раэст. Один из самых наглых моих отпрысков. Я не оплакивал его падение. В отличие от Раэста, я не относился к любителям кичиться славой. Признак слабости - сверкать собственной силой. Жалкий самообман. Пагубная привычка. Я был в большей... безопасности.
  Ему удалось приковать внимание Каллора. - Ты убил сорок и трех Т'лан Имассов с гадающим?
  - Убил их всех. - Джагут отпил чаю. - Случалось мне убивать Имассов, - передразнил он недавнюю интонацию Каллора. - Так скажи: тебе нравится мое обиталище? Мой сад?
  - Одиночество свело тебя с ума.
  - Ты хорошо знаком и с тем, и с другим, не так ли, Владыка Неудач? Выпей чаю, или я рассержусь.
  Оскалившись, Каллор склонился за чашкой.
  Рука Джагута протянулась и обхватила запястье Каллора. - Ты ранил того волкобога, - сказал он.
  Нимандер во все глаза смотрел на старика, старавшегося освободить руку. Вены вздулись на висках, мышцы зашевелились под бородой. Но освободиться не удавалось. За все это время сухая зеленая рука даже не дрогнула.
  - Когда ты опустошал свои владения, - продолжил Джагут, - ты жестоко ранил его.
  - Отпусти, - прохрипел Каллор. Протянув другую руку, он схватился за свой меч.
  Рука Джагута тут же отдернулась.
  Каллор отшатнулся, и Нимандер различил на запястье старого воителя белый след. - Так гостей не привечают. Вынуждаешь убить тебя?
  - Ох, тише, Каллор. Эта башня была Азатом. Может, пробудить его ради тебя?
  Нимандер удивленно наблюдал, как Каллор отбегает к выходу, как широко раскрываются глаза на бледном обветренном лице, как брезжит в них узнавание. - Готос, что ты делаешь здесь?
  - А где мне быть? А сейчас оставайся снаружи. Двоим Тисте Анди нужно на время удалиться.
  Жар из желудка быстро разливался по телу Нимандера. Он дико поглядел на Скиньтика: друг медленно опускался на колени. Пустая чашка выпала из руки, покрутилась на твердой земле и замерла. Нимандер поглядел на Джагута. - Что вы сделали?
  - То, что было необходимо.
  Каллор с рычанием развернулся и вылетел из комнаты, бросив через плечо: - Я долго ждать не буду. - Глаза Нимандера обратились к стенам льда. Черные глубины, движущиеся в них формы... Он пошатнулся, вытянул руку...
  - О, не делай шага...
  Тут он начал падать вперед, руки прошли сквозь ледяную стену. Никакого сопротивления. - Нимандер, не надо...
  Чернота.
  
  ***
  
  Десра бродила у телеги, потом остановилась около вола. Положила руку ему на спину, ощутила, как жарко животному, как дергается при каждом укусе насекомых кожа. Поглядела в глаза зверя и вздрогнула, поняв, какие нежные у него ресницы. "Принимай мир таким, какой он есть". Последние слова Андариста, сказанные ей перед тем, как мир забрал его. Это оказалось нетрудным. Люди либо наделены силой, либо нет. Слабаки оставляли ее разочарованной, душа наполнялась темным презрением. Если такие делают выбор, это бывает неверный выбор. Они позволяют миру раз за разом ломать себя и удивляются - выпучив глаза, словно волы - почему мир так жесток. Но разве проблема в мире? Они просто раз за разом становятся на тропу панического бегства. Они никогда ничему не учатся. Ничему.
  Есть сильные и слабые. Слабаков - легион. Некоторые попросту слишком глупы, чтобы заняться чем-то, кроме повседневных нужд: сеют, собирают урожаи, молотят, кормят скот. Растят детей, зарабатывают деньги на очередной кувшин пива, очередную понюшку д"байанга. Они не могут глядеть за горизонт. Даже в соседнюю долину не заглядывают. Внешний мир - место, где таятся неведомые вещи, откуда приходят беды; он нарушает привычную жизненную рутину. Они не любят думать. Глубины страшат, долгое путешествие без цели - путь, на котором можно потеряться и умереть, скорчившись, в канаве. Она повидала так много слабаков. Слабаки тысячами мрут без всякого толка. Десятками тысяч. Они умирают, ибо выбрали невежество, ибо верят, что слепой бог сумеет их спасти.
  Но и среди сильных немногие заслуживают внимания. Большинство - громилы. Они угрожают вам физически или эмоционально, но в результате одно и то же - они запугивают жертву. Громилы взяли себе за цель доказать как можно большему числу людей, что они от рождения слабы, что их жизни лишены ценности. Сделав так, громила заявляет: "Делай что скажу, и я обеспечу тебе спокойствие. Я буду твоей силой. Но если ты рассердишь меня, я устрою тебе настоящий террор. Может, и убью". Много есть подобных негодяев со свиными глазками, шкодливых мальчишек во взрослых телах. Или пучеглазых сучек... хотя такие, показав жертвам, насколько они слабы, подлизывают пролитую кровь - ловкие язычки так и снуют. Есть физические громилы и громилы эмоциональные, но все они умело разрушают чужую жизнь. Нет, такие ей не нужны.
  Однако существуют и те, что наделены силой особого рода. Ее трудно заметить, ибо она скрыта. Они спокойны. Часто они сами считают себя слабаками. Но, если на них сильно давят, они на удивление самим себе обнаруживают, что не хотят сделать шаг назад, что в душе воздвигается неприступная стена, непроходимый барьер. Найти такого -самое драгоценное из открытий.
  Некогда Десра сама играла в громилу, скорее от скуки, чем от иной причины. Она вылакала достаточно крови...
  Можно было бы заняться этой игрой со Сколом - если он вернется, ведь гарантии этому нет. Да, она могла бы использовать его и существ вроде него - тех, что мнят себя сильными, хотя на деле слабы. Ну, она им это докажет. Но кровь их окажется не особенно сладкой или чистой...
  Она кое-кого открыла. Она нашла того, чья сила абсолютна. Того, перед кем чувствует себя слабой, но это на редкость приятное и блаженное чувство. Того, кому могла бы сдаться, не боясь, что однажды он подло использует ее. Только не он.
  Не Нимандер Голит.
  Десра увидела, как Каллор выходит из развалины башни. Он явно волновался. Хрустя кольчугой, воин торопливо прошел между пугал на дорогу. Забрался в телегу, ступив поношенным сапогом на колесо, и помедлил, глядя на Скола. - Нужно выбросить глупца, - заявил он Аранате, которая сидела, заслонив бесчувственное тело тряпицей.
  Она молча улыбнулась в ответ.
  Десра нахмурилась. - А где другие?
  - Да, - фыркнул он, - Другие.
  - Ну?
  Он плюхнулся на сиденье. - Джагут решил использовать их. Какое невезение.
  - Использовать? - Ненанда вскочил со скамейки. - Какой Джагут?
  Но Десра уже отвернулась, побежала через канаву на поле. Между поваленных пугал...
  
  ***
  
  - Кто такой Умирающий Бог?
  Скиньтик, хорошо знавший себя, знавший, что воображение - самое опасное его оружие, знавший, что в любой ситуации может засмеяться - нырнуть в глубины абсурда в отчаянной попытке сохранить здравый ум - обнаружил себя пробудившимся посреди пыльной платформы из песчаника. Она была не шире двенадцати шагов. Вокруг виднелись оливы, роща древних, перекрученных деревьев с черными кожистыми листьями, с обилием зрелых плодов. Теплый ветерок овевал его голое тело, слегка облегчая исходящий от солнца жар. В воздухе пахло солью.
  Площадку окружили обломки колонн. Некогда их окрасили в темно-винный цвет, но краска уже облезала, обнажая грубый желтый камень.
  - Кто такой Умирающий Бог?
  Голова болела. Скиньтик медленно сел, заслоняя глаза от солнечного сияния; но солнце отражалось от камней, и облегчения не было. Застонав, он заставил себя встать и зашатался. Боги, как болит голова! Пульсация взрывами отдавалась в глазах.
  - Кто такой Умирающий...
  Под деревьями валяются трупы - скорее кости и гнилая одежда, клочья волос, обтянутые кожей черепа. Одежды когда-то были яркими; обувь странного покроя, блеск пуговиц и драгоценностей, золото в оскаленных ртах. Солнце кажется... злым. Похоже, его жар, его свет каким-то образом убивают его, пронизывая плоть, разрывая мозг.
  Ему становилось все хуже. Внезапно он понял: в этом мире не осталось живых. Даже деревья умирают. Океаны выкипели; гибель везде. Отсюда нет выхода. Солнце стало убийцей.
  - Кто такой...
  Ты можешь мечтать о будущем. Ты можешь видеть его как продолжение того, что видишь вокруг себя сегодня. Видеть его как прогресс, как неодолимую силу, ведущую к финальной славе. Или можешь видеть нынешний миг вершиной, с которой видно следующую, еще более высокую вершину. Фермер сеет, питая видение урожая, изобилия плодов, и в грядущем сезоне сбора сосредоточилось для него всё блаженство предсказуемой вселенной. Он льет капли вина, напоминая богам о существовании порядка.
  Ты можешь мечтать о месте в грядущем для сына или дочери. Кто захочет рождать дитя в мир бедствий, мир неминуемого уничтожения? Какая разница, будет смерть результатом безличной силы или последствием злонамеренно й воли? Никакой, ведь не останется никого, способного задавать вопросы. Буйство и глупость. Кто-то сыграл здесь последнюю шутку. Засеял землю жизнью, понаблюдал за ее изобилием и раскалил гнев солнца. Смертельный шторм, мгновенный выброс ядовитого света - и сезон жизни закончился. Всего-то.
  - Кто...
  Бог умирает, когда умер последний поклонник. Он всплывает, белый и вздувшийся; он тонет в незримых глубинах. Рассыпается прахом. Разметывается горячим вихрем... Ядовитые копья пронзают череп Скиньтика, разрывая последние заслоны. Но вдруг он стал свободным, полетел в небо. Свободен, о да, ведь ничего уже не важно. Скупцы со своими богатствами, детоубийцы, насильники невинных - все пропали. Кричавшие о несправедливости, обличители и недовольные - все ушли.
  "Нет справедливости. Ни в чем. Вот почему ты умираешь, милый бог. Вот почему. Что иное тебе осталось?
  Солнце гневается!
  Бессмысленно!
  Все мы умираем. Бессмысленно!
  Кто..."
  Тяжелый шлепок заставил его очнуться. Сверху нависло лицо в шрамах, блеснули клыки. Вертикальные щели серых зрачков, белки глаз почти не видны. Словно треклятый козел.
  - Ты, - сказал Джагут, - был плохим выбором. Ты отвечаешь отчаянию смехом.
  Скиньтик просто смотрел на существо, не находя ответа.
  - Это последний миг, - продолжал Готос, - в который любая разумная тварь понимает, что все кончено, что сделано недостаточно, что смерть не предотвратить. Сделано недостаточно... вы, Тисте Анди, поняли это. Аномандер Рейк понял. Понял, что жить в одном мире - безумие. Чтобы выжить, вы должны распространяться словно паразиты. Рейк вырвал свой народ из пут самодовольства. И был за это проклят.
  - Я видел... я видел умирающий мир...
  - Если ты видел, так оно и есть. Где-то, когда-то. На тропах Азата один из далеких миров скользит к забвению. Потенциал растрачен. Что ты ощутил, Скиньтик?
  - Я ощутил себя... свободным.
  Джагут выпрямился. - Я уже сказал - плохой выбор.
  - Где... где Нимандер?
  Шум от входа...
  Десра ворвалась в комнату. Увидела медленно встающего Скиньтика и так называемого Джагута - капюшон откинут, обнажая странное зеленоватое лицо, лысую макушку, пятнистую словно карта морехода - острова, изрезанный берег, рифы... Он стоял, высокий, в шерстяной робе. Но Нимандера нигде видно не было.
  Взор Джагута пробежал по ней, а потом он отвернулся к стене льда.
  Она проследила за его взглядом.
  
  ***
  
  Бредя сквозь тьму, он получал бесчисленные удары. Кулаки размахивались, пальцы прочерчивали борозды по коже. Руки хватались за лодыжки, тянули...
  - Он мой!
  - Нет, мой! - Голоса вопили со всех сторон, рука схватила Нимандера за запястье, подняв в воздух. Гигантская фигура потащила его бегом, ноги громыхали по склону, и камни осыпались вниз - сначала ручейком, потом лавиной ревущих глыб. Сзади раздались стоны.
  Пыль ослепила, забилась в рот.
  Под ногами захрустела кремнистая вершина вулканического конуса, и начался опасный спуск в кратер. Серые облака вздымались, словно плюмажи, внезапно накативший жар и вонючие газы терзали глаза, горели в глотке.
  Его швырнули на горячий пепел.
  Сверху навис огромный силуэт.
  Нимандер вгляделся сквозь жгучие слезы, понял, что лицо у великана до странности детское. Низкий лоб убегал от гребня бровей, сверху свисали бледные, почти белые волосы. Широкие круглые щеки, толстые губы, нос клубнем, мягкий зоб под челюстью. Кожа ярко-желтая, а глаза изумрудные.
  Существо сказало на языке Анди: - Я такой же, как ты. Не отсюда.
  Голос тоже был высоким, детским. Гигант медленно моргнул и улыбнулся, показав ряды кинжально-острых клыков. Нимандер смог ответить: - Где... кто... все эти...
  - Духи. Пойманы, словно муравьи в янтаре. Но это не янтарь. Это кровь драконов.
  - И ты дух?
  Великан отрицательно закачал головой. - Я Старший, и я заблудился.
  - Старший? - Нимандер нахмурился. - Почему ты так называешь себя?
  Плечи колыхнулись, словно рушащиеся холмы: - Так меня звали духи.
  - Как ты сюда попал?
  - На знаю. Понимаешь, я заблудился.
  - А где был раньше?
  - Где-то в другом месте. Строил. Из камня. Но каждый построенный мною дом пропадал - не знаю, куда. Это было очень... горько.
  - Имя у тебя есть?
  - Старший..?
  - А еще?
  - Иногда мне хочется обтесать камень. Сделать его похожим на дерево. Или кость. Я помню... закаты. Разные солнца каждую ночь, разные. Иногда два. Иногда три, одно ярое, остальные как его детишки. Думаю, я хочу построить еще один дом. Если сумею, то перестану теряться.
  Нимандер сел. Его покрывала вулканическая пыль, столь тонкая, что стекала как жидкость. - Так строй дом.
  - Едва я начинаю, духи нападают. Сотни, потом тысячи. Слишком много.
  - Я прошел стену льда. - Воспоминание вдруг стало сильным. - Омтозе Феллак...
  - О, кровь подобна льду, а лед - крови. Есть много путей внутрь. Ни одного назад. Ты не здешний, потому что не умер. Ты, как я, заблудился. Думаю, мы можем подружиться.
  - Не могу оставаться...
  - Сочувствую.
  Паника пронизала Нимандера. Он встал, провалившись в горячий пепел по щиколотки. - Я не... Готос. Найди меня, Готос!
  - Помню Готоса. - Ужасная гримаса исказила лицо Старшего. - Он показывался как раз перед исчезновением домов. Смотрел на дом и объявлял его адекватным. Адекватным! О, как я ненавижу это слово! Моя пот, моя кровь - он называл их "адекватными"! Потом он заходил внутрь и закрывал дверь, я клал последний камень и дом пропадал! Не думаю, что люблю Готоса.
  - Я тебя за это не стыжу, - сказал Нимандер, не желая говорить о своих подозрениях. Появление Готоса и пропажа домов связаны, Джагут на деле приходил, чтобы забрать их. Этот Старший строит Дома Азата.
  И он заблудился.
  - Скажи, - произнес Нимандер, - как ты думаешь: есть ли другие, тебе подобные? Те, что строят дома?
  - Не знаю.
  Нимандер огляделся. Его окружали рваные края кратера. В сером пепле виднелись полузасыпанные глыбы обсидиана и пемзы. - Старший, духи досаждают тебе и здесь?
  - В моей яме? Нет, они не умеют лазать по склонам.
  - Строй дом здесь.
  - Но...
  - Используй жерло как фундамент.
  - Но домам нужны углы!
  - Строй башню.
  - Дом... на крови драконов? Но тут нет закатов.
  "Дом на крови драконов. Что случится? Что изменится? Почему духи мешают ему?" - Если ты устал быть потерянным, - заявил Нимандер, - построй дом. Но прежде чем закончить его, прежде чем положить последний камень, войди внутрь. - Он помолчал, озираясь, и тихо засмеялся: - У тебя нет выбора; ты будешь строить изнутри наружу.
  - Но тогда... кто его завершит?
  Нимандер отвел глаза. Он пойман здесь - может быть, навечно. Если он поступит как Готос, войдет в дом и будет ожидать окончания строительства... он может найти путь наружу. Пройти по секретным тропам. Но, сделав так, он навечно оставит здесь это существо. Этого ребенка, это каменщика.
  "Я не смогу. Я не Готос. Я не так жесток".
  Он услышал смех внутри головы. Фаэд заливалась хохотом. Затем сказала: - Не будь идиотом. Ищи путь наружу. Оставь дурака его камням! Он жалок!
  - Я положу последний камень, - сказал Нимандер. - Но убедись, что он достаточно маленький и я смогу его поднять. - Он поднял взор и увидел, что великан улыбается; и теперь он не выглядит ребенком, из очей изливается какой - то свет, омывает Нимандера.
  - Я становлюсь иным, - глубоким, мягким голосом сказал Старший, - когда строю.
  
  ***
  
  - Вытащи его, - попросила Десра.
  - Не могу.
  - Почему?
  Джагут моргнул, словно ящерица. - Не знаю, как. Врата - Омтозе Феллак, но мир за ним совсем другой, и я не желаю ступать в него.
  - Но ты сделал врата - и они открываются с обеих сторон.
  - Сомневаюсь, что он найдет выход, - сказал Джагут. - Даже если ему позволят подойти близко.
  - Позволят? Кто?
  - Несколько миллионов жалких слабаков.
  Десра оглянулась на Скиньтика: - Почему ты позволил этому случиться? - Но он плакал и только качал головой.
  - Не вини его, - произнес Джагут. - Никого не вини. Бывают и случайности.
  - Ты затащил нас, - горьким и обвиняющим голосом сказал Скиньтик.
  - Увы, да. У меня были причины... Но, кажется, я ошибся. Нужно было действовать более... прямо, но я не люблю прямоты. Когда увидите Аномандера, передайте ему от меня: он выбрал верно. Каждый раз выбирает верно. Скажи, что изо всех, мною встреченных, лишь один заслужил мое уважение. Он.
  Скиньтик всхлипнул.
  Десра почему-то была потрясена словами Джагута.
  - И помните, - добавил Джагут, - что нельзя доверять Каллору.
  Ощущая беспомощность и бесполезность, Десра подошла ближе к льду,
  - Осторожно, женщина. Эта кровь сильно взывает к вам, Тисте Анди.
  Да, она ощутила, но не поверила ощущению, даже не обратила внимания - это хорошо знакомая ложь, сказка о чем-то великом, лежащем чуть впереди, об ответах на все вопросы, до которых чуть дотянуться... еще один шажок, еще один. И еще. Время беседует с живущими, но время - известный лжец, сказочник. Время обещает все, но не дает ничего.
  Она взирала в темноту и вроде бы видела движение глубоко, глубоко внутри.
  
  ***
  
  - Ни одному Джагуту не верь, - заявил Каллор, следя за низким уже солнцем, - а Готосу особенно.
  Араната сурово глядела на древнего воина; и, хотя он не поднимал глаз на сестру, Кедевисс понимала: Каллор чувствует себя словно под осадой. Внимание женщины, опустошительная атака холодного расчета - тут даже воин дрогнет.
  Но главное впереди, знала она. Что-то произошло. Десра побежала в развалины и не вернулась. Ненанда дергался на месте, не сводя взора с жалких руин.
  - Некоторые боги рождены на страдание, - бурчал Каллор. - А вам лучше ехать прямиком в Коралл. Натравите Аномандера Рейка на этого Умирающего, верните Скола, если он вам так нужен. По крайней мере, отомстите.
  - А что, месть так важна? - спросила Кедевисс.
  - Зачастую она - все, что остается, - отвечал Каллор, прищурившись на западный горизонт.
  - Поэтому за вами идут?
  Он обернулся и поглядел на нее. - Кто за мной идет?
  - Кто-то. Это кажется очевидным. Или я ошиблась?
  Араната подала голос из телеги: - Ты не ошиблась, сестра. Но ведь за ним всегда идет охота. Погляди в глаза, и поймешь.
  - Радуйтесь, что вы мне еще полезны. - Каллор снова отвернулся.
  Кедевисс заметила, как сверкнул глазами в спину воина Ненанда.
  
  ***
  
  Сколько времени прошло? Дни, а может, и недели. Нимандер стоял и следил, как зодчий строит башню. Придает форму камням при помощи кулаков и где-то найденных каменных ударников, отесывает деревянной киянкой края блоков из пемзы (он сказал, что хочет "облегчить стены").
  Гиганта удовлетворит лишь большая башня, высотой не менее четырех этажей. "Сделанная из крови драконов, застывшей словно стекло. Пемза - их последние выдохи. Башня, да - но и монумент, и могильный камень. Что получится? Не знаю. Ты умен, Нимандер, вон какую идею подал. Ты слишком умен, чтобы остаться здесь. Сиди в башне, когда она пропадет, а я останусь".
  Этот спор повторялся изо дня в день. Нимандер побеждал, но не благодаря искусным аргументам или апелляциям к самолюбию Старшего (похоже было, что самолюбия у того вообще нет), а благодаря упорному нежеланию сдаться.
  Ведь его ничего особенного не ожидает. Ненанда возглавит остальных - он нашел в себе собственную мудрость, он сдерживает свои порывы; слушаясь советов Скиньтика и Кедевисс, он сумеет стать вождем. До того времени, как они доедут до Коралла.
  Нимандер проиграл слишком много битв - он видит это в себе. Он может ощутить каждый шрам, каждую все еще саднящую рану. Это место позволит ему выздороветь... если такое вообще возможно. Надолго? Почему бы не на всю вечность?
  Их окружал хор стонов, армия духов пресмыкалась в пыли и пепле у подножия вулканического конуса. Они жалуются на конец мира - как будто здешний мир очень их устраивает! А это не так, ведь каждый мечтает вернуть плоть и кровь, снова вдохнуть воздух. Они пытались подняться по склону, но каждый раз отшатывались. Нимандер чем мог помогал стройке, подносил инструменты, но по большей части сидел на мягкой пыли, ничего не видя, слыша вопли за стенами растущей башни, не ощущая ни жажды, ни голода, медленно освобождаясь от желаний, амбиций, от всего, что прежде имело значение.
  Тьма сгущалась вокруг него, пока свет не стал исходить только от слабо мерцающей пемзы. Мир сужался...
  Пока...
  - Остался один камень. Основа вот этой бойницы. Нимандер, ты дотянешься. Я помогу вылезти - потом протолкну камень внутрь... но скажи, пожалуйста, почему бы нам не отбыть вместе? Я внутри башни. Ты тоже. Если положить камень...
  - Старший, - оборвал его Нимандер. - Ты почти закончил. Где Готос?
  Удивленный взгляд. - Не знаю...
  - Думаю, он боится ступить в это Королевство.
  - Возможно.
  - Не знаю даже, сработает ли план - создал ли ты путь наружу...
  - Понимаю, Нимандер. Останься внутри со мной. Дай положить камень.
  - Не знаю, куда унесет тебя башня, - ответил Нимандер. - Наверное, назад в твой мир - где бы он ни был. Но это не мой дом. Я буду там чужаком. К тому же ты сделал камень так, чтобы вставлять его снаружи.
  - Я могу обтесать его иначе, Нимандер.
  "Не могу уйти с тобой". - Оказавшись там, куда стремишься ты, я сам стану потерявшимся. Ты каменщик, строитель домов. Это твоя задача. Ты не отсюда.
  - И ты тоже.
  - Неужели? Здесь есть духи Тисте Анди. И Эдур. Даже Лиосан. Это те, что пали в первых войнах, когда драконы прорывались в каждые врата, чтобы убивать и умирать. Послушай их! Они заключили мир - это чудо, и я рад разделить его с ними.
  - Ты не призрак. Они заберут тебя. Они станут драться за тебя, начнут новую войну. Они порвут тебя в клочья.
  - Нет. Я уговорю их...
  - Не сможешь.
  Отчаяние пробудилось в Нимандере, ибо он знал истину слов Старшего. Даже здесь ему не рады. Даже здесь он может стать причиной раздора. "Да, когда они порвут меня по суставам, я умру. Стану таким, как они. Война выйдет короткая". - Помоги пролезть в щель, - сказал он, влезая на грубый подоконник.
  - Как пожелаешь. Я понимаю тебя, Нимандер.
  "Да, возможно, ты понимаешь".
  - Нимандер...
  - Да?
  - Благодарю тебя. За дар творения.
  - Когда увидишь Готоса в следующий раз, - сказал Нимандер, когда друг просунул его через бойницу, - дай ему за меня в рожу. Заметано?
  - Да. Еще одна хорошая идея. Мне будет тебя не хватать. Тебя и хороших идей. - Нимандер упал на густо засыпанный пылью склон, торопливо уцепился за край оконной щели, чтобы не свалиться на склон. Голоса алчно завопили за спиной. Он мог ощутить, как клубится их воля, желая его поглотить.
  В окне заскрежетало, и показался последний камень, с трудом протиснутый наружу. Нимандер едва успел схватиться за него. Вес навалился на пальцы, и он выругался от боли - концы пальцев прищемило, из-под сорванных ногтей закапала кровь. Он пошарил в поисках удобного положения и с криком ухватился за камень второй рукой.
  Боги, зачем он это делает? Руки изуродованы, опоры почти нет, безумные духи уже толпятся внизу...
  Но камень неумолимо выдвигался. Он подставил плечо, ощутив солидную тяжесть. Руки уже дрожали.
  Да, уже достаточно - он освободил руку и ощупал край орошенного кровью обсидианового блока. Понял, как хитро вытесаны углы, как глыба готова занять невероятно точно определенное место. Толкнуть, еще - осторожно, уже почти...
  Тысячи, десятки тысяч - ураган голосов, вопли отчаяния, отвращения, ужаса - "слишком много! прошу, не надо! Хватит!"
  Он слабеет - он не сумеет - он уже не может держать... со всхлипом он отпустил руки и сумел отскочить в самый последний момент - камень лег на место, а сам он падал на спину, проглоченный облаками пыли, каменной крошки, рваных кусков пемзы. Покатился вниз по склону, почти засыпанный новыми слоями праха. "Жарко. Задыхаюсь. Ослеп". Он тонул, молотил руками, хватал ртом воздух... и тут его ухватили руки - изящные руки женщины...
  Плечо ожгла боль, когда руки сильно потянули его. Осыпающийся склон не хотел отпускать - он понимает его нужду, сочувствует о да, он готов уступить, уйти, пропасть в давящей тьме...
  Руки выдернули его. Вытащили за окровавленное плечо. Ураган голосов забушевал с новой яростью, все ближе и ближе. Холодные пальцы скребли за голенища сапог, ногти впивались в голени - о, ему все равно, пусть возьмут, пусть...
  Он упал на мокрую землю. Полумрак, тишина - только его же хриплое дыхание - и удивленное хмыканье рядом.
  Он перекатился на спину. Во рту вкус пепла. Глаза жжет...
  Десра упала на колени, опустив голову; лицо ее полно боли, она прижала его руки к груди, словно два сломанных крыла.
  Скиньтик подбежал и встал рядом. - Я думал... она...
  - Как долго? - спросил Нимандер. - Зачем вы ждали так долго? Скол...
  - Что? Тебя не было несколько мгновений. Десра... она пришла и увидела во льду... тебя...
  Пальцы ожгло огнем, в локтях и плечах заломило; да вообще все кости болели. Свежая кровь сочилась из забитых пеплом ран на месте ногтей. - Десра, - простонал он. - Почему?
  Она подняла голову и уставилась на него. - Мы еще не покончили с тобой, Нимандер, - сказала она хрипло. - О нет, еще далеко не покончили!
  - Проклятый дурак, - сказал Готос. - Я приберегал его. Теперь он свободен.
  Нимандер вывернул шею. - Ты не смеешь вот так "приберегать" живые существа! Они не камни!
  - Почему нет? Суть в том, что он был нужен. Теперь есть Азат на крови драконов...
  - Пролитая кровь... кровь мертвых драконов...
  - Думаешь, это важное различие? Увы мне и моей вечной глупости! - Джагут резко натянул капюшон и отвернулся, садясь лицом к очагу; теперь он сидел в точности так же, как в тот миг, когда Каллор, Нимандер и Скиньтик впервые вошли в развалины. - Ты идиот, Нимандер. Драконы не играют в игры. Понял? Драконы не играют. Ах, я в отчаянии... или был бы, интересуй меня хоть что-то... Нет. Вместо этого я приготовлю куличики из пепла. Но вас не угощу.
  - Пора уходить, - заявил Скиньтик.
  Да, это было очевидно всем.
  
  ***
  
  - Возвращаются, - сказал Каллор.
  Кедевисс вгляделась, но не смогла различить в сумраке руин никакого движения.
  - Слишком поздно для путешествия - мы разобьем лагерь здесь. Приготовь нам хороший ужин, Араната. Ненанда, разжигай костер. Запали целую груду палок - надеюсь, Готос зажмурится. Да, выманите его наружу, чтобы я смог его убить.
  - Нельзя его убивать, - заявила Араната, вставая в телеге.
  - Ох. И почему же?
  - Мне нужно с ним поговорить.
  Араната слезла с повозки, оправила платье и пошагала к развалинам. Там как раз показался Скиньтик, поддерживавший Нимандера, чьи руки были в крови. За ними вышла Десра.
  - Эта сучка, твоя сестра... жуть наводит... - прорычал Каллор.
  Кедевисс не сочла нужным отвечать.
  - Она говорит с Готосом - зачем? Что они могут поведать друг дружке?
  Кедевисс дернула плечом и отвернулась: - Думаю, готовить сегодня придется мне.
  
  ***
  
  Умирающий Капитан смотрел на великана с расколотым лицом. Они сидели на тканых ковриках, и коврик Капитана уже пропитался кровью - казалось, кровь будет течь вечно, словно тело его было всего лишь сломанным, разорванным клапаном, собирающим кровь из никогда не закрывающихся ран мира. Он понял, что умирает так же, как в прошлый раз. Сейчас его окружает роскошь, тогда - песок, грязь, пыль высохшего русла реки; но какая разница? Совсем никакой.
  Лишь умирающий способен улыбнуться истине. Много есть вещей, внезапно понял он, которым лишь умирающий может искренне радоваться. Например, его року - громадному воину, что сидит напротив, скрестив ноги и сгорбившись. Между ними курится маленькая жаровня о трех ножках; на углях покоится пузатый чайник, и аромат пряного вина согревает воздух палаты.
  - Тебе нужно будет выломать некоторые перегородки, - сказал капитан. - Пусть рабы сделают новую кровать по размеру и прочую мебель.
  - Ты не слушаешь, - ответил великан. - Я теряю терпение, когда меня не слушают.
  - Ты мой наследник...
  - Нет. Рабство - извращение. Рабство - то, что устраивают другим люди, ненавидящие себя. Они ненавидят себя, чтобы сделаться иными, лучшими. Вот ты. Ты сказал себе, будто имеешь право владеть людьми. Ты сказал себе, что они хуже тебя, и думаешь, будто кандалы - тому доказательство.
  - Я любил рабов. Заботился о них.
  - В сердце ненависти найдется много места для вины, - отвечал воин.
  - Это мой дар...
  - Все желают одаривать меня. Я отказываюсь. Ты решил, будто твой дар - особенный. Чудесный. Но ты никто. Твоя империя жалка. Знавал я деревенских псов, которые были тиранами пострашнее тебя.
  - Почему ты мучаешь меня словами? Я умираю. Ты убил меня. Но я не проклинаю тебя за это. Нет, я делаю тебя наследником. Передаю королевство. Моя армия признает твою власть. Все здесь - твое.
  - А мне не нужно.
  - Если не возьмешь ты, возьмет один из офицеров.
  - Королевство не сможет жить без рабов. Твоя армия станет всего лишь новой бандой, и вскоре их выследят и поймают. Все, что ты строил, будет повержено.
  - Ты мучаешь меня.
  - Я говорю правду. Позволь офицерам напасть на меня. Я перебью всех. Разгоню твою армию. Залью травы кровью.
  Капитан уставился на чудовище, понимая, что ничего не сможет изменить. Он тонул в куче подушек, каждый вдох давался с трудом. Забросанный мехами и одеялами, он тем не менее замерз. - Ты солгал, - едва прошептал он.
  Последние слова. Карса еще немного поглядел в лицо мертвеца. Затем постучал в боковую стенку. Она с треском открылась.
  - Всем покинуть повозку, - приказал Карса. - Возьмите все, что захотите - но времени у вас немного. - Он снова сел, обвел взором остатки роскошного пира. Он ел, пока капитан просто смотрел - самодовольно, словно щедрый отец. Таким и в смерти остался. Но Карса ему не сын. Не наследник. Неважно, что придумал глупец. Он Тоблакай. Теблор. На севере его ждут сородичи.
  Готов ли он к ним?
  Да.
  Готовы ли они к нему? Вряд ли.
  Его ожидает долгий поход - в жалком королевстве не нашлось ни одной подходящей лошади. Он вспоминал времена юности, яркие драматические дни, переполненные знамениями. Каждый лист травы казался ему исполненным значения - но молодой ум попросту выдумывает всё это. Молодого еще не иссушило солнце, не обтрепали ветра. Перед ним просторы, которые жаждут покориться ногам. Враги, которых нужно крушить, грубо хохоча от радости и орошая воздух кровью.
  Однажды - кажется, так давно - он ушел на поиски славы... только для того, чтобы осознать: все не такое, каким воображалось. Жестокая истина, которую спутники поняли гораздо раньше, хотя это он назвался Воеводой. Они, тем не менее, позволили увлечь себя - и погибли. Их поборола сила воли Карсы. Какой урок можно извлечь из этого?
  Последователи будут следовать за тобой даже ценой жизни. В подобном народе имеется порок - готовность отказаться от инстинкта самосохранения. Порок можно эксплуатировать - жертва будет даже довольна. Неуверенность, смущение пасуют перед простотой. Простота так удобна и так опасна...
  Без последователей Капитан ничего не достиг бы. Так бывает во всем мире. Войны превращались бы в хаос набегов, засад, избиений невиновных. Они мало чем отличались бы от кровной мести. Никто не воздвигал бы монументов. Не было бы храмов, дорог и городов. Кораблей, мостов. Поля съежились бы до делянок, которые может обработать одна семья. Без толп последователей не родилась бы цивилизация.
  Он мог бы рассказать об этом людям. Ему хотелось бы сделать их не последователями, но товарищами. Совместно они обращали бы цивилизацию в руины - везде и всюду, где находили. Ибо, при всех ее благах, главная цель цивилизации - плодить последователей, приводить в движение волну погрома, вздымать кровавый вал, на гребне которого полетят немногие тираны. Они поведут толпу ложью и стальными словами - "честь", "долг", "патриотизм", "свобода" - они накормят дурачье мечтами о "великом предназначении", научат страдать и причинять страдания окружающим. Он видит перед собой лицо врага, и на нем две маски - тупая жертвенность и холодноглазое господство. Он видел вождей, пожиравших трупы доблестно павших. И это не путь Теблоров. Это не его путь.
  Шум разграбления комнат уже затих. Тишина со всех сторон. Карса опустил руку и при помощи крючка снял чайник с углей, опустив на столик посреди объедков, серебряных тарелок и золоченых кубков. Потом пнул жаровню, разбросав угольки по роскошным коврам, шелковым одеялам, мехам и шерсти. Подождал, пока ткани не занялись огнем.
  Едва показались первые языки, Карса Орлонг встал и вышел, пригнувшись под притолокой. Мир был тьмой, начинавшейся сразу за кострами стоянки. Над головой бешеные россыпи звезд. Королевская челядь Капитана выстроилась полукругом перед каретой. Карса стоял на балконе с троном.
  - Рабы освобождаются, - громко произнес он. - Офицеры пусть поделят добычу, коней и прочее - равные доли каждому, рабам, солдатам и прислуге. Обманете хоть одного, и я убью вас. - Позади него языки пламени выскакивали из каждого окна, каждой щели. Черный дым вздымался все более толстой колонной. Он ощущал спиной жар.
  - На заре, - снова заговорил он, - все могут уходить. По домам. У кого нет дома - ищите. И знайте, что я дарю вам время. Вот все, что у вас есть. В следующий раз вы, спрятавшиеся за стенами, увидите во мне разрушителя городов. Пять лет или двадцать - вот что я дарю вам. Используйте время разумно. Все вы, живите разумно.
  Эти слова принимались не как благословение, но как угроза - немудрено, ведь люди хорошо поняли Карсу Орлонга - пришедшего с севера, неуязвимого для любого оружия, сразившего Капитана даже не прикоснувшись к нему. Освободившего рабов и разогнавшего рыцарей без единого обмена ударами мечей. Бог-с-Разбитым-Лицом пришел к ним, и каждому теперь будет что рассказать. В немногие оставшиеся годы. Рассказывая, они будут широко раскрывать глаза и облизывать пересохшие губы, спеша ухватить кружки с нектаром забвения. Некоторых нельзя убить. Некоторые приносят вам смерть и суд. Некоторые, желая вам долгой жизни, обещают смерть. Но в их обещаниях нет лжи, ибо разве смерть не придет за каждым? Но увы, сколь немногие готовы высказать это - без приятных эвфемизмов и ловких недомолвок, без метафор и аналогий. Лишь один истинный поэт остался в мире, и он изрекает истину.
  Бегите, друзья... но укрыться негде. Совершенно негде.
  Узрите свою судьбу в Его Разбитом Лице.
  Смотрите хорошенько.
  
  ***
  
  Лошади встали на вершине небольшого холма. Вокруг шептали невидимые в ночи травы.
  - Когда-то я водил армии, - произнес Скиталец. - Когда-то я был волей Императора Малазанского.
  Семар Дев ощутила горечь на языке, склонилась набок и сплюнула. Мужчина позади хмыкнул, принимая это за ответ. - Разумеется, мы служили смерти всеми делами своими. Хотя заявляли совсем иное. Принуждение к миру, окончание глупых раздоров и племенной розни. Мы открывали дороги, освобождая купцов от страха перед бандитами. Деньги текли рекой, словно кровь по венам. Наш мир и наши дороги казались позолоченными, но за всем этим поджидал ОН.
  - Все славят цивилизацию, - заметила Семар. - Словно маяк во тьме варварства.
  - С холодной усмешкой, - продолжал, будто не слыша ее, Скиталец, - он ждет. Там, где сходятся дороги, там, где оканчиваются пути. Он ждет. - Несколько раз ударило сердце, но он молчал.
  На севере что-то горело, вздымая к небу оранжевые языки, освещая брюхо нависших туч черного дыма. Словно маяк... - Что горит? - полюбопытствовал Скиталец.
  Семар Дев снова сплюнула. Ей не удавалось избавиться от горькой пленки на языке. - Карса Орлонг, - ответила она. - Карса Орлонг жжет, Скиталец. Потому что только это и умеет.
  - Не понимаю.
  - Это погребальный костер. Но он не скорбит. Скатанди больше нет.
  - Когда ты говоришь о Карсе, - заметил Скиталец, - мне становится страшно.
  Она кивнула, соглашаясь - хотя он мог и не заметить ее движение. Человек рядом с ней - честен. Во многом так же честен, как Карса Орлонг. На рассвете эти двое могут встретиться. Семар Дев понимала страх Скитальца.
  
  
  
  
  Глава 9
  
  
  Быки гуляют в гулкой пустоте
  Раздутой скотской спеси
  По мокрым шкурам бьются колтуны
  А жилы как веревки
  Гордясь животной жаждою своей
  Копытами грохочут
  Уйди с пути, уйди! - разящие клинки
  Пронзают сердце дамам
  Зияют раны в мрачной красоте
  Свидетели, замрите
  В глазах кровавых не узреть вины
  Гордыня торжествует
  Наружу семя рвется все сильней
  Поет о божьей воле
  Уйди с пути, уйди! - и в схватку вовлеки
  Танцора словом смелым
  Поверь, оступится он в душной тесноте
  Под грохот барабанов...
  
  Щеголи на прогулке,
  Сеглора
  
  
  Ожидания - ужасное проклятие, поразившее род людской. Вы прислушиваетесь к словам и видите их как распускающиеся лепестки цветка - или, наоборот, видите, как каждое слово скручивается между пальцами, превращаясь в шарик все более тугой и мелкий, пока все смыслы слов не улетят с очередным движением ловких пальцев. Поэтов и сказочников увлекает то или иное течение, они то взрываются каскадами мятежных (но прекрасных) речей, то впадают в бесцветное, жалостное самоуничижение.
  С женами все так же, как с искусством. Посмотрите на человека без пальцев. Он стоит позади своего дома. Его еще тяготит сон, не принесший, впрочем, никакого освобождения от тягот мира; его глаза странно остекленели и могли бы быть вообще закрытыми - едва ли он ясно видит жену, занятую на клочках грядок. Он весь сжался. Существование воистину стало для него узкой щелью. Не то чтобы ему не хватало ума для самовыражения. Нет, его разум остро отточен. Однако он видит в скудости слов - и мысленных, и высказанных - добродетель, признак мужского достоинства. Краткость стала для него манией, одержимостью; сокращая, он отсек от себя все проявления эмоций, а с ними - сострадание. Если язык лишен жизни, к чему он? Если смысл урезан до непонятности, к чему держаться за иллюзию собственной глубины?
  Ба! что за заблуждения! Что за мерзостные самооправдания! Стань экстравагантным, и пусть мир кипит вокруг тебя, пряный и густой! Расскажи сказку о своей жизни и о том, как ты хотел бы ее прожить!
  Какой бы восторженный жест пальцами вы не сделали, он может показаться жестокой издевкой лишенному пальцев человеку, что молча и без всякого выражения на лице созерцает жену. Но... как хотите. Его жена. Да, он вполне сформировал мнение об этом, и оно соответствует его воззрению на мир (состоящему из ожиданий и вечного их крушения). Обладание имеет свои правила, и ей следует вести себя в рамках правил. Это кажется Газу самоочевидным. Для маньяка не существует тонкостей.
  Но что делает Зорди со всеми этими плоскими камнями? Что за непонятный рисунок выкладывает на темной глинистой почве? Под камнями ничего не растет, не так ли? Нет, она приносит плодородный слой в жертву. Но чему? Он не знает. И знает, что может никогда не узнать. Однако деловитость Зорди представляет собой вызывающее нарушение правил, и ему придется с этим разобраться. Скоро.
  А сегодня он забьет до смерти человека. Он возбужден... но и холоден. Мухи жужжат в голове, звук нарастает подобно волне, тысячами ледяных ножек копошится в черепе. Он это сделает, как пить дать... значит, жену не побьет. Сегодня - точно; может быть, через несколько дней, неделю - другую... поглядим, как пойдут дела. Поступай просто, не давай мухам угнездиться - вот и весь секрет. Секрет, как оставаться в здравом уме.
  Обрубки искалеченных пальцев горят огнем нетерпения.
  Ну зачем вообще ему думать? Вот лицо, вот глаза, вот суровая линия рта. Все признаки человека, мужчины. Когда за глухим фасадом нет ничего, остается лишь доказывать себе, что ты мужчина. Снова и снова. Ночь за ночью.
  Потому что так поступают все люди искусства.
  Зорди думает о многих вещах, но все они не особенно важны - или так она сказала бы, принужденная к исповеди (разумеется, нет никого, кто смог бы бросить ей вызов, потребовать самоизучения, что очень хорошо). Она будет порхать по саду, словно лист, сдуваемый ветром в волны ленивой, медленной реки.
  Она думает о свободе. Она думает о том, как разум может обратиться в камень, стать прочным и неподвижным перед ликом любого невыносимого давления. О том, как течет пыль - неощутимо, как шепот, незаметно для всех. Она думает о холодных, отполированных поверхностях каменных плит, гладких как воск, о том, как солнце отражается в них мягким и мутно-белым, совсем не болезненным для глаз. Вспоминает, как муж говорил во сне, изливался словами, словно державшая их плотина бодрствования разрушилась, и хлынули наружу сказания о богах и обещания, призывы и жажда крови, боль искалеченных рук и боль тех, кого уродовали эти руки.
  Она замечает бабочек, танцующих над зеленой грядкой слева, почти на расстоянии вытянутой руки, если он захочет вытянуть запачканную грязью руку - но тут эти оранжевокрылые сильфиды улетают, хотя она не угрожала им. Увы, жизнь непредсказуема, и опасность может принимать личину мирного спокойствия.
  Колени болят, и мысли ее не содержат ни грана ожиданий - никакого намека на костяк реальности, поджидающей ее в грядущем. Никакого намека - хотя она и выкладывает камень за камнем в узор. Это все вовне, видите ли. Вовне.
  
  ***
  
  Клерк в конторе Гильдии Кузнецов никогда не пользовался молотом и щипцами. Его работа не требовала вздувшихся мышц, дубовых ног, мощного размаха; никогда жгучий пот не лился ему в глаза, никогда жар не опалял волос на руках. Поэтому перед лицом простого кузнеца клерк так и светился силой.
  Удовольствие можно было различить в тощих, поджатых, опущенных по углам губах, в водянистых глазках, так и шныряющих по сторонам; в бледных руках, ухвативших стило словно ассасин - кинжал. Весь покрытый пятнами чернил, он восседал за широкой стойкой, разделявшей комнату напополам и словно отделявшей от мира богатства и райские блаженства, которые обещало членство в Гильдии полноценным членам.
  Толстяк помаргивал. Баратолу Мекхару хотелось перелезть через стойку, поднять клерка и переломить пополам. Еще и еще раз, пока на грязной стойке не останется лишь кучка обломков с вонзенным сверху стило - так втыкают меч в могильник воина.
  Мысли приносили Баратолу мрачное удовлетворение. Клерк качал и качал головой.
  - Это просто, даже для такого как вы. Гильдия требует ручательств, а именно покровительства аккредитованного члена Гильдии. Без него ваши деньги - всего лишь шлак. - Он улыбнулся, сумев так ловко подколоть кузнеца.
  - Я недавно в Даруджистане, - снова сказал Баратол. - Подобное покровительство невозможно.
  - Да уж.
  - Насчет ученичества...
  - Тоже невозможно. Вы сказали, что уже давно в кузнецах, и я не оспариваю ваши слова - все доказательства очевидны. Разумеется, это делает вас сверхквалифицированным. Да и староваты вы для ученика.
  - Если я не могу учиться, как найти покровителя?
  Улыбка на устах, качание головы. Ладони поднялись: - Вы же понимаете, не я сочиняю законы.
  - Могу я поговорить с одним из тех, кто сочиняет подобные законы?
  - С кузнецом? Нет, увы, они заняты в кузницах, как и подобает мас...
  - Я мог бы посетить их на рабочем месте. Вы можете указать адрес ближайшего?
  - Ни в коем случае. Мне доверили обязанности управления Гильдией. Если я совершу нечто подобное, меня ждет отстранение от работы. Неужели вы обремените себя такой виной?
  - Думаю, я смогу жить с такой виной.
  Лицо клерка отвердело. - Благородный характер - важнейшее качество, подобающее члену Гильдии.
  - Важнее покровительства?
  - Это баланс добродетелей, сир. Извините, я сегодня очень занят...
  - Вы спали, когда я пришел.
  - Вам могло так показаться.
  - Мне показалось¸ потому что так оно и было.
  - Не имею времени спорить с вами о том, что вам могло или не могло показаться на пороге нашей конторы...
  - Вы спали.
  - Вы вполне могли придти к подобному умозаключению.
  - Я умозаключил, потому что вы спали. Подозреваю, если это станет известно членам Гильдии, могут последовать дисциплинарные взыскания.
  - Ваше слово против моего. Учитывая ваше прошлое, столь дурно влияющее на ваше чувство чести...
  - И давно ли честность стала дурно влиять на чувство чести?
  Клерк моргнул: - Ну... как только она стала обвинять, разумеется.
  Баратолу пришлось подумать. Он предпринял новую попытку: - Я мог бы оплатить взносы заранее. Предположим, за год вперед или еще больше.
  - Без покровительства подобный платеж будет рассматриваться как дар. Имеются судебные прецеденты, позволяющие...
  - Вы возьмете деньги и ничего не дадите взамен?
  - Разве это не суть благотворительного дара?
  - Вряд ли. Но не важно. Вы рассказали мне, почему я не могу стать членом Гильдии Кузнецов.
  - Членство открыто для любого кузнеца, желающего работать в городе. Как только он найдет покровителя.
  - Что делает вас закрытой лавочкой.
  - Чем?
  - Малазанская Империя нашла множество таких лавочек в Семи Городах. И открыла их. Думаю, при этом пролилась кровь. Император не пасовал перед профессиональными монополиями любого сорта.
  - Ну, - клерк облизал узкие губы, - слава всем богам, что малазане не завоевали Даруджистан!
  Баратол вышел и увидел на другой стороне улицы Колотуна, поедавшего что-то вроде окрашенного льда в конусе из сухого хлеба. Утренняя жара быстро плавила лед, пурпурная вода текла по коротким рукам целителя. Губы тоже были красными.
  Тонкие брови Колотуна взлетели, когда подошел кузнец. - Итак, отныне ты гордый член Гильдии?
  - Нет. Они отказали.
  - Но почему? Ты мог сделать что-то вроде образца...
  - Нет.
  - О... и что теперь, Баратол?
  - Что? Открою свою кузницу. Независимую.
  - С ума сошел? Они тебя сожгут. Сломают все инструменты. Вытащат и толпой забьют до смерти. Все это в день открытия.
  Баратол улыбнулся. Ему нравились малазане. Несмотря на всё, несмотря на бесчисленные ошибки, совершенные Империей, на всю пролитую кровь, ему нравились эти ублюдки. Видит Худ, они не такие подлецы, как его сородичи. "Или", подумал он скривив губы, "жители Даруджистана".
  Он ответил на предсказания Колотуна: - Управлялся и с худшим. Насчет меня не беспокойся. Я решил работать кузнецом, хочет этого гильдия или нет. Рано или поздно им придется принять меня в свои ряды.
  - Как же ты будешь торжествовать, если будешь к тому времени мертвым?
  - Я не буду. Мертвым, я имел в виду.
  - Они постараются помешать всем, кто заведет с тобой дела.
  - Колотун, я хорошо знаком с малазанским оружием и доспехами. Я работал по стандартам старой империи, а они, сам знаешь, были высокими. - Он поглядел на целителя. - Гильдия запугает вас? Тебя и твоих друзей?
  - Нет, разумеется. Но мы в отставке.
  - И вас преследуют ассасины.
  - Ах, совсем забыл. Ты в чем-то прав. И все же, Баратол, сомневаюсь, что несколько малазан смогут удержать на плаву твое дело.
  - В новом посольстве есть отряд охраны.
  - Тоже верно.
  - Здесь и другие малазане живут. Дезертиры с северных кампаний...
  - Точно. Но они держатся от нас в стороне - чему мы совсем не огорчаемся. Хотя были бы не прочь собрать их в баре. Зачем вспоминать старые раздоры?
  - Если они придут ко мне, я скажу им это. Будем помогать друг другу.
  Колотун стряхнул мокрые крошки и вытер руки о штаны. - Когда я был сосунком, они казались вкуснее. Хотя и дороже были, ведьме приходилось сначала делать лед. Здесь, разумеется, лед делают с помощью газа в пещерах.
  Баратол подумал над словами целителя с пурпурными губами - и на один миг увидел его ребенком. Улыбнулся. - Нужно найти подходящее место для кузни. Пройдемся, Колотун?
  - С радостью. Теперь я знаю город. Что именно ты ищешь?
  Баратол рассказал.
  Ах, как хохотал Колотун! И они пошли в темные камеры сердца города, в которых с ревом струится кровь, в которых возможны все виды изолированности. Если вашему разуму хочется именно этого. Если ваш разум подобен разуму Баратола Мекхара, швырнувшего наземь - наземь! - ржавую перчатку!
  
  ***
  
  Вол, самолюбивый вол, мотал головой и втягивал телегу с камнем под арку ворот, в благословенную тень - несколько шагов в прохладе и снова в опаляющий жар. Нежные длинные ресницы задергались - вол оказался во дворе и ощутил рядом сладкую холодную воду, звук капели казался приглашением, запах манил поцелуем, и вверх поднялась голова животного с широким, покрытым еще более нежными белыми волосками носом. Неужели человек, наделенный хоть каплей жалости, не посочувствует бедному усталому волу?
  Нет, не посочувствует. Сначала надо разгрузить телегу, и волу придется стоять, молчаливо покоряясь, перемалывая жвачку, громко хлюпая языком и скрипя коренными зубами; мухи безумствуют, но что можно сделать с мухами? Ничего вообще, только ждать, когда прохлада ночи прогонит их прочь и вол сможет поспать, величественно стоя под небом (если выпадет удача). Не на небе ли отдыхают мухи?
  Разумеется, познавать мысли вола - значит тратить бесконечное количество времени ради понимания безмятежной простоты травоядных. Так поднимите взоры на двух скользких типчиков, что проходят в ворота - это не рабочие, суетящиеся на восстановлении старого поместья, не клерки или лакеи, не каменщики, не инженеры и не инспекторы, не весовщики и не обмерщики. По виду они просто бездельники и проходимцы, а по сути - еще хуже...
  Двенадцать имен в списке. Одно удачно вычеркнуто. Одиннадцать остальных отысканы, но сбежали в последний миг, словно склизкие угри - каковыми они, без сомнения, и являются, научившись увертываться от долгов, неудач и прочих выходок вселенной, явно злонамеренной и приносящей нам злосчастия и что похуже. Однако неудачи громил, посланных выбить долги или осуществить наказание, вовсе не касаются этих двоих, не так ли?
  Освободившись от бремени, радуясь несказанной свободе, Скорч и Лефф стоят здесь, в поместье, что скоро начнет сиять, поднявшись из пыли и праха и небрежения, и подобно расшитому каменьями плащу облачит приехавшего богача - нет, женщину, как говорят слухи, женщину под вуалью, но с такими глазами! прекрасными глазами! Вообразите, как раскрылись бы ее глаза, заметь она Скорча и Леффа, нервно сжавшихся, едва показавшись из тени высокой арки. Они оглядываются словно заблудившиеся - или словно воры, готовые бежать с кусками мрамора, или грудами кирпичей, или даже с мешками железных клиньев...
  - Эй вы двое! Чего вам нужно?
  Виновато вздрогнув, Скорч широко раскрытыми глазами уставился на грузного бригадира - гадробийца с ногами столь кривыми, что он не шагал, а как будто брел сквозь глубокую грязь. Лефф втянул голову, словно инстинктивно уворачиваясь от секиры - не правда ли, это отлично характеризует прожитую им жизнь? - а затем сделал шажок вперед и выдавил улыбку столь кривую и слабую, что ее нельзя было назвать даже гримасой.
  - Нельзя ли переговорить с кастеляном?
  - Насчет чего?
  - Охрана ворот, - сказал Лефф. - У нас уйма полезных умений.
  - О. Хоть одно существенно для нас?
  - Че?
  Лефф глянул на Скорча и увидел, что по лицу друга подобно пожару распространяется паника. Сам он ощущал отчаяние - безумие думать, будто им удастся еще раз шагнуть на скользкую лестницу. Безумие! - Мы... мы могли бы прогуливать ее собак.
  - Могли бы? Думаю, могли бы, будь у Хозяйки собаки.
  - А у нее будь? - спросил Лефф.
  - Что будь?
  - То есть у нее есть собаки, которых мы могли бы прогуливать?
  - У нее нет даже собак, которых вы не могли бы прогуливать.
  - Мы можем охранять ворота! - завопил Скорч. - Вот мы зачем пришли! Чтобы наняться, понимаете ли, в охранники имения. Если вы думаете, что мы не можем мечами махать или самострелы нацеливать, вы нас совсем не знаете!
  - Правильно, - ответил бригадир. - Я вас совсем.
  Лефф ощерился: - Что вы нас?
  - Стойте здесь, - сказал, отворачиваясь, пожилой человек, - пока я ищу Кастеляна Усерлока.
  Когда бригадир пропал в пыли (а вол у груды камня завистливо следил за ним), Лефф повернулся к Скорчу: - Усерлок?
  Скорч беспомощно пожал плечами: - Никогда о таком не слышал. А ты?
  - Нет. Конечно, нет. Я бы припомнил.
  - Что?
  - Что? Ты Худом клятый идиот!
  - Что мы тут забыли, Лефф?
  - Торвальд сказал нам нет. Помнишь? Полное нет. Он слишком хорош для нас. Ну, так мы ему покажем. Наймемся в это чудное имение. Как стражники. В мундирах с начищенными пряжками и плетеными "лентами миролюбия" на мечах. Он проклянет себя, что отказался от нас как партнеров и вообще. Клянусь, это его жена - она нас никогда не любила. Особенно тебя, Скорч. Ты во всем виноват, и я тебе никогда не забуду, даже не уговаривай.
  Он захлопнул рот и весь превратился во внимание: возвращался бригадир, а рядом с ним шагала непонятная фигура, столь туго замотанная в хлопковые тряпки, что на три шага бригадира приходился лишь один ее шаг, напряженный, как качание маятника. Ноги под лоскутным рубищем казались слишком маленькими - не прячутся ли там раздвоенные копыта? Голову кастеляна накрывал капюшон, в его тени виделось нечто вроде маски; руки в крагах были согнуты так, что Леффу - а миг спустя и Скорчу - вспомнился пустынный богомол. Если это - распорядитель богатого поместья, то кто-то сбил мироздание с оси, направив по непостижимым путям...
  Бригадир сказал: - Вот они, господин.
  Что там, есть ли глаза в прорезях гладкой маски? Кто сможет угадать? Однако голова пошевелилась, и что-то подсказало обоим мужчинам - словно паучок затанцевал в спинных хребтах - что их внимательно изучают.
  - Весьма верно, - сказал Кастелян Усерлок голосом, напомнившим Леффу скрежет мокрого гравия (а Скорч подумал о чайке, что обхитрила остальных и видит, как те составляют против нее заговор - что ж, свобода и равенство принадлежат всем)! - Весьма верно, - сказал закутанный и маскированный мужчина (или женщина, но ведь бригадир сказал "господин", значит, он мужчина?) - что нам нужны охранники. Хозяйка прибывает сегодня из загородной местности. Требуется достойная встреча. - Кастелян помедлил и склонился вперед, перегнувшись в пояснице; Лефф различил в дырах маски блеск нечеловечески красных глаз. - Как твое имя?
  - Лефф Бахен, господин. Вот мое имя.
  - Ты ел сырых моллюсков из озера?
  - Что? Ну, э... давно.
  Замотанный палец поднялся и не спеша закачался вправо - влево. - Рискованно. Прошу, открой рот и высунь язык.
  - Что? Э... вот так?
  - Отлично. Благодарю. Да. - Кастелян отклонился назад. - Черви грева. Ты заражен. Пустулы на языке. Гайморитом страдаешь? Веки зудят - это от яиц, они потом вылупятся и черви поползут из уголков глаз. Сырые моллюски, цк, цк.
  Лефф вцепился в лицо: - Боги, мне нужен лекарь! Деньги есть...
  - Не нужно. К счастью, я позабочусь о вас - вы должны предстать перед Хозяйкой в приличном виде, о да. Будете стоять по сторонам ворот. Отлично одетые, здоровые на вид, избавленные от паразитов. Уже строится небольшая казарма. Нужно будет нанять еще не менее трех, чтобы исполнить ее требования - у вас есть друзья, достойные доверия и способные на такую работу?
  - Э, - начал Скорч, осознав, что Лефф временно потерял способность говорить, - мы могли бы. Я мог бы пойти и ...
  - Превосходно. Как твое имя?
  - Скорч. Э, у нас есть рекомендации...
  - Не нужно. Я уверен в собственной способности судить о людях, и я уже решил: вы двое, хотя и не наделены обширным умом, тем не менее склонны к верности. Это поможет вашей карьере, смею полагать. Вы будете стараться, потому что втайне уверены, что не соответствуете занятым должностям. И то, и другое к лучшему. Рад сообщить, что у тебя нет паразитов злокачественного и опасного сорта. Итак, Скорч, иди и найди нам еще одного, двух или трех охранников. А я пока займусь Леффом Бахеном.
  - Точно! Да, господин, я готов!
  Бригадир стоял неподалеку и ухмылялся. Ни Скорч, ни обалдевший Лефф не заметили эту подробность. А надо бы.
  
  ***
  
  - Женщинам нужны тайны, - сказала Тизерра, поднимая чашку из тонкого как скорлупа фарфора к яркому солнцу. - Эта превосходна, милая. Без пороков.
  Карга - торговка закивала головой. Торвальд Ном радостно улыбнулся и облизал губы. - Разве не забавно? - спросил он. - Новая кухня забита изящной посудой, у нас теперь оригинальный очаг на четырех ножках и все такое. Настоящие драпировки. Плюшевая мебель, разноцветные ковры. Надо и мастерскую переделать. Побольше, посолидней...
  Тизерра поставила чашку и двинулась к нему. - Муженек.
  - Да?
  - Ты слишком усердствуешь.
  - Я? Ну, все как во сне, если ты понимаешь. Вернуться домой. Делать все это ради тебя, Ради нас. Мне все кажется нереальным.
  - О, не в этом проблема. Ты уже начал уставать, Торвальд Ном. Тебе нужно нечто большее, чем просто таскаться за моей юбкой. И деньги у нас не навечно - видит Беру. Моих горшков на двоих не хватит.
  - Намекаешь - мне нужна работа?
  - Я открою тебе тайну - всего одну, но помни, что я сказала: у женщин много тайн. Сегодня я чувствую себя великодушной, так что слушай. Женщина рада выйти замуж. Муж - ее остров, если угодно. Надежный, прочный. Но иногда она любит заплывать подальше от берега, качаться на волнах лицом к солнцу. Даже нырять, скрываясь от взора, чтобы собрать раковины и еще что-то. Закончив с этим, она возвращается на остров. Суть в том, муженек, что во время купания супруг ей не нужен. Что ей нужно - знать, что остров тут, неподалеку.
  Торвальд моргнул и нахмурился: - Ты советуешь мне заблудиться.
  - Дай мне одной побродить по магазинчикам, дорогой. Не сомневаюсь, у тебя найдется много интересных дел, например, в ближайшей таверне. Увидимся дома вечером.
  - Если тебе так хочется... конечно, я оставлю тебя одну, сладкая - и да, я умею блуждать. У мужчин тоже есть тайны!
  - Верно. - Она улыбнулась. - Надеюсь, что это не такие тайны, открыв которые, мне захочется поймать и убить тебя.
  Он побледнел. - Нет, нет. Ничего подобного!
  - Хорошо. До встречи.
  И, будучи мужчиной смелым и довольным жизнью (более или менее), Торвальд Ном с радостью сбежал от жены - как делают все смелые и довольные мужчины на свете. "Нужно вспахать ту полосу за лесом, любимая. Нужно пойти починить сети. Пора почистить стол. Пора идти на грабеж, сладкая моя". Да, мужчины делают то, что делают, как и женщины - и дела их всегда загадочны и необъяснимы.
  А в имении замотанный тряпками Кастелян Усерлок завел Леффа в пристрой на боковой стороне главного дома, где порылся в набитых соломой ящиках и вытащил маленькую бутылку. Передал Леффу: - Две капли в каждый глаз. Еще две на язык. Повторить два раз сегодня и по два раза каждый день, пока бутыль не опустеет.
  - Это убьет червяков в голове?
  - Да, червей грева. За других не ручаюсь.
  - У меня другие в голове!?
  - Как знать... У тебя мысли путаются?
  - Иногда... Боги подлые!
  - Две возможности, - подумал вслух Усерлок. - Черви подозрений или черви вины.
  Лефф скривился: - Говорите, что вину и подозрения вызывают червяки? Никогда ничего такого не слышал.
  - Тебя иногда грызут сомнения? В голове ползают странные идеи? Замыслы застревают в узком месте? Ты внезапно пугаешься, увидев острый рыболовный крючок?
  - Вы что, навроде целителя?
  - Я тот, кто нужен собеседнику. Давай-ка найдем тебе форму.
  
  ***
  
  Торвальд Ном репетировал беседу с женой. Тщательно взвешивал каждое слово, вызывая беззаботное настроение, необходимое, чтобы ловко обойти некоторые подробности насчет новой работы.
  - Отлично, что мы снова вместе, - сказал Скорч, радостно прижимаясь к нему сбоку. - Стража имения, не меньше! Больше не вкалываем на грязных подонков. Больше не ловим неудачников на потребу злобных пираний. Больше...
  - Тот кастелян называл размеры жалования?
  - Хм. Нет, но они кажутся большими. Должны быть. Это сложная работа...
  - Скорч, эта работа какая угодно, но только не "сложная". Мы будем отгонять воров. Все мы уже были ворами, так что справимся с задачей без всякого труда. Иначе нас уволят.
  - Нужны еще двое. Ему нужны трое, а я нашел только тебя. Итак, еще двое. Можешь кого вспомнить?
  - Нет. Что за семейство?
  - А?
  - Хозяйка - к какому Дому она принадлежит?
  - Не знаю.
  - Имя?
  - Без понятия.
  - Она из провинции?
  - Наверное.
  - Что же... кто-то знатный недавно умер? Ее влечет наследство?
  - Мне откуда знать? Думаешь, я могу уследить, кто из здешней толпы помер? Они мне никто, вот как.
  - Крюпп может знать, его и спросим.
  - Нет, не спросим. Мы трое нанялись на законную работу. Мы на пути к... э... узаконению. Так что не спрашивай кого попало. Тор, ты все погубишь!
  - Как несколько разумных вопросов могут что-то погубить?
  - Я просто нервничаю. О, кстати говоря, кастеляна ты не сможешь увидеть.
  - Почему? С кем же говорить о работе?
  - Нет, я не о том. Я о том, что ты его не увидишь. Он закутан в тряпки. Капюшон, краги, маска. Вот я о чем. Его звать Усерлок.
  - Шутишь?
  - Почему? Это его имя.
  - Кастелян закутан как труп, а ты не видишь в нем ничего особенного?
  - Может, солнца боится или еще что. К чему подозрения? Ты что, Тор, никогда не встречал людей с придурью?
  Торвальд Ном покосился на Скорча - и промолчал.
  
  ***
  
  - Вижу, ты нашел одного кандидата, - сказал Усерлок. - Превосходно. Да, он вполне сойдет. Возможно, на роль капитана Стражи Имения?
  Торвальд вздрогнул. - Я ни слова еще не сказал - а уже получил повышение?
  - В вашем заявлении усердная честность преобладает над уверенностью. Ваше имя?
  - Торвальд Ном.
  - Из Дома Ном. Возможен ли конфликт интересов?
  - Возможен ли? В чем?
  - Хозяйка намерена занять пустующее кресло в Совете.
  - О. Ну, я практически не участвую в жизни Дома Ном. Наших в городе десятки, это верно, и связи семьи протянулись даже к другим континентам. Однако я ни во что не втянут.
  - Вас изгнали?
  - Нет, никаких подобных... крайностей. Скорее вопрос... интересов.
  - Вам не хватает амбиций.
  - Точно.
  - Отличный маникюр, Торвальд Ном.
  - Э... спасибо. Могу порекомендовать масте... - Голос угас, воцарилось унылое молчание, ибо Торвальд изо всех сил старался не глядеть на скрытые пальцы кастеляна.
  В этот момент из-за угла главного здания показался Лефф. Губы и глаза его были ярко-оранжевыми.
  Скорч крякнул. - Эй, Лефф. Помнишь того кота, на которого сел в баре?
  - И что?
  - Ничего. Просто вспомнилось, как у него глаза безумно выпучились.
  - Да о чем ты?
  - Ни о чем. Случайно вспомнил. Всё. Смотри, я привел Тора.
  - Вижу, - фыркнул Лефф. - Понимаешь, видеть еще не разучился.
  - Что с твоими глазами? - спросил Торвальд.
  - Настойка. Я заразился червями грева.
  Торвальд Ном нахмурил лоб: - Люди не заражаются червями грева. Только рыбы, если поедят заразных моллюсков.
  Оранжевые глаза Леффа выпучились еще сильнее. Затем он рывком повернулся к кастеляну. Тот пожал плечами и сказал: - Черви джурбен?
  Торвальд хмыкнул. - Те, что живут в нижних пещерах? В карманах с зеленым газом? Они длиной с ногу и почти такие же в ширину.
  Кастелян вздохнул: - Все мы склонны к ошибочным диагнозам. Прости, Лефф. Может, снадобья избавили тебя от другой болезни. Так или иначе, цвет пропадет через пару месяцев.
  - У меня еще два месяца будут глаза бешеного кота?
  - Смею полагать, это получше червей грева. Теперь, господа, поищем нашего портного. Что-то черное и расшитое золотой нитью. Цвета Дома, все такое. Затем - краткий инструктаж, порядок смен, дни дежурств и так далее...
  - А жалованье в инструктаже упоминается? - спросил Торвальд Ном.
  - Естественно. Как капитан вы получите двадцать серебряных консулов в неделю, Торвальд Ном. Скорч и Лефф, как рядовые стражники, по пятнадцать. Согласны?
  Все трое торопливо закивали.
  
  ***
  
  Муриллио ощущал некоторую шаткость в ногах, но хорошо понимал: это не последствия недавнего ранения. Слабость - свойство духа. Возраст словно прыгнул на спину, вцепился когтями в каждый сустав и висит, все сильней наливаясь тяжестью. Он ссутулился, и это казалось привычным - он как бы давно так ходил и лишь случайно обнаружил это сегодня. Острие меча того пьяного сосунка пронзило нечто поистине жизненно важное, и никакие целители, малазанские и другие, не смогут его заштопать.
  Шагая по людным улицам, он старался придать походке уверенность; это оказалось сложной задачей.
  "Был пьян. Штаны упали. Масса объяснений случившемуся той ночью. Вдова Сефарла плевалась ядом, когда пришла в себя и смогла осознать, что стряслоcь. Кажется, до сих по плюется. Да, что стряслось. С дочерью. Нет, не насилие - слишком много было торжества на девичьем лице, хотя и восторг перед подвигом молодого защитника тоже присутствовал. Едва прошел шок... Не нужно было возвращаться и объясняться..."
  Но это стало кошмаром вчерашнего дня - искры сыпались дождем, на лицах семейства было написано огорчение, каждое резкое слово ложилось новым мазком на картину его безобразия... А чего было ожидать? За чем он пришел? Чтобы вернуть самоуверенность?
  "Возможно. Подозреваю, я принес кисть с собой".
  Несколько лет назад он все уладил бы без особых трудностей. Шепоток там, взгляд в глаза здесь... Нежное касание рукой, намекающее надавливание. Но опять же, несколько лет назад вообще ничего не случилось бы. Пьяный дурак!
  Ох, он часто повторяет эти слова. Но относятся они к юнцу со шпагой или к нему сегодняшнему?
  Подойдя к большой школе фехтования, он миновал открытые ворота и вышел на залитую солнцем площадку тренировок. Десятка два молодых, перекормленных, залитых потом учеников вздымали пыль и махали деревянными мечами. Большинству - он сразу это понял - недостает агрессии, главнейшего качества убийц. Они танцуют, чтобы увернуться, бестолково тычут остриями, изображая старание. Постановка ног и равновесие вообще отвратительны.
  Наставница стояла в тени ближней колоннады. Она даже не следила за побоищем во дворе, целиком занятая созерцанием разорванного шва или прорехи в кожаной перчатке.
  Обойдя сбоку толпу, затерянную в облаках желтой пыли, Муриллио подошел к наставнице. Она бросила на него короткий взгляд - и вернулась к перчатке.
  - Извините меня, - обратился к ней Муриллио. - Вы главная в школе?
  - Я. - Она кивнула, не поглядев в сторону учеников, хотя так уже началось несколько совсем не учебных драк. - И как я с ними управляюсь?
  Муриллио уделил большее внимание шумной ссоре. - Это зависит.
  - Отличный ответ, - хмыкнула она. - Что могу сделать для вас? Хотите оставить здесь сына или внучку? Ваши одежды роскошны... были роскошными. Но сомневаюсь, что вы можете себе позволить нашу школу. Или вы один из утонченных богачей, считающих высшим шиком домотканое рубище, древние монеты и все такое?
  - Просто песня зазывалы, - восхитился Муриллио. - И многих вам удается привлечь?
  - Классы переполнены. У нас уже составляется список претендентов.
  - Я гадал, не нужна ли вам помощь. В основном обучении.
  - В какой школе учились?
  - У Карпалы.
  Женщина фыркнула: - Он брал одного ученика раз в три года.
  - Точно.
  Теперь она взирала на него даже слишком пристально. - Я тут слышала, что в городе всего семь его учеников.
  - На самом деле пять. Федель споткнулся, сбегая по лестнице, и сломал шею. Пьян был. Сантбала...
  - Был пронзен в сердце Горласом Видикасом. Первая серьезная победа ублюдка.
  Муриллио поморщился: - Это не дуэль. Сантбала почти ослеп, хотя из гордости это скрывал. Победа обошлась Горласу в один порез на запястье.
  - Молодежь предпочитает не ранить, а убивать.
  - Да, вот до чего скатилась дуэль. К счастью, большинство ваших учеников скорее порежут себя, чем противника. Подобные раны редко смертельны.
  - Как вас зовут?
  - Муриллио.
  Она кивнула, словно уже успела догадаться. - Вы здесь потому, что хотите стать учителем. Если бы начали учить при жизни Карпалы...
  - Он выследил бы меня и убил. Да. Он презирал школы. Да и сами дуэли презирал. Сказал как-то, что учить рапире - все равно что вкладывать ядовитого гада в руку ребенка. Обучение его не радовало; он не удивлялся, узнав, когда кто-то из его элитных учеников или погибал, или спивался.
  - Но вы не сделали ни того, ни другого.
  - Верно. Я охотился на женщин.
  - Но они оказывались слишком быстроногими?
  - Вроде того.
  - Я Стонни Менакис. Школа существует, чтобы делать меня богатой. Это работает. Скажите, вы разделяете ненависть вашего мастера к учительству?
  - Думаю, не так страстно. Не ожидаю, что стану получать наслаждение... но сделаю все, что нужно.
  - Постановка ног.
  Он кивнул: - Постановка ног. Искусство отхода. Все позиции, "оборонительная сеть", что поможет им сохранить жизнь. Обездвиживающие выпады в запястье, колено, ногу.
  - Не смертельные.
  - Да.
  Она выпрямилась со вздохом: - Отлично. Разумеется, если я смогу вас нанять.
  - Уверен, что сможете.
  Она удивленно поглядела на него и сказала: - И не думайте охотиться на меня.
  - Я с охотой покончил. Или, скорее, охота покончила со мной.
  - И хорошо...
  Тут они увидели, как в двери входит пожилая женщина. Голос Стонни почему-то ... изменился. - Мирла. Что ты тут делаешь?
  - Я искала Грантла...
  - Идиот уехал с трайгаллами. Я его предупреждала, но он все равно решил убить себя ни за что ни про что...
  - Понимаешь, дело в Харлло...
  - Что с ним?
  Старушка вздрагивала при каждом вопросе Стонни. Муриллио заподозрил, от такого тона и сам он смутился бы.
  - Пропал.
  - Что? Давно ли?
  - Цап сказал, что видел его два дня назад. На пристанях. Он всегда возвращался вечером... ему всего пять...
  - Два дня?!
  Муриллио видел, как белеет лицо Стонни, как загорается в глазах ужас. - Два дня!
  - Цап сказал...
  - Тупица! Твой Цап врун! Треклятый вор!
  Под таким напором Мирла отступила на шаг. - Он принес от тебя деньги...
  - Потому что я чуть его не придушила, да! Что Цап сделал с Харлло? Что он сделал?
  Мирла рыдала, прижимая к груди скрюченные подагрой руки. - Он ничего не сделал, Стонни...
  - Моментик, - встрял Муриллио и встал между женщинами, ведь Стонни подпрыгнула и подняла руку в перчатке. - Ребенок пропал? Я пошлю весть - я знаю разных людей. Прошу, поступим логически. На пристанях, говорите? Узнаем, какие суда отошли два дня назад - торговый сезон едва начался, их немного. Мальчика зовут Харлло, пяти лет от роду...
  - Боги подлые! Ты послала его на улицу, хотя ему только пять!
  - Дайте описание. Волосы, глаза и так далее.
  Мирла кивала, слезы катились по иссохшим щекам, а все тело дрожало. Она все кивала и кивала...
  Стонни отвернулась и убежала, оглашая коридор стуком сапог.
  Муриллио удивленно посмотрел ей вслед: - Куда... зачем...
  - Это ее сын, видите ли, - прохлюпала Мирла. - Единственный сынок, но она его не хотела, так что он был с нами, а у Цапа ум дурной, но не настолько, нет, так плохо он не мог, он не мог навредить Харлло, не мог!
  - Мы его найдем. Так или иначе. Благослови нас Госпожа Удачи, и ребенка тоже. Теперь прошу описать его получше - что он обычно делал - я должен знать все. Все, что вы сумеете рассказать. Все.
  
  ***
  
  Цап смутно, но точно понимал, что окружающие желают видеть его хорошим и потому верят ему, обманывая самих себя; что, даже если истина выползет на яркий свет, ему следует всего лишь изобразить сокрушенное раскаяние - и великая защитница примет его в объятия. Так делают все матери.
  Смеем ли мы надеяться, что хотя бы изредка, может быть, в исходе ночи, когда ужасы подкрадываются ближе, он подумает о том, как свершенные им дела могут исказить материнскую веру - не только в него, но и в себя саму? Сын ведь является продолжением матери - или хотя бы так верят матери где-то в неизреченных глубинах душ. Их вера - цепь незримая, но прочная как железо; напади на ребенка - и поразишь его мать, ибо она подумает об уроках, которые не преподала сыну или преподала неправильно, о вещах, которые предпочла не заметить, перетолковать, представить вовсе не такими, какими они были на самом деле.
  Восплачьте о матери. Цап о ней даже не вспомнит - всю свою жизнь он будет плакать только о себе любимом, но уж зато без перерыва. Наползающий ужас пробудил искры мысли, почти что симпатии - но они никогда не смогут привести его к осознанию, к состраданию матери, любящей дитя без всяких условий. В его натуре - принимать всё, что даровано, как принадлежащее по праву рождения, да еще требовать больше и больше.
  Гнев против несправедливости приходит тогда, когда что-то - все равно что - отнимается у тебя, какая-то справедливо заслуженная вещь. Цап, разумеется, заслужил всё и сразу, всё, что пожелает. Он желает - и тянет руку, и о, какая разгорается ярость, если вещь избегает его хватки или отнимается другим!
  При отсутствии должного воспитания ребенок конструирует мир, подходящий лично ему. Созданный его едва ли пробужденным умом - умом, никогда не достигающим самопознания - мир становится поистине странным местом. Но не будем негодовать на ошибки почти что взрослых детей, родня они нам или нет. Некоторые дети рождаются в клетке - она уже готова, она в их черепах - и это очень темная клетка.
   Он бродил по улицам, сбежав от жестоких вопросов. Они не имеют права его вот так обвинять! О, как только он повзрослеет, никому не будет позволено преследовать его. Он разобьет им морды. Он растопчет им головы. Он заставит их бояться, всех их, и будет делать только то, что захочет. Он не может дождаться этого возраста, вот в чем истина.
  И да, он обнаружил себя около ворот Двух Волов. Нужно же узнать. Харлло все лежит там? Он же ударил не так сильно, чтобы убить. Правда ведь? Только если Харлло рожден слабаком, если с ним что-то не так. Но разве это удивительно? Собственная мать Харлло выбросила его. Так что если Харлло валяется мертвым в траве на вершине того холма, это ведь не вина Цапа. Его что-то убило бы, раньше или позднее.
  Какое облегчение. Но нужно пойти и убедиться. Что, если Харлло все же не умер? Что, если он там планирует убийство? Он как раз сейчас может красться за Цапом! С найденным где-то ножом или узловатой палкой. Быстрый, хитрый, скрывающийся от взгляда, как быстро Цап не оглядывайся - он там! Он ждет. Он выслеживает.
  Цап должен все прояснить, вот почему он бежит через Майтен. Вонь Бурого Стока и прокаженных чуть не вызвала рвоту - но ха! Послушайте, как они вопят - он достал каждого большим камнем! Ему почти захотелось задержаться, выбрать самого безобразного и бить его камнем снова и снова, пока не смолкнут вопли. Это ведь будет милосердие, не так ли? Лучше, чем гнить заживо.
  Но нет, не сейчас, может, по пути назад - после того как он постоит, любуясь на облепленный мухами труп Харлло - это будет прекрасное завершение дня! Решение проблемы. Никто не охотится в тенях. Он первым бросил камень, он человек - катапульта. Хрямсь! Жидкий череп вдребезги!
  Может, он еще малец, но такие вещи уже умеет. Умеет забирать жизни.
  Бросив дорогу, он забирался в холмы. То самое место - как он мог бы забыть? Каждая подробность горит в мозгу. Первое великое полотно истории Цапа. Он сразил равного соперника, и поглядите, как вьются в небесах над озером драконы - свидетели!
  Склон ужасно утомил его, заставил дрожать ноги. Нет, это, конечно же, пустая нервозность.
  Он встал над нужным местом, и подбородок сковало внезапным ужасом.
  Тела нет.
  Цап заозирался во все стороны сразу. Он там! Вообще не раненый! Он, похоже, притворялся, бил ногами в якобы судорогах. Затаился, да, чтобы устроить Цапу проблемы. Вернется Грантл и ох какого Худа устроит! Грантл сделал Харлло любимчиком, потому что Харлло будто бы помогал. Но разве не Цап принес домой последнюю корзину топлива? Он! Но ведь Грантла нет, он не увидит ничего. Не узнает ничего, потому что...
  "Если тот меня раньше не убьет".
  Содрогаясь на ледяном ветру с озера, Цап помчался вниз. Нужно попасть домой - может, не в сам дом, но сесть неподалеку - чтобы суметь прыгнуть на спину Харлло, когда тот покажется и расскажет ложь о произошедшем. Ложь! У Цапа ведь нет мешка с деньгами, не так ли? Деньгами матери Харлло - что за смехота! Она и так богатая, Цап заслужил деньги не хуже любого другого - он протянул руку и нежно погладил опухоль на левой щеке. Сука ударила его и украла свои деньги. Ох, она заплатит однажды, ох заплатит!
  Однажды, о да, когда он вырастет. Тогда... держись!
  
  ***
  
  Горласу Видикасу случилось отправить к Худу знаменитого некогда дуэлянта еще тогда, когда окружающие считали его мальчишкой. Но сейчас он - мужчина, настоящий мужчина, вызывающий страх член Совета. Он живет в достатке, но не вызывающе богато... хотя это лишь вопрос времени.
  Дураки всего мира поклоняются богам и богиням. Но единственное, чему стоит поклоняться - деньгам, ибо поклоняясь им, ты видишь, как растет их число - еще, и еще; к тому же все, что ты приобретаешь, отнимается у других людей. Вот подлинное завоевание. День за днем, сделка за сделкой - победа в таких играх доказывает истинность веры и поклонения, восхитительную их подлинность.
  Дураки складывают деньги в копилки. Богачи очищают их копилки. Вот подлинное деление человечества. Но не только: богачи решают, сколько денег могут откладывать дураки. Не это ли сила? На какой стороне лучше оказаться? Вопросы, не требующие ответа.
  Монета покупает силу, как бог благословляет культ; но силы и богатства всегда не хватает. Что до жертв - ну, их тоже всегда не хватает. Кто-то должен чистить улицы района Имений. Кто-то должен стирать одежду, простыни и так далее; кто-то должен производить всю эту чепуху! И кто-то должен выигрывать войны, если богатые решили, что им опять не хватает богатств.
  Горлас Видикас, рожденный для титула и созданный для богатства, находит жизнь приятной. Но она может стать еще приятнее, и шаги к улучшению довольно просты.
  - Дорогая супруга, - сказал он, вставая, - я должен отправиться в поездку и вернусь не ранее чем завтра или даже послезавтра.
  Она помолчала, рассеянно следя, как слуги собирают обеденные приборы со стола - как мелькают бескрылыми птицами мозолистые руки - и произнесла: - О?
  - Да. Мне присвоено звание смотрителя загородных предприятий, и я должен их посещать. Потом я поплыву в провинцию Гредфаллан и подпишу договор.
  - Очень хорошо, муж.
  - Все организовалось неожиданно, - добавил Горлас, - а у меня уже давно лежат приглашения на ужин от Шардена и Ханута. - Он помедлил, улыбнулся ей. - Передаю их в твои умелые руки. Прошу передать мои нижайшие извинения.
  Она смотрела на него с недоумевающим видом. - Ты велишь мне посетить твоих друзей ночью?
   - Разумеется.
  - Понимаю...
  Похоже, она действительно понимала. Рассердилась ли она? Нет. Что это расцвело на щеках - румянец удовольствия? Она успела отвернуться, и он не мог судить уверенно.
  Жена покинула комнату, покачивая бедрами в своей восхитительной манере. Что же, что сделано... то сделано.
  Он встал и подозвал лакея: - Готовьте карету, я выезжаю немедленно.
  Человек закивал и поспешно вышел.
  Кто-то должен ухаживать за лошадьми, проверять упряжь, держать салон в чистоте, а тормоза в исправности. Кто-то должен заботиться, чтобы в дорожных сундуках лежало все необходимое. А кое-кто должен работать над другими необходимыми вещами. Например, раздвигать ноги перед друзьями в награду за их прошлые услуги и в качестве аванса за услуги, которые понадобятся завтра.
  Они могут взять его жену. Он может в один прекрасный день взять их жен - взять все, чем они владеют. Все, что они считают своим. После сегодняшней ночи он будет владеть одной из их жен - нет, обоими, если учитывать, что впереди многие недели. Кто именно произведет на свет наследника Горласа? Ему все равно. Если Чаллиса понесет... это, по крайней мере, заставит ее родителей поддержать Горласа - а может, дарует ей удовлетворение, сотрет с лица выражение грусти, покончит со всеми этими противными вздохами и томными взглядами в окно. Она тоже поклоняется деньгам. Видит Худ, она тратит их достаточно на драгоценные безделушки и скучные развлечения. Дайте ей ребенка, потом еще трех - четырех, и она перестанет его раздражать и притом будет довольна.
  Придется приносить жертвы. Так иди, жена, и кто знает - возможно, ты вернешься назад с улыбкой.
  Через звон с четвертью экипаж вынес Видикаса через ворота Двух Волов, и лошади прибавили прыти, видя перед собой открытый путь и поспешно минуя нищету Майтена (а где пресмыкаться безнадежным неудачникам, как не за городской стеной?) Горлас закрыл шторки и поднес к носу ароматизированный шарик.
  Взяв власть, ему следует отдать приказание: вырыть большую яму на Обжитой Равнине, согнать туда всех этих бесполезных тварей и закопать. Все очень просто - не можешь заплатить целителю, твоя беда; но уж на похороны мы расщедримся.
  Наслаждаясь мыслями о подобных улучшениях, Горлас дремал, а карета продвигалась вперед.
  
  ***
  
  Чаллиса стояла в личных покоях, созерцая стеклянную полусферу с плененной луной. Что она может потерять? Репутацию. Или, скорее, репутация изменится. Ханут будет ухмыляться, Шарден подмигивать с таинственным видом, отчего сочащаяся из каждой поры тайна перестанет быть таковой. Другие люди будут набиваться в гости, желая получить то же самое. Может быть, она не сможет остановиться. А может, вскоре она найдет единственного мужчину, решившего, что влюбился - и начнет раскручивать свой план - единственный разумный план, что у нее остался. Весьма логичный, весьма разумный. Законный.
  Иногда зверь набрасывается на своего хозяина. Иногда зверю удается добраться до горла и перегрызть его. Но требуется время. Ни Шарден Лим, ни Ханут Орр не годятся - оба нуждаются в Горласе, оба видят в их триумвирате удобное партнерство. Любой может переметнуться, когда созреют обстоятельства - но она подозревала, что случится такое очень нескоро.
  Сумеет ли она?
  "Что такое твоя жизнь? Оглянись вокруг. К чему тебе все это?" На такой вопрос у нее нет ответа. Она похожа на ювелира, равнодушного к идее ценности. Сверкающий камень или тусклый - неважно. Редкие камни, огромные камни - единственное различие таится в желаниях; но как оценить их, когда за каждым лежат одинаковые потребности? Да, один и тот же досадный голод.
   Она сможет свести все потребности к одной. Сможет! Ей придется - чтобы вкусить грядущее.
  Она ощутила холод, увидела, как змеятся под бледной кожей пурпурные дорожки вен, Как лениво струится кровь. Ей нужно гулять под солнцем, ощущать жару, знать, что люди оглядываются - смотрят на горностаевую шляпку с полями из прошитого серебром черного шелка, на браслеты на руках и лодыжках... слишком много украшений, они притягивают воров, да и безвкусно все это. А длинные волосы будут блестеть от ароматических масел, в глазах появится тот блеск, ленивый, удовлетворенный, соблазнительно скрываемый, словно она не видит никого вокруг (это - она отлично понимает - самое лучшее выражение для ее все еще прекрасных глаз)...
  Она поняла, что смотрит в глаза сама себе - в зеркало. Взор все еще ясный после графина вина за завтраком и трубки ржавого листа после завтрака; она вдруг ощутила, что когда взглянет в зеркало в следующий раз, увиденное лицо будет принадлежать другой женщине, захватившей ее кожу, ее место. Чужачке, которая гораздо мудрее, гораздо опытнее в делах падшего мира - не чета ей сегодняшней.
  Она пытается заручиться ее покровительством?
  Вполне вероятно.
  День манил, и она отвернулась - не успев узнать многого о женщине, которую оставляет позади - и начала наряжаться для выхода в город.
  
  ***
  
  - Итак, ты историк, выживший в Собачьей Упряжке.
  Старик за столом поднял взор и нахмурился: - По правде говоря, я не выжил.
  - Ох, - ответила Сциллара, садясь на стул напротив. Сегодня тело ее казалось каким-то странным, словно жир может стать невесомым. К счастью, она больше не толстеет, однако кости несут большой вес; она ощущала себя круглой и пухлой, и отчего-то это пробуждало сексуальное напряжение - она готова была выплескивать на окружающих ленивую, знойную чувственность. Сциллара вытащила трубку и принялась пожирать глазами малазанина. - Ну, мне очень жаль такое слышать.
  - Долгая история, - сказал он.
  - Которую ты изложил барду с конским хвостом.
  Он хмыкнул: - Это частное дело.
  - По мне, разумно было бы выпустить пар. Узнав, что я была в лагере Ша"ик, в Рараку, он попытался выудить подробности. Но я смутно помню то время, так что помочь не смогла. Вот о Геборике рассказала.
  Тут Дюкер медленно распрямился, глаза заблестели - куда только делись все следы грусти и усталости. - О Геборике?
  Сциллара улыбнулась: - Рыбак сказал, что тебе может быть интересно.
  - Да, интересно. Или, - он вдруг заколебался, - мне кажется, что интересно.
  - Боюсь, он умер. Но я готова рассказать, если хочешь. Все с той ночи, когда мы сбежали от Ша"ик.
  Свет в глазах Дюкера угасал. Он отвернулся. - Похоже, Худ решил сделать меня последним. Все друзья...
  - Старые друзья - наверное, - отозвалась она, разжигая трубку. - Освободилось место для новых.
  - Горькое утешение.
  - Думаю, нам надо прогуляться.
  - Я не в настроении...
  - А я - да. Баратол пропал, твои партнеры наверху замышляют заговоры. Чаур на кухне жрет все, что на глаза попадется. Дымка в меня втюрилась - ну, по мне, дело приятное, на время развлекает, но все же это не настоящая любовь. Только она не слушает. Так или иначе, мне нужен спутник, и выбрала я тебя.
  - Да ну, Сциллара...
  - Если ты старый, это не значит, что ты можешь быть грубым. Хочу, чтобы ты повел меня в "Гостиницу Феникса".
  Он долго молча смотрел на нее.
  Сциллара сильно затянулась, наполняя легкие и колыхая грудями, и заметила, как глаза у него малость забегали. - Видишь ли, я хочу ошеломить дружка, - сказала она и выпустила струю дыма к почерневшим балкам.
  - Э, - кисло ответил он, - если так...
  
  ***
  
  - Раллик в ярости, - сказал Резак и сел, протянув руку к голове сыра. Отломив порядочный кусок, он взял в другую руку яблоко. Откусил сначала от яблока, сразу же присоединив к нему сыр.
  - Крюпп соболезнует. Трагедия судьбы, если судьба в том, чтобы примиряться с тем, что тебе выпало. Дражайший Резак мог бы вернуть прежнее имя, реши он стать тенью, скажем, Муриллио. Увы, Резак по имени должен резать по-настоящему.
  Резак проглотил пищу. - Постой. Я не желаю идти в тени Раллика. Ни в чьей тени... говоря взаправду, сама мысль о тени вызывает тошноту. Если меня проклял какой-то бог, то явно Повелитель Теней.
  - Жалкий Повелитель, тень без предмета, воистину самый коварный и подлый бог! В тени его холод, трон его неудобен и жёсток, Псы ужасны, Веревка завязана узлами, а невинные служки сладки и соблазнительны! Но! - тут Крюпп воздел пухлый палец, - Резаку не стоит говорить о хождении в тени. Ничьей тени! Даже той, что колышется на редкость возбудительно, разделяется на редкость увлекательно, танцует на дрожащих ресницах, что окружают бездонно-черные глаза, которые не глаза вовсе, а пруды глубины бездонной - но печалится ли она? Клянусь Апсалар, не печалится!
  - Иногда я тебя ненавижу, - прорычал Резак, уставившись на стол. Сыр и яблоко замерли в руках.
  - Бедный Резак. Смотрите, сердце его вырезано из груди и шлепнулось на стол, словно сочный кусок мяса. Крюпп вздыхает и вздыхает из глубин сочувствия и простирает, о да, теплый плащ товарищества, заслоняя от сурового света истины и в сей день, и в день последующий! А теперь нацеди нам еще немного травяного настоя, который, хотя на вкус здорово напоминает солому и грязь, из которых лепят кирпичи, тем не менее, по уверениям Мизы, помогает от всех видов несварения, даже вызванных дурными вестями.
  Резак налил настоя и снова откусил от яблока и сыра. Начал жевать - и скривился: - Какими вестями?
  - Теми, которые скоро придут, разумеется. Добавят ли они меда к нашей трапезе? Думаю, нет. Мед успеет скиснуть и свернуться. Почему, гадает Крюпп, все, провозглашающие, будто здравие исходит от кислых микстур, мутно-серых отстоев разнообразных сырых, неочищенных и мерзостных на вкус снадобий, а также от физических упражнений, призванных единственно утомлять мускулы и изнашивать кости - все сторонники здоровой и чистой жизни оказываются как один испитыми, малокровными и бледными как пергамент, с большими кадыками, дергающимися языками и водянистыми глазами? Почему они беснуются от самолюбивого коварства, ходят словно неупокоенные аисты и пьют ту "чистую" воду, в которую только что мочились? И передай, пожалуйста, дорогому и благостному Крюппу тот последний пирог, что сиротливо съежился на твоей оловянной тарелке.
  Резак заморгал: - Прости? Что?
  - Пирог, милый юноша! Сладкое удовольствие, утешающее благочестивых поклонников Страдания! Сколько же жизней нам дано, риторически вопрошает Крюпп, чтобы усердно стеснять жизнь нынешнюю многообразными запретами, так что сам Худ сгибается пополам от хохота? Ныне вечером, дорогой друг Крюппа, ты и я пройдемся на кладбище и поспорим, какие погребенные кости принадлежат здоровым людям, а какие бешеным маньякам, скакавшим все дни жизни своей с веселыми улыбками.
  - Думаю, здоровые кости лежат в могилах пожилых людей.
  - Нет сомнений, нет сомнений, друг Резак. На редкость прочная истина. Что же, Крюпп ежедневно встречает старцев и восторгается, видя широкие их улыбки и слыша дружелюбные их приветствия.
  - Не все старики жалкие, Крюпп.
  - Тоже верно, тут и там шляются типчики с широко раскрытыми глазами - ведь полная соблазнов жизнь уже позади, и эти дураки успешно миновали всё! Но чему удивляются эти существа? "Почему я еще не помер?" Почему бы тебе, утомленному тремя десятками лет прирожденного недовольства, не пойти и не помереть прямо сейчас?
  - Похоже, старики тебе досаждают.
  - Хуже. Дорогой Муриллио бормочет невесть что беззубым ртом и погружается в жизнь бездеятельную. Обещай же Крюппу, дорогой Резак - когда заметишь, что сей блистательный образчик начнет спотыкаться, шамкать, разговаривать с тучами, храпеть, пердеть, обмачивать штаны и так далее, свяжи рекомого Крюппа, засунь в особо прочный мешок, отнеси к ближайшему утесу и швырни! В воздух! Вниз, на грозящие скалы, в кипящие моря, в густую пену - Крюпп умоляет! И послушай, дорогой Резак: сделав это, спой и посмейся, а также плюнь ему вслед! Обещаешь ли?
  - Если буду поблизости, Крюпп, сделаю все в точности.
  - Крюпп чувствует облегчение, большое облегчение. Ай, яй! Пирог бунтует в нижних кишках - еще чаю, прошу, дабы ублажить безвкусное убожество земли подобающим ей битумным шлаком. А потом настанет время ленча! Погляди - ка, кто пришел, никто иной как Муриллио, нанятый на работу, сверкающий и готовый на всяческое великодушие!
  
  ***
  
  Любовь Искарала Паста была чистой и совершенной, только жена все портила. Если он склонялся влево, она склонялась вправо; если он склонялся вправо, она склонялась влево. Если он вытягивал шею, она тоже вытягивала шею и все, что он мог видеть - спутанную сеть волос и стальные черные очи, в которых видно слишком много ума - слишком много для нее и для него тоже, если подумать.
  - Тупая карга, - пробурчал он. - Не понимает, что если я склоняюсь туда и сюда, то только потому, что мне это нравится, а вовсе не потому, что Верховная Жрица вон там обильно демонстрирует изобильные задние части - отлично зная, о да, зная! что я тут ерзаю и пускаю слюни, вздыхаю и хриплю. О искусительница, о подлая лиса! Но нет! В любом положении передо мной неумолимая немезида, прокляни мои глаза! Может, мне удастся отослать ее под благовидным предлогом. Какая идея! - Он начал улыбаться и клониться вперед, но броня его очарования мигом начал осыпаться и трещать под губительным напором ее взора. - Сладкая виноградинка, пышечка! Мула нужно вычесать и заботливо накормить. Он там, к храмовой конюшне.
  - Сейчас?
  - Да. Поскольку ты явно ничем не занята, могла бы заняться чем-то полезным.
  - Я делаю что-то весьма полезное, дорогой муженек.
  - О! И чем же, милая замарашка?
  - Я приношу в жертву свое время, удерживая тебя от глупостей больших, чем ты совершаешь обыкновенно. Уверяю, это трудная задача.
  - О каких глупостях ты толкуешь? Любимая устрица, о чем ты тут?
  - Она соизволила согласиться с твоими претензиями. Единственная причина, почему нас еще не вышвырнули из храма, дав пинка под тощие зады. Меня, тебя, мула и болтливых бхок'аралов - конечно, если она сможет отыскать их по кельям. Я ведьма паучьей богини, и Жрица вовсе не рада этому. Так что говорю тебе, о гнилое яблоко глаза моего: если я позволю тебе какие выходки, нам конец.
  - Она так много болтает - удивительно, что зубы еще не выпали. Но постой! Почти все выпали. Шш, не смейся, даже не улыбайся. Я улыбаюсь? Может быть, но это улыбка снисхождения, обозначающая нечто хорошее, а если не хорошее, то вообще ничего не обозначающая. От нее жены всего мира впадают в апоплексическое буйство безо всяких причин, о милые, любимые половинки. - Он вздохнул и пригнулся, пытаясь смотреть через ее подмышку, но близкая перспектива превратила зрелище в косматый кошмар. Вздрогнув, он снова завздыхал и принялся тереть глаза. - Иди, жена, мул тоскует. Все, что ему нужно - увидеть твое сладкое лицо. Чтобы лягнуть, ха, ха! Шш, она не засмеялась! Даже не улыбнулась! - Он огляделся. - Милая, морщинистая, суженая - почему бы не пойти на прогулку, не погреться на солнечных улицах? Скорее в уличных канавах, ха, ха! Потоках помоев. Прими ванну! Помочись на один из здешних фонарей - и ни одна собака Даруджистана не примет вызов! Ха! Эта улыбка ободряет, не так ли?
  Верховная Жрица Сордико Шквал подступила к ним - эта женщина не ходит, а дефилирует, змея соблазнения, очаровательница бесстрастия - боги, мужчина может умереть от одного ожидания! Он что, взвизгнул? Конечно, нет, скорее звук возник оттого, что он выскользнул из подмышки Могоры.
  - Я была бы весьма рада, - сказала Жрица тем глубоким голосом, что сливает все мыслимые виды искушений в единый водоворот призыва, - если бы вы совершили совместное самоубийство.
  - Я мог бы притвориться, - шепнул Паст. - Тогда она уйдет с нашего пути - знаю, Верховная Жрица моих фантазий, могу видеть твою борьбу с природным желанием, твой палящий голод! Наложи же на меня руки! О, знаю, я не так красив, как некоторые, но у меня есть сила!
  Вздохнув, Сордико Шквал отступила - но нет, скорее фланировала - сзади это походит на фланирование. Приближение было дефилированием, а отступление фланированием. - Сордико Флани Шквал Дефиле, она приходит и уходит, но не покидает меня, о любовь возлюбленная, любовь намного лучшая, нежели недолюбовь, которую я раньше считал полной любовью, но которая намного хуже вот этой, настоящей. Да, эта любовь великая, нависающая башней, течная пыхтящая сочная взрывная любовь! Ой, мне плохо.
  Могора фыркнула: - Ты не узнаешь настоящую любовь, даже если она укусит тебя в лицо.
  - Убери подмышку, женщина!
  - Ты превратил храм в сумасшедший дом, Искарал Паст. Ты превращаешь в сумасшедший дом любой храм, в котором живешь! Вот мы здесь замышляем взаимное убийство, и чего ждет от нас твой бог? Да ничего! Только ожидания, постоянного ожидания! Ба, пойду-ка за покупками!
  - Наконец! - каркнул Искарал.
  - Ты идешь со мной, чтобы носить покупки.
  - Ни шанса. Используй мула.
  - Вставай или я прикончу тебя прямо здесь.
  - В святой обители? Ты сошла с ума?
  - Откровенное богохульство. Темный Трон позабавится?
  - Отлично! За покупками. Но на этот раз без поводка.
  - Только не теряйся.
  О, почему брак занимает место любви? Узы взаимного недовольства стягиваются, пока жертвы не застонут, но от боли или наслаждения? Есть ли разница? Такой вопрос лучше не задавать женатикам, о нет.
  В стойле мул подмигнул лошади, лошадь ощутила, как трава ворочается в кишках, а мухи, мухи летали от одного куска навоза к другому, убежденные, что следующий чем-то отличается от предыдущих - жалкие, тщедушные твари - нет мудрости у тщедушных, только желания и недовольство, и они жужжат, призывая начать новое сражение за новый клок сырой пахучей соломы.
  Взык, взык.
  
  ***
  
  Среди масс гранита и смятенных, пронизанных жилами складок камня простерлась обширная яма, принадлежащая Скромному Малому. Утес изрыт пещерами и тоннелями. Расположенная на середине пути между Даруджистаном и провинцией Гредфаллан, окруженная широкими дорогами шахта имеет при себе поселок почти в восемьсот жителей. Наемные работники, рабы, узники, десятники, стража, повара, плотники, горшечники, изготовители веревок и одежды, прачки, углежоги, шахтеры и лекари, мясники и пекари... Предприятие вечно суетится. Воздух заполнен дымом. Старухи с поцарапанными руками ползают среди лесов, подбирая обломки дерева и низкокачественный уголь. Чайки и вороны пляшут среди оборванных, сгорбленных фигур.
  На расстоянии в половину лиги не осталось ни одного живого дерева. Ниже по склону, обращенное к берегу озера, расположено кладбище с несколькими сотнями небрежно засыпанных неглубоких могил. Вода у берега безжизненна, красна, а на дне смутно виден оранжевый ил.
  Прижав к носу надушенную тряпицу, Горлас Видикас осматривал работы, которыми теперь распоряжался - хотя, наверное, "распоряжался" - слово неправильное. Повседневные дела были возложены на мастера, покрытого шрамами и прыщами мужчину лет пятидесяти. В его ладонях застряли кусочки металла. Он кашлял через каждый десяток слов и сплевывал густую желтую мокроту прямо на обитые бронзой башмаки.
  - Молодежь шустрее всего. - Кашель, плевок. - Мы зовем их кротами, они ведь пролезают в такие щели, куды взрослый ни в какую. - Кашель, плевок. - Если там гнилой воздух, взрослые рабочие не помирают. - Кашель... - У нас трудностя были с набором молодежи, покуда не начали покупать у нищеты в городе и за - слишком много у них недоносков, чтоб кормить, понимайте? Для молодежи особые правила - никто на них руки не ложит, если понимайте, о чем я тут.
  Они с этого начинают. Шахтер живет лет пять, если раньшее не упадет или еще что. Когда слабеют, из тонелей выводим, чтобы на подхвате были. Немного доживают до десятников - я был из них, понимайте. Замарал руки еще юнцом. Если сейчас не свобода мне выпала, то не знаю что и звать свободою.
  Этот мастер, как подумал про себя Горлас, умрет не позднее чем через три года. - Есть проблемы с заключенными?
  - Не, почти все скоро мрут, так что нет проблем. Заставляем их работать в самых гиблых жилах. По большей мышьяк их губит - мы ж тут и золото берем, понимайте. В прошлом году профит триста процентов. Даж на мою долю, верно, можно нехилый дом купить.
  Горлас поглядел на мерзкое существо: - Ты женат?
  Кашель, плевок. - Нет еще. - Он улыбнулся. - Но богатей чего не купит, верно?
  - В качестве доброго почина партнерства, которое, нет сомнений, будет плодотворным, - сказал Горлас, - вступив в доходы предприятия, я готов финансировать тебе покупку имения. В рассрочку, под низкий процент...
  - Точно? Ну, благородный господин, это было бы хорошо. Да-с, очень хорошо. Мы все для вас сделаем.
  "Когда ты откинешься без наследников, будет у меня еще один особняк в районе Имений". - Рад помочь, - широко улыбнулся он. - Те, что преуспели в жизни, должны помогать друг другу.
  - Я так же насчет этого думаю. В точности.
  Дым и вонь, голоса сквозь пыль, ревущие и тужащиеся в перегруженных повозках волы. Горлас Видикас и умирающий мастер смотрели на эту картину, очень довольные собой.
  
  ***
  
  Харлло выскользнул из трещины, вытянув перед собой фонарь - и ощутил хватку мозолистой ладони. отобрав фонарь, Бейниск вытащил Харлло, держа на удивление мягко - но это же Бейниск, мудрый ветеран семнадцати лет, у него половина лица покрыта рубцами, сквозь которые сияют синие глаза, каким-то чудом избежавшие повреждения. Ухмыляясь, он поставил Харлло на ноги.
  - Ну, крот?
  - Железо, чистое и холодное. На три моих руки толщиной.
  - Воздух?
  - Ну, я же здесь...
  Бейниск со смехом шлепнул его по спине: - Заслужил полдник. Иди назад, на Утесы.
  Харлло нахмурился: - Можно, останусь здесь?
  - Веназ снова досаждает?
  - Хулиганы меня не любят, - сказал Харлло.
  - Потому что ты умный. Слушай, я его один раз предупредил. Я всегда предупреждаю всего один раз, так что он понимает и не будет к тебе лезть. Кроты нам нужны довольными и целыми. Закон лагеря. Я в ответе за Утесы, верно?
  Харлло кивнул. - Но ведь тебя там не будет? Не сегодня.
  - Веназ сегодня на кухне. Все будет хорошо.
  Еще раз кивнув, Харлло поднял небольшой мешок с инструментами (на этот раз он был чуть тяжелее обычного) и полез в недра горы. Ему нравились тоннели, по крайней мере те, в которых гнилой воздух не першит в горле. В окружении прочного камня он чувствовал себя защищенным, в безопасности; особенно ему полюбились узкие разломы, в которые может пролезть только он - или немногие, похожие на него, все еще молодые и без переломов. Сам он пока что сломал один палец - и то на правой руке, которой он держит фонарь и больше ничего особенного не делает. Он может подтянуться на левой руке, а тело всегда скользкое, потное, несмотря на сырость и холод пещер.
  Он любит исследовать места, в которых еще не был. Или затаскивать толстую змею - рукав насоса в ледяные водоемы, потом кричать рабочим, что можно качать, и в уютном мерцании фонарей следить, как опускается уровень воды. Иногда ему удается замечать странные наросты на камнях, а иногда ловить в узких углублениях слепых рыб, которых он жует и глотает, приобщаясь таким образом к миру подземелья. Как и этим рыбам, иногда ему не требуются глаза - хватает ловких пальцев, вкуса и запаха воздуха, камней, отзвуков капающей воды и щелканья суетливых белых тараканов.
  Рано утром его послали в расселину - привязали веревки к лодыжкам и опустили словно груз - вниз, вниз, три и четыре узла на веревке - пока вытянутые руки не ощутили теплоту сухого камня; здесь, на такой глубине, воздух бывает горячим и сернистым, зажженный фонарь ярко светится в потоках свежего воздуха. В желтом свете он встал, начал оглядываться и заметил сидящий у стены, шагах в тридцати, труп. Иссушенный, со сморщенным лицом и запавшими в орбиты глазами. Обе ноги были раздроблены, вероятно, от падения, и осколки костей пробили сухую кожу.
  Рядом с недвижной фигурой лежали меха; на расстоянии протянутой руки виднелся гнилой мешок, прорванный и показавший содержимое - два оленьих рога, костяной скребок и каменный молоток. Шахтер, понял Харлло. Как он сам. Шахтер далеких, далеких дней.
  Еще один шаг, глаза широко раскрылись, взирая на инструменты, которые можно... и тут труп заговорил.
  - Не стесняйся, щенок.
  Харлло отскочил. Сердце забухало в груди. - Демон!
  - Скорее покровитель шахтеров. Не демон, щенок, не демон.
  Светильник выпал из руки испуганного мальчика. Голос мертвеца был звучным, ритм его походил на биение волн о песчаный пляж. Черная тьма возвращала громкое эхо.
  - Я Дев"ат Анан Тол из клана Иринтал Имассов, живших на берегах Джагра Тил, пока не пришел Тиран Раэст и не поработил нас. Он послал нас в скалы, где все погибли. Но, как видишь, не я. В отличие от родичей, я не умер.
  Харлло шарил дрожащей рукой, отыскивая фонарь. Вернул промасленный фитиль в круглую колбу, три раза качнул насосик емкости с медленно расходующимся голубым газом - и пламя вспыхнуло. - Да уж, ловкий трюк. Почему ты не умер?
  - У меня было достаточно времени, чтобы решить этот вопрос, щенок. Я нашел лишь одно объяснение своему состоянию. Ритуал Телланна.
  - Который сделал злых Т'лан Имассов! Я слышал о них от Дяди Грантла! Немертвые воины в Черном Коралле - Грантл видел их самолично! И они преклонили колени и вся их боль была взята одним человеком, и он умер, потому что принял боли слишком много, и они построили курган и он еще там и Грантл сказал, что он плакал, но я не верю, потому что Грантл большой и самый лучший воин в мире и ничто вообще его плакать не заставит!
  От Дев'ада Анан Тола не доносилось ни звука. - Ты еще здесь?
  - Щенок, возьми мои инструменты. Первые, сделанные моей рукой. Я был Изобретателем. В моем уме идеи множились с такой быстротой, что я жил в вечной лихорадке. Иногда, по ночам, я почти сходил с ума. Так много мыслей, так много задумок - мой клан меня боялся, Гадающие меня боялись, сам Раэст меня боялся - потому и бросил сюда. Чтобы я умер. И мои идеи со мной.
  - Нужно о тебе рассказать? Они могут решить, что тебя надо вытащить. Снова увидишь мир.
  - Мир? Тонкий огонек в твоей руке рассказал мне о вашем мире больше, чем я могу понять. Солнце... о, солнце... думаю, оно может меня уничтожить. Но увидеть его снова...
  - Теперь у нас металлические штучки есть. Железные.
  - Небесный камень. Да, я многое заметил в тоннелях. Джагуты использовали магию, чтобы добывать и обрабатывать его - но нам подобное запрещалось видеть. Но даже тогда я думал, что железо можно изготовлять без всякой магии. Посредством жара. Собрать, придать форму, выковать полезные орудия. Раэст все еще правит?
  - Никогда не слышал ни о каком Раэсте, - сказал Харлло. - Бейниск правит Утесами и Мастер правит шахтой, а в городе есть совет знатных, а в далеких землях есть короли и королевы, императоры и императрицы.
  - И Т'лан Имассы, стоящие на коленях.
  Харлло оглянулся на штрек - он уже слышал едва доносящиеся сюда голоса. - Хотят поднимать меня. Что рассказать об этом месте?
  - Плохой камень, белая пыль, которая вредит людям. Дурной воздух.
  - Тогда никто больше сюда не придет.
  - Верно.
  - Но тогда ты снова останешься один.
  - Да. Тогда скажи, что здесь обитает призрак. Покажи волшебные инструменты этого призрака.
  - Скажу. Слушай, я, может быть, смогу еще раз сюда пролезть.
  - Щенок, это было бы очень хорошо.
  - Что-нибудь принести?
  - Да.
  - Что?
  - Лубки.
  Итак, Харлло ползет к свету дня, и в тяжелом мешке звякают инструменты трупа. Рога и кость окаменели и больно впиваются в ногу.
  Если Веназ их заметит, то может отобрать. Харлло понимает, что нужно быть осторожным. Спрятать где-нибудь. Там, где никто не станет ходить и искать вещи.
  Еще надо многое обдумать. И найти эти "лубки". Чем бы они ни были.
  
  ***
  
  Она настояла, чтобы Дюкер взял ее под ручку. Они пошли к "Фениксу" - по району Имений, через стену Третьего Круга и район Дару. - Как много людей, - болтала она на ходу. - Этот город гораздо больше всех мною виденных. Похоже, больше всего меня поражает, сколько здесь знакомых лиц - не тех, кого я встречала, но тех, что похожи на моих прежних знакомых.
  Дюкер подумал над ее словами и кивнул: - Да, мир таков.
  - Но почему?
  - Ни малейшего понятия, Сциллара.
  - Вот и вся твоя мудрость?
  - Даже от этой стараюсь избавиться.
  - Ладно. Попробуем по-другому. Как я вижу, ты не находишь толка в истории.
  Старик хмыкнул. - Если ты имеешь в виду, что прогресса нет, что прогресс - иллюзия, что история - всего лишь скопище уроков, которые никто не желает учить... то да, толка нет. Ни в написании истории, ни в преподавании.
  - Хорошо, замнем. Выбирай сам.
  - Что?
  - Тему приятной беседы.
  - Вряд ли я смогу... ничего на ум не идет, Сциллара. Хотя... не отказался бы услышать о Геборике.
  - Он терял рассудок. Мы пытались добраться до острова Отатараль, на котором он хотел отдать что-то такое, что прежде украл. Но мы не доехали. Засада Т'лан Имассов. Они пришли за ним, а мы оказались на дороге. Я, Резак, Серожаб. Ну, еще они украли Фелисин Младшую - похоже, это тоже было частью плана.
  - Фелисин Младшую?
  - Имя ей дала Ша"ик.
  - Не знаешь, почему?
  Женщина покачала головой. - Но я ее любила.
  - Ша"ик?
  - Фелисин Младшую. Учила ее быть кем-то вроде меня самой, вот и полюбила. - Она широко ему улыбнулась. Дюкер ответил слабой улыбкой - да, слишком сложно оставаться мрачным рядом с такой женщиной. В будущем лучше избегать ее кампании. - Почему "Гостиница Феникса"?
  - Я уже сказала, хочу кое-кого смутить. То есть Резака. Он месяцами, месяцами твердил мне о красотах Даруджистана, о том, как покажет мне то да сё. А как только мы прибыли - улетел как утка, никаких дел с нами иметь не хочет. Думаю, нашел старых друзей.
  Она говорила небрежным тоном, но Дюкер ощутил, как ей больно. Возможно, она и Резак не просто спутники. - Вместо него ты нашла нас, малазан.
  - Ох, могло быть много хуже.
  - У Баратола был родич, - сказал Дюкер. - Среди Сжигателей. Ассасин. Увидеть твоего друга для нас - как привидение увидеть. Для Хватки, Дергунчика, Дымки. Жемчуга. Старых морпехов.
  - Как у меня. Одно из знакомых лиц на незнакомом человеке.
  Он снова улыбнулся. - Да. "О да, Сциллара, ты действительно умна". Ты еще не знаешь, что некий старый целитель делает все, чтобы помочь Баратолу Мекхару.
  - Однако есть одна тема, которую с кузнецом лучше не обсуждать...
  - Алые Клинки, да.
  Она бросила удивленный взгляд: - Вы знаете?
  - Все знаем. Бедный ублюдок. На родной земле угодить в такую заваруху... Что же, таким историям мы сочувствуем - у каждого свои истории есть. О таких не забудешь - они и забросили нас сюда, на континент вдали от родины.
  - Прогресс?
  - Еще непонятно. А вот и "Феникс".
  Она долго стояла и созерцала убогое здание. - Это? Просто помойка!
  - Если рассказы верны, Калам Мекхар заходил сюда раз - другой. Как и Печаль, потом назвавшая себя Апсалар; здесь они повстречались с юным Крокусом, который теперь известен как Резак. Сложить все воедино было нелегко. Но Колотуну удалось. Там же, - добавил он, - ты можешь найти и человека по имени Крюпп.
  Она фыркнула: - Резак мне о нем рассказал. Жирный скупщик и бывший вор.
  - Во время Паннионской войны - посол с широкими полномочиями. Человек, противоставший Каладану Бруду. Он одной рукой заткнул за пояс главнейших властителей континента.
  Ее глаза раскрылись чуть шире: - Неужели? Всех сразу? Резак о таком не упоминал.
  - Он и не мог знать, Сциллара. Он уехал со Скрипачом, Каламом и Апсалар.
  - Теперь и я сложила воедино его историю. "Апсалар. Женщина, которую любит Резак. Да".
  - Ну, идем.
  И они пересекли улицу.
  
  ***
  
  - Догадываюсь я, что ребенка похитили, - заключил Муриллио, усаживаясь в кресло. - Знаю, Крюпп, что такое иногда случается. Красильщики крадут детей, и торговые суда, рыбаки, сутенеры, храмы. Все горазды, дай только шанс. Понимаю, что надежды мало...
  - Чепуха. Муриллио - верный друг Крюппа. Явившись к сему округлому субъекту, вы проявили великую мудрость. Более того, Крюпп аплодирует новой вашей профессии. Учитель, да - знаток всех острых углов искусства, требующего изрядной остроты. Книга дуэлей пишется кровью смелых, не так ли? Смела Стонни Менакис, старая партнерша никого иного, как Полосатого Грантла - но разве не было с ними третьего? Человека с длинными руками, что не вернулся из-под Капустана? Не звали ли его Харлло? Крюпп вынужден погружаться в глубинные глубины памяти, добывая эти сведения, и инстинкт его вопиет: всё верно! Разве можно пренебречь таким воплем?
  Резак потер подбородок: - Могу сходит на тот корабль, на котором приплыл. Потолковать с портовыми беспризорниками и старухами, роющимися под пирсами.
  - Был бы рад, Резак.
  - Крюпп подозревает предупредительный шумок в сердце дражайшего Муриллио насчет новой нанимательницы - ах, неужели Крюпп отшатывается от силы гневной отповеди? Неужели он моргает от буйного отрицания? Ответ на оба вопроса: нет!
  - Оставим это, Крюпп, - ответил Муриллио. - Паренек - ее сын.
  - Отданный на попечение соседей - что же, она так холодна сердцем? Неужто вы столкнулись с экстраординарным вызовом? Это лучший сорт, разумеется, лучший сорт...
  - У них своя история, - заявил Муриллио. - Не все женщины становятся хорошими матерями. Но, кажется, она не из такого сорта. По мне, мм... она поразила меня страстной преданностью. Вроде бы. Ох, не знаю. Но найти сосунка было бы приятно.
  - Мы понимаем, Муриллио, - поддержал его Резак.
  - Положитесь на Крюппа, милые друзья. Все тайны вскоре откроются в полнейшей откровенности. Но постойте - грядет случайное воссоединение иного рода. - Он склонился над столом, вперив глазки в Резака, и начал двигать бровями.
  - Ты меня пугаешь...
  - Ужас уже накатывается на бедного Резака.
  - О чем...
  На его плечо легла рука. Пухлая, мягкая.
  Резак закрыл глаза. - Больше нельзя садиться спиной к двери.
  Муриллио встал, формально поклонившись кому-то за спиной Резака. - Историк. Мы однажды ...
  - Припоминаю, - сказал мужчина, появляясь в поле зрения Резака. Он отодвинул от соседнего стола два стула. "Слава богам, это была не его рука".
  - Еще раз поблагодарите Колотуна...
  - Обязательно, - отвечал историк. - Но ведь не меня нужно было представлять публике. -Усталые, словно принадлежащие дряхлому старцу глаза уставились на Резака. - Это вы Резак, не так ли?
  Ассасин извернулся на стуле и поглядел на женщину, что стояла за ним. Глаза его оказались на уровне плотно обтянутых льном грудей. Он очень хорошо знал их. Поднять взгляд было нелегко. - Сциллара.
  - Ты назвал бы это представлением? - спросила она, забирая у историка стул и садясь справа от Резака. - Никогда не видела костей, столь тщательно обглоданных, - сказала она, обозревая остатки трапезы.
  Крюпп вскочил, начал размахивать руками: - Крюпп спешит подобающе приветить важнейшее прибавление в обеденной компании, О Сциллара Понимающие Глазки, наделенная и всеми иными соблазнительными чертами, приличествующими понимающему взгляду, даже если они не соответствуют наглым требованиям приличия. Привет, восклицает Крюпп, одновременно плюхаясь назад - уф! - утомленный энтузиазмом и расслабленный желанием.
  Муриллио поклонился Сцилларе: - Я не буду столь же вязким, как расслабленный Крюпп. Я Муриллио, старый друг Кро... Резака.
  Сциллара начала набивать трубку ржавым листом. - Резак часто рассказывал о ваших чарах, Муриллио, относящихся до женщин. - Она помедлила, чтобы улыбнуться.
  Муриллио сел в кресло как-то слишком поспешно; Резак с сухим удовлетворением заметил, что он выглядит таким живым, наверное, впервые со дня получения раны.
  Крюпп обмахнул покрасневшее лицо. Затем поднял руку. - Сальти! Сладчайшее созданье, неси лучшего в вашем заведении вина! Нет, погоди! Сходи на улицу к "Павлину" и купи бутыль ИХ лучшего вина! Лучшего вина их дома, да! Что-то не так, Миза? Крюпп вовсе не полагал оскорбить тебя! Сальти, потопчись неподалеку, дитя! Миза, что за...
  - Хватит, - отрезал Муриллио, - если не хочешь еще сильнее оскорбить хозяйку заведения, так, чтобы она подошла и убила тебя прямо здесь.
  - Жестокое недопонимание! Энтузиазм и...
  - Расслабление. Знаем.
  Резак подал голос: - Сциллара шла за мятежниками Ша"ик из Рараку. Ну, не в том смысле шла, я имел в...
  - Да, шла, - сказала она. - Как раз в том смысле. - Искры заплясали в чаше трубки. - Игрушкой для солдат. Особенно малазанских. Изменников из армии перебежчиков Корболо Дома. Его Собакодавов. Мне ожидало недолгое, отупелое прозябание, если бы не безрукий малазанский священник, протащивший нас с Резаком через половину Семиградья. - Пустив к потолку струйку дыма, она продолжила: - На берегу неподалеку от Отатаральского моря на нас напали. Священник был зарублен. Резаку выпустили кишки. Я носила ребенка - но между нами ничего не было, только время неудачное выбрали для путешествия. Какие-то селяне нас нашли и спасли - для этого к нам явился сын Оссерка - вот как мы объединились с Баратолом и Чауром, заменившими двоих, потерянных в засаде.
  Обычно я не рассказываю так долго, но сегодня хочу, чтобы вы узнали все нужное для осознания вот чего... Во-первых: я бросила дитя в деревне и безо всякого сожаления. Во-вторых: Резак, который был с нами только потому, что Веревка думал, что Фелисин Младшая нуждается в защите, он чуть не помер и живет теперь с чувством вины за неудачу миссии, ведь Фелисин у нас похитили. В-третьих: у Резака сердце разбито уже давно, и хотя мы немало повеселились с ним, не думаю, что это ему помогло. И наконец, четвертое: он стесняется меня, потому что думает, я слишком толстая. Он думает, что и вы все так думаете тоже.
  Трое мужчин смотрели на нее и отрицательно качали головами, тогда как Резак сидел, закрыв голову руками.
  Сальти подошла и шлепнула на столик покрытую пылью толстостенную бутылку и с ней два новых кубка. - Три консула, Крюпп!
  Крюпп без всяких жалоб положил ей в ладонь три серебряных монеты.
  После долгой паузы историк вздохнул и вытащил пробку. Понюхал горлышко. Брови взлетели... - Выплесните подонки из кубков, друзья.
  Все так и сделали. Дюкер разлил вино.
  - Резак? - позвал Муриллио.
  - Что?!
  - Тебе выпустили кишки? Боги подлые, приятель!
  - Крюпп с трудом воспринимает вкус волшебного напитка, столь жутко поражен он страшным рассказом. Мир на редкость жесток, но в конце является спасение, благословленное всеми богами, богинями, духами, сумчатыми, амфибиями и прочая, и прочая. Крюпп пьянеет от потрясений, его носит и толкает, его корежит на сторону и чуть не разрывает изнутри. Возлюбленная Сциллара, ты рассказала неловко, рассказала плохо. Но все же видишь: мы все дрожим, услышав дурно поданные откровения!
  - Возможно, я слишком многое втиснула в малое число слов, - признала Сциллара, - но я думала, что лучше побыстрее пройти неприятный этап. И вот мы сидим здесь, расслабившись, готовясь прикончить тонкое вино. Я решила: гостиница "Феникс" мне по душе.
  Дюкер встал: - Думаю, моя задача завершена...
  - Сядь, старикан, - сказала она. - Если я должна заново вколотить в тебя жизнь, то так и сделаю. Подумай, не легче ли будет тебе в нашей компании, пусть и не сразу?
  Историк медленно опустился на стул.
  Крюпп шумно вздохнул. - Стыд нам, мужчинам. Женщина нас превзошла.
  - Похоже, Резак дар речи потерял, - заметила Сциллара. - Ему сейчас хуже, чем было, когда луна разломилась и упала с неба. Тогда нас драконица спасла.
  - Я действительно останусь, - сказал Дюкер. - Но только если ты расскажешь все получше, Сциллара.
  - Как пожелаешь.
  - С того момента, как встретила Геборика.
  - Это займет всю ночь. А я голодна.
  - Муриллио будет счастлив оплатить наш ужин, - провозгласил Крюпп.
  - Первый случай, когда он прав.
  - Я не думаю, что ты слишком толстая, - подал голос Резак. - Ничего подобного не думаю, Сциллара.
  - Очень хорошо.
  - Почему ты не замечала, как смотрит на меня Баратол? По мне, Апсалар правильно сделала, что сбежала. Я ее не виню. В мире нет женщины столь низкой, что подходила бы мне.
  "Звучало ли это как жалость к себе? нет", подумал он, "это просто реализм.
  О, а упомянутая драконица оделась в шелка и проводит время на палубе своего треклятого судна, тут, в гавани Даруджистана... О, я не забыл сказать, что городу грозит опасность?"
  Бутыль опустела, и Сальти отослали за новой. Миза выказывала радость по поводу заказанного ужина, ведь она понимала, что сегодняшняя пьянка принесет ей неплохой доход.
  А Сциллара рассказывала.
  В пропитанном алкоголем мозгу Резака блуждали мысли, вовсе не проникнутые жалостью к себе. Ни одна женщина в целом мире...
  
  ***
  
  Госпожа Чаллиса Видикас села за узким концом стола; Шарден Лим сел слева, а Ханут Орр справа от нее. Для этой ночи она выбрала короткую облегающую блузу изумрудно-зеленого шелка - без воротника, чтобы показать напудренную, ничем не украшенную шею, и с низким вырезом, почти обнажающим надушенные груди. Волосы были уложены и пронизаны серебряными заколками. На щеках блестели румяна. Веки были густо накрашены и удлинены. С ушей свешивались длинные серьги, сверкавшие зеленью изумрудов и синью сапфиров. Короткие рукава не скрывали голых рук. Кожа ее была мягкой, гладкой, не тронутой солнечным загаром. Ноги облачены в лосины из козьей кожи с небольшим начесом; сандалии - самой последней моды, с высокими и узкими каблучками.
  Янтарное вино блестело в хрустальных бокалах. Свет шандалов заливал нежным золотистым светом поверхность стола и затухал за спинами троих сидевших за ним, так что слуги двигались подобно теням, являясь лишь чтобы переменить блюда, поправить приборы и принести еще больше пищи.
  Она едва касалась угощений, желая напиться допьяна перед неизбежным итогом ночного визита. Единственный вопрос, который она никак не могла решить: кто из них будет первым?
  О, она испытывала сексуальное возбуждение, никаких сомнений. Оба мужчины здоровы и привлекательны, хотя на разный манер. Оба одинаково навязчивы, но с этим она как-нибудь смирится. Разумеется, сердце не примет участия в предстоящем, не затрепещет, не породит смущения, ведущего к конфликту чувств... и всяким иным конфликтам.
  Она просто сделает это. Ведь все пользуются тем, чем владеют, особенно заметив, что это привлекает окружающих. Так и достигается сила. Один из мужчин, справа или слева, поимеет ее сегодняшней ночью. Интересно, они уже договорились? Гадали на пальцах? Делали ставки? Она еще не решила - вечер только начался, и пока что она не видела откровенных знаков.
  Ханут заговорил: - Шарден и я обсуждали вас сегодня, Госпожа Чаллиса.
  - О, как это приятно.
  - Это было в ночь убийства моего дяди, не так ли? В имении госпожи Симтали - вы были там.
  - Да, да, Ханут.
  - Той ночью юный Горлас Видикас спас вашу жизнь.
  - Да.
  - И завоевал сердце, - сказал Шарден Лим, улыбнувшись из-за бокала в руке.
  - Вы так говорите, будто это легко - завоевать мое сердце.
  - Благодарность положила доброе начало, - заметил Шарден. Ханут уселся поудобнее, как бы намереваясь только слушать их беседу, по крайней мере пока. - Он, как и вы, был очень молод. Возраст, в который страсти пылают ослепительно ярко.
  - И у меня закружилась голова, - поддакнула она.
  - Горлас выбрал верно, вынужден признать. Надеюсь, он ежедневно выражает вам благодарность... когда дома, хотел я сказать. Всяческие ясные и недвусмысленные поступки, все такое.
  Ханут Орр пошевелился. - Не так давно, Госпожа Видикас, Дома Орр и Д'Арле были противниками в Совете. Так повелось поколениями. Лично я не нахожу этому разумного обоснования. Зачастую мне приходит на ум, что ваш отец мог бы повстречаться со мной, уладить старые споры и выковать нечто новое и прочное. Настоящий союз.
  - Далеко идущий замысел, Ханут Орр, - отозвалась Чаллиса. "К сожалению, отец считает тебя претенциозной тупой задницей. Иными словами, настоящим Орром". - И вас примут с удовольствием. Уверена. Сделайте предложение. Желаю вам поддавков Повелительницы.
  - Ах, я получаю от вас благословение моим замыслам?
  - Конечно. Произведете ли вы впечатление на отца? Это надо еще увидеть.
  - Уверен, вы пользуетесь полной его любовью, - промурлыкал Шарден Лим. - Разве может быть иначе?
  "Представь себе, может". - Дом Видикас всегда был слабо представлен в Совете, - произнесла она. - Долгая череда женщин и мужчин слабых, неизменно лишенных дерзости.
  Ханут Орр фыркнул и потянулся за вином. - Разумеется, за исключением последнего.
  - Разумеется. Я о том, что отец придает мало значения желаниям Дома Видикас, а я отныне часть этого Дома.
  - Жалуетесь?
  Она устремила взор на Лима. - Смелый вопрос, господин.
  - Извините, Госпожа Видикас. Я ведь пришел, чтобы порадовать вас. Желаю вам только счастья и довольства.
  - Почему вы решили, что я не счастлива и не довольна?
  - Потому что, - с расстановкой сказал Орр, - сегодня ночью ты хлещешь вино словно кабацкая шлюха. - И встал. - Благодарю вас, Госпожа Видикас, за редкостно приятный вечер. Увы, должен откланяться.
  Подавляя гнев, она сумела учтиво кивнуть. - Разумеется, Советник Орр. Извините, что не провожаю.
  Он улыбнулся: - Охотно извиняю, госпожа.
  Когда он ушел, Шарден тихо выругался. - Он рассердился на вас.
  - О? - Она увидела, что рука, подносящая к устам бокал, дрожит.
  - Ханут желает, чтобы ваш отец пришел к нему, а не наоборот. Не хочет казаться скулящим щенком.
  - Щенок никогда не решается сделать первый шаг, Шарден Лим. Он не понял моего вызова.
  - Потому что это требовало от него выказать слабость. Слабость нервов.
  - Возможно. Но почему он рассердился на меня? Как именно это работает?
  Шарден Лим хохотнул и вытянул ноги. Сейчас, выйдя из тени Ханута, он казался ядовитым цветком, что раскрывается только ночами. - Вы выявили его суть. Самовлюбленный, но слабовольный громила.
  - Нелестные слова для друга.
  Шарден опустил взор на кубок и сделал глоток. Потом хмуро проговорил: - Ханут Орр мне не друг.
  Вино делало ее разум до странности свободным, словно сорвавшимся с привязи. Она уже не считала глотки - слишком много уже выпито; слуга склонялся безмолвным привидением, наполняя и наполняя ее кубок. - Думаю, он считает иначе.
  - Вряд ли. Мой отец погиб в результате одного из проклятых заговоров Дома Орр. Мне кажется, что моя семья стала заложницей игры, которая длится и длится.
  Мужчина выказал себя с совершенно неожиданной стороны; она не знала, что ему отвечать. - Ваша честность поражает, Шарден Лим. Я ни за что не разглашу то, что услышала этой ночью.
  - Это не важно, но все равно спасибо. Я скорее обрадуюсь, если ваш муж осознает ситуацию. Ханут Орр - опасный человек. Дома Лим и Видикас объединяет многое, в особенности печать недоверия Совету. Скорее даже презрения. Но мне интересно... - тут он поднял на нее острый, любопытный взор. - Предприятие вашего мужа, продвижение торговца железом в Совет... Что за игру повел Горлас?
  Она смущенно моргнула: - Извините, ничего не знаю.
  - А можете узнать? Для меня?
  - Не уверена... Горлас не доверяет мне в подобных делах.
  - Он вообще вам доверяет? - спросил Лим и продолжил, не дожидаясь ответа: - Госпожа Видикас - Чаллиса - он растрачивает вашу жизнь, разве не ясно? Я вижу это... о боги, я разгневан! Вы умная женщина, прекрасная женщина, а он относится к вам как к одной из этих серебряных тарелок. Просто новое приобретение, новая вещь в груде богатств.
  Она опустила кубок. - Чего вам нужно от меня, Шарден Лим? Это род приглашения? Хотите любовной интрижки? Свиданий за спиной мужа? Когда он будет уезжать, мы станем встречаться в какой-нибудь жалкой лачуге? Будем соединяться телами, а потом лежать рядом и строить бесполезные планы? Будем бесконечно лгать друг другу о счастливом будущем?
  Он выпучил глаза.
  Все слуги с необычайной быстротой исчезли в кухне и подсобных комнатах - в столовой не осталось никого. Пропал даже виночерпий. Чаллисе пришло в голову, что слуги имения Шардена оплачиваются лучше ее слуг и что сейчас скользкий молчаливый лакей сидит во дворе, передает трубку подобострастным, жадным до слухов работникам, все хохочут, фыркают, закатывают глаза и еще хуже. Слишком поздно, поняла она тут же. Ничего не исправишь. Вольные мысли уже не вычистишь из их жалких умишек.
  - Вы описали, - сказал наконец Шарден Лим, - на редкость мерзкое будущее с цинизмом знатока подобных дел. Но я не верю. Вы были верны, Чаллиса. Иначе я о вас не беспокоился бы.
  - О? Так вы шпионите за мной? - Насмешливый вопрос приобрел зловещую ауру, когда мужчина не стал возражать. Ее внезапно пробрало холодом до костей. - Преследовать чужую супругу... это не кажется достойным поступком, Шарден Лим.
  - В любви нет чести.
  - В любви? Или в одержимости? Разве не страсть к приобретению заставляет вас желать чужой жены?
  - Он не владеет вами, Чаллиса. Вот я о чем. Идеи обладания - подлая ложь, прикрытая разговорами о любви. Я не хочу обладать вами. Не хочу красть ... Если бы я хотел, то уже давно придумал бы повод для дуэли и убил вашего мужа без капли сожаления. Ради вас. Чтобы вернуть вам свободу жизни.
  - И оказаться рядом со скорбящей вдовушкой? О, разве не странная вышла бы картина? Я под ручку с человеком, убившим моего мужа. И вы говорите о свободе?! - Она поняла, что остается на редкость трезвой. Ее отрезвило то, что открыл ей этот человек - ужасающие глубины его безнадежного желания.
  - Я сказал, что верну вам свободу жизни.
  - Спрашиваю снова: ради чего?
  - Показать вам, что такое быть свободной. Разрубить цепи. Пригласите меня в постель, если пожелаете. Или нет. Прогоните. Оставьте след туфли на моей заднице. Выбор за вами. Я хочу, чтобы вы реализовали свою свободу, Чаллиса. В душе - пусть она горит, ярким светом или тусклым, это ваше дело; но пусть горит! Выразите себя целиком!
  Она дышала резко и прерывисто. О да, самая неожиданная тактика. "Ничего не отдавай мне, женщина. Нет, сдайся самой себе. Используй меня. Как способ проверки. Степени собственной свободы. Этой ночью ты можешь освободиться вновь. Ощутить себя юной, без мужа, что виснет на руке. Вернуться во времена, когда оковы еще не поймали тебя". поистине необыкновенное предложение.
  - А где мои слуги?
  - Удалились до конца ночи, Госпожа Видикас.
  - Прямо как Ханут Орр. Не сидит ли он в ближайшей таверне, рассказывая всем о...
  - За этого ублюдка не отвечаю. Вы сами могли бы догадаться, что он станет рассказывать в любом случае. Чтобы ранить вас. Сокрушить репутацию.
  - Мой муж услышит, даже если ничего и не случится.
  - Если вы встанете перед ним и отвергнете слухи, он поверит?
  "Нет. Не захочет". - Муж не пожелает выглядеть рогоносцем.
  - Он рассмеется, ведь ему все равно. До тех пор, пока не сочтет нужным вызвать на поединок меня или Ханута. Ради чести. Он отменный дуэлянт. Жестокий. Не соблюдает никаких правил. Не верит в честь. Победа любой ценой - если нужно бросить песок в глаза противнику, он не постесняется. Очень опасный тип, Чаллиса. Не хотелось бы мне вставать перед ним с обнаженной рапирой. Но если придется, я смогу. - Он покачал головой. - Хотя это буду не я.
  - Неужели?
  - Это будет Ханут Орр. Он предназначал вас ему. Он отдал вас - вот еще одна причина гнева Орра. Он сбежал, ибо понял - я ему не позволю.
  - Значит, сегодня ночью вы оберегали мою честь. Вместо Горласа.
  - И не справился. Ханут порочит вашу репутацию в этот самый момент. Когда я сказал "используйте меня, Чаллиса", я был честен. Даже сейчас вы можете повелеть мне пойти и отыскать Ханута - да, я могу догадаться, где он сейчас - и вызвать на дуэль. Я убью его ради вас.
  - Моя репутация...
  - Она уже погублена, Госпожа Видикас. Мне очень жаль. Скажите, чего ожидаете от меня. Прошу.
  Она молчала. Ей нелегко было мыслить ясно. Последствия обрушились лавиной, похоронив ее, выбив воздух из легких. Да, похоронило то, что даже не случилось.
  Пока.
  - Я попробую свободу, вами предложенную, Шарден Лим.
  Он встал, опустив руку на эфес рапиры. - Миледи.
  "Ох, как благородно". Она фыркнула и тоже встала. - Ты выбрал неверное оружие.
  Его глаза расширились. Удивление истинное или наигранное? Не таится ли искра торжества в его синих, таких синих глазах? Она не смогла понять. И это пугало ее. - Шарден...
  - Миледи?
  - Ни на что не надейся. Ты понял?
  - Понял.
  - Я не освобожу сердце только для того, что сковать снова.
  - Разумеется, нет. Это было бы безумием.
  Она всмотрелась в него снова, но не вынесла никакого нового понимания. - Рада, что не напилась, - произнесла она. Он поклонился.
  Одним движением превращая ночь супружеской измены в нечто... благородное.
  Ночь простерлась над Даруджистаном тонким ослепляющим туманом, и люди медленно бредут по улицам или таятся в переулках. Некоторых, словно мошек, влекут освещенные участки, призывает немолчный свист газа на железных столбах. Другие стараются оставаться в темноте, пока какой-нибудь чертов черепок или гравий не заскрипит вдруг под ногами, выдавая их. И везде можно заметить блеск красных глаз или услышать шелест хвостов.
  Свет сочится сквозь ставни и мутные окна; но не обращайте внимания на свет и мирный сон и беседы и все, что может открыть вам ночная иллюминация! Впечатления эти, скучные и тусклые, обязательно вскоре исчезнут из памяти.
  Женщина, в рассудке которой черным, но ярким пламенем горит свобода, выгибает спину, когда второй в ее жизни мужчина входит в нее; Горлас, в конце концов, использовал для ЭТОГО пальцы, а пальцы не сравнятся с... о боги!
  Но оставим их - верно, воображение поможет нам воспроизвести все эти неловкие дерганья и странные звуки и движения рук, касающиеся здесь и там, а потом и тут... хватит! Идемте во тьму истинную, к человеку без пальцев, что охотится за новой жертвой.
  К новому имению и капитану Торвальду Ному, начальнику Стражи Имения - еще миг, и он передаст на ночь всю его безопасность в очень умелые руки Скорча и Леффа (да, он уже хорошо потрудился сегодня, все такое). Ном медлит, вглядываясь в черную пароконную повозку, въехавшую во двор, и в щелочках глаз его блестит подозрение, любопытство и зудящее предощущение... чего-то такого, когда фигура в плаще и под капюшоном показывается на свет - и подобно дурной мысли быстро скользит по ступеням в дом. Кто же... не задумывайся, Торвальд Ном! Иди к себе, домой, к любящей и вполне очарованной жене. Ни о чем не думай, кроме как о ней, на всем пути своем!
  Стражник, которого по временам одолевает боль в груди, опрашивает завсегдатаев одного из баров, ищет свидетелей, которые могли бы опознать человека, что преследует людей в темных аллеях, забивает до смерти. Неужели никто не вступился за бедных жертв? "Ну, видишь ли... они нам самим не больно-то нравились... понимашь..."
  В крипте (разумеется, до раздражения хорошо освещенной) сидит человек и замышляет падение города, которое начнется с горстки малазан, и сидит он весьма довольный отсутствием теней и всякой иной смутности, налагаемой на реальность. На Утесах кроты забылись сном на тонких подстилках, Бейниск сидит около постели Харлло, чтобы послушать новые истории про Даруджистан, ибо Бейниск родился на Утесах и никогда их не покидал, и глаза его сияют, пока Харлло шепчет о богатствах всякого вида, о восхитительной еде и чудных зданиях и статуях и повсеместном голубом огне; и не скоро заснут они - Харлло на хромой кровати и Бейниск на полу рядом; а напротив Веназ будет фыркать, выражая ненависть к Бейниску и новому любимчику Бейниска, ведь лучшим привык быть Веназ, но Бейниск предатель, врун и еще хуже, и однажды Харлло за все заплатит...
  Ведь Харлло прав. Он тот мальчишка, что привлекает к себе хулиганов, словно магнит железяки, и это жестокий факт, что детей такого рода легион, и это божье благословение, что столь многие выживают и вырастают и отплачивают обидчикам, далеко уступающим им в уме - но это утешение горькое и далеко не столь приятное, как казалось им.
  Так назад в Даруджистан, с облегчением. Пусть мать Великих Воронов взлетает в небо с башни имения Барука, и пусть следит за ней со злобным удовлетворением из озаренного искрами дымохода неуклюжий перекормленный демон. Это была ночь, подобная всем прочим: узоры ожиданий и замыслов, откровений и беспокойств. Поглядите вокруг. Поглядите вокруг! Со всех сторон тьма и свет, тьма и свет! Каждый шаг делается в расчете на твердую почву, готовую встретить ногу. Каждый шаг - один за другим - еще и еще, и никаких опасных расселин впереди, о нет!
  Шаг за шагом, еще и еще, шаг...
  
  
  
  Глава 10
  
  
  Ты придешь ли, расскажешь, что музыка смолкла
  Музыканты объяты огнем
  Инструменты чернеют, во прах рассыпаясь
  Что танцоры споткнулись, их ноги гниют
  Их руки трепещут и бьются
  А кожа трещит, завиваясь древесной корой?
  
  Ты придешь и расскажешь, что музыка смолкла
  Когда звезды, что в небо мы запускали
  Обрушатся с ревом
  Тучи, нами надутые, лопнут от гнева
  И князья привилегий пройдут слитным строем
  Улыбаясь как трупы и ложные маски роняя.
  
  Ты придешь ли, расскажешь, что музыка смолкла
  Если смысл утопает в суеверном болоте
  Если тысячи армий сорвались с цепей
  И сразиться спешат
  Если мы разучились глаза поднимать
  И спешим погрузиться в безмолвие вздора
  Под рыдания хора небес?
  
  Ты придешь и расскажешь, что музыка смолкла
  Музыканты - всего лишь горелые палки
  Инструменты визжат словно дети пред смертью
  И стоят на дороге
  Люди без языков и без губ - из зияющих дыр
  Веет духом негаснущей гари...
  
  Не забудешь сказать мне, что музыка смолкла
  Если вздох мой пылает огнем
  Если песня исполнена боли
  И пальцы припаяны к струнам
  Содрогаются мышцы, сгорая веревками в вечном костре
  Под твой хохот ломается хрупкое тело?
  
  Так приди же сказать, что музыка смолкла
  В час, когда я подпрыгну, чтобы бога увидеть
  Или целую тысячу, или ничто
  Благотворную бездну забвенья
  В час, когда я открою шкатулку, спуская жестокий и яростный гнев
  На глупцов, что столпились в дверях, паникуя
  
  Так следи же за мной, пораженно глаза распахнув
  Ужасаясь, не веря, сердясь, негодуя и брани предавшись
  Крики "нет!" провозвестием истины станут:
  Смолкла музыка, братцы, подонки и мерзость
  Беспутные други мои,
  Поглядите
  Вышибаю я дверь, вышибаю сплеча - вам в лицо!
  
  Конец музыке,
  Рыбак Кел Тат
  
  
  Сапоги хрустели по вытертым, покрытым слизью камням, когда он спускался к воде. Пологие склоны ближайших гор зеленели, заросшие густым лесом - деревья с алой корой нависли над головой, на упавших стволах покачиваются моховые бороды.
  Эндест Силан оперся на прочный посох. Мышцы ног дрожали. Он огляделся, выравнивая дыхание. Было холодно; край солнечного диска едва показался над западными пиками, и тени снова поглотили речную долину.
  Он мог ощутить холод проносящейся реки - нет нужды приседать, нет нужды погружать руку в быстрое течение. Теперь он увидел, что темная река вовсе не похожа на Дорсан Рил. Да и могло бы быть иначе? Новое - всего лишь искаженное эхо старого; воображаемые шепотки узнавания несут лишь боль, обжигают потерей. Ох, что за дурака он сыграл, предприняв долгое путешествие. В поисках чего? Даже на это нет ответа. Хотя, может быть, есть. Бегство. Краткое, да, но все же бегство. Трус бежит, зная, что придется возвращаться и надеясь, что обратный путь его прикончит, отнимет жизнь -как это часто бывает со стариками. "Но слушай! Ты можешь переделать душу - сделать ее дырявым ведром и таскать с собой. Или душа может стать веревкой, толстой и перекрученной, цепляющейся за камни то одним, то другим узлом, однако не желающей рваться. Выбирай свой образ, Эндест Силан. Ты здесь, ты дошел, не так ли? И, как сказано тебе... идти особенно некуда. Вообще некуда..."
  Он уловил запах дыма. Вздрогнул и в тревоге отвернулся от стремнины. Проследил, откуда веет вечерний бриз. Там, в далекой полутьме, мерцал огонек костра.
  Ах, бегство невозможно. Он хотел одиночества перед ликом непостижимой, равнодушной природы. Он хотел ощутить себя... ненужным. Хотел, чтобы запустение сделало его бесчувственным, смиренным, жалким ничтожеством. О, не слишком ли многого он хотел?..
  Мрачно хмыкнув, Эндест Силанн пошел вверх по течению. Костер, по крайней мере, позволит согреть руки.
  Через тридцать шагов он мог уже различить одинокую фигуру, сидевшую на бревне лицом к дымному пламени. Громоздкую, широкоплечую. И Эндест улыбнулся, узнавая.
  Над костром висели на шампурах две форели. Угли украшал чайник с закопченным боком. На плоском камне, что был краем "очага", грелись две оловянных чашки. Сидевший на бревне полководец Каладан Бруд не спеша обернулся и указал Эндесту на второе бревно. Широкое, до странности звероподобное лицо скривилось в ухмылке. - Среди гостей, которые могли бы придти ко мне на огонек, тебя не воображал. Прости, старый друг. Много времени потребовалось тебе для спуска в долину, но я тебя вовсе не корю. Только не взыщи, если рыба перекоптилась.
  - Укоры остались далеко - далеко, Каладан, и пусть там и остаются. Ты пробудил аппетит - хочу пить, есть, но сильней всего хочу теплой компании.
  - Так садись поудобнее.
  - Значит, ты действительно распустил армию после осады, - сказал Эндест Силанн, обходя костер и усаживаясь. - Так говорили. Но, разумеется, не мой владыка.
  - Видишь, я теперь командую армией мокрых камней, - сказал полководец. - Да, она оказалась гораздо послушнее прежней. Наконец-то могу высыпаться ночами. Хотя обхитрить в битве форель оказалось настоящим вызовом. Вот, клади рыбку на тарелку и ешь - только костей остерегайся, - закончил он, беря вторую рыбину себе.
  - Один, здесь? Каладан Бруд, я гадаю, не скрываешься ли ты.
  - Возможно и так, Эндест Силан. Увы, я плохо умею скрываться.
  - Это точно. - Некоторое время они молчали. Форель действительно оказалась сухой, но Эндест не жаловался - все равно изумительно вкусно.
  Если Аномандер Рейк был тайной в саване тьмы, то Каладана Бруда можно было назвать тайной в плаще гениальности. Скупой на слова, он умел заставить любого гостя чувствовать себя нужным и желанным. Он умел это делать, когда необходимость командовать не давила на плечи, подобно проклятой горе. Эта ночь, как отлично понимал Эндест, стала даром, даром совершенно неожиданным, а потому вдвойне дорогим.
  Когда они покончили с едой, ночь вступила в свои права за пределами света от костра. Речной поток стал голосом, присутствием. Вода струится, равнодушная к взлетам и падениям солнца, к явлениям укутанной луны и неспешному хороводу звезд. Звук достигал его, словно песня без слов, и все попытки уяснить ее смысл оставались тщетными - нельзя удержать в ладони ни воду, ни звук. Поток бесконечен и неизмерим; не бывает ни абсолютного покоя, ни полной тишины.
  - Зачем ты здесь? - спросил наконец Эндест.
  - Хотелось бы мне суметь ответить, старый друг. Видит Бёрн, желание облегчить бремя почти побороло мою волю.
  - Ты считаешь, Каладан, что я не знаю, что именно нас ждет.
  - Нет, я так не считаю. В конце концов, ты предпринял паломничество к этой реке - а среди Тисте Анди здешние места славятся загадочной привлекательностью. Но ты спрашиваешь, зачем и здесь я... значит, знания твои неполны. Эндест Силан, я не могу рассказать больше. Не могу тебе помочь.
  Старый Анди отвернулся, поглядев в темноту, в сторону поющей реки. Итак, сюда приходили и другие. Некий инстинкт тянет их, да, к призраку Дорсан Рил. Он принялся гадать, ощущали ли они такое же разочарование, когда глядели в темные (но недостаточно черные) воды. Это не прежняя закваска. Все изменилось, в том числе и они сами. - Я больше не верю, - проговорил он, - в прощение.
  - Как насчет восстановления?
  Вопрос поразил его, выбил дыхание из груди. Река текла, издавая звуки десяти тысяч голосов, крики заполнили голову, ворвались в самое сердце. В животе разлился холод. "Во имя Бездны... такое... дерзание..." Он ощутил, как ледяные слезы страха льются по согретым огоньком щекам. - Я сделаю все, что смогу.
  - Он это знает, - сказал Каладан Бруд с таким сочувствием, что Эндест чуть не зарыдал. - Сейчас ты можешь не верить, - продолжал могучий воин, - но впоследствии ты поймешь, что паломничество принесло пользу. Воспоминание придает сил в тот миг, когда они более всего нужны тебе.
  Нет, он не верит - и не может вообразить, что сумеет когда-либо поверить. И все же... дерзание. Столь ужасающее, столь захватывающее.
  Каладан Бруд налил чая и вложил чашку в руки Силана. Тонкое олово наполнило промерзшие пальцы теплом. Полководец нависал над ним. - Слушай реку, Эндест Силан. Это звук умиротворения...
  Но для древнего разума Тисте Анди звуки всё казались стонущим хором, накатывающим потоком потерь и отчаяния. Призрак Дорсан Рил? Нет, сюда излилась давно умершая река, питая полуночное безумие истории, вплетая свой водоворот в тысячи иных. Бесконечные вариации одного и того же горького вкуса.
  Он поглядел в пламя и в очередной раз увидел гибнущий в пожаре город. Харкенас под яростным небом. Летящий словно тучи песка пепел ослепил его, дым заполнил легкие ядом. Мать Тьма во гневе, она отказывается от детей своих, отворачивается. А они гибнут. Гибнут и гибнут.
  Слушай реку. Вспоминай голоса.
  Жди, как ждет воитель. Жди, чтобы увидеть грядущее.
  
  ***
  
  Запах дыма висел в воздухе еще долго после угасания огня. Они ехали по выгоревшей почве, огибали почернелые обломки. Сложившаяся внутрь себя громадная повозка все еще стояла зловещей погребальной пирамидой посреди грязной земли. Разбросанный вокруг мусор стал свидетельством распада общности. Но в этой сцене погрома недоставало трупов. Следы расходились повсюду, некоторые шире остальных.
  Семар Дев оглядела сцену и стала наблюдать за Скитальцем. Тот спрыгнул с коня и прошел к краю лагеря, где начал изучать некие следы. Странный человек, решила она. Спокойный, замкнутый - мужчина, привыкший быть одиноким; но за всем этим таится поток... да, насилия. Словно его одиночество позволяет миру уцелеть.
  Однажды, довольно давно, она оказалась в компании другого воина, тоже хорошо знакомого с насилием. Но тут всякое сходство кончается. Карса Орлонг - если не учитывать первое путешествие в осажденную крепость под Угаратом - наслаждался вниманием толпы. "Узри меня" - говорил он, искренне жаждая этого. Он хотел, чтобы его дела засвидетельствовали - словно все глаза мира созданы единственно ради взгляда на Карсу, а умы позади глаз ради запоминания всего, что он свершит, изречет, начнет или закончит. "Он делает историю. Каждое свидетельство вливается в легенду - житие Тоблакая, деяния Тоблакая - и все мы обречены передавать его сказание".
  Цепи и кандалы звенят на боках сожженного фургона. Они пусты, разумеется. И все же Семар Дев понимала, что выжившие в этом месте остались рабами. Они прикованы к Карсе Орлонгу, освободителю, прикованы к очередному эпизоду его мрачной истории. "Он дает нам свободу и порабощает нас. Ох, какая ирония. Главная прелесть в том, что он вовсе не желает этого; нет, каждый и всякий раз он хочет прямо противоположного. Проклятый дурак".
  - Многие взяли лошадей и нагрузили добычей, - сказал Скиталец, вернувшись к коню. -Один след ведет на север. Он почти незаметен. Думаю, он принадлежит твоему другу.
  "Моему другу..."
  - Сейчас он недалеко и все еще идет пешком. Мы должны нагнать его сегодня.
  Она кивнула.
  Скиталец поглядел на нее. Потом вспрыгнул на коня, взял удила. - Семар Дев, я не могу понять, что тут случилось.
  - Тут случился он.
  - Он никого не убил. Судя по твоим рассказам, я ожидал увидеть нечто совсем иное. Похоже, он просто пришел к ним и сказал: "Все кончено". - Скиталец нахмурился, вопросительно глядя на нее. - Как такое может быть?
  Она покачала головой.
  Он хмыкнул и развернул коня. - Бесчинствам скатанди пришел конец.
  - Это точно.
  - Мой страх перед твоим приятелем становится еще сильнее. Я все менее хочу его встретить.
  - Но ведь это тебя не остановит да? Если он несет меч Императора...
  Он не ответил. Не было нужды.
  Они перешли в галоп. Двинулись на север.
  Сухой и теплый ветер налетал с запада. Немногочисленные облака проносились над головами, тонкие и рваные. Вороны или ястребы кружили вверху, словно точки; Семар Дев подумала о мухах, собравшихся на трупе земли.
  И сплюнула, избавляя рот от вкуса пепла.
  Вскоре они нашли маленькую стоянку. Трое мужчин, две беременных женщины. В их взглядах страх боролся с усталой покорностью. Когда Семар и Скиталец подъехали ближе, мужчины не сбежали, проявив неожиданную смелость - женщины слишком отягощены, чтобы бежать, потому мужчины остались, и если это означает смерть, будь что будет. Подобные детали всегда наводили на Семар смирение. - Вы следуете за Тоблакаем, - сказал Скиталец, слезая с седла. Люди промолчали. Скиталец повернулся и позвал Семар Дев. Ощутив любопытство, она спешилась. - Ты не осмотришь женщин? - произнес он тихо.
  - Хорошо, - согласилась она. Воин из Даль Хона отвел троих мужчин в сторону. Заинтересованная Семар подошла к женщинам. Отметила, что обе почти на сносях и к тому же... не вполне принадлежат к роду людскому. Пугливые глаза цвета жухлой травы, какая-то звериная осторожность и покорность - она не сразу ее осознала, но теперь поняла, что это фатализм жертв, добычи, тех, на кого вечно охотятся. Да, такой взор может быть у антилопы, горло которой сжал челюстями леопард.
  Такой образ заставил ее встревожиться. - Я ведьма, - сказала Семар. - Кудесница.
  Женщины молча сидели на траве.
  Семар подошла ближе и присела напротив. Лица обеих женщин несли животные черты, словно они представляли иную ветвь развития человечества. Темная кожа, выступающие лбы, широкие полногубые рты - наверное, они очень выразительны, когда не сомкнуты в тревоге. Обе женщины казались здоровыми и упитанными. Обе были наделены той странной "завершенностью", что свойственна лишь беременным. В них все обращено внутрь. В менее великодушном настроении она могла бы назвать это скрытностью, но сейчас неподходящий момент. Аура этих полуживотных заставляла их казаться природными существами, созданными лишь ради деторождения.
  Эта мысль заставила ведьму рассердиться.
  Выпрямившись, она отошла к Скитальцу и мужчинам. - С ними все в порядке.
  Он поднял брови, расслышав ее тон, но промолчал.
  - Итак, что за тайны они раскрыли?
  - Меч, который он несет, сделан из кремня или обсидиана. Он каменный.
  - Значит, он отверг Увечного Бога. Я не удивлена. Он никогда не делает то, чего от него ждут. Никогда. Думаю, это часть заветов его треклятой религии. И что теперь, Скиталец?
  Тот вздохнул: - Мы все равно его догоним. - Мимолетная улыбка... - С меньшим трепетом.
  - Но риск... ссоры остается.
  Они пошли к лошадям.
  Король скатанди умирал, - объяснял Скиталец, пока они отъезжали от стоянки. - Он передал королевство твоему приятелю. А тот распылил его, освободил рабов, разогнал солдат. Себе не взял ничего. Совсем ничего.
  Она хмыкнула.
  Скиталец помолчал. - Такой человек... да, мне очень любопытно будет встретить его.
  - Не воображай объятий и поцелуев.
  - Он не рад будет увидеть тебя?
  - Понятия не имею. Хотя я приведу коня, а это чего-то стоит.
  - А он знает о твоих чувствах?
  Семар метнула на воина быстрый взгляд и фыркнула: - Он может думать, будто знает - только я сама не знаю, какие чувства испытываю, так что он может и ошибиться. Чем мы ближе, тем сильнее я волнуюсь. Понимаю, как это смешно.
  - Похоже осмотр тех женщин испортил тебе настроение. Почему?
  - Не понимаю, чего ты хотел от меня. Они беременны, трудом их последнее время не перегружали. Я сама не ожидала такого здоровья. Ни к чем было осматривать и ощупывать. Обе родят; дети выживут или умрут, как и матери. Так в жизни бывает.
  - Извини, Семар Дев. Я не должен тобою командовать. На твоем месте я тоже рассердился бы.
  Именно это ее рассердило? Может быть. Скорее же собственная молчаливая покорность, голубиное облегчение, с которым она приняла роль подчиненной. "Как с Карсой Орлонгом. Ох, похоже, я беду по зыбкому песку над бездонной ямой. Семар Дев открывает свою тайную слабость. Было плохое настроение? Поглядите на меня сейчас!"
  Талант или чувствительность - что-то - подсказало Скитальцу прекратить расспросы. Они скакали, копыта лошадей гремели по затвердевшей земле. Ветер был теплым и сухим словно песок. В низине слева стояли шесть длиннорогих антилоп, следя за их продвижением. На спинах сидели птицы с длинными клювами и оперением в точности того же оттенка, что шерсть зверей. - Везде одно и то же, - буркнула она.
  - Семар Дев? О чем ты?
  Она пожала плечами. - О том, как животные сотворены под стать окружающему. Я думала: если трава вдруг станет красной как кровь, скоро ли антилопы получат красный рисунок на боках? Ты полагаешь, что по-другому быть не может - но ты ошибаешься. Погляди на те цветы - их яркие краски привлекают определенных насекомых. Если определенные насекомые не прилетят собирать нектар, цветы погибнут. Значит, чем ярче, тем лучше. Растения и животные - все перетекает, целое неразделимо и зависимо от частей. Только это и остается неизменным.
  - Верно, все меняется.
  -Эти женщины...
  - Гандару. Родичи киндару и синбарлов. Так объясняли мужчины.
  - Не совсем люди.
  - Да.
  - Но, тем не менее, они верны себе.
  - Думаю, что так, Семар Дев.
  - Они разбили мое сердце, Скиталец. Против нас у них ни единого шанса.
  Он поглядел искоса. - Странное допущение.
  - Неужели?
  - Мы едем к Тартено Тоблакаю. Его племя изолировано где-то на севере Генабакиса. Ты рассказывала, что Карса Орлонг намерен принести гибель всем "детишкам" мира - то есть, говоря иными словами, нам. Я видел страх в твоих лазах. Так скажи, против Карсы и его рода есть ли хоть шанс у НАС?
  - Разумеется, есть - ведь мы станем отбиваться. А на что способны мягкосердечные гандару? Ни на что. Они умеют прятаться, а когда их все же находят, то убивают или беру в рабство. Эти женщины, наверное, были изнасилованы. Использованы. Стали сосудами мужского семени.
  - Если не упоминать насилие, любые звери, на которых мы охотимся, имеют такой же скудный выбор. Прятаться или умирать.
  - Пока не остается места, где можно спрятаться.
  - Но когда умрут животные, умрем и мы.
  Она грубо захохотала.: - Думай как хочешь, Скиталец. Но мы так просто не сдадимся. Мы заполним пустыри скотом, козами и овцами. Или взроем землю плугом, посадим растения. Нас не остановить ничем.
  - Может, Карсой Орлонгом?
  Да, в этом, может, и скрыта истина. Карса Орлонг предрекает время гибели и разрушения. И она желает ему всяческой удачи...
  - Там, - другим тоном произнес Скиталец, привстав в стременах. - Недалеко же он ушел...
  Семар и сама смогла разглядеть его со спины Ущерба. Карса встал в тысяче шагов и смотрел на них. Вокруг в траве виднелись горбы, похожие на валуны или кочки - хотя она понимала, что это нечто совсем иное. - На него напали, - сказала Семар. - Идиоты не хотят оставить его в покое.
  - Думаю, теперь их духи дерутся между собой.
  Они подъехали ближе.
  Тоблакай казался таким же, как в последнюю встречу - на песке арены Летераса. Таким же твердым, уверенным, неотразимым. "Я убью его... один раз". Он так и сделал. Преодолев... всё. О, он смотрит на нее и Ущерба с тем же видом хозяина, подозвавшего любимых собак. Она вновь разгневалась.- Я тебе ничего не должна! - бросила она, бешено натягивая поводья, остановив жеребца у самого его носа. - Ты бросил нас - там, в треклятом иноземном городе! "Выбери нужное время", сказал ты. Я выбрала! Но ты куда пропал, во имя Худа? Там...
  И она завизжала, ибо громадный воин стянул ее с седла одной ручищей, и прижал к себе в удушающих объятиях. Негодяй смеется, и даже Скиталец - проклятие дураку! - улыбается, хотя и напряженной улыбкой, не забывая о дюжине трупов, простершихся в кровавой траве.
  - Ведьма!
  - Опусти меня!
  - Поразительно, - проревел великан, - как Ущерб терпел тебя все время пути!
  - Опусти!
  Тогда он бросил ее. Колени подогнулись, женщина шлепнулась на спину, так что застонала каждая косточка. Она смотрела на него снизу вверх - но Карса Орлонг уже отвернулся и взирал на Скитальца, оставшегося в седле. - Так ты ее муж? У нее должен был быть муж - иначе почему она отказывала мне? Отлично! Мы будем драться, ты и я...
  - Тише, Карса! Он мне не муж, и никто не будет за меня драться! Потому что я не принадлежу никому, кроме себя самой. Понял? Хоть когда поймешь?
  - Семар Дев все сказала, - заявил Скиталец. - Мы повстречались недавно, потому что путешествовали по равнине, и решили ехать вместе. Я из Даль Хона, что на континенте Квон Тали...
  Карса осклабился: - Малазанин.
  Ответный кивок. - Я зовусь Скитальцем.
  - Таишь имя.
  - Мои тайны только начинаются с имени, Карса Орлонг.
  Глаза Тоблакая сузились.
  - На тебе клейма беглого раба, - продолжал Скиталец. - Точнее, раба сбежавшего и пойманного. Ясно, что цепями тебя надолго не удержать.
  Семар Дев встала и отряхивала одежду от пыли. - Это скатанди? - махнула она рукой в сторону трупов. - Карса?
  Великан отвел глаза от малазанина. - Идиоты, - заявил он. - Желали мести за мертвого короля. Как будто я его убил.
  - А ты?..
  - Не убил.
  - Ну, теперь я хотя бы нашла лошадь по росту.
  Карса подошел к Ущербу и положил руку ему на холку. Ноздри бестии раздулись, губы дернулись, обнажая слишком длинные зубы. Карса засмеялся. - Да, старый друг, я пахну смертью. А когда было иначе? - И он засмеялся снова.
  - Худ тебя подери, Карса Орлонг! Что случилось?
  Он нахмурился: - О чем ты, Ведьма?
  - Ты убил императора.
  - Обещал - и сделал. - Он помолчал. - А теперь малазанин говорит так, словно хочет снова меня поработить.
  - Вовсе нет, - уверил его Скиталец. - Просто мне кажется, ты прожил полную событий жизнь, и жаль, что никогда не удастся услышать рассказ о ней. Похоже, ты не из говорунов.
  Карса оскалился и прыгнул в седло. - Поеду на север.
  - Как и я, - ответил Скиталец.
  Семар Дев подобрала поводья обоих ничейных коней, привязала на длинную веревку того, на котором решила сделать запасным, и влезла в седло второго - бурого мерина с широким крупом и равнодушными глазами. - Думаю, мне пора домой, - сказала она громко. - А это значит - нужно найти порт, желательно на западном берегу континента.
  - Я еду в Даруджистан, - сказал Скиталец. - Корабли выходят в озеро и по реке добираются до нужного тебе берега. Рад составить компанию, Семар Дев.
  - Даруджистан, - буркнул Карса. - Я слышал о таком городе. Он бросил вызов Малазанской Империи, но все еще свободен. Хочу увидеть его своими глазами.
  - Отлично, - бросила Семар Дев. - Поедем к следующее куче трупов. В твоей компании, Карса Орлонг, долго ждать не придется. Потом к третьей и так далее - через весь материк. В Даруджистан! Где бы он ни был, во имя Худа!
  - Я увижу его, - продолжал Карса, - но надолго не задержусь. - Он глянул на нее вдруг яростно заблестевшими глазами. - Возвращаюсь домой, Ведьма.
  - Создавать армию, - ответила она, кивнув. Горло внезапно пересохло. - А потом... мир узрит.
  - Да.
  Миг спустя трое двинулись в путь. Карса ехал слева от Семар, Скиталец справа; оба молчали, хотя каждый был историей, томами прошлого, настоящего и будущего. Между ними она ощущала себя сплющенным листком пергамента, а жизнь свою - случайной помаркой.
  Высоко, высоко вверху Великий Ворон устремил сверхъестественно острый взор на троицу и пронзительно каркнул, распростер широкие паруса крыльев и начал ловить холодный, ведущий к востоку воздушный поток.
  
  ***
  
  Она думала, что уже умерла. Каждый шаг делается без усилий - результат воли и ничего больше - ни сопротивления веса, ни движения ног или сгибания суставов. Воля понесла ее туда, куда ей хотелось, по стране бесформенного белого света, и песок ослепительно сверкал внизу, как раз на привычной высоте роста; однако, опустив взор, она не увидела тела. Ни туловища, ни ног. Да и тени нет.
  Где-то впереди бубнят голоса, но она еще не готова. Она встала тут, согреваемая теплом и омываемая светом.
  Медленно приближаются мерцающие огни, словно факелы в тумане; они никак не связаны с крикливыми голосами. Наконец она увидела ряд фигур. Это женщины - головы опущены, длинные волосы закрывают лица; все они голые и беременные. "Факелы" висят над каждой: солнца размером в кулак, разбрасывающие лучи всех цветов радуги.
  Селинд хотелось убежать. Она же Дитя Мертвого Семени. Рождена из чрева безумия. Ей нет дела до этих женщин. Он более не жрица, она уже не может никого благословить - ни от имени бога, ни тем более от имени себя самой. Пусть дети сами ступают в мир.
  Однако бурлящие шары пламени (она знала, что это души не рожденных, но уже готовых родиться) и их матери брели к ней - намеренно, с жаждой.
  "Мне нечего дать вам! Прочь!"
  Но они все идут, поднимая лица и показывая глаза, пустые и темные. Они словно не видят ее.
  Женщины прошли сквозь Селинд. О боги! Некоторые из них не относятся к роду человеческому! И, каждый раз она ощущала жизнь во чреве проходящей. Она видела свернувшихся младенцев, крошечных существ с до странности мудрыми глазами (кажется, они свойственны каждому новорожденному, разве что кроме ей самой). Дети росли в животах, лица их приобретали черты, которые будут нести в старости...
  Но не все. Женщины проходили мимо, и будущее младенцев сверкало. Некоторые умрут очень рано - слабые, мерцающие искры, гаснущие и поглощаемые тьмой. Видя их, она кричала, исполненная отчаяния, ибо понимала: душам суждены бесчисленные странствия, и лишь одно может помнить смертный - одну жизнь среди множества. Но потеря осознается окружающими, не самим ребенком, ибо дитя наделено мудростью невыразимой, невероятной, и понимает с абсолютной ясностью: кажущийся кратким жизненный путь на самом деле полон и завершен в целостности своей...
  Другие, однако, умрут насильственной смертью - и это преступление, грех против самой жизни. Вот эти души ощущают ярость, шок, неверие. Они извиваются, сопротивляются в безнадежной борьбе. Да, некоторые смерти естественны, а другие - нет.
  Откуда-то раздался женский голос: - Благослови их, дабы их не пленили.
  Благослови их, дабы они появились в нужное время и измерили его полностью.
  Благослови их во имя Искупителя, заговори от жестоких пожинателей душ, от хищников жизни.
  Благослови их, Дочь Смерти, дабы каждая жизнь текла по писаному. Ибо мир рожден состязанием, а состязание отвергнутое - состязание всех потенций, всех обещаний жизни - есть преступление, грех, приговор к вечному проклятию. Берегись тех, кто берет и похищает! Берегись язвы убийц!
  Они грядут! Снова и снова они пожинают души...
  Странный голос стал воплем, и Селинд попыталась убежать, но воля покинула ее. Она попала в западню, и мать за матерью проходят мимо нее с пустыми и темными глазами, раскрывая рты в хоре стонов, завываний ужаса разрывающих сердце страхов за не рожденных еще детей...
  Тут она снова услышала гудение голосов, призывающих ее, приглашающих ... куда?
  В убежище.
  Крик исторгся из ее горла. Селинд рванулась, побежала на голоса...
  И открыла глаза. Вокруг неяркий свет. Она лежит на постели. Голоса окружают со всех сторон... Моргая, она попыталась сесть. Какая слабость...
  Рука обняла за плечи, помогла подняться. За спину просунули подушки. Она уставилась в знакомое, нечеловеческое лицо. - Спиннок Дюрав.
  Тот кивнул. Она увидела и остальных. Женщины Тисте Анди в темных бесформенных платьях, глаза опущены - они начали покидать комнату, забирая с собой колдовское пение.
  Голоса - столь громкие, столь низкие - неужели они принадлежат женщинам? Она была поражена, она не верила - но...
  - Ты почти умерла, - сказал Спиннок. - Целительницы вернули тебя...
  - Но почему?
  Его улыбка была сухой. - У некоторых были передо мной должки. Но, похоже, когда они увидели тебя, все решилось само собой. Наверное, это чувство долга. Да ведь ты их сестра, жрица - обрученная иному богу, да, но это не имело значения. Или, - он улыбнулся, - перестало иметь значение.
  "Да, но зачем? Зачем ты вернул меня? Не хочу..." Она не смогла закончить мысль. Она вдруг поняла, в чем состоит великий грех самоубийства. Неужели все так просто? Попросту ускользнуть, покориться внезапной слабости. Не есть ли это мудрость - сдаться?
  - Нет, - пробормотала она, - нет.
  - Селинд?
  - Благословлять - дарить надежду. Достаточно ли этого? Можно ли освящать желание удачи и приятной жизни? Даст ли это хоть что-то?
  Он изучал ее лицо. - Верховная Жрица, - сказал он с запинкой, словно действительно выбирал верный ответ, - благословляя, мы покупаем мгновение покоя - для того, кто получил его, и для того, кто дает. Возможно, мгновение не продлится, но дар оказывается... э... немеркнущей ценностью.
  Она отвела взгляд и отвернулась. За рядом свечей видны были стены, покрытые андийскими иероглифами и многоцветными образами фигур, обращенных лицами в одну сторону, к женщине, нарисованной со спины - она как бы отвергает всех ищущих ее. Мать отказывается от детей. Она могла понять, какой борьбы стоили художнику эти лица, искаженные отчаянием и тоской. Да, они написаны слезами...
  - Я должна вернуться.
  - Вернуться? Куда?
  - В лагерь, к пилигримам.
  - Ты еще слаба, Верховная Жрица.
  Итак, ее слова заставили его отказаться от использования имени. Теперь он видит в ней Верховную Жрицу. Она ощутила укол сожаления. Но не время сейчас обдумывать значение подобных мелочей. Даже мысли успели ее утомить. - Как только смогу.
  - Разумеется.
  - Что мне для тебя сделать?
  Она снова поглядела на Анди. - Ничего. Это мое дело. И дело Сирдомина.
  Услышав имя друга, Тисте Анди вздрогнул: - Верховная...
  - Он не отвергнет меня снова.
  - Он пропал.
  - Что?
  - Я не смог его отыскать. Прости, но я уверен: его нет в Черном Коралле.
  - Неважно, - ответила она, стараясь верить в собственные слова. - Неважно. Он появится, когда возникнет необходимость. - Она заметила, что Спиннок Дюрав не убежден, и не смогла укорить его за это. - Искупитель привел меня на край смерти, - сказала она, - чтобы показать, что нужно. Чтобы показать, зачем я нужна. - Она помолчала. - Не звучит ли это дерзко? Да, точно...
  Его вздох был хриплым. Он встал: - Я вернусь навестить тебя, Верховная Жрица. А пока спи.
  Ох, она его обидела. Но чем? - Подожди, Спиннок Дюрав...
  - Все хорошо, - сказал он. - Ты неправильно прочитала меня. Ну, может быть, не совсем неправильно... Ты говорила, что твой бог показывает, что тебе нужно. Мы,
  Тисте Анди, вечно желаем того же, но нам никогда не удастся получить дар. Но затем ты усомнилась в себе. Дерзость? Клянусь Бездной, Жрица! Так ты чувствуешь благословение Искупителя?
  И она осталась одна в комнате. Огоньки свечей колыхнулись вслед выходящему Дюраву, заставив извиваться фигуры стенных росписей.
  Но мать все стояла, отвернувшись.
  Селинд охватил гнев. "Благослови своих детей, Мать Тьма. Они страдали слишком долго. Я говорю это из благодарности к твоим жрицам, вернувшим меня к жизни. Я говорю во имя искупления. Благослови детей своих, женщина".
  Свечи успокоились, пламя застыло, равнодушное к жалким мольбам Селинд. В комнате нет темных углов; это, подумала она, и есть ответ.
  
  ***
  
  Омывшая стены старая кровь была черной и словно глотала свет фонаря. Пыль все еще сыпалась из трещин в сводчатом потолке, напоминая Сирдомину, что над его головой нависла половина горы. Верхние этажи цитадели были разрушены, раздавлены; они до сих пор медленно оседают. Возможно, через недолгое время подземные тоннели сдадутся и масса руин просто соскользнет в море.
  Но пока темные, извитые коридоры составляют запутанный лабиринт, никому не принадлежащий - хотя на грязном полу видны следы башмаков. Искатели добычи? Возможно; однако Сирдомин отлично знает - на нижних уровнях мало что можно отыскать. Он много раз проходил этими путями, делая все, что мог, для различных узников Паннионского Провидца, хотя делал недостаточно. Совершенно недостаточно.
  Если существует предельно жестокое проклятие, то жертва его оказывается честным человеком, вынужденным служить воплощению чистого, необузданного зла. Сирдомин изведал такое проклятие. Личная честность - не оправдание. Гордость и чистота не искупят преступлений против рода людского. Что до чувства долга... кажется, оно верно служит самооправданию всех, занятых подлыми делами. Он не решится предложить оправданий тому, что содеял по приказу повелителя. Он не может оправдаться и тем, что был в рабстве и старался сохранить жизнь под угрозой жестокой расправы. Всего этого будет недостаточно. Если откровенное преступление совершено, любые оправдания будут актом признания в трусости. Именно трусость и дала ему совершить преступления. Тиран не может процветать там, где подданные говорят ему "нет". Тиран процветает там, где каждый встречный подонок кричит "ура".
   Он понимал, что многие люди восхищаются подобным строем - у Сирдомина было много приятелей, пировавших на страхе и наслаждавшихся покорностью, рождаемой страхом. Они и привели его сюда. Он выслеживает поклонников Провидца, тайно пробирающихся в руины его твердыни. Нет, они не ищут добычи. Сирдомин уверен: назревает опасный заговор. Выжившие в кошмаре готовят новый кошмар. Захвативший власть не останется в одиночестве.
  Закрыв окошко фонаря, он продолжил путь.
  Малазанские солдаты умирали здесь, как и солдаты Панниона. Сегуле прорубались сквозь дворцовую гвардию. Сирдомин почти слышал отзвуки резни, вопли умирающих, отчаянные жалобы на жестокую несправедливость, жуткий лязг оружия. Он подошел к ступеням, ведущим вниз. Мусор убран. Снизу доносится звук голосов.
  Охраны они не выставили - знак самоуверенности. Сирдомин неслышно спускался, ориентируясь на приглушенный свет фонарей, что сочится из дальней камеры.
  Камера эта была когда-то домом для человека по имени Тук Младший, прикованного к стене в пределах досягаемости чудовищной матери Провидца. Ничтожные дары милосердия Сирдомина были, наверное, для Тука ничем не лучше падающих на кожу капель кислоты. Лучше было бы оставить его безумию, позволив скользнуть в мир забвения, в котором все так тщательно изломано, что не подлежит восстановлению.
  Он до сих пор мог учуять кислую вонь матроны К"чайн. Голоса стали различимы: там трое, может быть, четверо заговорщиков. Он почуял их возбуждение, сладкую радость и самовлюбленность, обычную для азартных игроков в жизнь. Всегда и всюду одно и тоже. Во всем мире.
  Он так давно подавил в себе ярость, что трудно оказалось пробудить ее. И все же она нужна. Бурлящая, неотвратимая, но обузданная. Три шага по коридору, в темноте. Он не спеша вытащил саблю-талвар. Не важно, о чем они сейчас спорят. Неважно, являются ли их планы слабыми, обреченными на провал. Их поступки пробудили сердце Сирдомина-убийцы, оно стучало гулко, содрогаясь от презрения и отвращения, готовое сделать то, что необходимо.
  Первый шаг в комнату даже не был замечен сидящими за столом четырьмя мужчинами; это позволило ему сделать второй шаг, проведя широким лезвием по обратившемуся к нему лицу, разрубив его пополам. Затем он двинул саблю вниз и назад, рассекая шею человека справа (вскочив на ноги, он подставился под выпад, словно совершая добровольное жертвоприношение). Когда голова скатилась с плеч, а тело упало в кресло, Сирдомин схватил край стола и поднял его в воздух, бросив на человека слева. Тот упал под весом стола. Оставался мужчина напротив Сирдомина.
  Испуганные глаза, рука шарит у пояса в поисках кинжала. Шаг назад... Недостаточно быстрый - Сирдомин двинулся вперед и взмахнул талваром, отсекая кисти и прорезая грудину, ключицу... клинок застрял в четвертом ребре, вынудив Сирдомина пинком снять свежий труп с сабли. Он обернулся к первому, только раненому заговорщику.
  Старый служака из дворца. Пена на губах, вонь свежей мочи... - Нет. Пожалуйста...
  - Узнаешь меня, Хегест?
  Быстрый кивок. - Человек чести... что ты натворил....
  - Не соответствую твоим понятиям о "чести"? Идеям, заставившим тебя строить козни и готовить измену. Увы, Хегест, ты ошибся. Фатально. В Черном Коралле впервые за десять лет царит мир. Он освобожден от террора. Но ты был недоволен - мечтая, нет сомнения, о прежнем положении, о привилегиях и вседозволенности.
  - Я припадаю к милосердию Сына Тьмы.
  - Он слишком далеко, Хегест. Я убью тебя здесь и сейчас. Могу быстро, а могу медленно. Если ответишь на вопросы, дарую тебе милосердие, которое ты сам никому не даровал. Если откажешься - разделишь участь множества твоих жертв. О да, я все помню. Какую судьбу выбираешь, Хегест?
  - Я расскажу все, Сирдомин. В обмен на жизнь.
  - Твоя жизнь на кону уже не стоит.
  Человек зарыдал.
  - Хватит, - зарычал Сирдомин. - Сегодня я стал твоим отражением. Хегест. Скажи, слезы жертв размягчали твое сердце? Нет, никогда. Так что вытри лицо. И дай ответы.
  Мужчина повиновался. Сирдомин начал задавать вопросы.
  Потом, верный слову, он явил милосердие - если это слово применимо к лишению человека жизни, в чем он сильно сомневался. Вытер оружие о плащ Хегеста.
  Отличается ли он хоть чем-то от убитых глупцов? Он мог выбрать множество улиц, позволяющих придти к доказательству своей правоты - и каждая будет кривой, извращенной ложью. Нет сомнений, повторял он себе на обратном пути, его поступок обрывает нечто, тогда как поступки убитых должны были начать нечто - нечто мерзкое и явно связанное с пролитием крови невинных. Тогда почему он чувствует себя запачканным и оскверненным?
  Здравые размышления способны шаг за шагом завести человека в кошмар. Он нес список с именами людей, замысливших изгнание Тисте Анди; они понимал, что их заговор обречен на неудачу, однако предоставить им свободу означает потворствовать хаосу и страданиям. Так что придется убивать снова. Тихо, никому ни о чем не рассказывая, ибо это позор. Позор для рода людского, склонного к глупости и кровожадности. Однако ему не хочется быть "рукой правосудия", ведь рука эта всегда залита кровью и зачастую разит без разбора, склоняясь к полной необузданности.
  И самая жестокая подробность, выведанная им этой ночью - о сети заговора, оплетшей лагерь паломников. Хегест не знал, кто играет на их стороне, однако можно понять, что это фигуры значительные, возможно, самые важные. Сирдомину придется навестить лагерь. Мысль вызывала озноб. Селинд, Верховная Жрица... она входит в состав заговорщиков? Неужели религия поселилась в сердце его? Неужели он возмущен актом узурпации? Что ж, не в первый раз религия или культ воспламеняют костер самоуверенности и пуританского рвения, вызывая к жизни мрачный конфликт. Разве сам он не слышал - и часто - наглое заявление, что Сын Тьмы не имеет прав на регион за пределами Ночи? Абсурдная идея, да, не имеющая доказательств. Как раз такая, на какую слетаются все виды фанатиков, любящих трясти кулаками над головой.
  Он некоторое время лелеял убеждение, что не окажется одиноким в признании благ власти Анди, в уважении к мудрости, не раз и не два проявленной Сыном Тьмы. К дарам мира и стабильности, к здравым и простым законам, введенным расой, чья цивилизация родилась десятки тысяч лет назад. Нет, гораздо раньше, если верить слухам. Как могут люди презреть такой дар?
  Теперь стало ясно - многие могут. Идея свободы способна превратить даже мир и порядок в признаки "угнетения", вызвать подозрения в наличии скрытой цели, обширного обмана, непонятного, но превосходящего воображение человека преступления. Нет, он слишком снисходителен человечеству! На самом деле ему свойственна врожденная испорченность, оно наделено извращенным коварством духа.
  Он нашел крутую лестницу, ведущую к скрытому входу в тоннели. Крысы разбегались с дороги, ныряя в более теплый и сухой воздух Ночи. Да, он посетит лагерь паломников, но не сейчас. Требуется всё спланировать. К тому же, если он вырежет рак в городе, заговорщики окажутся изолированными, беспомощными и ни на что не способными. С ними он расправится на досуге.
  Да, так будет лучше. Разумно, методично - как и полагается вершить правосудие. Он вовсе не пытается избежать этого пути.
  Удовлетворенный рассуждениями Сирдомин решил начать резню этой же ночью. А ночь здесь тянется бесконечно...
  Крысы следили за его уходом. Они могли ощущать запах крови; многие стали свидетельницами побоища под землей, и некоторые из них побежали прочь из развалин, к миру света за границами ночного савана.
  Да, их призвал хозяин, тот, кого прозвали Жрикрыс. Любопытное имя, по видимости презрительное и позорное. Однако никто не понимал истинного его значения. Жрец Крыс, вот так. Священник и колдун, умеющий призывать и связывать души. Смейтесь и шутите, если угодно... Себе на беду. У борцов за свободу обнаружился недруг, и с ним надо что-то делать.
  
  ***
  
  Город Бастион скорчился около большого умирающего озера. Его прочные, невысокие стены почернели и покрылись потеками какого-то масла. Окрестные трущобы и хижины были сожжены и растащены; обугленные обломки загромождали обочины мощеной дороги. Над башнями повис густой, черный дым.
  Сжав израненные руки и отпустив удила, Нимандер прищурился, рассматривая зияющие ворота города. Никакой стражи, ни одной фигуры на стенах. Если бы не дым, он выглядел бы давно заброшенным и опустевшим.
  Он ехал во главе отряда, наравне со Скиньтиком. - Имя "Бастион" рисует образ яростных защитников, ощетинившихся всеми видами оружия, образ врагов, штурмующих стены, - сказал Скиньтик. - Итак, нам придется стать свидетелями благих излишеств сэманкелика, сладкой крови Умирающего Бога?
  Нимандера все еще беспокоили воспоминания о великане - зодчем. Кажется, он проклят бессмысленными случайностями и каждое живое существо, пересекающее его путь, оставляет за собой водоворот загадки. Он барахтается в них, почти тонет. Джагут Готос сделал только хуже. Тварь из седой древности, пытавшаяся использовать их и не пожелавшая объяснить, для чего именно.
  "Потому что мы не справились".
  Воздух заполнился запахом выветренной соли; они могли видеть тянущиеся от старого берега белесые полосы, торчащие над высыхающими спутанными водорослями свайные причалы, лежащие на боках рыбачьи лодки. Слева виднелись фермы и ряды пугал, хотя казалось, тут все уже мертво - растения почернели и высохли, сотни закутанных фигур неподвижны.
  Они подходили все ближе к арке ворот, а вокруг по-прежнему никого не было видно.
  - За нами следят, - заявил Скиньтик.
  Нимандер кивнул. Он тоже ощутил на себе взоры, скрытые, жадные.
  - Мы как будто сделали именно то, что им нужно, - сказал Скиньтик вполголоса. - Доставили Скола прямиком в чертов Нечистый Храм.
  "Да, это возможно". - Ты же знаешь - я Скола бросать не намерен.
  - И готов воевать с целым городом? С фанатиками, жрецами и богом?
  - Да.
  Скиньтик ухмыльнулся и пошевелил ножны. Нимандер нахмурился: - Кузен, не замечал за тобой особой кровожадности.
  - О, я хочу этого не более тебя. Но, знаешь, нас слишком долго толкали. Пришла пора толкнуть в ответ, и всё. А вот раны на твоих руках меня беспокоят.
  - Араната сделала все, что можно. Я поправляюсь. - Он не стал объяснять, что изранен не только телесно, но и душевно. Араната действительно исцелила сломанные кости и раздавленную плоть. Однако он по-прежнему двигается словно калека; во снах он каждый раз оказывается у тяжелого блока обсидиана, видит, как тот скользит по руками, как течет кровь - и просыпается в поту, дрожа.
  Те же руки, что душили Фаэд, почти забрав жизнь. Боль стала наказанием. Он видел город - и знал, что им снова придется нести смерть, с привычным изяществом творить насилие.
  Они натянули удила перед воротами. Деревянные створки покрыты знаками, начертанными такой же густой черной краской, что и на стенах справа и слева.
  Ненанда подал голос из телеги: - Чего мы ждем? Нимандер? Давайте кончать с этим.
  Скиньтик повернулся в седле. - Терпение, брат. Мы ждем официальной приветственной делегации. Погром начнется немного позже.
  Каллор спрыгнул с задника телеги и подошел к воротам. - Я слышу пение, - сказал он.
  Нимандер кивнул. Далекие голоса доносились до них словно бы волнами, исходящими из самого сердца города. Прочих звуков, которых можно ожидать от большого, густонаселенного города, не было. Через арку он мог видеть лишь пустые улицы, скучные лица квадратных домов, захлопнутые окна и двери.
  Каллор вошел в тень ворот и оказался на широкой улице. Помедлил, глядя на что-то слева.
  - Вот тебе и делегация, - вздохнул Скиньтик. - Нам тоже войти, Нимандер?
  Сзади раздался мелодичный голосок Аранаты: - Берегитесь, родичи. Весь город - Нечистый Храм.
  Нимандер и Скиньтик обернулись разом. - Благослови Мать, - прошептал Скиньтик.
  - Какое воздействие будет оказано на нас? - спросил Нимандер. - То же, что в ночной деревне?
  - Нет, ничего подобного пока не пробудилось. - Она покачала головой. - Но пробудится.
  - Ты сможешь нас защитить? - вмешался Ненанда.
  - Посмотрим.
  Скиньтик что-то прошипел, потом сказал громче: - Да, чертовски утешительно.
  - Не беспокойся, - буркнул Нимандар. Поморщившись, покрепче ухватил поводья и движением коленей послал коня в город. Спутники двинулись за ним.
   Оказавшись около Каллора, Нимандер проследил за взглядом старика и понял, что же приковало его внимание. В сотне шагов улицу перегородили остатки громадного механизма. Казалось, он упал с неба или обрушился с крыши здания, захватив с собой большую часть стены. Плоские, усеянные заклепками листы металла разорвались, обнажив какие-то кривые железяки. Мостовую усеивали мелкие детали, похожие на куски доспехов. Железо было странного голубого оттенка и отсвечивало под лучами солнца.
  - Из какой Бездны это выпало? - крякнул Скиньтик.
  - Похоже на штучки К'чайн Че'малле, - сказал Каллор. - Однако те не поклонялись богам, умирающим или нет. Мне стало интересно. - Он обнажил зубы в неприятной ухмылке, не обращенной ни к кому из присутствующих. Нимандер подумал, что это совсем неплохо.
  - Араната говорит, весь город освящен.
  Каллор бросил взгляд назад. - Однажды я попробовал проделать то же с целой империей.
  Скиньтик фыркнул: - С вами как центром поклонения?
  - Разумеется.
  - И как, удачно?
  Каллор дернул плечом: - Все рано или поздно рушится, - и пошел осматривать разрушенную машину.
  Нимандер покачал головой: - Оставьте его. Если город стал храмом, в середине должен быть алтарь.
  - Нимандер, мы можем сделать как раз то, чего от нас хотят. Особенно когда притащим Скола на алтарь. Думаю, нужно найти гостиницу и отдохнуть. Затем мы разберемся, что же нас ждет.
  Предводитель немного поразмыслил и кивнул: - Хорошая идея. Веди, Скинь. Поглядим, что ты найдешь.
  Они двинулись по ведущей от ворот улице. Здания казались мертвыми; лавки на первых этажах выглядели пустыми и брошенными. Знаки покрывали каждую стену, каждую дверь; даже ставни окон были расписаны, словно жители высовывались из них, пытаясь дотянуться как можно дальше. Письмена походили на записи хроник безумия или беснования. Или того и другого одновременно?
  Пройдя полдюжины зданий, Скиньтик нашел гостинцу, закрытую, как и все прочие. Спрыгнув в лошади, подошел ко входу в дворик. Толчок - двери распахнулись. Скиньтик оглянулся с довольной улыбкой.
  Колеса телеги заскрипели по вытертым колеям, когда Ненанда ввел ее внутрь. Дворик едва вмещал одну повозку; в начале имелись конюшни, затем дверь с тремя ступенями, ведущая в номера. Полуподвальная дверь слева от главного входа вела, наверное, в пивной зал. В середине площадки имелся колодец - доверху заваленный вздувшимися трупами.
  Улыбка увидевшего это Скиньтика погасла. Горло колодца окружали кучи мертвых червей. - Будем надеяться, - сказал он Нимандеру, - что внутри есть насос, качающий из другого источника.
  Ненанда опустил тормоз и слез с телеги, поглядев на трупы. - Недавние постояльцы?
  - Вот что бывает, если не заплатить.
  Нимандер спрыгнул с коня. Он метнул Скиньтику предостерегающий взгляд, но брат, разумеется, ничего не заметил. - Или все койки были заняты. А может, здесь запрещено пить что-то, кроме келика. Не стоило им возмущаться...
  - Хватит. Ненанда, проверь стойла - может, там есть корм и свежая вода. Скиньтик, мы с тобой войдем внутрь.
  Просторное, отлично обставленное фойе приветливо встретило их. Справа имелся бар с полированной стойкой; узкая дверь за ним закрыта. Слева - два отделения для одежды и лестница, ведущая в пивную. Коридор прямо выводил к гостиничным номерам. В конце его виднелась лестница, ведущая, по всей вероятности, на второй этаж с номерами. Около лестницы валялась груда матрацев, по большей части запятнанных.
  - Они выпотрошили комнаты, - заметил Скиньтик. - Обдуманно.
  - Думаешь, это место приготовили для нас?
  - С телами в колодце и залитыми ихором постелями? Возможно. было разумно предположить, что мы двинемся по главной улице - а это первая гостиница на улице. - Он помолчал, озираясь. - Очевидно, у разных народов - разные обычаи приветствовать гостей. Кто сможет изучить человеческие культуры?
  Ненанда и остальные принялись разгружать телегу.
  Нимандер прошел к входу в пивной зал и поглядел внутрь. Темно, воздух пропах жгучим, горько-сладким запахом келика. Он услышал, что Скиньтик поднимается вверх, и решил не мешать ему. Сделал шаг вниз, на посыпанный опилками пол. Столы и стулья сдвинуты в одну сторону, сложены неустойчивой грудой. Открывшийся пол усеян пятнами и какими-то сгустками, напомнившими Нимандеру конский навоз. Однако это не навоз...
  Он посмотрел бар и обнаружил ряд пыльных бутылок и кувшинов. Вино и эль. Стаканы для келика валялись на полу - некоторые разбиты, из других еще сочится темная жидкость.
  Внешняя дверь распахнулась, Ненанда ступил внутрь, держась за меч. Быстро оглядел помещение, увидел Нимандера и кивнул: - Я так и думал, что это ты ходишь.
  - Конюшни?
  - Неплохи - корма хватит на несколько дней. Там есть ручной насос и поилка над корытами. Вода пахнет кислым, но в остальном довольно хороша - лошади не колебались. - Он подошел ближе. - Думаю, эти трупы в колодце... они перепили келика. Думаю, колодец на деле пуст. Они бросали в него тела, словно в братскую могилу.
  Нимандер вернулся в фойе.
  Десра и Кедевисс внесли Скола, положив на пол. Скиньтик стоял на лестнице, над горой испорченных матрацев; он оперся о перила, созерцая хлопочущих над Сколом женщин. Увидев Нимандера, сказал: - Там одни тараканы и клопы. Не думаю, что нам нужно ночевать в номерах - запашок какой-то странный...
  - Зал сойдет, - ответил Нимандер, подходя к Сколу. - Перемены?
  Десра подняла взгляд: - Никаких. Та же лихорадка, то же слабое дыхание.
  Араната вошла, огляделась и направилась к бару. Подняла крышку прилавка, зашла за стойку и скрылась в заднем помещении.
  Скиньтик крякнул: - Хорошо бы тут был ватерклозет.
  Нимандер потер лицо, помял пальцы, чтобы уменьшить ломоту, дождался возвращения Ненанды и сказал: - Я и Скиньтик пойдем наружу. Остальные... ну, мы в любой момент можем попасть в беду. Тогда один из нас попытается вернуться и...
  - Если вы попадете в беду, - сказала из-за двери Араната, - мы узнаем.
  - Как? Ладно. Мы ненадолго.
  Они успели занести в зал все свои вещи. Нимандер смотрел, как Десра, а за ней и остальные женщины начали распаковывать оружие, готовить тонкие кольчуги и боевые рукавицы. Он смотрел, как они готовятся к битве, и не позволял себе выразить овладевшее душой отвращение. Все это неправильно. Совсем неправильно. И он ничего не может изменить.
  Скиньтик обогнул кучу матрацев и потянул Нимандера за локоть, выводя наружу. - С ними все будет хорошо. Вот насчет нас беспокоюсь...
  - Нас? Почему?
  Скиньтик лишь усмехнулся.
  Они снова вышли на главную улицу. Полуденный жар сделал воздух раздражающе густым. Тихое пение, казалось, зовет их в сердце города. Они обменялись взглядами, Скиньтик передернул плечами. И они зашагали.
  - Та машина.
  - И что, Скинь?
  - Откуда она могла взяться? Кажется, она просто... появилась над одним из домов и упала, сокрушая все на пути, даже себя саму. Помнишь старые насосы, что есть под улицей Дрет в Малазе? Вифал их нашел в тоннелях, по которым лазал. Да он же брал нас поглядеть...
  - Помню, Скинь.
  - Я тоже вспоминаю те машины - рычаги и шестеренки, то, как сложно сопрягаются металлические части. Как мудро, гениально - не могу представить, чей разум способен создать подобные конструкции.
  - И к чему ты ведешь?
  - Ни к чему особенному. Просто гадаю, не связана ли она с появлением Умирающего Бога?
  - Как?
  - Что, если это вроде небесной крепости? Меньшая версия. Что, если Умирающий Бог вышел из нее? Какой-то несчастный случай уронил его, а местные люди вытащили... Что, если его машина - подобие трона?
  Нимандер принялся размышлять. Забавная идея. Андарист объяснял как-то, что небесные крепости - как та, которую Аномандер объявил своей - не созданы магией, что летающие замки держатся в воздухе ухищрениями тайной технологии. К'чайн Че'малле, сказал Каллор. Похоже, он пришел к тем же выводам, что Скиньтик.
  - Но зачем богу машина?
  - Откуда мне знать? Так или иначе, она сломана.
  Они вышли на широкий перекресток. На каждом углу стояли официальные здания нарочито утилитарной архитектуры - породившая их культура как будто была напрочь лишена художественного вкуса. Ничем не украшенные стены также покрылись безумицей иероглифов, и некоторые символы теперь казались Нимандеру сходными с деталями разрушенной машины.
  Главная улица через две сотни шагов открывалась на обширную круглую площадь. В дальнем конце виднелось здание более выразительного облика.
  - Вот он, - сказал Скиньтик. - Нечистый... алтарь. Похоже, пение доносится оттуда.
  Нимандер кивнул.
  - Посмотрим поближе?
  Он кивнул снова. - Пока что-нибудь не случится.
  - В том числе нападение безумной толпы?
  На площадь выбегали голые, размахивающие над головами оружием люди. Песня вдруг стала воинственной. Фанатики направлялись к двум Тисте Анди.
  - А я только поверил, что мы одни, - сказал Нимандер. - Если побежим, приведем их в гостиницу.
  - Верно, но вход можно будет удержать. Сражаться будут двое, потом их сменят следующие.
  Нимандер первым услышал звук сзади и развернулся, со свистом выхватывая меч. Каллор.
  Старый воин шагал к ним. - Вы пнули гнездо, - сказал он.
  - Мы разведывали, - возразил Скиньтик. - Место сие мерзостно; но мы держали свои мнения при себе. Мы просто рассуждали, что делать дальше.
  - Можете встать и отбиваться.
  - Можем, - согласился Нимандер, поглядев на толпу. Осталось не больше пятидесяти шагов; приближаются быстро... - А можем удариться в бегство.
  - Сейчас они смелы, - заметил Каллор, проходя мимо них и вытаскивая двуручный меч. На ходу он расстегнул петлю, поднял оружие над головой и взмахнул, как бы разминая плечи. Он вдруг перестал казаться стариком.
  Скиньтик спросил: - Поможем ему?
  - Он просил помощи, Скинь?
  - Тут ты прав. Не просил.
  Они смотрели, как Каллор быстрым шагом направился к толпе.
  И тут же скопище рассыпалось - люди прижались к стенам, чуть ли не вставая на головы друг дружке, пение оборвалось. Каллор чуть помедлил, но тут же продолжил маршировать. Он свободно шел по середине живого коридора.
  - Он всего лишь хочет поглядеть на алтарь, - сказал Скиньтик, - и он их не особенно тревожит. Худо, - добавил он. - Мы так и не увидим, как умеет сражаться старый мерзавец.
  - Давай вернемся, пока они отвлеклись.
  - Если они позволят...
  Они повернулись и пошли твердым, спокойным шагом. Через десятое шагов Скиньтик оглянулся. Хмыкнул: - Они не идут следом. Ясное послание. Чтобы достичь алтаря, придется пройти сквозь них.
  - Похоже, так.
  - Нелегкое будет дельце.
  "Да, похоже, дельце будет нелегкое".
  - Думаешь, Каллор и Умирающий Бог мило побеседуют? Обсудят погоду, припомнят старые времена тираний, когда все давалось весело и просто. Когда кровь была краснее и на вкус вкуснее. Что думаешь?
  Нимандер не ответил. Он думал о лицах в толпе, черных пятнах губ и провалах глаз. Все в тряпье, в мерзкой грязи; попадаются и дети, словно келику плевать на возраст и умение выживать в мире. Они пьют и жаждут еще, и настоящее не отличается от будущего, и только смерть изменит их настоящее. Простая траектория. Ни забот, ни дерзаний, ни грез.
  В таком состоянии их легче будет убивать? Вряд ли. - Не хочу этого делать.
  - Да, - согласился Скиньтик. - Но как насчет Скола?
  - Не знаю.
  - Келик хуже чумы, потому что жертвы сами его призывают и не обращают внимания на свои страдания. Отсюда вопрос: имеем ли мы право положить этому конец, истребив их всех?
   - Может, и нет, - согласился Нимандер.
  - Но есть и другое оправдание. Жалость.
  Нимандер метнул взгляд на кузена: - Мы перережем их ради их же блага? Ради Бездны, Скинь...
  - Не их, нет. Я думал о Умирающем Боге.
  "Ах так. Да, я могу согласиться, что так лучше, что это гораздо разумнее. Если забрать Умирающего, не придется убивать сотни поклонников". - Спасибо, Скинь.
  - За что?
  - Мы прокрадемся мимо них.
  - Неся Скола?
  - Да.
  - Нелегкое дело. Скорее всего невозможное. Если город стал храмом и сила Умирающего наделила жрецов особыми дарами, они учуют нас, несмотря на все наши старания.
  - Мы дети Тьмы. Увидим, значит ли это хоть что-то.
  
  ***
  
  Десра отняла руку ото лба Скола. - Я ошибалась. Ему хуже. - Она выпрямилась и поглядела на Аранату. - Как они там?
  Ленивое моргание... - Возвращаются. Невредимы.
  Что-то не так с Аранатой. Она слишком спокойна, слишком ... пуста. Десра всегда почитала сестричку пресной - хотя та владела мечом с потрясающей элегантностью, была такой же холодной убийцей, как все они - если требуется. Однако Араната наделена даром заразительного равнодушия, иногда снисходящего на нее в разгар хаоса и бедствий. Как будто жестокое побоище лишает ее чувствительности.
  На взгляд Десры, это делает ее ненадежной.
  Он еще немного поглядела на Аранату, из взоры скрестились - Десра ответила ухмылкой на улыбку сестры и отвернулась к Ненанде: - Нашел в пивной что выпить и поесть?
  Воин стоял у входа, держась рукой за дверь. Услышав вопрос, оглянулся. - Полно. У них словно только что был привоз. Все как с нами на дороге.
  - Значит, кто-то еще выращивает правильную пищу, - сказала Кедевисс. - Или заказывает ее подвоз из других городов.
  - Они немало потрудились ради нас, - заметил Ненанда. - И это беспокоит.
  - Скол умирает, Араната, - сказала Десра.
  - Да.
  - Они возвращаются! - завопил Ненанда.
  - Нимандер знает, что делать, - заявила Десра.
  - Да, - отозвалась Араната.
  
  ***
  
  Она кружила в небесах, и даже ее сверхъестественно острое зрение с трудом проницало вечную темноту внизу. Куральд Галайн - совершенно чуждый садок, даже в здешнем рассеянном и ослабленном состоянии. Пройдя прямо над громоздкой фигурой Силанны, Карга каркнула ироническое приветствие. Разумеется, от алой драконицы не последовало явного ответа, но Карса знала: она заметила ее кружения. Позволив себе послать вспышку воображаемых образов - сомкнувшиеся челюсти, хруст костей, вихрь перьев, поток вкусных жидкостей... Карга каркнула громче и была вознаграждена колыханием длинного змеиного хвоста.
  Скользнув в восходящий над краем утеса ветер, Ворон направилась к узкому балкону крепости.
  Он стоял один. Она уже привыкла к этому. Сын Тьмы замкнулся в себе, словно ониксовый цветок, а полуночный колокол звенит - удар за ударом, до последнего, двенадцатого - за ним последует лишь эхо, пока не затихнет и оно, оставив безмолвие. Она изогнула крылья, замедляя полет, и стена крепости прыгнула навстречу. Бешено замахав крыльями, она уселась на каменную стену, вцепившись когтями в гранит.
  - Меняется ли вид отсюда? - спросила Карга.
  Аномандер Рейк опустил взор, рассматривая гостью.
  Карга раскрыла клюв, молча смеясь. Минуло несколько ударов сердца... - Тисте Анди - народ, не склонный к выражению внезапного веселья, не так ли? Танцы в темноте? Дикий, беззаботный прыжок в грядущее? Думаете, наш побег из гниющей плоти не стал торжеством радости? Удовольствия рождения, восторга обретения жизни? Ох, у меня кончились вопросы. Воистину нынче грустное время.
  - Понимает ли Барук, Карга?
  - Более или менее. Увидим.
  - Что-то происходит на юге.
  Она согласно замотала шеей. - Что-то, о да, что-то. Впала ли жрица в безумную оргию? Нырнула ли за ответами на все вопросы? Или отложила потребность в ответах на потом, на время большей удачи? Но ... реальность вернулась. Проклятие реальности! Чтоб она упала в Бездну! Пора нырять снова!
  - Путешествие испортило тебе настроение, Карга.
  - Не в моей натуре грустить. На деле я презираю грусть. Сражаюсь с ней! У меня от грусти сфинктер взрывается! А вы огорчаете меня, старую спутницу, любимую служанку!
  - Я не хотел. Вижу, ты страшишься худшего. Скажи, что видели твои сородичи?
  - О, они рассеялись, парят тут и там, всегда высоко над ухищрениями земных ползунов. Мы видим, как они ползут туда, потом обратно. Мы следим, мы смеемся, мы поем их сказания братьям и сестрам.
  - И?
  Карга склонила голову, одним глазом уставившись на мятежное море. -Ваша тьма, Хозяин, породила свирепые бури.
  - Да, породила.
  - Я полечу выше клубящихся туч, в холодном и чистом воздухе.
  - Ты так и сделаешь, Карга, так и сделаешь.
  - Ненавижу, когда вы так великодушны, Хозяин. Когда ваши глаза заволакивает нежность. Не подобает вам проявлять сочувствие. Стойте здесь, да, незримым, непостижимым. Таким я сохраню вас в памяти. Позвольте мне думать о льде истинной справедливости, не способном расколоться... Слушайте! Звонят внизу! Какая жизнеутверждающая музыка! Как утешает вопль железа!
  - Сегодня ты на редкость поэтична, Карга.
  - Так Великие Вороны сражаются с грустью, Владыка. Итак, чего вам от меня нужно?
  - Эндест Силан ушел к большой реке.
  - Вряд ли он один.
  - Ему нужно вернуться.
  Ворон помолчала, склонила голову набок. - Прозвенело десять.
  - Десять.
  - Мне пора в путь.
  - Лети напрямик, Карга.
  - Умоляю, посоветуйте возлюбленной сделать так же, когда придет время.
  Он улыбнулся. - Нет нужды советовать.
  
  
  Глава 11
  
  
  Кто ты таков, чтобы судить, стара она или молода, поднимает ли ведро или опускает его в колодец? Красива она или непримечательна, словно некрашеный лен? Летит ли она на летних ветрах парусом над голубыми водами, сверкая ярче девичьих глаз? Идет ли она, покачивая от удовольствия бедрами, суля бодрящие мечты, словно сама плодородная земля обрела способность петь подобно веселым бабочкам над цветущим полем, или устала, задремав в седле посреди груд спелых плодов, и больше не скачет через ароматные сады? Да кто ты таков, чтобы заключать в железную клетку определенности самую суть тайны, к жизни зовущей нас - пусть висит полное до краев ведро между темными глубинами и поющим солнечным светом. Она - красота и она - призыв к преступлению, и ничего ценного не прибавит к ней твое мнение, разве только раскачает истертую веревку. Стыдись!
  Снисхождение наносит болезненные раны, и она уходит или заходит, внутренне содрогаясь. Не смей говорить о чести, не смей выносить жестокие суждения, пока я сижу здесь, наблюдая, и в мгновение ока расчеты вызывают в толпе вихрь презрения, и удаляется парус, минуя тебя навеки, ибо привилегия ее - море цветов, множество сладких ароматов за ее спиной, но никогда тебе не ощутить ни одного аромата. Вот баланс, вот мера, вот благочестие чужаков, что скрывают слезы, отворачиваясь.
  
  Молодой человек у стены,
  Некез из Одноглазого Кота
  
  
  Нет и не было такого художника, что сумел бы выразить все силы детского воображения. Эта кучка палок в пыли, которую любой взрослый пнет, не удостоив и мгновенного взгляда, на самом деле - обширный мир, в одеждах и плоти, крепость, чаща, великая стена, о которую разбиваются атаки ужасных орд, отброшенных мужеством горстки героев. Это гнездо драконов, и блестящие голыши - их яйца, и в каждом таится яростное, славное будущее. Никто не сумел сотворить ничего столь же законченного, сверкающего, радостного и торжествующего, и все ухищрения и манипуляции взрослых - всего лишь смутные воспоминания о детстве и чудесах его, неловкие в попытке соблюсти связность функций и разумность предназначения; у каждого фасада есть своя история, легенда, кою следует читать по стилизованным знакам. Статуи в нишах застыли с мрачными лицами, равнодушные к случайным прохожим. Правила казармы владеют застывшими, потрескавшимися умами, привыкшими к повседневности страха.
   Заставить ребенка трудиться - убить в нем художника, выдрать корни чуда, отнять сверкающий дротик воображения, шустрым зябликом прыгавший с ветки на ветку - и ради чего? Ради сиюминутных нужд и бессердечных ожиданий. Взрослый, требующий от ребенка работы, мертв внутри, лишен красок тоски по прошлому, столь ярких, столь чистых, столь прекрасных, столь переплетенных с томлениями, и сладкими и горькими вместе - мертв внутри, да, и снаружи мертв. То ходячие трупы, холодные, но полные негодования ко всему еще живому, еще теплому, еще дышащему.
  Жалеть подобных? Нет, никогда, ни за что - пока они сгоняют детей в стаи и принуждают к работе, а потом жадно поглощают бесчисленные выгоды.
  Решится ли сие округлое эго опуститься до сурового осуждения? Сие округлое эго решится! Мир, построенный из нескольких палок, способен исторгнуть слезы из глаз, пока юный творец стоит на четвереньках, напевая дюжину песен без слов сразу, говоря сотней голосов и передвигая незримые фигуры по полю разума (иногда останавливаясь, чтобы вытереть нос). О да, решится, да еще как решится! И приготовится поспешить на помощь жертве жестокого злоупотребления.
   Даже змеюка имеет грандиозные замыслы, но вынуждена ползти пядь за пядью, сражаясь с пространствами, которые презрит гигант или бог. Она высовывает жало, чуя запахи, и мотается влево - вправо. Спасение - зрелый плод в конце охоты, прогретое солнцем птичье яйцо, попавшая в челюсти вкусная крыса.
  Так ищет змея, подруга правых. Так скользит угорь сквозь мутный ил мира, шевеля усами. Скоро, надеется он, скоро!
  Молодой Харлло не думал о справедливости, не думал о законной свободе. Не создавал ленивым воображением слов из блестящих жил сырого железа. Не виделись ему искры золота в острых выступах холодного кварца. Не было у него времени встать на колени посреди какого-нибудь заросшего городского сада, строя крошечные крепости и мостики из тростинок над потоками от вчерашнего ливня. Нет, детство Харлло окончилось. В шесть лет.
  В тот самый миг он лежал на полке прочного черного камня, поглощенный темнотой. Он едва мог расслышать работников наверху, хотя камешки то и дело проносились мимо, отскакивая от стен пропасти и резко звякая о каменный пол внизу.
  В прошлый раз его спускали на веревке и не было такой беззаботной лавины камней, каждый из которых способен проломить ему череп. В прошлый раз он спускался свободно, вытянутые руки не доставали до стен, что заставляло думать о необычайной ширине пропасти, ведущей, вероятно, в пещеру. Разумеется, сегодня веревки не было - Харлло вообще должен был быть в другом месте; если его найдут, то могут наказать.
  Бейниск отослал его на Утесы в конце смены. Именно там он и должен был уже оказаться, чтобы торопливо выхлебать водянистый суп из миски, сжевать кусок черного хлеба и завалиться на койку. Вместо этого он карабкался вниз по стене - без света, чтобы случайно не обнаружил какой-нибудь шахтер.
  Нет, здесь не пещера. Наоборот. Это отвесная стена со множеством углублений, и все зияющие дыры имеют странно правильную, прямоугольную форму - хотя Харлло понял, что ползет по стене погребенного здания, только когда достиг балкона. Ему хотелось скользнуть в одно из окон и осмотреться, но нельзя - он же обещал принести лубки Костяному Шахтеру внизу, и он это сделает!
   Осторожные расспросы открыли ему значение слова "лубки", однако найти палки, подходящие для закрепления разбитых ног Шахтера, не удавалось - попадались либо тонкие и слабые, либо недостаточно прямые. К тому же все дерево в лагере тщательно охранялось. Тогда он пошел к мусорным кучам, куда бросали все отходы. Под подозрительными взорами старух, которые продали детей и внуков на рудники, но потом поняли, что не могут отказаться от кровной связи, и обрекли себя на прозябание в мирке у границ лагеря, Харлло просеивал мусор.
  Часто - особенно в боковых тоннелях, что ведут сквозь слои песчаника - шахтеры находят груды костей давно погибших созданий. Эти кости велики, прочны, их почти невозможно сломать. Черепа и тому подобное сбывают коллекционерам - ученым с косящими глазами, избытком монеты и свободного времени. Кости, уже раздробленные на кусочки, поломанные, сформировавшие подобие грунта, продают садовникам для удобрения и шарлатанам для отваров и порошков - говорят, земляная кость хорошо помогает при запоре! А вот громадные длинные кости остаются на месте-поверье гласит, что они приносят несчастье.
  В одной из куч он нашел две, явно принадлежавшие одной породе зверей. Изучив и сравнив их, он удостоверился, что они парные - правая и левая. Кости были большими, тяжелыми и ребристыми; ему казалось, что они подойдут. Между сменами проходило ползвона, в которые никто не работал в шахтах, и Харлло, потея под весом костей, торопливо протащил их к тоннелю, нашел заброшенный боковой проход, где связал ношу несколькими ремнями и веревками. До его смены оставалось время, так что сейчас он оказался внизу и пытался выполнить обещание.
  Длинные кости были привязаны к спине. Шею и плечи быстро натерло, и ему не раз казалось, что тяжелые кости оторвут его от стены; но пока что он еще держался. Затем Харлло обнаружил балкон и отдохнул.
  Если кто-то пойдет искать его и не найдет, поднимется тревога. В таких случаях есть лишь две возможности. Бежал - или заблудился в тоннелях. Поиск пойдет в обоих направлениях; старухи расскажут, что он рылся в мусоре, собирал кости и черт знает что еще. Потом кто-нибудь вспомнит, что видел Харлло в пересменок, он тащил что-то на спине и шел к главному тоннелю - и Веназ сможет нажаловаться, что Харлло явно что-то замыслил, ведь он даже не пришел за едой. Нарушение правил! Бейниск может оказаться в непростой ситуации, ведь он часто покровительствовал Харлло. Ох, какая ошибка...
  Он со стоном скользнул с края балкона, крепко держась руками, и продолжил спуск.
  Через два роста нога нащупала новый выступ, за ним еще - лестница, круто опускающаяся вдоль стены здания. Одной рукой держась за лишенный швов фасад, Харлло шаг за шагом шел вниз.
  Он не мог вспомнить, чтобы видел хоть что-то подобное во время первого спуска. Да, свет фонаря был, как обычно, слабоват - это позволяет быстрее замечать блеск золота и каменьев - и он крутился на веревке. Сам разум у него тогда кружился!
  Говорящий Имасс! Он здесь, наверное, целые сотни лет - и не с кем поболтать, не на кого взгляд бросить. Ох, как ему скучно было...
  Итак. Не стоит ему раскаиваться, что затеял помогать Костяному Шахтеру. Несколько стежков плети по спине - небольшая плата за милосердие.
  Он достиг пола и замер. Как темно! - Привет! Это я! Дев"ат Анан Тол, ты меня слышишь?
  - Слышу. Иди же на звуки голоса. Если сможешь...
  - Думаю... смогу. Поскреби еще по скале, у которой сидишь - я почую ногой...
  - Это, - сказал Имасс, - необычайный талант.
  - Я могу без зрения. Вибрации, так это называют.
  - Да. Ты чуешь меня?
  - Да, я подбираюсь ближе. Думаю, уже можно зажечь фонарь. С заслонкой, чтобы не заметили. - Он склонился (кости звякнули на спине) и снял с пояса маленький фонарь. - Его зовут толкач. Можно прикрутить на конец шеста и просовывать впереди себя. Если закоптит, ты знаешь, впереди плохой воздух. Погоди...
  Через миг нежный золотистый свет пролег тропинкой, указав прямо на сидящего Костяного Шахтера. Харлло ухмыльнулся: - Видал? Я уже почти дошел.
  - И что ты принес, щенок?
  - Твои лубки. Еще веревку и нитки.
  - Дай поглядеть на это... Кости. Да, дай их мне... - Имасс протянул костяную руку и схватил лубки, едва Харлло поднес их. Он издал громкий вздох, тихо забормотал... - Клянусь берегами Джагра Тил. Я даже не ожидал... щенок, мои орудия... за ЭТО! Неравный обмен.
  - Я попробую найти кости получше...
  - Нет, дитя. Неравный с моей стороны. Это самец эмлавы, это кости его бедер. Да, они скручены и потрескались. Но... еще... все возможно.
  - Они сойдут для лубков?
  - Нет.
  Харлло опустил плечи.
  Имасс издал тихий смех: - Ах, щенок. Не лубки. Ноги.
  - И ты снова сможешь ходить? О, я так рад!
  - Если я действительно оказался захвачен Ритуалом Телланна... да, думаю, я смогу создать ноги... что тебя тревожит, щенок?
  - Я пробрался вниз тайком. Если они обнаружат...
  - Что будет?
  - Могут побить - но не сильно, чтобы я оставался полезным. Все не так плохо.
  - Тогда быстрее возвращайся.
  Харлло кивнул, но замер в сомнении. - Я нашел закопанное здание. В нем жил ты?
  - Нет. Оно было загадкой даже для Джагутского Тирана. Бесчисленные пустые комнаты, окна в никуда - твердый камень в форме рам. Коридоры тоже вели в никуда - мы исследовали почти все, как помнится, и ничего не нашли. Не пробуй повторять, щенок. Там очень просто потеряться.
  - Лучше пойду. Если удастся придти снова...
  - Не рискуй собственной шкурой. Возможно, скоро я приду к тебе.
  Харлло подумал о смятении, которое может вызвать такой визит - и улыбнулся. Еще мгновение - и он завернул фитиль и поспешил назад.
  Из палок - крепость, чаща, великая стена. Из палок - гигант, восстающий во тьме, и глядеть ему в глаза - все равно что глядеть в двойной тоннель, ведущий туда, вглубь и вглубь, к самым костям земли. И вот он встает и смотрит на тебя... Харлло воображал, но виделось ему не совсем то, что привиделось бы нам. Мрачные видения принадлежат взрослым. Тем, кому придется ответить за содеянное. За слишком многое...
  
  ***
  
  А в городе каждое здание застыло в смертном оскале - или так кажется, когда камень, кирпич, штукатурка и дерево дышат в закатном полумраке и еще не загорелся газ в фонарях, и весь мир набухает тенями, сошедшимися, чтобы унести прочь всякую определенность. Город, нагромождение искусственных утесов и пещер, шепчет о безумии. Фигуры людей спешат скрыться, крысы и кто пострашнее смотрят глазами любопытными и голодными, хриплые голоса доносятся из кабаков и прочих святилищ разнузданности.
  Это город прошедшего дня? Нет, он преображен, захвачен кошмаром, втянут в потусторонний мир, весьма подходящий для двоих, что - небрежно и спокойно - приближаются к воротам одного из имений. У которых стоят двое охранников, нервничающие и готовые прогнать чужаков - ведь Хозяйка Дома находится в резиденции и ценит уединение, ох как ценит. По крайней мере, так можно предположить (Скорч и Лефф долго обсуждали этот вопрос и пришли к убеждению, что, будучи Хозяйкой, она особенно ценит недоступное всем прочим, в том числе... э... приватность). Они держат арбалеты на изготовку, ведь как можно предсказать, кто появится поблизости; к тому же тяжелое оружие приятно баюкать в руках, когда тучи пожрали звезды и луна забыла взойти и проклятые фонари еще не горят. Да, верно, в кольца по сторонам арки ворот вставлены факелы, но что они могут? Только слепить глаза страже, не давая разглядеть ужасы, ворочающиеся прямо за озерцом света.
  Два таких ужаса подходили все ближе. Один был высоченным, широкоплечим, хотя до странности коротконогим; голову его покрывали волосы густые, словно у яка. Он улыбался - точнее, зубы его блестели, а в улыбке ли, не в улыбке ли... Спутник его был столь же высоким, но гораздо более тощим, почти напоминая скелет. Голова его лыса; на лбу в окружении овала из золотой проволочки, вшитой в кожу, красуется сложная татуированная картина. Его зубы тоже видны отчетливо - удлиненные, словно клыки, каждый в колпачке из серебра или золота. Льняной плащ такой длинный, что волочится по мостовой. Спутник его одет подобно дворцовому шуту - ярко-зеленые, оранжевые, красные и желтые цвета с трудом умещаются на коротком жилете; под жилетом надета объемистая рубаха голубого шелка (наглаженные манжеты застряли где-то посредине между локтями и запястьями). Бычью шею обрамляет мерцающе-черный платок; панталоны цвета вермильон завязаны на икрах, открывая аккуратные высокие мокасины.
  - Кажется, - шепнул Скорч, - меня сейчас стошнит.
  - Стоп! - пролаял Лефф. - Сообщите, с каким делом явились - если у вас есть дело. Знайте, что Хозяйка никого не принимает.
  - Превосходно! - громоподобным голосом провозгласил здоровяк. - Значит, мы без промедления удостоимся ее аудиенции. Оранжевоглазый, извести Хозяйку, что Лезан Двер и Бугай Пугай наконец прибыли на службу.
  Лефф фыркнул, мысленно сожалея, что капитан Ном ушел на ужин или перепихнуться с женой или еще куда, так что нельзя передать заботы ему и ни о чем не беспокоиться. Просто стоять у ворот - это вполне в его силах. - Нацеливай оружье, Скорч, - приказал он. - Я поищу кастеляна.
  Скорч метнул на него взор, полный безумного ужаса: - Их двое, Лефф, а стрела одна! Оставь свою.
  - Ладно. Хотя хотелось бы полюбоваться, как ты сменишь стрелу, когда они в десяти шагах. Повезет, если одного зацепишь.
  - Мне хотя бы спокойнее будет.
  - Не надо, господа, - примирительно сказал здоровяк. - Нет нужды тревожиться. Уверяю, нашего прибытия ждут. Разве это не имение леди Варады? Я думаю, оно самое.
  - Варада? - прошипел Скорч Леффу. - У нее такое имя?
  - Заткнись, - шепнул Лефф. - Ты нас идиотами выставишь! - Он не спеша опустил арбалет и вытащил ключ от ворот. - Никому не входить, пока я не вернусь. И тебе тоже, Скорч! Стой где стоишь. Я скоро.
  Когда он исчез из вида, закрыв и заперев за собой ворота, Скорч снова поглядел на двоих незнакомцев. И выдавил улыбку. - Чудный наряд, эй, - сказал он шуту. - Ты клоун или вроде того? Спой нам песенку. Как насчет шутки? Я не силен в шутках, но слушать их люблю. Когда пытаюсь думать и понимать, о чем шутка, мозги прям белеют от усилия. А жонглировать можешь? Я люблю жонглировать, пробовал однажды - сумел удержать два шара сразу. Но учился несколько недель. Недель. Жонглирование требует дисциплины, хотя со стороны кажется легким делом, но ты и я знаем, верно, сколько таланта нужно, чтобы шары держать. Или ты танцуешь, стоишь на голове и...
  - Сир, - прервал его великан, - я не шут. Не фигляр. Не клоун, не певец и не плясун.
  - О. Цвета не различаешь?
  - Стражника смутил твой прикид, Пугай. - Голос у тощего оказался также на редкость тонким. - Местные наряды на редкость обыденны, лишены фантазии. Разве ты еще не заметил?
  - Заметил. Разумеется. Столкновение культур...
  - Вот оно! - крикнул Скорч. - Твои одежды, верно. Столкновение культур - очень подходящее выражение. Может, ты кукловод? Я люблю кукольные представления, они так на жизнь похожи, даже если вместо голов сморщенные яблоки или...
  - Увы, я не кукольник, - прервал его Пугай и тяжело вздохнул.
  За спиной Скорча скрипнули створки ворот. Повернувшись, он увидел Леффа и Усерлока. Кастелян проплыл мимо, направившись прямиком к гостям.
  - Ну, вы двое запоздали!
  Пугай фыркнул: - Попробовал бы выбраться из-под обрушенной горы, Усердник. Проклятое землетрясение безо всякой причины...
  - Не совсем, - возразил Усерлок. - Проявил себя известный нам молот. Признаюсь, подумал, что никогда больше не увижу ваших пога... приметных лиц. Вообразите, как я удивился, услышав от караванщика...
  - Подобные слухи, - вмешался тот, кого, по верному суждению Скорча, звали Лезан Двер, - к тому же, без сомнений, многократно перевранные и преувеличенные тобой, могут подождать. Дорогой Усердник, возмечтавший никогда не увидеть наших прекрасных лиц! У тебя новая хозяйка, и ей нужны охранники имения. Мы как раз без работы. Не правда ли, судьба иногда умеет плести узор без узлов?
  - Верно, Лезан. Да, охрана имения. Видишь ли, у нас уже есть двое. И капитан стражи, который сегодня отлучился. Если вы пойдете за мной, мы встретимся с Хозяйкой.
  - Превосходно, - заявил Пугай.
  Скорчу и Леффу пришлось посторониться, когда трое прошли в ворота. Закрыв замок, Лефф поглядел на приятеля: - Нас Хозяйка ни разу не вызывала! Нас не ценят!
  Лефф подобрал арбалет. - Потому что мы на самой нижней ступени, вот что. Снова на нижней! Мы-то думали, что влезли наверх. Да, Тор влез - капитан и все такое. Но погляди на нас - мы нанялись первыми, а до сих пор стоим снаружи!
  - Что же, думаю, есть разница между охраной ворот и охраной двора. Нас неправильно информировали, вот и все.
  - Как это?
  - У тебя глаза оранжевые.
  - Меня тоже неправильно информировали.
  - Ты так думаешь?
  - Если такой умный, Лефф, мог бы пробиться в охранники двора!
  - Если бы я был один, так и сделал бы.
  - Если бы ты был один, Усерлок тебя не нанял бы. Разве что чистить нужники!
  - Был бы внутри, по крайней мере!
  Да, тут Лефф оказался прав. Он вздохнул и поглядел на улицу: - Смотри, фонарщики идут.
  - Давай их застрелим!
  - Ты что, хочешь, чтобы нас выгнали?
  - Просто шучу, Лефф.
  
  ***
  
  Бывают взоры убийственные, и бывают взоры, сравнимые с пыткой. Они сдирают кожу тонкими, длинными полосками, и кровь течет ручьями. Они давят на глаза, потом дергают, пока не растягиваются сухожилия, влажные жилы, крепящие глазные яблоки на месте - и в конце концов глаза оказываются висящими на носу. Да, пытка, доставляющая холодное удовольствие. Оценивающий взор палача.
  Неудивительно, что Торвальд Ном столь торопливо проглотил ужин, забывая разжевывать куски; сейчас его начало мучить несварение желудка. Он едва удерживался от стонов, помогая Тизерре очищать тарелки и так далее, и зловещее молчание растягивалось, пока супруга продолжала бросать на него ужасающие взгляды, тщательно маскируя их под сочувственно-любовные.
  Был вечер, время возвращаться в имение. О прекрасные смертельные моменты семейной идиллии, вы хрупки, как и все подобные моменты - увы, пришло время позаботиться о карьере и ответственность за порученную работу снова выходит на первый план.
  - Сладкая, я должен уйти.
  - О, неужели?
  - Да. До полуночи. Не скучай.
  - День выдался трудный. У меня два новых заказа. Сомневаюсь, что проснусь, когда ты вернешься, дорогой.
  - Постараюсь пройти тихонько.
  - Разумеется.
  Дежурный поцелуй.
  Пусть так. Милая беседа, подытожившая короткий отдых; разумеется, всякое слово было уловкой и ловким обманом. Торвальд отлично понимал, что на самом деле им хотелось сказать примерно вот что:
  "- Дорогая, от твоей доброты хочется бежать на работу со всех ног.
  - Ох, у тебя живот заболел? Надеюсь, ты проблюешься на своих стражников, едва дойдешь до ворот.
  -Да. Полночь нагрянет внезапно, и я стану считать каждый шаг до ожидающей дома дыбы. Буду молить Беру и всех прочих Властителей мира, чтобы ты уснула к моему приходу. Или хотя бы притворилась.
  - У меня был трудный день, муженек. Только подумать, сколько бед я из-за тебя перенесла! Когда вернешься, я буду видеть во сне страшные казни, и каждая сцена усилит приятную улыбку на моей сонной роже.
  - Я лягу на расстоянии руки от кровати, замру как половая доска и ни издам ни звука.
  - Да уж постарайся, милый".
  Ах уж этот дежурный поцелуй, чмок-чмок.
  Синие огни раскрасили улицы, по которым торопливо шел Торвальд Ном, синие огни и грустные думы, воистину синяки негодования; дома столпились по сторонам улицы, нависая над ним, пока не стало казаться: он плывет по канализации, как особо вонючий кусок дерьма. Да, недовольство и презрение жены - страшная вещь.
  Княжеская зарплата оказалась не важна. Гибкий график дежурств едва ли заслужил один небрежный кивок. Явная законность работы вызвала всего лишь хмурое хмыканье. Даже тот факт, что Торвальд получил звание Капитана Стражи Имения, тогда как Скорч и Лефф стали мелкой сошкой под командованием сошки чуть побольше (ну, тут он немного преуменьшает) обеспечил ему только временное послабление. Он заслужил бурю визгливой ярости - ох, он ждет ее, уже ждет. Он знает. Она знает. Он знает, что ей нравится сдерживаться, нависнув громадной секирой над желудем его головы.
  Да, он променял рабство вот на это.
   Такова сила любви, очарование домашнего уюта, бегства от одинокой заброшенности. Нельзя ли по - другому? Спросите его позже.
  Вперед же - вон виднеются невысокие, но прочные стены имения, торжественно оформленный вход, у которого неровно мерцают два факела - в таком свете фигуры его грозных подчиненных выглядят достойными доверия. Почти.
  Ни один из них не следит за улицей. Похоже, вместо этого они спорят.
  - А ну-ка, вы! Бдеть! - крикнул Торвальд Ном самым своим суровым голосом, но тут же подпортил эффект, громко и утробно рыгнув.
  - Боги! Тор пьяный!
  - Хотелось бы. Я в разладе с ужином. А с вами что такое? Так зеваете и бурчите, что слышно с другого конца улицы.
  - У нас два новых дворовых охранника, - сообщил Лефф.
  - Дворовых? Ты хотел сказать - охраняющих двор?
  - Я сказал то, что хотел сказать. Если они охраняют во дворе, значит, они - дворовые охранники. Капитану надо бы разбираться в подобном, Тор.
  - Сам знаю. Меня слово смутило. Да, двор охранять необходимо, ведь возможность проникновения недруга мимо вас двоих... э... весьма возможна. Ну, значит, вы их видели? Кто такие?
  - Дружки Усерлока - они звали его Усердником, - ответил Скорч, выпучив глаза, а потом покосившись в сторону. - Старые дружки из-под какой-то горы.
  - О, - произнес Торвальд.
  - Она разрушилась, - добавил Лефф.
  - Дружба? А, гора. Разрушилась.
  Лефф подошел и подозрительно принюхался: - Ты точно не пьян, Тор?
  - Конечно, нет! Просто Скорч не по делу болтает.
  - А что по делу?
  - Вот снова. Слушай, Лефф! От тебя требуется открыть ворота. Всё! Я пойду встречусь с вашими новичками.
  - Ищи их во дворе, - посоветовал Лефф.
  Ох, похоже, женушка оказалась права. Похоже? Точно права. Эти два идиота - его друзья; как это характеризует Торвальда Нома? Ну, лучше не думать. Она ведь сама обо всем успела подумать, не так ли?
  Торвальд успел сделать два шага по двору имения - и замер. "Усердник? Усердный Лок? Лок Безземельный из Одноглазого Кота!"
  - Ах, капитан, вы очень вовремя. Позвольте представить двойх новых стражников.
  Торвальд вздрогнул, когда Усерлок двинулся к нему. Капюшон, маска, зловещие глаза, весь в обмотках - скрывает то, что сделали с ним в городе, в котором он долго жил - да, но ведь позор надолго не скроешь! - А, добрый вечер, кастелян. - Сухой рот с трудом ухитрился вымолвить обыденное вежливое приветствие. Он весь затрясся, разглядев выплывающие из-за Усерлока фигуры.
  - Капитан Торвальд Ном, этот господин в веселых одеждах - Бугай Пугай, а его скромный спутник - Лезан Двер. Оба прибыли с севера и не имеют связей, способных вызвать конфликт со служебными обязанностями - как вам известно, Госпожа Варада из Дома Варада настаивает прежде всего на таком условии. Я уже осмотрел их снаряжение и распределил по комнатам. Капитан, что - то не так?
  Торвальд потряс головой. И - прежде чем вернул себе давно отточенное чувство меры - успел ляпнуть: - Но где их маски?
  Волосатый великан нахмурился. - О, - сказал он, - это на редкость неприятно. Убеди меня снова, Усердник. Прошу.
  Кастелян долго молчал. Наконец взмахнул тряпичной рукой: - Увы, Пугай, репутация приклеивается к нам. Наш капитан явно много путешествовал. Одноглазый Кот? Будем надеяться, он никогда не приближался к этому вонючему, предательскому логову воров, убийц и кого похуже.
  - Никогда там не был, - поторопился согласиться Торвальд. - Но рассказы о, э... нанятых для устранения малазанского кулака... и о том, что стряслось потом...
  - Подлая ложь, - тонко, с придыханием произнес Лезан. - Радуга обмана, вечно воздвигаемая теми, что скрывают личный интерес под одеянием правдивости. Сплошная ложь, капитан. Подлая, презренная, губительная ложь. Уверяю, мы выполнили задание, мы загнали кулака и его боевых магов в недра горы...
  - Ты и Бугай Пугай, то есть. Усердный Лок, со своей стороны... - Тут Торвальд наконец окончательно решил, что выказывать всю глубину своей осведомленности не следует. - Услышанные мной рассказы, - добавил он, - были из вторых уст, или даже из третьих, все перевранные, куча ненужных подробностей - кто смог бы отделить истину от фантазий?..
  - Действительно, кто? - Кастелян вновь махнул рукой. - Капитан, мы должны быть уверены, что тема наших прошлых злоключений не будет поднята еще раз, в любой компании, а в особенности в компании ваших неустрашимых приятелей - охранников.
  - Тема закрыта раз и навсегда, - заверил Торвальд Ном. - Что ж, мне лучше идти в контору. Поработаю над... гм... расписаниями. Кажется, ночные смены теперь закрыты, а что касается дневных...
  - Все как прежде, - оборвал его кастелян. - Потребности в дневной охране практически нет. Расчет рисков и так далее. Нет, капитан, новых стражников нам не надо. Хватит четырех.
  - Отлично. Расписание будет проще составить. Ну, был раз познакомиться, Лезан Двер, Бугай Пугай. - Торвальд Ном пересек двор строевым шагом, направившись прямиком в свою крошечную конторку. Закрыв за собой шаткую дверь, уселся на стул, для чего потребовалось перелезть через стол. И сгорбился, закрыв голову руками. Он был весь покрыт потом.
  Знает ли госпожа Варада об их... прошлом, о том, что земля за их спинами покрыта кровью и... чем похуже? Ну, она же наняла Усердника, не так ли? Но разве это хоть что-то значит? Он исковеркал имя, которое не было настоящим его именем. Идиотское прозвище, придуманное жителями Одноглазого Кота. Как и Бугай Пугай. Что до Лезана Двера, ну, может быть, это настоящее, природное имя. Лишь один из троих носит маску, и маска у него местного образца, без краски и знаков отличия. "Она могла не понять! Она может оставаться совершенно слепой, неведающей, неготовой, не знаю что!"
  Он снова перелез через стол, выпрямился и пригладил одежду - уж насколько сумел. Это не должно быть трудным. Капитан ищет аудиенции Хозяйки. Вполне разумно. Разве что... официальный путь лежит через кастеляна, а это не годится. Нет, нужно быть поумнее. По сути, он должен... проломиться. Холодный пот вдруг отрезвил его на полпути от стола к двери конторки (всего лишь сажень, едва хватает, чтобы повернуться).
  Итак, Лезан Двер и Бугай Пугай будут патрулировать двор. Кастелян Лок Безземельный будет в своей конторе, там, в нижнем этаже. А может, в личных покоях - сядет, не спеша разворачиваясь или разоблачаясь. Как хотите это называйте.
  В задней стене пристройки есть окно. Простые ставни, нехитрая защелка. Из него он мог бы влезть на крышу, а та достаточно близка к боковой стене главного здания - он сможет перескочить, найти пару зацепок для рук и вскарабкаться на верхний этаж, где обитает Госпожа. Еще рано, так что она не должна оказаться спящей или в неглиже.
  Но как леди отреагирует на нарушение капитаном ее уединения? Что ж, он сумеет объясниться. Проверка безопасности имения (если она скажет, что безопасность не соблюдена, он станет настаивать на приглашении новых охранников - на этот раз здравых рассудком, достойных доверия охранников. Не массовых убийц. Не садистов. Не тех, чья принадлежность к роду человеческому открыта для сомнений. Таким образом он сможет найти противовес уже нанятым стражам).
  Все это звучит столь разумно, верноподданно. Как подобает капитану.
  Он с трудом повернулся и открыл дверь. Выглянул в щелку, убеждаясь, что казарма пуста - естественно, она оказались пустой, ведь чудо-стражники на работе! Торвальд прокрался к окошку. Открыл защелку, распахнул ставни. Еще один осторожный взгляд - на этот раз наружу. Стена имения в десяти шагах. Главный дом слева, конюшни справа. Они будут проходить здесь? Весьма вероятно. Ну же, если прыгнуть сразу, в этот самый миг...
  Присев на подоконник, Торвальд Ном высунулся наружу и поставил ноги за водосток. Надавил, пробуя прочность; удовлетворившись тихим скрипом, торопливо влез на покатую крышу. Протянул руку вниз и закрыл ставни.
  Потом перекатился на спину и замер. Он подождет, да, пока чудовища не протопают снизу.
  Глиняная черепица врезалась в спину. Что это - стук башмаков? Шелест льна по камням мостовой? Или это... черт дери, он вообще ничего не слышит! Куда подевались треклятые охранники? Он сел и пополз наверх крыши. Поглядел вниз - и вот они, играют в кости около стены с воротами.
  Нужно бы их вздуть за такое! Ну, даже Усерлок не смог бы...
  Легок на помине! Усерлок приближался к подчиненным. Голос его донесся до Торвальда: - Разброс изменяется, Лезан?
  - О да, - ответил тот. - Все хуже. Возможности уменьшаются. Очень неудачно.
  Бугай Пугай что-то проворчал. Затем сказал: - У нас был выбор. Идти на юг или на север. Нужно было на север.
   - Не помогло бы. Ты сам отлично понимаешь, - отозвался Усердный Лок. - Где ваши маски?
  Лезан Двер вновь кинул кости о стену и нагнулся, рассматривая разброс.
  - Мы их выбросили, - сказал Пугай.
  - Сделайте новые.
  - Не хотим, Усердник. Точно не хотим.
  - Сам вижу. Но и это ничего не изменит.
  Ох. Торвальд подумал, что мог бы сидеть и слушать идиотов всю ночь. Но ему следует воспользоваться преимуществом их беззаботности. Он поудобнее устроился на крыше, присев на корточки, и оглядел главный дом. Ого, там балкон. Что же, это не очень разумно.
  Ну, сможет ли он прыгнуть, не устроив шума? Конечно, сможет - он ворует много лет, ворует удачно - если не учитывать все аресты, штрафы, тюрьму, рабство и так далее. Торвальд помедлил, оценивая расстояние, решая, за какую часть ограждения цепляться - и швырнул тело через пустоту. Удача! Почти бесшумно! Он заболтал было ногами, но тут же запрыгнул на балкон. Балкон был узким, загроможденным горшками, в которых торчали засохшие растения. Теперь можно открыть замки и проскользнуть в комнаты верхнего этажа. Раз плюнуть, не так ли? Надежнее, чем ползти по внешней стене, когда трое глупцов еще болтают внизу - один случайный взгляд вверх, и он замечен. Самое последнее, что он хочет видеть - это как один из них вытаскивает мечи (не то, чтобы он видел у них мечи, но...). Торвальд коснулся двери балкона. Не закрыта! О, дела действительно наладились. Что же, он может пройти внутрь и оказаться...
  - Прошу, капитан, садитесь.
  Она полулежала в плюшевом кресле, едва видимая в полумраке комнаты. Вуаль? Да, вуаль. Какие-то темные просторные одежды, возможно, шелка. Длиннопалая рука в серой перчатке держит бокал. Напротив - еще одно кресло.
  - Налейте вина. Да, там, на столике. Проблема с этим путем - с крыши пристройки - в том, что вся крыша просматривается из любой комнаты этой стороны дома. Полагаю, капитан, вы либо проверяете безопасность имения, или желаете переговорить со мной тайно. К сожалению, любая иная альтернатива меня не порадует.
  - Действительно, Хозяйка, я проверял... кое-что. И да, - добавил он, собрав столько апломба, сколько смог, и подходя к столу, чтобы налить янтарного вина, - я желаю поговорить с вами тайно. Относительно кастеляна и двоих его новых охранников.
  - Они здесь... лишние?
  - Можно и так сказать.
  - Не хотелось бы огорчить вас.
  Он сел. - Огорчить, Хозяйка?
  - Скажите, охранники ворот именно такие бестолковые, какими кажутся?
  - Они окажутся ценным приобретением, Хозяйка.
  - Неужели?
  - Вы можете удивиться, - сказал Торвальд, - но они многое повидали в жизни. И многому научились. Охраняли караваны, были вышибалами, громилами на службе у банд, охотниками за головами. Неуклюжими их делает всего лишь официальность нынешней службы. Но они скоро привыкнут.
  - Надеюсь, не распустятся.
  "Понятно", подумал Торвальд Ном. "Она на что-то намекает. Вот только я не знаю, на что". - Хозяйка. Насчет Усерлока, Лезана и Пугая...
  - Капитан, я так понимаю, вы отбились от Дома Ном. Нехорошо. Я всегда советую исправлять старые ошибки. Примирение необходимо для выживания.
  - Я подумаю над этим, Хозяйка.
  - Подумайте. А теперь прошу уйти. По лестнице. Сообщите кастеляну, что я желаю с ним побеседовать - нет, ваша личная встреча со мной не будет иметь дурных последствий. На деле я растрогана вашей заботой. Преданность - главнейшая черта семьи Ном. О, и допейте вино, капитан.
  Он торопливо повиновался. Потом закрыл дверь балкона. Поклон госпоже Вараде, коридор, лестница вниз... Он ощущал себя малость одуревшим. Вино? Нет, не вино. спустившись на нижний этаж, он вышел через главное крыльцо и пересек двор, направляясь к кастеляну и его дружкам.
  - Кастелян Усерлок, - позвал Торвальд, с удовольствием заметив, что все трое виновато дернули головами при звуке этого имени. - Госпожа желает немедленно вас видеть.
  - О? Разумеется. Благодарю, капитан.
  Торвальд Ном проследил, как он уходит, и обернулся к Лезану Дверу и Пугаю. - Интересные у вас занятия. Я обязан объяснить ваши обязанности, ведь кастелян об этом забыл. Вы должны обходить двор, желательно через неравные интервалы времени, используя разные пути, чтобы избежать предсказуемости. Особенно заботьтесь о темных участках, хотя брать фонари или факелы не советую. Вопросы есть?
  Пугай улыбался. Потом поклонился: - Разумные указания, капитан. Спасибо. Мы немедля приступим к работе. Лезан, собирай гадательные кости. Пора заняться обязанностями усердных охранников.
  "Гадательные кости! Боги подлые!" - Разумно ли полагаться на жутких богов, определяя вкус ночи?
  Лезан Двер прокашлялся и оскалил металлические клыки: - Как скажете, капитан. Гадание - неточная наука. Мы не должны чрезмерно полагаться на подобные вещи.
  - Э... верно. Что же, хорошо, я пойду в контору.
  - Снова, - сказал, широко улыбнувшись, Пугай. Торвальд решил по пути в контору, что в его улыбке нет ничего приятного. Как и в улыбке второго. Да вообще в них обоих. И в Усердном Локе тоже. Кровохлёб, Желчеплюй, Отравитель, у него так много прозваний. Скоро ли он заслужит новое? А Бугай Пугай? Лезан Двер? Что задумала госпожа Варада?
  Неважно, неважно. У него есть контора. Едва он перелез через стол и уселся на стул¸ как ощутил себя почти что важной персоной.
  Ощущение продержалось несколько ударов сердца, что было очевидным достижением. Несколько драгоценных мгновений без мысли о проклятой троице. Ни об одном из них.
  "Сделайте новые маски.Что он имел в виду? Ренегат - сегуле останется ренегатом, пути назад нет. Предположительно, ведь кто из нас хорошо знает сегуле? Сделайте новые маски, сказал он. Каково!
  А где он потерял нормальные советы? Постирай одежду, Лезан Двер, пока в ней пауки не расплодились! А ты, Бугай Пугай, выбери два цвета, и чтобы они не оказались несовместимыми. Прошу. И насчет мокасин...
  Маски! к чертям маски!"
  Вдруг желудок его взыграл, к горлу снова подступила желчная горечь. "Всегда пережевывай пищу, Тор. К чему такая спешка! День еще не окончен, есть время. Жуй, Тор, жуй! Нежно и медленно, словно корова. Тогда тебе все будет пустяки. Для коровы ведь все вокруг пустяки. Да.
  Пока не опустится топор".
  Он сидел в своей конторке, скорчившись за столом, и состоянию его никто не стал бы завидовать.
  
  ***
  
  - Похоже, она его травит.
  Скорч выпучил глаза, пораженный такой идеей. - Зачем бы ей?
  - Из-за тебя, - пояснил Лефф. - Она ненавидит тебя, Скорч, потому что ты вечно втягивал Тора в неприятности; теперь она решила, что ты снова сделаешь это, вот и решила его отравить.
  - Что за чепуха. Если он ей важен, она не станет его убивать!
  - Не убьет, но сделает больным. Забыл, что она ведьма? Ей такое - раз плюнуть. Конечно, лучше бы ей отравить тебя.
  - Ни крошки от ее еды не коснусь, помяни мое слово.
  - Если она решила, что тебе пора помирать - ничего не поможет. Боги, я так рад, что я не ты.
  - И я тоже.
  - Что?
  - У меня глаза оранжевые. Было бы ужасно, если бы мы оба стали с оранжевыми глазами, смотрели бы друг на друга как в зеркало, ведь я страх как не люблю смотреться на самого себя, а тут пришлось бы дважды смотреться. Нет, спасибо, вот что я скажу.
  - Кому ты скажешь?
  - Уже сказал.
  - Да ну? Не знаю, что ты сказал, Скорч, и это правда.
  - И хорошо. То, что я сказал, не для тебя было предназначено.
  Лефф принялся оглядываться, но никого еще не обнаружил. Никого ведь поблизости не было, так что не стоило и оглядываться!
  - К тому же, - сказал Скорч, - это тебя отравили.
  - Меня не отравили, Скорч. Это была ошибка, неправильный диагноз. Цвет уже пропадает...
  - Нет, не пропадает.
  - Да. Пропадает.
  - Нет. Не пропадает.
  - Будь я ты, я прекратил бы болтать...
  - Не начинай снова!
  Благословенные судьбы! Оставь их им, умоляет сие округлое эго. Ночь тянется, город сохраняет гранитную улыбку, тени танцуют на краю тьмы. Запоздавшие работники выкрикивают цены на свои услуги, уместные, но и сомнительные. Певцы поют, пьяницы пьют, воры занялись воровством; тайны повсюду, но вы не принадлежите к ним и это, друзья, горькая истина.
  Словно крысы, мы огибаем островки света, отыскивая иные места, иные сцены, безмятежные и вместе с тем подлые.
  Идите за мной, о, идите!
  Благодетель всего космополитического, раздаватель благословений всему людскому и человеческому (благослови их сердца, черствые, но и милостивые, благослови их мечты и благослови их кошмары, благослови их страхи и любовь, страхи перед любовью и любовь к страху, благослови также и обувь их, сандалии, ботинки и тапки, ибо ходят в них сплошные чудеса, ах! столь необычайные чудики!) Крюпп Даруджистанский шел по Великой Улице в горькой исключительности, отбрасывая необычайно большую, поистине громадную тень, словно прилив окатывавшую лавки и ценники под оценивающими взорами лавочников, минуя лотки с фруктами и сочными пирогами, корзины с ягодой, сушеной рыбой и странными кожистыми штучками, которые некоторые люди едят, считая себя поглотителями оздоровления, мимо сосудов с винами и напитками всяческих размеров, мимо ткачей и портных, мимо старой арфистки с шишками на пальцах и тремя струнами на арфе и песенкой о колышке и дырочке и мёде на прикроватном столике - она поймала монетки и мигом улизнула! - и кусков тканей, непонятно откуда привезенных, и брюк в проеме двери и кольчуг и колодок для бездушных и делающих камни для изголовий и мочащихся в урны, мимо трижды разведенного старца с узлом пожитков и стайки детишек, идущих за ним и привлеченных запахом крови и чего погуще. Мимо свечников и фитильщиков, глотателей огня и делателей песочных куличиков, мимо проституток, что на каждом апатичном шаге источают понимающие улыбки и жесты, будящие в людях ощущение мягкости мест тайных или, к крайней мере, скрытых от глаз - глядите, как рождается осознание, течет отливом истраченной юности и королевских сновидений, и они вздыхают и зовут: "Крюпп, милый мужчинка! Крюпп, не заплатишь ли за это? Крюпп, женись на нас всех и сделай нас честными!" И Крюпп торопливо пробегает мимо, ай, ай, как страшно вообразить подобное будущее! Скалки жен (да это будет целый строевой лес!), болтовня шлюх!
  Минуем эти ворота, слава богам, в тоннель и наружу, и вот Цивилизация строго и четко замаячила вдали, и прямая его тень шествует, оживленная в одиночестве, и момент этот предоставляет времени достаточно, чтобы изучить итоги недавних проходов по жизни.
  Из рукава извлекаются усаженная ягодами булка, спелый померанец, фляга мятного вина; из второго - новый серебряный столовый нож с монограммой Дома Варада (ох ты, откуда он здесь взялся?), и на полированном лезвии - удивительно! - уже маняще поблескивает слой масла, смешанного с медом - как много вещей скопили эти руки, пухлые, но ловкие, и как много их пропадает в гостеприимном рту под искушенным нёбом, как и подобает продуктам кулинарных искусств, ведь смешение простых продуктов порождает исключительный шедевр - мед, масло и - ох! - джем и тесто и сыр и плоды и копченый угорь... тьфу! безразмерный рукав предал его! Скорее вина - смыть непристойный (и на редкость жестокий!) привкус!
  Руки снова свободны (на время), можно изучить новую рубашку, смесь ароматизированных свечей, комки шелковых ниток, отличные штаны и расшитые золотом сандалии, мягкие словно любая из четырех щек Крюппа; а вот кондом из козлиных кишок - боги, откуда он здесь взялся? Ну, пора заканчивать восхищение на редкость удачными ночными покупками - если та карга обнаружит, что на арфе остались всего две струны, каково придется лошади?
  Наконец он встал перед самым суровым из суровых особняков. И двери широко раскрылись, приглашая и позволяя, и Крюпп приглашенный позволил себе войти.
  Ступени и украшенный резьбой, хотя и строгий коридор, новые ступени, на этот раз под ковровой дорожкой и вьющиеся кверху, и еще коридор, а потом потемневшая дверь и - ох, отгоним эти защитные чары, силы благие! Внутрь.
  - Как ты смог... да ладно. Садись, Крюпп, устраивайся поуютнее.
  - Мастер Барук столь добр. Крюпп сделает по слову его и со всяческим облегчением плюхнется в кресло, вытянет ноги - ох, он чуть их не протянул, скажем честно. Какое утомительное путешествие, о Барук, возлюбленный друг Крюппа!
  Похожий на разжиревшую жабу демон подполз к ногам гостя и с фырканьем свернулся клубком. Крюпп протянул ему кусок сушеного угря. Демон понюхал и с удовольствием схватил пищу.
  - Дела действительно так плохи, Крюпп?
  Крюпп пошевелил бровями: - Подобные путешествия заставляют нас страдать от иссушения, мучиться жаждой.
  Алхимик сказал со вздохом: - Наливай.
  Просиявший улыбкой Крюпп вытащил из рукава длинную пыльную бутылку (уже откупоренную). Изучил печать на темно-зеленом стекле: - Ух ты! Ваш погреб воистину превосходен! - Из второго рукава явился хрустальный бокал. Гость налил вина. Пригубил и облизал губы. - Необыкновенно!
  - Удалось закончить некоторые приготовления, - сказал Барук.
  - Друг Барука Крюпп весьма впечатлен. Можно лишь гадать, каким образом можно оценить события столь судьбоносные. Если вы склонны к гаданиям. Но слушайте - похороненные врата скрипят, осыпается пыль, скрежещут камни! Могут ли особы столь скромные, как мы, надеяться помешать неизбежной неизбежности? Увы, время перемалывает всё. Судьба прядет нить, и даже боги не догадываются, когда и как суждено им пасть. Даже луна спотыкается, всходя на небосвод. Звезды блуждают, скалы падают вверх, обманутые жены прощают и забывают - о, наступило время чудес!
  - Именно это нам и нужно, Крюпп? Чудо?
  - Кажется, что каждое мгновение текуче, хаотично и хрупко - но Крюпп отлично знает, что однажды мгновения выстроятся в стройную линию и любое отклонение станет лишь незначительной трещиной, тонкой складкой, малым изгибом. Великие силы вселенной давят ткань нашей жизни, словно гири. Богатый и бедный, скромный и честолюбивый, щедрый и жадный, честный и лживый - все раздавлены. Хрусть! Треск, вонь, жижа! Какое дело Природе до усыпанных каменьями венцов, столбиков монет, обширных имений и горделивых башен? Короли и королевы, тираны и разбойники - все подобны мошкам на лбу мира!
  - Ты советуешь глядеть на все в широкой перспективе. Это очень разумно - для историка грядущих веков. К сожалению, для нас, вынужденных жить сегодня, подобный взгляд не приносит утешения.
  - Увы, Барук говорит правильно. Живя, мы умираем. Стенания смерти - привычная песнь мира. Как правильно, как грустно. Крюпп попросит вот о чем: рассмотрите две сцены. В первой злой и разочарованный мужчина забивает до смерти другого. В переулке, где-то в районе Гадроби. Во второй - человек весьма богатый составляет заговор со столь же богатыми согражданами, намереваясь снова поднять цены на зерно, сделав стоимость каравая столь неприлично высокой, что семьи будут страдать от голода, дети умирать, их родители становиться преступниками. Обе эти сцены показывают насилие?
  Верховный Алхимик стоял, смотря на Крюппа сверху вниз. - Только в одной сцене мы видим кровь на руках человека.
  - Да, обличающие красные пятна. - Крюпп налил еще вина.
  - Есть, - продолжил Барук, - множество схем, при помощи которых богатые доказывают свою невиновность. Неудачное стечение обстоятельств, непредвиденные расходы, законы спроса и предложения и так далее.
  - Да. Изобилие оправданий, так мутящее воду, что никто не заметит примесь красного.
  - Но результатом являются нищета, страдания и тревоги, отравляющие душу. Можно сказать, что торговцы зерном ведут незаметную войну.
  Крюпп смотрел на вино за хрустальной стенкой бокала. - И бедняки остаются бедняками, а может быть, беднеют еще сильнее. Работники работают все больше за все меньшую плату, они вынуждены принимать самые тяжелые условия - что, в свою очередь, позволяет работодателям набивать мошну. Говорят, что должно существовать равновесие, что в вечной войне следует придерживаться определенных рамок, иначе наступит анархия. Стоит поднять цены на зерно слишком высоко, и случится революция.
  - В которой разоряются все.
  - Поначалу. Пока не возникнет новое поколение богачей, не начнет обирать бедных. Баланс состоит из дисбалансов и кажется: это будет продолжаться вечно. Увы, широкая перспектива показывает, что это не так. Структура общества более хрупка, чем нам кажется. Тот, кто слишком полагается на ее прочность, будет до глубины души поражен, заметив признаки полного краха. А потом волки сомкнут круг. - Крюпп воздел палец. - Но следите за теми, кто готовы схватить корону. Каждый хочет стать самым богатым, самым свободным. О, они очень опасны в настоящий момент, и это не преувеличение. Они очень опасны. Остается лишь молиться. Восхваляя прах.
  - Призывая конец.
  - И новое начало.
  - Знаешь, друг, я ожидал от тебя большего.
  Крюпп улыбнулся, опустил руку и коснулся бугристой головы демона. Тот лениво заморгал. - Крюпп придерживается перспективы столь обширной, как его талия - а талия его, как вам известно, необъятна. В конце концов, есть ли конец и начало у круга?
  - Еще новости?
  - Города живут в спешке. Глядят только вперед. Ничто не меняется, хотя меняется всё. Убийца бродит в районе Гадроби - но Крюпп подозревает, что вам о нем известно. Ассасины строят заговоры. Вы знаете и это, друг Барук. Любовники встречаются или мечтают о встрече. Дети дерутся с неведомым будущим. Люди уходят в отставку, добровольно или нет, строят новые планы и сталкиваются со старыми врагами. Завязывается дружба, и дружба распадается. Всему свое время, достойный алхимик, всему свое время.
  - Слова твои не ободряют, Крюпп.
  - Разделите со мной сей необычайный напиток!
  - Погреба защищают десятки чар - вдвое больше, чем в прошлый твой визит.
  - Неужели?
  - Но ты не потревожил ни одну.
  - Необычайно!
  - Да уж.
  Демон рыгнул, и комната заполнилась тяжелый запахом копченой рыбы. Даже он сам поморщился и сомкнул щели ноздрей.
  Крюпп расцвел улыбкой и достал несколько ароматических свечей.
  
  ***
  
  Походящее на спутанные петли кишок собрание труб, клапанов, медных шаров, заслонок и выпускников занимало целый угол большой комнаты. От странного механизма доносились ритмичные (и весьма заразительные) вздохи и стоны, бормотания и зловещие шепотки. Наружу торчали шесть сопел с креплениями для труб или шлангов (в настоящий момент из них вырывались столбы синего пламени, отчего воздух стал сухим и даже слегка потрескивал). Баратол и Чаур работали целый день голые по пояс, и торсы их стали скользкими от пота.
  Большая часть оборудования жалкой пекарни была демонтирована и перенесена на тесный задний двор. Чаур стоял на коленях, стирая тряпкой грязь и мучную пыль с отлично пригнанных друг к дружке каменных плит. Баратол осматривал основания трех горбатых печей. Он с радостью заметил, что в кирпичную кладку кое-где вставлены большие блоки пемзы. В задние стенки печей входили трубы с газом; под очагами располагались горелки из овальных трубок с отверстиями. Можно ли переделать печи в низкотемпературные горны? Вероятно. У дальней стены стояли медные корыта для замеса теста - они послужат для закаливания кузнечных изделий. Он купил в прибывшем из Крепи караване наковальню (прежний ее заказчик, к сожалению, умер, пока предмет еще был в пути). Простая форма, рассчитанная на возможность перевозки - работа ривийцев, как ему сказали. Не такая большая, как нужно ему, но на первое время сойдет. Различного типа щипцы и прочие инструменты нашлись на развалах в западной части города (в том числе отличный молот аренской стали, без сомнения, украденный у кузнеца малазанской армии).
  Завтра он в первый раз закажет дрова, уголь, кокс, сырую медь, олово и железо.
  Было уже поздно. Баратол выпрямился, закончив осмотр печей, и сказал Чауру: - Хватит на сегодня, дружище. Мы в грязи, да - но если покажем монету, в ближайшем ресторанчике нас накормят. Может быть. Не знаю как тебе, но мне кружка холодного пива была бы в самый раз.
  Чаур поднял голову. Перепачканное золой и грязью лицо расплылось в широкой улыбке.
  Тут дверь чуть не слетела с петель, и внутрь ворвались шестеро типов самого неприятного вида. Они начали озираться, помахивая дубинками и молотками. Еще через миг вошла хорошо одетая женщина, протолкалась между громилами и улыбнулась Баратолу: - Уважаемый господин, вы занимаетесь незаконной деятельностью...
  - Незаконной? Уверен, что это преувеличение. Но, прежде чем ты прикажешь своим негодяям устроить погром, я должен сообщить, что я не только открыл клапаны, но и испортил заслонки. Иными словами, любое повреждение приведет к возникновению, э, огненного шара, вполне возможно, способного разрушить изрядную часть квартала. - Помолчав, он добавил: - Такое намеренное разрушение будет воспринято как нечто... гм... незаконное. К вам-то никаких претензий не будет, ведь все вы умрете, но пославшая вас Гильдия заплатит огромный штраф. Он ее, пожалуй, разорит.
  Улыбка женщины давно успела погаснуть. - О, да ты большой умник. Что же, если нам не удастся разнести твою лавочку, придется заняться самим тобой.
  Баратол прошел к разделочному столу, вытащил кожаный мешок и достал из него круглое глиняное яйцо. Поглядел в лицо женщины, на ее громил и с удовольствием отметил внезапную их бледность. - Да, это морантская гренада. Малазане зовут такую долбашкой. Попробуйте напасть на меня и моего компаньона, и я с радостью совершу самоубийство - в конце концов, чего нам терять? Вы тоже нас убьете, дай лишь шанс.
  - Ты разум потерял.
  - Думайте как хотите. Вопрос в том, потеряете ли его вы.
  Женщина явно колебалась. Наконец она зарычала, развернулась и вышла, жестом позвав всю свою команду. Баратол со вздохом засунул долбашку в мешок. Колотун рассказывал ему, что морантские припасы поставляются ящиками по двенадцать долбашек, и в каждом тринадцатом ящике имеется тринадцатая долбашка. Пустая. Почему? Кто знает? Моранты - странный народ.
  - В этот раз сработало, - обратился он к Чауру, - но сомневаюсь, что этого хватит надолго. Так что первый заказ - снарядить тебя. Доспехи, оружие.
  Чаур тупо смотрел на него.
  - Помнишь запах крови, Чаур? Тела, мертвые, порубленные на части?
  Чаур вдруг яростно, облегченно закивал. Баратол вздохнул снова. - Давай-ка выйдем через задний ход и поищем пива.
  Мешок он захватил с собой.
  Где-то в другом конце города, едва прозвучал десятый звон, человек без пальцев устремился к очередной таверне, замышляя убийство. Жена его вышла в сад и склонилась перед камнем, полируя его промасленным песком и куском толстой кожи.
  Пышная, фигуристая женщина - принимающая восхищенные взгляды с надменным презрением к полу и половым отличиям - шла, зацепившись пухлой рукой за гораздо более тощую, покрытую шрамами руку малазанского историка, на лице которого боролись отвращение и беспокойство. Они вышагивали словно любовники, но, поскольку любовниками они не были, историк недоумевал все сильнее и сильнее.
  По Высоким Рынкам района Имений, что находятся к югу от виселиц, шла госпожа Чаллиса. Утомленная, терзаемая желаниями и , похоже, разочарованная (по ее собственному мнению) превыше всех возможностей утешения, она скупала кучи предметов совершенно ненужных и следила за женщинами, что, подобно ей (хотя за ними шли слуги, тащившие покупки) рылись в кучах дорогого и зачастую искусно изготовленного мусора словно галки (они столь же безмозглы? Ах, избегайте жестоких сравнений!). Чаллиса видела себя совершенно отличной от них. Удивительно... изменившейся.
  Шагав в трехстах от госпожи Чаллисы бродил, не обращая внимания, куда заводят его ноги, Резак, бывший прежде воришкой Крокусом по кличке Свежачок. Однажды он украл то, что не следовало красть и, осознав ошибку, не сумел должным образом возвратить украденное, терзался чувством вины и привязанности, близкой к восхищению (увы, обычная ошибка), пока наконец его не освободило откровенное презрение юной женщины ко всем его чистосердечным, благопристойным заблуждениям.
  Что же, времена и люди меняются, не так ли?
  С крыши, что за полгорода отсюда, Раллик Ном смотрел на мятущееся море голубых огней, и рядом был Крут из Тальента; им было что обсудить и, учитывая немногословность Раллика, беседы вышла поистине долгой. Крут болтал слишком много. Раллик взвешивал каждое ответное междометие - не из недоверия, а по привычке.
  В школе фехтования, после того как ушел последний из учеников, Муриллио сидел под светом луны рядом с рыдающей Стонни Менакис - она облегчала свою душу перед ним, в сущности, чужаком - возможно, это было легче всего. Но Стонни не была знакома с людьми вроде Муриллио, понимающими, как следует внимать, дарить восхищение, посвящать все свое внимание женщине, втягивая ее сущность - изливающуюся без перерыва - в собственное бытие; так колибри сосет нектар, так летучая мышь сосет кровь из колена коровы (хотя подобная аналогия мало подходит к волнующему моменту).
  Так текли между ними незримые парЫ, жизненные, неоспоримые, просачивались в плоть и кость и души, рождая поразительное понимание, возникающее не сразу - словно открывалась дверь, когда-то запечатанная на веки веков.
  Она плакала и плакала снова, и каждый раз рыдания были более легким, натуральными, приятными и приемлемыми, уже поистине не отличимыми от нежных движений пальцев сквозь короткие волосы, от ласкательных проходов их подушечек по ее щекам - он просто хотел стереть слезы, чему тут удивляться?
  Но вернемся в миг настоящий, к мутной луне, что успела взойти и осветить двадцать фигур на крыше. Они обмениваются сигналами, бормочут приказы и советы. Проверяют оружие. Полная двадцатка: цели оказались опасными, упорными, ветеранами во всех смыслах этого слова. Предстоящее нападение будет жестоким, грубым и, без сомнения, рассчитанным на полное уничтожение.
  В "К'рул-баре" обычное сборище - дюжина или примерно столько горожан, решивших забыть, что место это было храмом. Стены из бутового камня, запятнанные дымом, столетие за столетиями впитывавшие человеческие голоса - от жужжания молитв и хорового пения до пьяного хохота и визга схваченных за грудь женщин; стены, толстые и прочные, привыкшие хранить равнодушие перед лицом драмы. Жизни растрачивались, жизни расточались по кусочкам между камней и бревен, под черепицей и балками, и каждая бесчувственная архитектурная деталь насытилась кровью.
  Просторная зала с низким потолком была некогда трансептом или, возможно, местом собраний верующих. Узкий коридор между выступающих внутрь пилонов был колоннадой с нишами, в которых, давным-давно, стояли погребальные урны с горелыми, ставшими пеплом останками Верховных Жрецов и Жриц. Кухня и три кладовки за ней когда-то кормили монахов, святых палачей, писцов и служек. Ныне они питают гостей, персонал и хозяев.
  В эту ночь внутри бара оставалось всего несколько завсегдатаев. Баратол и Чаур еще не вернулись. Сциллара забрала Дюкера и ушла в район Дару. Бард восседал на низком помосте, выводя какую-то тягучую, унылую мелодию, и мало кто из двадцати гостей внимательно слушал ее. Приезжий из Крепи снял северо-восточную угловую комнату наверху и уже удалился туда, взяв скудный ужин и пинту гредфалланского эля.
  Хватка могла видеть Дымку: та уселась на обычное место у входа, спрятавшись в тенях, вытянув ноги и держа в руках кувшин горячего сидра - нелепые вкусы у женщины, ведь этой ночью жарко и душно. Входящие редко когда замечают ее, проходят мимо, не бросив и случайного взгляда. У Дымки есть талант, да, и кто сможет сказать - от природы он или еще откуда.
  Дергунчик вопил в кухне. Он ушел туда, чтобы утихомирить двоих поваров (они презирали друг друга), но все вышло как всегда - Дергун воюет со всеми, в том числе поваренком и крысами, что сидят под стойкой. Скоро начнет летать кухонная утварь, и Хватке придется идти туда самолично.
  Синий Жемчуг... где-то. У него привычка блуждать, исследовать темные уголки и закутки старого храма.
  Ночь, ничем не отличающаяся от всех прочих.
  
  ***
  
  Синий Жемчуг оказался в погребе. Забавно, как часто это случается. Он вытащил четвертую замшелую флягу из низкой ниши за деревянными полками. Предыдущие три он исследовал на неделе. В двух оказался уксус, и он сделал лишь глоток-другой. В третьем было нечто густое, смолистое, отдающее кедровой или сосновой живицей - он опустил палец, лизнул и сразу понял, что вкус еще мерзостнее запаха.
  Но в этот раз пришла удача. Сбив крышку, он наклонился и осторожно принюхался. Эль? Пиво? Но ведь ни тот, ни другое долго не хранятся, а фляга несла на боку печать храма - толстый слой красного воска, наползающий на крышку. Он понюхал еще раз. Закваска еще свежая, что означает... колдовство. Он понюхал в третий раз.
  В качестве взводного мага Сжигателей Мостов он поплясал со всеми видами магии. Да, он помнит такие истории, что даже здешний кислолицый бард разинул бы рот, услышав едва половину из них. Что же, он увертывался от самых худших видов магии, от колдовства, что сдирает мясо с костей, кипятит кровь в жилах¸ раздувает мужские яйца словно арбузы - о, это случилось еще до того, как он вступил в армию., не так ли?.. Да, ведьма и ведьмина дочка. Забудем. Короче, он парень опытный. А эта штука - Жемчуг макнул палец и положил его в рот - ох, это настоящая магия. Нечто старое, с намеком на кровь (да, он такое уже пробовал).
  - Ты, брат Кувен?
  Он повернулся и скорчил рожу привидению, что выплыло из пола, остановившись на уровне пояса. - Я похож на брата Кувена? Ты мертв, давно мертв. Они все пропали. Слышишь? Почему бы тебе не пропасть туда же?
  - Я учуял лезвие, - пробормотал дух, начиная тонуть снова. - Я ощутил его...
  "Нет", подумал тут Синий Жемчуг, "похоже, пить эту гадость - не лучная идея. Сначала надо исследовать. Колотун мог бы помочь". Не разрушил ли он чары, открыв флягу? Может быть, будет плохо. Лучше унести емкость наверх.
  Вздохнув, он забил деревянную крышку и взял флягу в руки.
  
  ***
  
  В угловой комнате верхнего этажа чужак, снявший комнату на ночь, успел вытащить последний прут решетки окна. Затем задул фонарь и перешел к двери, где присел и вслушался. В окно за его спиной уже карабкался первый убийца.
  Дымка полузакрытыми глазами наблюдала, как вошли пятеро человек; они пьяно шатались и громко спорили, обсуждая скачок цен на хлеб, подчеркивая каждое заявление неуклюжими взмахами рук. "Удивительно", подумала Дымка, "как люди готовы спорить по любому вопросу, словно от этого зависят их жизни".
  Она не знала пришедших; возможно, они заметили свет на пути из другого заведения и решили, что напились недостаточно. Она заметила, что они одеты побогаче прочих - похоже, из благородных, привыкших задирать носы и чувствовать себя непобедимыми. Что же, они оставят здесь монету, это всё, что нужно.
  Она отпила еще сидра.
  Дергунчик вытащил короткий меч и начал подкрадываться к задней стене самой маленькой из трех кладовых. Проклятая крыса с двумя головами показалась снова. Да, ему никто не верит (разве кроме поваров, они тоже видели отвратительную тварь), и единственный путь - убить вредителя и показать всем остальным.
  Потом ее можно будет положить в большую стеклянную бутыль и сделать диковинкой бара. Верно, зевак прибежит немал. Двухголовая крыса, пойманная в кухне "К'рул-бара"! Идите, поглядите!
  Ого, постой... лучший ли это вид рекламы? Нужно спросить Хватку. Но вначале нужно убить тварь.
  Он подкрадывался все ближе, не сводя глаз в темной дыры слева от ящика. Убить тварь, да. Но только не отрубить головы.
  Одиннадцать темных фигур толпились в угловой комнате. Двое ассасинов, в том числе присевший у двери, держали в руках кинжалы. У пятерых были взведенные арбалеты. Последние четверо - здоровяки, на подбор - приготовили мечи и небольшие щиты; под широкими рубахами были гибкие кольчуги.
  Тот, что у двери, мог слышать спор из зала внизу, крики насчет цены на хлеб - смехотворная тема, как не в первый раз подумал он, ведь те, что внизу, наряжены в одежды пусть незначительных, но аристократов. Однако, похоже, никто не заметил этой несообразности. Голоса слишком громкие и нарочито пьяные должны заполнить головы всех, кто вокруг. Отвлечь от важных вещей.
  Внимание окружающих сосредоточено на крикливых, назойливых гостях; некоторые из целей уже направились к ним, намереваясь выбросить наглецов или, по меньшей мере, попросить сбавить тон.
  Почти время...
  
  ***
  
  Сидевший на стуле бард извлек из струн последние ноты и не спеша распрямил спину; аристократы спорили, какой столик занять. Места в баре предостаточно, так что толку в споре не было ни малейшего.
  Поглядев на них, он опустил инструмент и пошел к кружке и кувшину, что поджидали его в углу скромной сцены. Налил себе эля и оперся о стену, потягивая пойло маленькими глотками.
  Хватка встала со стула, когда сзади раскрылась дверь. И повернула голову: - Колотун, тут недавно завалилась шайка идиотов.
  Целитель кивнул: - Будут проблемы. Ты видела Баратола или Чаура? Им полагается уже вернуться. Гильдия, наверное, уже поняла, что с ними так просто не разделаешься. Я думал, что нужно придти на случай...
  Хватка подала ладонью два кратких сигнала. Целитель замолчал. - Послушай их, - шепнула женщина. - Неправильно говорят.
  Миг спустя Колотун кивнул: - Нам лучше затаиться.
  Хватка прислонилась к стене, метнув взгляд на Дымку. Та осторожно подбирала вытянутые ноги. - Дерьмо!
  
  ***
  
  Мирная сцена завершилась в мгновение ока, словно сметенная порывом ледяного ветра. Бдительная Дымка вскочила, засунула руки под плащ. Входная дверь открылась снова. Треклятая крыса метнулась под дверь кладовой - Дергунчик заметил скользкий хвост и тихо ругнулся. Поймать на лестнице... Дверь погреба распахнулась и показался Жемчуг, прижавший к себе пыльную флягу, словно новорожденное дитя.
  - Видел?
  - Что видел?
  - Двухголовую крысу! Как раз проскочила под дверь!
  - Боги благие, Дергун! Хватит. Умоляю. Нет бывает двухголовых крыс. Отойди с пути, слышишь? Тяжелая штука.
  Он оттолкнул Дергунчика плечом и вошел на кухню.
  Трое под капюшонами вошли в "К'рул-бар", выставив перед собой самострелы. Звякнули тетивы. За стойкой опрокинулся только что принявший смену Скевос - болт пронизал ему грудину. Второй полетел в окно конторки; сидевшая там Хватка согнулась и пропала из вида - то ли убитая, то ли нет, понять было невозможно. Третий болт задел Хедри, служанку пятнадцати лет; она развернулась кругом, кружки посыпались с подноса.
  Около помоста пятеро выхватили мечи и ножи из-под плащей и принялись резать всех, кто оказывался рядом.
  Помещение заполнилось воплями.
  Выйдя из-за столика, Дымка подобно клубу тумана проникла между тремя убийцами у двери. Ее ножи мелькали и резали - она вскрыла горло тому, что был перед ней, рассекла сухожилия на руке человека слева. Поднырнув под первого (он уже начал падать), Дымка вонзила клинок в грудь третьего ассасина. Лезвие застряло в кольчуге и сломалось. Тогда она ударила вторым ножом снизу, между ног; едва мужчина начал оседать, Дымка высвободила нож и резанула второго ассасина по лицу. Пытаясь уклониться от выпада, он присел слишком низко и задел затылком бревно. Послышался противный хруст, и колени противника обмякли. Дымка прикончила его ударом в глаз.
  Тут же она услышала звяканье четвертого арбалета - и нечто пронзило левое плечо, развернув тело. Казалось, рука ниже плеча исчезла - она совсем не ощущала ее, лишь слышала, как стукает о пол выпавший нож. Ассасин, вошедший в дверь позже прочих, бросил арбалет и устремился к ней с кинжалами.
  Колотун закрыл дверь в конторку в тот самый миг, когда Хватка присела с удивленным криком. Стрела ударилась о стену едва ли на расстоянии ладони от головы целителя. Он тоже присел и выполз в коридор. Едва успел встать, как целая группа выскочила из-за угла слева. Зазвенели тетивы. Одна стрела пронзила его живот. Вторая прошла через горло. Он упал на спину, погрузившись в гущу боли и лужи крови.
  Лежа на спине, Колотун поднес руку к горлу. Шаги быстро приближались. Он не мог дышать - кровь текла из легких, горячая и алая. Неистовый призыв Высшего Денала...
  Тень коснулась его; поглядев вверх, он увидел равнодушное юное лицо; глаза не моргнули, когда ассасин двинул лезвие к голове целителя.
  "Раскрой ворота пошире, Вискиджек..."
  Колотун следил, как приближается острие кинжала.
  Боль в левом глазу - и тьма.
  Убивший Колотуна выпрямился, убирая кинжал, и мельком удивился странной улыбке на лице мертвеца.
  
  ***
  
  Выскочив из кухни и присев под низкой притолокой двери, Синий Жемчуг услышал, как гудят арбалетные болты, услышал вопли и свист вылетающих из ножен мечей. Огляделся...
  Прилетевший кинжал пришпилил левую руку к фляге. Закричав от сильнейшей боли, он отшатнулся; тут же к нему рванулись двое. У одного ассасина был нож, второй держал длинный меч с двусторонней заточкой.
  Первый, с ножом, поднял оружие.
  Синий Жемчуг плюнул в него.
  Мерцающий шарик преобразился в полете, став клубком извивающихся змей. Дюжина клыков впилась в лицо ассасина. Завопив от ужаса, он порезал лицо собственным ножом.
  Жемчуг попытался бросить флягу, но рука потянулась следом - она еще была пришпилена - и он закричал от нового взрыва боли.
  Ему еще хватило времени поднять взор и рассмотреть устремившийся к лицу меч. Острие вошло в нос, пробив кости и проникнув в мозг.
  
  ***
  
  Еще на пороге Дергунчик услышал суматоху в зале. Дернувшись и выругавшись на четырнадцати различных языках, он получше перехватил меч. Боги, такой шум, словно там треклятая битва! Нужен щит!
  Дергунчик вломился в кладовую, чтоб была слева. Побежал к ящику в дальнем конце, скрытому грудой тряпок. Поднял крышку и вытащил три, четыре жулька. Спрятал под куртку. Пятый взял в левую руку.
  И понесся к кухне.
  Навстречу бежали повар и две девицы-помощницы; Дергунчик заметил в задней двери людей под капюшонами. - Ложись! - заорал он, метнув снаряд высоко над головами двоих ассасинов. Жулек ударился о стену в переулке и взорвался.
  На его глазах стоявших в проеме двери ассасинов окутал красный туман - словно аура самого Худа. Оба шлепнулись лицами вниз. Встав на их спинах, Дергунчик прислушался (с улицы доносился жуткий хор) и бросил второй жулек, отбежав внутрь. Новый оглушительный разрыв гренады... Крики прекратились.
  - Пожуйте, гребаные жопы!
  
  ***
  
  Хватка покатилась по полу вслед первой стреле. Она видела, как Колотун выскакивает в коридор, видела, как стрелы нашли его. Понимая, что целителю конец, женщина пробралась к двери конторки и успела захлопнуть ее. Шаги приближались. Засов упал - еще удар сердца - увесистый удар не смог выбить прочную дверь... Хватка пошла к ящику, что стоял у ножки стола.
  Она не сразу управилась с ключом - грохот за дверью, ужасающий шум из гостевого зала - наконец замок поддался, крышка упала. Она вытащила тяжелый арбалет и связку болтов.
  Раздался грохот жульков со стороны кухни; она ухмыльнулась, и эта ухмылка вовсе не была веселой. Вскочила на ноги как раз тогда, когда дверь затрещала, и подбежала к окну - чтобы увидеть, как падает с арбалетным болтом в руке Дымка, как ассасин прыгает за ней.
  Чертовский хороший выстрел - ее болт вошел ассасину в лоб, из затылка вырвался фонтан крови, мозгов и осколков кости.
  Вихрем развернувшись, Хватка подбежала к ящику, достала единственный припрятанный жулек; назад к окошку, на подоконник. Она присела. Прямо внизу стол. Между упавшими стульями истекают кровью двое, ноги неестественно согнуты - двое невинных посетителей, завсегдатаев, что всегда были любезны, щедро оставляли чаевые и улыбались...
  Хлопнула дверь сзади. Извернувшись, она метнула жулек и прыгнула из окна. Треск гренады в конторке, языки пламени, дым... Хватка приземлилась на стол.
  Он просел под ней. Колено угодило в челюсть, она ощутила, как ломаются зубы. Хватка упала набок, плечом ударившись о трупы. Арбалет остался в руках, хотя болты рассыпались.
  Хватка села и сплюнула кровь.
  
  ***
  
  Дымка увидела, как падает преследователь, как лопается его голова. Присела и схватилась за торчавший из плеча наконечник. Головка застряла в хрящах между плечевой костью и суставной впадиной лопатки. Оставить так - возможно, опаснее, чем вытаскивать. Заскрежетав зубами, она вырвала болт. Сознание померкло.
  Вытолкнув уцелевших поваров в переулок, Дергунчик пересек помещение и подобрал крышку большого железного котла. У входа в общий зал нашел в луже эля Жемчуга, мертвее не бывает; прямо за ним сидел, сжавшись, ассасин - похоже, он вонзил ножи себе в глаза, превратил лицо в кровавое месиво. Ассасин гортанно бормотал какую-то песенку без слов.
  Дергунчик сплеча рубанул негодяя по черепу. Вытащил меч и двинулся дальше.
   Сверху донесся грохот еще одного жулька, затрещала мебель. Вскоре все затихло. Пригнувшись, он выставил меч и поднял крышку словно щит.
  В дальнем углу бара обнаружилась стоявшая на коленях Хватка. Пошарив по полу, она подобрала болт и быстро зарядила моряцкий арбалет. Дымка недвижно лежала ближе ко входу.
  Дергунчик шикнул.
  Хватка подняла голову и встретила его взгляд. Рука ее сделала шесть знаков; бывший сержант кивнул и ответил двумя.
  Текли кровь и эль, с разных сторон доносились стоны. Потом кто-то тихо ступил на верхний пролет лестницы.
  Дергунчик положил меч, достал жулек и показал его Хватке; так кивнула и не спеша отползла, пользуясь обломками стола как прикрытием. Нацелила арбалет на лестницу.
  Увидев, что она готова, Дергунчик поднял импровизированный щит, прикрывая плечо и голову, а затем быстро вышел к основанию лестницы. Швырнул гренаду наверх.
  Две стрелы отскочили от крышки котла; сила удара выбила его из руки. В тот же миг женщина-ассасин прыгнула на него с середины лестницы.
  Болт Хватки вошел в нее где-то на уровне паха, заставив задергаться еще в полете. Она упала под звук разорвавшегося жулька. Тогда Дергунчик, подняв меч, рванул вверх по лестнице. Хватка поспешила следом, вытаскивая свое оружие. - Уйди с дороги со своим свинорезом! - прорычала она. - Прикрывай! - Оттолкнув его плечом, она проскользнула вперед.
  Наверху валяется куча все еще содрогающихся обрывков плоти, стены забрызганы кровью - и движение там, в коридоре.
  Перескочив мертвецов и умирающих, Хватка ворвалась в коридор и, увидев троих ассасинов, что медленно поднимались с пола, напала на них.
  Зарубить ошеломленных врагов оказалось просто. К тому же Дергунчик прикрывает с тыла...
  
  ***
  
  Дымка открыла глаза и удивилась, почему лежит на полу. Попыталась поднять левую руку - и застонала от пронизавшей тело огненно-красной боли. Глаза почти не видели. Ох, теперь она вспомнила. С тихим стоном женщина перекатилась на правый бок и заставила себя сесть, стерла с глаз пот и кое-что похуже.
  Входная дверь выбита и качается на одной петле.
  На улочке можно различить полудюжину фигур в капюшонах - они сползаются все ближе. Дерьмо!
  Она принялась оглядываться, отчаянно ища что-то похожее на оружие - зная, что времени нет, зная, что они порубят ее на куски, раз и навсегда. И все же она увидела нож и потянулась к нему.
  Шестеро ассасинов рванулись к двери, словно соревнуясь в скорости.
  И кто-то врезался в них сбоку, ревя как бешеный бык. Дымка вытаращилась на громадного мужлана - "Чаур!" - заработавшего увесистыми кулачищами. Головы вывертывались на сломанных шеях, брызгала кровь... Тут подоспел Баратол, с одним ножом напав на ассасинов. Дымка разглядела страх в глазах кузнеца - страх за Чаура, страх перед тем, что случится, когда ассасины опомнятся...
  А они уже начинали.
  Дымка встала, подняла кинжал с пола, похромала вперед...
  Но Дергунчик оттеснил ее в сторону. Подняв в левой руке изрубленную крышку, он принялся полосовать мечом ближайшего убийцу.
  Чаур (руки его были изрезаны отчаянными ударами асасинов) схватил одного и швырнул на камни мостовой. Затрещали кости. Все еще ревя, он ухватил изломанное тело за лодыжку и подбросил в воздух, отпустил - столкнулся со следующим асасином - оба упали... Баратол вдруг оказался над первым противником Чаура, вогнал носок сапога ему в висок. Тело сотрясли спазмы.
  Дергунчик вытащил меч из груди ассасина и начал искать новую жертву. Потом выпрямился.
  Прислонившаяся в косяку Дымка сплюнула. - Всех положили, серж.
  Баратол обхватил Чаура руками, чтобы успокоить. По широким щекам Чаура струились слезы, кулаки все еще были сжаты, словно на концах его рук были окровавленные дубины. Он обмочился.
  Дымка и Дергунчик следили за кузнецом; тот крепко прижал дружка с себе, с такой откровенной симпатией и таким явным облегчением, что малазане отвели взгляды.
  Хватка появилась позади Дымки. - Выживешь? - спросила она.
  - Буду как новенькая, едва Колотун...
  - Нет, любимая. Не Колотун.
  Дымка зажмурилась. - Они подловили нас, Хва. Застали врасплох.
  - Точно.
  Женщина огляделась. - Ты уложила всех, кто вошел в пивной зал? Чертовски впечатляет...
  - Нет, не я. Хотя все готовы. Я убила четверых, что побежали сверху. Похоже, они чего - то испугались.
  "Испугались? Но кто же был наверху?" - Мы потеряли барда?
  - Не знаю, - сказала Хватка. - Не видела его.
  "Сбежал со сцены..."
  - Жемчуга мы тоже потеряли.
  Дымка во второй раз сомкнула веки. Ох, у нее все болит, но не все раны удастся заштопать. - Они застали нас врасплох.
  - Они убивали всех подряд, Дым. Людей, которым просто не посчастливилось зайти на ночь. Скевос. Хедри. Лармас, малыш Бутал. Чтобы найти нас.
  На улице показался взвод Городской Стажи. Раскачивались фонари.
  Сцена подобного кровопролития должна бы привлечь толпу зевак, любящих смотреть на калек и умирающих, словно питающихся подобными зрелищами. Но вокруг не было никого.
  Потому что здесь работала Гильдия.
  - Некоторые из нас еще дышат, - сказала Дымка. - Неправильно это - оставлять еще дышащих морпехов.
  - Да уж, совсем неправильно.
  Дымка знала этот тон. И засомневалась. "Хватит ли нас? Хватит ли, чтобы совершить такое? Все ли у нас есть, что нужно?" Сегодня они потеряли мага и целителя. Лучших из пятерки.
  "Потому что оказались беззаботными".
  Дергунчик присоединился к ним, когда стражники окружили Баратола и Чаура. - Хва, Дым, - сказал он, - не знаю как насчет вас, но я вот, боги подлые, чувствую себя стариком.
  Подошел сержант стражи. - Внутри так же плохо?
  Никто не стал отвечать.
  
  ***
  
  В шести улицах, за полмира отсюда, Резак стоял перед лавкой, продающей надгробные памятники и стелы. Набор стилизованных божеств, еще не освященных храмами, но уже готовых благословлять будущих покойников. Беру и Бёрн, Солиэль и Нерруза, Трич и Падший, Худ и Фандерай, пес и тигр, вепрь и змея. Магазинчик закрылся, и он глядел на плоские камни, ожидающие, когда на них высекут имена любимых людей. Вдоль одной из низких оград стоял ряд мраморных саркофагов, напротив - высокие урны с раструбами узких горлышек и пузатыми брюшками - они напомнили ему беременную женщину... Рождение в смерть, чрева, готовые сохранять остатки смертной плоти, дома тех, что скоро найдут ответ на роковой, последний вопрос: что там дальше? Что ожидает всех нас? Какие врата? Есть много способов задать этот вопрос, но вопрос всегда одинаков. Как и ответ. Люди часто говорят о смерти - смерти дружбы, смерти любви. В каждом слове - отзвук окончательности, поджидающей нас на краю... но это всего лишь эхо, подобие кукольного спектакля в мерцающих тенях. Убей любовь. Что потом? Пустота, холод, летящий пепел - но не окажется ли он плодородным? Где место, на котором угнездится семя, начнет прорастать? Не такова ли сама смерть? Из праха - новый росток... Приятная мысль. Утешительная мысль.
  На улице еще двигался народ - ночные покупатели не спешили расходиться. Может, у них нет домов? А может, они мечтают о последней покупке, напрасно надеются, что она заполнит пустоту, грызущую их изнутри?
  Никто не заходил в этот дворик, никто не желал вспоминать о том, что ожидает всех. Зачем он сам сюда забрел? Искал некоего утешения, какого-то напоминания, что для любого человека итог жизни окажется одинаковым? Можно ходить, можно ползать, можно бегать, но никому не дано повернуться лицом назад, не дано спастись. Во всем этом, даже в трюизме, что всё горе достается живым, остающимся позади и смотрящим на опустевшее место, можно найти род покоя, утешения. Мы проходим по тропе - иные идут далеко, иные быстро сворачивают - но тропа одинакова для всех.
  Да, иногда любовь умирает.
  А иногда ее убивают.
  - Крокус Свежачок?
  Он медленно повернулся. Перед ним женщина в роскошном платье, в горностаевом плаще на плечах. Овальное лицо, ленивые глаза, накрашенные губы... да, он узнает это лицо. Он знал ее в более молодом облике, почти ребенком - но сейчас ничего детского не осталось ни в глазах, ни даже в грустной улыбке полных губ. - Чаллиса Д'Арле.
  Впоследствии, думая об этом мгновении, он видел мрачное предвестие в том, что она не поправила его, услышав старую фамилию.
  Если бы он оказался внимательнее - что изменилось бы? Стало ли бы иным будущее?
  Смерть и убийство, семена во прахе. Что сделано, то сделано.
  Саркофаги раскрыли пасти.
  Урны гудели, гулко и пусто. Каменные лица жаждут получить имена. Горе скорчилось у врат.
  Такова была ночь Даруджистана. Такова была эта ночь везде и всюду.
  
  
  
  Глава 12
  
  
  Как же мне встать
  Если рушатся стены
  К востоку, где солнце восходит
  К северу, лику зимы
  К югу, дающему звезды
  К западу - смерти дороге
  Как же мне встать
  Если ветры вступили в войну
  От зари убегают
  Дышат хладом и льдом
  Сожжены поцелуем пустыни
  Пыль с могил поднимают
  Как же мне встать
  Если рушится мир
  И с любой стороны
  Нет надежной защиты
  От бряцающих лезвий
  От взметенного войска
  И зачем мне стоять
  Против сил необорных
  Содрогаясь при каждом ударе
  Среди бури мучений
  Если все, чем владел я
  Отнято без пощады?
  Смелость не восхваляйте
  И железную стойкость
  Дар свободы пылает
  Слишком ярко, жжет руки
  Рвет нам сердце мечта о покое...
  Как же мне встать
  Среди праха растраченной жизни
  Под бичом укоризны
  В кровь рассекшим лицо
  Там, где лишь чужаки
  За моим паденьем
  Следят?
  
  Лишь чужаки,
  Рыбак Кел Тат
  
  
  Статные деревья с черными стволами и полуночной листвой неровным кругом обступили Сурат Коммон. Из центра обширной поляны можно, обратившись лицом к северу, видеть башни Цитадели, изящные линии которых подражают священным деревьям. Наступила осень, и воздух наполнен летучими волосками чернодрева.
  Огромные кузницы востока осветили кармином грязные тучи дыма, так что кажется - одна из частей Харкенаса загорелась. Непрестанный дождь сажи запятнал стены неуклюжих строений, и к ним липнут изогнутые волоски, отмечающие начало холодного времени года.
  В убежище Сурат Коммона выжженное царство фабрик кажется находящимся за полмира отсюда. Толстый слой мха затянул каменные плиты, приглушая шаги Эндеста Силана, который шел к скругленному алтарю в самой середине поляны. Он не видел других - время праздников еще не наступило. Да, это не время для веселья любого рода... Эндест принялся гадать, чувствуют ли его деревья, способны ли они сосредоточить на нем внимание, пробудили ли их сухость воздуха, жара и дымный выдох печей.
  Однажды он читал ученый трактат, описывавший химическую взаимосвязь растений и животных. Исследование было изложено сухим, академическим языком, и все же Эндест Силан, помнится, закрыл книгу и замер в кресле. Идея о том, что он может подойти к травке, к дереву - например, к чернодреву - и благословить своим дыханием, извергнуть из легких отравленный воздух, который способен оживить растение, обеспечить ему здравие и силу, подарить жизнь... ах, это было настоящее чудо, сумевшее на время успокоить кипящий мальстрим юной души.
  Так давно это было... он временами чувствует, что не способен делать подарки.
  Он встал перед древним алтарем. Прошедший ночью дождик создал лужицу на поверхности базальта. Говорят, что Анди родились в лесах, среди природных полян. Они рождены, чтобы оживлять дыханием священные деревья, и первым падением народа был уход из леса, строительство каменного города.
   Сколько падений состоялось с той поры? Сурат Коммон - последний фрагмент старого леса Харкенаса. Черное дерево напитало огромные печи. Ему не хочется смотреть на запад. Там не только яростный свет. На фабриках неустанно трудятся, создавая оружие. Доспехи. Все готовятся к войне. Сюда его заслала Верховная Жрица. "Будь свидетелем", велела она. И он принялся свидетельствовать. Глаза Храма, жрецы, должны оставаться открытыми и сознающими, ничего не упуская - особенно в нынешние хрупкие времена. Он избран один среди многих - но это отнюдь не повод для гордости. Его появление- политический ход: скромный ранг посланца выражает гнев Храма.
  "Будь свидетелем, Эндест Силан. Но молчи. Ты просто присутствуешь. Понял?"
  Он понял.
  Они показались почти одновременно - один с севера, другой с востока, а третий - с юга. Три брата. Три сына. Это встреча кровных родичей, и они прогонят его, ибо он посторонний. Даже Храм для них посторонний. Так прогонят ли его?
  Деревья словно рыдали обещанием нового цветения - сезона, который никогда не наступит, ибо негде волоскам пустить корни на десятки лиг во все стороны. Река подхватит миллионы прекрасных черных семян, но даже волоски не способны плыть по Дорсан Рил, и река хранит все, что приняла - в мертвых слоях ила. "Наше дыхание должно было дарить жизнь, а не красть ее. Наше дыхание было даром, но дар принес Чернолесу измену. Вот наше преступление, и прощения ему не будет".
  - Добрый вечер, жрец, - сказал Андарист, добавив: - Кажется, Аномандер, ты был прав.
  - Легкое предсказание, - отозвался Аномандер. - Храм следит за мной, словно свора ротесов за умирающим гинафом.
  Эндест моргнул. Последний дикий гинаф пропал столетие назад; среброгривые стада больше не сотрясают почву южных равнин. А своры ротесов в наши дни машут крыльями лишь над полями сражений, никогда не бывая голодными. "Вы последний, Лорд? На это вы намекаете? Благослови меня Мать, никогда не понимаю, что именно вы сказали. Никто не понимает. Мы знаем слова, но не их смысл".
  Третий брат молчал, не сводя красных глаз с неба над кузнями.
  - Столкновения между Дретденаном и Ванутом Дегаллой близятся к концу, - заявил Андарист. - Может быть, пришло время...
  - Стоит ли говорить вслух? - вмешался Сильхас Руин, повернувшись к Эндесту. - Это не для Храма и в особенности для жалкого аколита третьего уровня.
  Аномандеру, кажется, было не интересно смотреть на Эндеста. На резкость брата он ответил пожатием плеч: - Может, так мы убедим Храм оставаться... в нейтралитете.
  - Раскрыв все планы? Почему это Храм должен нам доверять? Что делает нас, троих братьев, более ценными, чем, например, Манелле или Хиш Туллу?
  - Ответ вполне очевиден, - сказал Андарист. - Жрец?
  Он мог бы не отвечать. Мог бы изобразить незнание. Он всего лишь служитель третьего уровня... И все же он произнес: - Вы собрались не для того, чтобы поубивать брат брата.
  Андарист улыбнулся Сильхасу.
  Тот скривился и отвел глаза.
  - Есть о чем поговорить, - сказал Аномандер. - Андарист?
  - Я послал представителей в оба лагеря. С предложением смириться. Велел сделать прозрачные намеки, что готов вступить в союз против вас двоих. Ключ в том, чтобы усадить Дретденана и Ванута в одной комнате с клинками, вложенными в ножны.
  - Сильхас?
  - И Хиш и Манелле согласились на договор. Манелле все еще меня беспокоит, братья. Она не дура...
  - А Хиш - дура? - хохотнул Андарист. Смех был до безумия беззаботным, хотя они собрались обсуждать измену.
  - Хиш Тулла не сложна. Ее желания очевидны. Правду говорят сторонники, что она не лжет. А вот Манелле подозрительна. Я ведь, в конце концов, говорю о величайшем преступлении - пролитии крови сородичей. - Он замолчал и поглядел на Аномандера, и лицо его вдруг преобразилось. Беспокойство, некое ошеломление, отсвет ужаса. - Аномандер, - прошептал он, - что мы затеяли?
  Лицо Аномандера отвердело: - Мы достаточно сильны, чтобы пережить всех. Увидишь сам. - Тут он посмотрел на Андариста: - Перед нами тот, кто разобьет наши сердца. Андарист, решивший отвернуться и уйти.
  - Решение, вот как? - Последовало тяжелое молчание. Он снова захохотал. - Да, точно. один из нас... должен быть хотя бы один, а я не желаю идти вашим путем, братья. У меня недостает смелости. Смелости и... жестокого безумия. Нет, братья, моя задача проще некуда: ничего не делать.
  - Пока я не предам вас, - сказал Сильхас Руин, и Эндест потрясенно увидел слезы на глазах белокожего Владыки.
  - Другого пути нет, - заявил Андарист.
  Столетия складывались в тысячелетия, а Эндест гадал - не имея возможности узнать в точности - всё ли произошло по плану троих братьев. Смелость, сказал Андарист. Смелость и... жестокое безумие - со стороны Матери, да - все разрушения, откровенные предательства - могли ли они замышлять именно это?
  Следующая встреча Эндеста Силана с Аномандером произошла на мосту у основания Цитадели; по его словам было понятно, что Лорд не узнал в Силане служку, посланного некогда разведывать творящееся между троих братьев. Странная рассеянность - для такого, как Аномандер. Хотя, понятное дело, Лорду в тот миг было что обдумывать.
  Эндест передал Верховной Жрице отчет о злосчастной встрече. Докладывая подробности измены - зная, к каким последствиям она уже приводит - он ожидал узреть на лице Жрицы негодование. Однако она попросту отвернулась (впоследствии он увидел в этом еще одно предзнаменование).
  А тогда в небесах еще не было бурь. Ничто, казалось, не предвещало грядущего. Черные стволы Сурат Коммона стояли уже две тысячи лет - а может, и дольше - и каждую осень разбрасывали по ветру длинные семена. Да, в следующий раз, когда ему случится бросить взгляд на статные деревья, они будут пылать.
  - Ты стал каким-то очень уж тихим, старый друг.
  Эндест смотрел на угасающее пламя. Быстро накатывал рассвет. - Я припомнил... как легко дерево становится золой.
  - Высвобождая энергию. Может быть, лучше смотреть на это так?
  - Подобное высвобождение гибельно.
  - Для растений - да, - сказал Каладан Бруд.
  "Для растений..." - Я думал о даре, что мы приносим им. О дыхании.
  - И они возвращают нам дыхание, - отозвался полководец, - обжигающее руки. Похоже, хорошо, что я не склонен к иронии.
  - Дар фальшив, когда мы ждем воздаяния. Словно алчные торговцы, мы даем - и требуем чего-то взамен. Похоже, обмен - основа наших отношений со всем миром. Всех нас. Людей, Анди, Эдур, Лиосан, Имассов, Баргастов, Джагутов...
  - Только не Джагутов, - прервал его Каладан.
  - Ах. По правде, я слишком мало знаю о них. В чем их сделка?
  - Между ними и миром? Не думаю, что это возможно объяснить - по крайней мере, мне, с моим ничтожным умишком. Джагуты отдавали гораздо больше, чем получали. До тех пор, пока не начали ковать лед, защищаясь от Имассов. Разумеется, за исключением Тиранов - но ведь это делало тиранию особенно гнусной в глазах самих Джагутов.
  - Значит, они были управляющими мира.
  - Нет. Идея управления подразумевает превосходство. Известную степень высокомерия.
  - Заслуженное, учитывая их силу.
  - Скорее иллюзию силы, сказал бы я. Эндест, если ты уничтожаешь все вокруг себя, однажды ты уничтожишь и себя самого. Высокомерие создает некую отстраненность; мы думаем, будто можем переделывать мир в угоду своим целям, будто можем использовать его, словно живой инструмент с миллионами рабочих частей. - Но замолчал, качая головой. - Видишь? У меня уже голова трещит.
  - Похоже, от истин, - ответил Силан. - Итак, Джагуты не считали в себе хозяевами. И паразитами тоже. Высокомерие не было им свойственно? Полководец, я считаю, что это необычайно. Фактически это невозможно понять.
  - Они делили мир с Форкрул Ассейлами, во всем противоположными им. Они видели примеры чистейшего проявления высокомерия и отстраненности.
  - Были войны?
  Каладан Бруд молчал так долго, что Эндест Силан решил: ответа не будет. Но потом полководец поднял взор над костром, блеснув звериными глазами: - Были?
  Эндест уставился на старинного друга и едва слышно вздохнул от удивления. - Боги подлые! Каладан! Ни одна война не длится так долго.
  - Длится, если лик врага не имеет значения.
  Это откровение... ужасно. Безумно. - Где?..
  Улыбка полководца была лишена веселья. - Далеко отсюда, друг, что само по себе хорошо. Вообрази, что стал бы делать твой Лорд, будь иначе.
  - Он вмешался бы. Он не смог бы удержаться.
  Каладан Бруд поднялся. - У нас гостья.
  Миг спустя во тьме над их головами захлопали большие крылья. Эндест поглядел вверх и увидел Каргу - она махала крыльями, спускаясь между воздушными течениями. Приземлилась птица на каменной осыпи за пределами круга света.
  - Чую рыбу!
  - Не знал, что ваш род умеет чуять, - отозвался Каладан.
  - Смешной тупица. Признай хотя бы, что наше зрение - истинный дар совершенства. Мы лучше всех иных. Да, Великие Вороны прокляты даром превосходства... Что я вижу? Груду костей! Да, вижу с отчаянной ясностью: вы, грубияны, ничего мне не оставили!
  Карга подскочила ближе, поглядела на мужчин одним глазом, затем вторым. - Печальная беседа? Рада прервать. Эндест Силан, твой Владыка призывает тебя. А тебя - нет, Каладан Бруд. Итак, послания доставлены. Желаю перекусить!
  
  ***
  
  Харек бежал через Ночь. Старые запутанные улочки, оставшиеся после осады горы ломаного камня; узкие кривые аллеи, заваленные мусором по колено... Он пересекал развалины зданий, карабкаясь словно паук. Он знал: Тов погиб. Он знал, что погиб и Бач, как и еще полдюжины заговорщиков. Все мертвы. Убийцы порезвились. Наверное, Тисте Анди, некий вид тайной полиции, проникшей в ячейки и истребляющей всех выслеженных борцов за свободу.
  Уж он - то всегда понимал, что демоны, нелюдское отродье, совсем не такие благожелательные завоеватели, какими они себя выставляют. О да, у них полно гибельных тайн. Планы захвата и порабощения, замыслы установления тирании - не только над Черным Кораллом, но и над ближними городами, над всеми местами, где обитают люди. Тисте Анди положили завистливый глаз на всё. Теперь он получил доказательства.
  Кто-то идет за ним, выслеживает со всей сосредоточенной злобой охотящегося кота - он еще не заметил убийцу, но в мире, подобном Ночи, это не удивительно. Тисте Анди искусны в Королевстве Тьмы, опасны словно змеи.
  Нужно добежать до Кургана. Нужно найти Градизена. Лишь там Харек может чувствовать себя в безопасности. Надо их предупредить, надо составить новые планы. Харек понимал, что может оказаться единственным выжившим в Коралле.
  Он держался наиболее разрушенных частей города, пытаясь выйти на окраину или, если это не получится, прорваться через внутренние ворота, ведущие к лесистым холмам - туда, где засели некогда проклятые Сжигатели Мостов, убившие тысячи мерзостной магией и морантскими припасами. Да, весь склон доныне покрыт проплешинами мертвой почвы, засыпан поваленными древесными стволами, кусками доспехов, кожаными сапогами, из которых иной раз торчат отбеленные кости. Если дойти туда, можно отыскать путь к Свету - тогда он, наконец-то, окажется в безопасности.
  Эта возможность кажется все более привлекательной, ведь он оказался близко от ворот, а здешние адские тени и бесконечный сумрак не приносят пользы - Тисте Анди умеют видеть во тьме, а он бредет, словно ослепший.
  Он услышал, как зашумел под чьей-то ногой камень - едва в тридцати шагах позади. Забухало сердце. Харек поглядел на ворота. Их развалили во время осады, но прохожие успели протопать тропу, ведущую к окружающей город дорожной насыпи. Но, сколько он не прищуривался, около ворот никого не было видно.
  Еще двадцать шагов. Он ускорил шаг, а выйдя на чистую улицу, побежал к проему ворот.
  Мчится ли кто-то следом? Обернуться он не решался.
  "Бегите, проклятые ноги! Бегите!"
  Он вылетел наружу, на склон дорожной насыпи, торопливо пересек ее и спустился по осыпи. Искореженная земля, на скорую руку засыпанные могилы, кривые корни и мертвые сучья. Повизгивая, Харек пробирался, получая ссадины и царапины, глотая пыль гнилой сосновой коры и кашляя. Вон там, на вершине - там уже свет солнца? Да. Почти заря. Солнце - благословенное солнце!
  Быстрый взгляд за спину не обнаружил никого - он не понимал, отчего из груд мусора доносится шорох.
  Почти удалось.
  Харек сделал последние шаги, погрузился в холодный воздух утра, в столбы золотых лучей - и кто-то встал на пути. Блеснула сабля. На лице Харека выразилось удивление - и словно примерзло, ведь голова уже катилась с плеч, стуча и перекатываясь по склону, пока не нашла прибежище среди груды серых, сухих костей. Тело опустилось на колени на самом краю выкопанной Сжигателями траншеи, да так и застыло.
  Сирдомин вытер лезвие, вложил клинок в ножны. Последний из них? Он думал, что да. Город... вычищен. Остались только те, что у кургана. Им он позволит просуществовать еще немного - в полном неведении, что в Черном Коралле всё переменилось.
  Он утомился - охота заняла больше времени, чем предполагалось. Да, пора отдохнуть. Сирдомин огляделся, изучил полузасыпанный ров, выкопанный саперами при помощи одних лишь складных лопат. Да, впечатляет. Эти малазане были особенным сортом солдат.
  Но лес уже берет свое.
  Он уселся в нескольких шагах от коленопреклоненного тела, взял в покрытые перчатками руки отрубленную голову. Ощутил запахи кожи, пота и старой крови. Запахи прошлого. Они вернулись. Он словно слышит крики, скрежет кольчуги, чувствует, как стучат по бедру ножны. Урдомены наступают шеренгами, забрала шлемов опущены, скрыв горящие глаза. Фаланги бетаклитов формируются около города, готовясь к броску на север. Застрельщики скаланди, Тенескоури - оскалившая зубы армия голодных и отчаявшихся. Он вспомнил, как они двигались громадными нестройными массами, колыхались, пересекая равнину - сзади оставались умирающие тела и трупы самых слабых - вокруг них образовывались "водовороты", ибо проходившие мимо поворачивали и бросались на беспомощных товарищей. Если не было врага, армия питалась самой собою. А он просто смотрел на всё это без всякого выражения на лице, отгородившись доспехами, ощущая запахи кожи, пота и крови.
  Солдаты, ведущие справедливую войну - хотя бы верящие в ее справедливость - могут держаться за чувство чести, приносить себя в жертву. Укрепившись духом, они способны оставить войну позади, начать новую жизнь, иную жизнь. Им не важно, сколь мерзок и несправедлив окружающий мир, мир настоящего - ветераны способны держаться за святость прошлого. Но несправедливая война... в ней все иначе. Тем, у кого есть хоть капля совести, не укрыться от осознания совершенных преступлений, не смыть крови с рук, не забыть безумств прошлого, в котором честь была ложью, долг - сломанным клинком, а отвага - вонючей, запятнанной тряпкой. Внезапно они понимают: нет защиты от несправедливости, нет прибежища в воспоминаниях о прошлых делах. Тогда вздымается гнев, заполняет любую трещину, становится бешеной яростью. И нет способа выразить ее, выпустить накопившееся давление. Напряжение нарастает, и вот самоубийство уже кажется лучшим выходом, самым легким путем побега. Сирдомин мог видеть в этом логику, но логики недостаточно. Любой способен загнать себя рассуждениями в угол и затем найти оправдания капитуляции. Это еще проще, когда отвага уязвима, когда ей так часто пользовались в дурных целях. Продолжение жизни требует отваги, но не каждый может хранить отвагу, потеряв самоуважение.
  Сирдомин поднял отрубленную голову, бросил взгляд на тело. "Ты понимаешь, Харек? Ты хотя бы сейчас смог понять, что лишь существование таких, как ты, дает мне причину жить? Ты придавал лицо моей ярости, а мой клинок жаждал видеть лицо противника". Либо так, либо ярость пожрет его душу изнутри. Нет, лучше кромсать лица врагов, чем свое лицо. Надо искать одного за другим. Справедливость так слаба. Гниль побеждает, чистота сердца исчезает. Мастерство и жажда крови берут верх над ответственностью и сочувствием. Он еще может сражаться, и не за себя самого. Он сражается за Черный Коралл, за Тисте Анди и за человечество.
  Даже за Искупителя... нет, не так. "То, что я совершил... этому нет целения, нет искупления. Никогда не будет. Ты понимаешь это. Все вы должны понять..."
  Он осознал, что оправдывается. Перед кем? Он не знал. "Всех нас поместили в невозможную ситуацию. Тиран хотя бы погиб, тиран был наказан. Могло быть и хуже: он сумел бы сбежать, скрыться от справедливого суда".
  Война причиняет травмы. Некоторым удается избавиться от них, остальные оказываются в вечном плену. Для большинства дело вовсе не в неудаче, в болезни или безумии. По сути травма явилась следствием неспособности разрешить конфликты души. Ни один целитель не сможет это исцелить, ибо исцелять нечего. Никакой эликсир не вытравит болезнь. Никакая мазь не разгладит шрамы. Единственная возможность примириться с самим собой - предстать перед судом, понести наказание. История учит, что такое возмездие бывает весьма редко. Поэтому раны ветеранов не исцеляются, шрамы остаются вздутыми, лихорадка не отступает.
  Итак, Сирдомину придется поверить - он уже отлично понимает происходящее - что все его подвиги, все удары клинка не разрешат конфликта души. Он запачкан не меньше остальных, и неважно, сколь накален его гнев, сколь праведна ярость: он не способен нести чистую справедливость, ибо на это способен лишь народ как целое. Подобное воздаяние должно быть действием всего общества, всей цивилизации. Не Тисте Анди - они, вполне очевидно, не примут бремени человечества, не станут дарить нам справедливость. "Да и кто ожидает этого?.. Итак... я здесь и я слышу, как рыдает Искупитель.
  Нельзя свершать убийства во имя справедливости".
  Примирения нет. Каким он был, таким и остался. То, что он делал раньше, делает и сейчас.
  Неудачливый заговорщик стоит на коленях, и отрубленная голова кажется символом. Только символ слишком уж сложен и невнятен. Сирдомин может понять лишь одну, очевидную истину.
  Головы летят и будут лететь.
  
  ***
  
  Возможно, люди добровольно обманывают себя, веруя в искупление. Искупление ждет нас, подобно задней двери в зале суда. Мы обнаруживаем, что не надо даже платить штраф, что пустые разговоры способны избавить от ответственности. Помаши рукой и под благожелательным взором судьи мирно уходи в заднюю дверь. Виновность и ответственность счастливо отменяются.
  О, Селинд воистину оказалась в кризисе. Аргументы стали не нужны; само понятие искупления стало предметом сомнения. Искупитель простирает объятия, берет все на себя. Прощение без вопросов, благодеяние, лишенное ценности и значения - а ведь прощаемые получают дар, не сравнимый со всеми горами золота тираний. Где же справедливость? Где же наказание за преступления, где воздаяние за грехи? Мораль больше не служит компасом, ведь любая тропа ведет в одно и то же место, в котором тебя благословляют безо всяких вопросов.
  Культ Искупителя... это извращение.
  Она начала понимать, откуда рождается священство, зачем нужны религиозные формы, правила и запреты, моральные фильтры, определяемые общепринятыми понятиями о справедливости. Но она начала понимать и глубинную опасность подобных структур, судящих о чужой нравственности и раздающих правосудие. Стервятники прячут лица под капюшонами, окружают двери суда, решая, кому войти можно, а кому - нет. Долго ли ждать, когда первый мешок с серебром перейдет из рук в руки? Скоро ли первый нераскаянный злодей купит проход в объятия слепого, нерассуждающего Искупителя?
  Она могла бы организовать такую церковь, превратить культ в религию, заложить строгие и суровые нормы справедливости. Но как насчет следующего поколения жрецов и жриц? И следующего, и следующего? Скоро ли строгие правила превратят церковь в самовлюбленную, торгующую властью тиранию? Долго ли ждать коррупции, если тайное сердце религии - простой факт, что Искупитель принимает любого представшего перед ним? Этот факт, практически гарантирующий цинизм жрецов, неизбежно рождающий профанические злоупотребления...
  Она теряет не только веру в Искупителя. Она теряет веру в саму религию.
  Ее молитвы доходят до некоей сущности, она чувствует теплое дыхание божества. Она пирует на его силе. Она напирает. Требует. Настаивает на объяснениях, ответах.
  А он принимает в объятия ее гнев, как делал всегда. И ошибается.
  Есть два значения у слова "пленник". Одно - низкое, рождающее презрение. Второе - величественное, подобающее королю или королеве. "Невольник чести". Именно такое значение она имела в виду, придумывая прозвище Сирдомина.
  Но есть и третье значение, относящееся лишь к Черному Кораллу и лично Сирдомину. Он живет в Ночи, где Тьма означает не "тьму невежества", но "бездну мудрости", древнее знание, символ самого начала бытия, первое чрево, из которого рождено сущее. Он пребывает в Ночи, иногда совершая паломничества в Свет, к кургану сокрытых богатств - обряд нового рождения, Селинд лишь сегодня осознала это.
  Сирдомин "пленен" меньше всех прочих. Знал ли он Итковиана при жизни? Она так не думает. Это кажется невероятным. Так что же привлекло Сирдомина к культу, возникшему после смерти и возвышения Итковиана? Какой-то личный кризис, потребность, которую он пытается удовлетворить ежедневными молитвами.
  Но... к чему это? Искупитель не смотрит в одну сторону. Он гарантирует благословение и прощение всем. Сирдомину нужно было поклониться ему один раз и покончить с церемониями.
  Если бы ему не помешали, он продолжал бы совершать паломничества каждый день, словно зверь, бьющийся о прутья клетки, хотя дверца открыта.
  Это важно? Сирдомин не жаждет объятий Искупителя. Нет, он ищет совсем иного искупления.
  Нужда подняла ее с храмовой постели и погнала в Ночь. Селинд ощущала себя слабой, голова кружилась, с каждым шагом, казалось, она теряла энергию, пропадавшую между камнями мостовых. Завернувшись в одеяло, не обращая внимания на прохожих, она шагала по городу. Есть смысл в кургане, в груде сокровищ, которых никто не смеет коснуться. Есть смысл в отказе Сирдомина от легкого пути. В его молитвах, ничего не требующих от Искупителя. Может, это тайна объятий Искупителя, тайна, тщательно скрытая слоями обмана. Он принимает грехи и преступления, держит их в себе... для чего? Долго ли? До собственной смерти? А потом - не ждет ли каждую душу расчет за каждую мелочь?
  Сколько отчаяния таится в молитвах? Сколько надежды на мир и покой, на высшую силу, готовую понять наши слабости, исполнить наконец наши желания? Если вера в бога истекает всего лишь от самолюбивых желаний, это хуже алчности. Если передача души в руки божества - всего лишь сдача, отказ от воли, то душа эта ничтожна. Это душа добровольного раба, для которого свобода - и налагаемая ею ответственность - хуже проклятия.
  Она заметила, что уже миновала ворота, через которые Сирдомин ходил день за днем. Начался дождь; капли охладили разгоряченный лоб, потекли по глазам, сладкие как слезы. По обочинам мало что росло, не было даже странных саженцев Тисте Анди, которые можно увидеть на превращенных в садики крышах. Умирающая луна орошает город соленым дождем, потоком, оставляющим корку на коже и обнаженной почве. Она словно бы ощущала, как наступает море.
  Селинд шла все дальше. Босые ноги скользили по камням дороги. Она видела впереди курган, блестящий и мокрый, видела текущую от подножия жидкую грязь. Пилигримов не заметно - может быть, еще рано. Может, все ушли. Заблудились. "Я удивлена? Я одна страдаю от кризиса веры?"
  Она подошла ближе. Взор уперся в Курган.
  "Искупитель! Услышь меня. Ты должен!"
  Она упала на колени в грязь, почувствовав холод. Дождь окончился, и со всех сторон поднимались испарения. Вода текла по кургану - сотни тысяч слезинок, капающих с даров.
  - Искупитель!..
  Кто-то сжал в кулаке ее короткие волосы. Голову Селинд жестко запрокинули, и она увидела ухмылку Градизена. - Не нужно было тебе возвращаться, - прорычал мужчина. Дыхание его разило келиком, на губах и подбородке она заметила темные пятна. Глаза были какими-то скользкими, словно выглаженные волнами камни. - Меня так и тянет, Жрица, отдать тебя своим урдоменам. Но что особенного они могут сделать...
  "Он Урдо, командир элиты фанатиков. Теперь я понимаю..."
  - А вот Жрикрыс может.
  Она нахмурилась. О чем это он?.. - Отпусти, - сказала она, сама поразившись тонкому и слабому голоску. - Я желаю помолиться.
  Он потянул сильнее, принуждая ее развернуться и прильнуть к его телу. Словно любовники...
  - Жрикрыс!
  Кто-то встал за спиной.
  - Принеси сэманкелика. Хочу полюбоваться на ее веселые танцы. - Она ощущала, как твердые костяшки пальцев впиваются в шею, пытаясь выдрать волосы с корнем, надавливая на ими же оставленные синяки.
  - От меня ты ничего не получишь.
  - О, получу, - отвечал он. - Ты откроешь нам путь, - он посмотрел на Курган, - прямиком к нему.
  Она не понимала - но все же страх охватывал ее. Кто-то спешил подойти, булькая бутылкой. Страх перешел в ужас.
  Градизен еще сильнее оттянул голову. - Выпьешь все, женщина. Урони одну каплю - и поплатишься.
  Жрикрыс подскочил и поднес к ее губам запятнанное горло бутылки.
  Она пыталась отвернуться - но хватка Урдо не позволяла. Другой рукой он закрыл ей ноздри.
  - Выпей, и тогда сможешь дышать.
  Селинд сделала глоток.
  
  ***
  
  Обнаружив, что она покинула комнату, Спиннок Дюрав застыл на долгое мгновение, взирая на смятый матрац постели, заметив отсутствие одеяла и то, что она оставила почти всю одежду и даже мокасины. Он говорил себе, что удивляться не стоит. Она вовсе не жаждет его внимания.
  И все-таки ему казалось, что какой-то холодный наглец пробил зияющую дыру в его груди. Нелепо, что он оказался столь беззаботным, столь наивным, столь ранимым. Женщина человеческого рода, юных лет - он хуже старика, сидящего на ступенях храма и пускающего слюни на каждую промелькнувшую мимо юбку. Любовь может быть такой неуклюжей эмоцией: яркое пламя в сердце слабости, повод для смеха и презрения, она тем не менее вечно пылает блестящей глупостью.
  Разъярившись на себя, он развернулся и выбежал из комнаты.
  В городе бесконечной Ночи любой звон подходит для выпивки. Покинув храм и его ограду, Спиннок направился по мрачным улицам прямиком к "Надраю".
  Красноглазый Ресто стоял за стойкой бара; он промолчал, почесав подбородок, когда Спиннок прошел к обычному своему столику. Содержатели кабаков знакомы со всеми ликами несчастья: Ресто без всякой просьбы нацедил большую кружку эля и поднес гостю, отводя взгляд.
  Оглядев прочие столики (все пусты, он единственный посетитель), Спиннок Дюрав взял кружку и проглотил сразу половину пенного зелья.
  Когда Ресто притащил третью кружку, дверь распахнулась и показался Сирдомин. Спиннок ощутил внезапное предчувствие. Даже на расстоянии от этого человека исходит запах крови, лицо его бледно и смято; в глазах такая мрачность, что Тисте Анди отвел взор.
  Будто не заметив его реакции, Сирдомин плюхнулся на стул напротив. Ресто подбежал с кувшином и второй кружкой.
  - Она не желает моей помощи, - сказал Спиннок.
  Сирдомин молча налил эля и грохнул кувшином, ставя его на место. - О чем ты болтаешь?
  Спинное отвернулся. - Не мог найти тебя. Хотя искал везде.
  - Так хочется сыграть?
  "Игра? О да, Кеф Танар". - Ты выглядишь жалким стариком, Сирдомин. Кажется, мне нужно пожертвовать остатками личного достоинства и рассказать тебе все. Здесь и сейчас.
  - Не уверен, что готов, - отвечал человек. - Твое достоинство для меня ценно.
  Спинок вздрогнул. Ему все еще не хотелось встречаться взором с Сирдомином. - Я отдал сердце.
  - Отлично. Но ведь ты не можешь на ней жениться:
  - На ком?
  - На Верховной Жрице. Ты хотя бы понял, что она любит тебя... возможно, любила все это время. Проклятые Анди, вы живете очень долго, но, похоже, так и не научились понимать суть происходящего. Подарили бы мне ваши бесконечные годы... нет, у меня даже глаз зачесался. Не надо мне такого. Я и так зажился на свете.
  У Спиннока закружилась голова. Верховная Жрица? - Нет, не она. Она меня не любит. И вообще я не о ней...
  - Боги подлые! Спинок Дюрав, ты жалкий идиот.
  - Знаю. Я же признался, ради Худа!
  - Итак, тебе не хочется сделать Верховную Жрицу счастливой впервые за сотню тысяч лет. Чудно. Ну, дело твое. Другая женщина... осторожно, кто-нибудь может пойти и убить ее. Зависть опасна.
  Сирдомин вел себя слишком беззаботно, слишком открыто и слишком искренне. Он походил на человека, поддавшегося отчаянию и больше ни о чем не заботящегося. Выпустившего все стрелы и с удовольствием замечающего опасную, смертельную пустоту колчана. Такой Сирдомин пугал Спиннока. - О чем ты?
  - Я убивал людей. - Сирдомин налил еще эля и опустился на стул. - Пока их было одиннадцать. Они видели в себе освободителей. Замышляли падение "поработителей" - Тисте Анди. Я ответил на их молитвы, освободив всех. Это моя епитимия, Спиннок Дюрав. Мое личное извинение за безумства человеческой расы. Протии же их, ибо я не могу.
  Спиннок ощущал комок в горле и слезы на глазах. Он не мог взглянуть на этого человек, не смел - дабы не увидеть того, что не предназначено для посторонних. Даже для ближайшего друга. Ни для кого... - Это, - сказал он, ненавидя собственные слова, - не было необходимым.
  - Честно говоря, ты прав, друг. Они и так должны были поплатиться - я верю и в твою эффективность, и в силу твоего Лорда. Но пойми, я просто хотел показать, что при необходимости мы способны разобраться с такими самостоятельно. Контроль и баланс. Кровь запятнала мои руки, а не твои. Ни у кого не появилось лишней причины ненавидеть вас.
  - Ненавидящим причины не важны, Сирдомин.
  Собеседник кивнул (Спиннок заметил его движение краем глаза).
  Последовало молчание. Спиннок припомнил историю, которую слышал уже не раз. О том, как Сжигатель Мостов по имени Вискиджек - человек, которого Аномандер Рейк называл другом - остановил истребление паннионских ведьм, безумных матерей Мертвого Семени. Вискиджек, человек, пожелал одарить Сына Тьмы, избавив от лишнего бремени, от акта жестокости. Жест, потрясший Владыку до глубины души. "Не в нашей природе позволять другим разделить наши тяготы. Но взять на себя чужие тяготы... на это мы готовы".
  - Гадаю, не спутали ли мы его планы.
  - Кого?
  Спиннок потер лицо. Он уже чувствовал себя пьяным. - Итковиана.
  - Разумеется, нет. Серые Мечи...
  - У них был Надежный Щит, да. Но они не были в этом уникальны. Это древний титул. Мы стали темным зеркалом для таких людей? - Он потряс головой. - Возможно, и нет. Это походит на большое заблуждение.
  - Согласен, - мрачно прогудел Сирдомин.
  - Я люблю ее.
  - Ты так говоришь. Но, по всей видимости, ты ей не достанешься.
  - Точно.
  - Поэтому ты напился.
  - Да.
  - Дай мне набраться, Спиннок Дюрав. Я тоже сделаю что должен.
  - И что ты должен?
  - Ну, я пойду и скажу ей, что она треклятая дура.
  - Не получится.
  - Неужели?
  Спиннок кивнул: - Она уже встречалась с тобой. И не дрогнула.
  Снова потянулось молчание. Оно тянулось и тянулось...
  Он был достаточно пьян, чтобы повернуть голову и впиться взором в глаза Сирдомина.
  Лицо друга было белым как пыль. Маской смерти. - Где же она? - спросил человек натянутым, хриплым голосом.
  - На пути к кургану, думается мне. Сирдомин, прости. Я не лгал, называя себя дураком...
  - Ты и был дураком. - Мужчина встал, чуть покачнувшись, и помог себе, схватившись обеими руками за спинку стула. - Но не в том смысле, как тебе кажется.
  - Ей моя помощь не нужна, - сказал Спиннок Дюрав.
  - И я не хочу ей помогать.
  - Твой выбор...
  - Тебе не нужно было слушать, дружище. Ее не нужно было слушать!
  Спинок встал, когда Сирдомин направился к двери. Он вдруг онемел, отупел, впал в оцепенение. "Что я наделал? Да чего только не наделал!"
  Друг ушел.
  
  ***
  
  Раздраженная Семар Дев открывала в себе крайне неприятные истины. Нет особой причины негодовать на спутников, нашедших удовольствие в компании друг друга. На то, как свободно они говорят, как презирают приличия, хотя едва знакомы; как темы их бесед вольными потоками несутся туда и обратно, летят по волнам настроений, окружают водоворотами торчащие из моря скалы - трудные вопросы. Сильнее всего ее сердят взрывы хохота, ибо она знает - проклятие всем богам, просто уверена! - что ни одному из них не дано чувства юмора, что они так далеки от природной смешливости, что остается лишь в изумлении открыть рот.
  Они обсуждали родные племена, обменивались историями о половой удали. Они говорили об оружии, и каждый без сомнений отдавал другому свой меч - для изучения и даже для экспериментов с выпадами и прочими приемами. Скиталец поведал о своем друге Эреко, Тартено столь чистой, древней крови, что он навис бы над Карсой, встань они рядом. В истории этой Семар различила отзвуки глубокого горя¸ ран столь болезненных, что Скиталец не решается коснуться их. Сказание об Эреко осталось незаконченным. И Карса Орлонг не настаивал, являя полнейшее понимание, что душа может сочиться кровью в невидимых местах и лучшее, на что способны смертные - избегать этих мест.
  В ответ он рассказал о двоих спутниках, сопровождавших его в злосчастном набеге на земли людей, о Байроте Гилде и Делюме Торде. Их души, гордо заявил Карса, обитают отныне в каменных недрах меча. Скиталец на это просто хмыкнул и затем сказал: "Достойное место".
  К исходу второго дня Семар готова была кричать. Рвать волосы на голове. Выплевывать проклятия и кровь и зубы и, может быть, вывернуть наизнанку желудок. Так что лучше было молчать, сдерживать ярость, напоминая себе привязанного к земле бешеного зверя. Нелепо. Смешно и глупо. Она ощущает чистейшую зависть. Разве после судьбоносной встречи не узнала она об этих двоих мужчинах больше, чем знала до сих пор? Словно скворец - чистильщик, она носится между двумя бхедринами, глядя то на одного, то на другого, тогда как покой таится в молчании, в нежелании выказывать обуявший ее гнев.
  Они скакали по плоской равнине, находя истоптанные тропы караванов - все они сворачивали к Коричным Пустошам. Встречавшиеся изредка торговые поезда как будто таились, стражники ехали в полной готовности, купцы предпочитали отмалчиваться. Вот недавно, перед закатом, четверо конных проскакали рядом с их лагерем, поглядели задумчиво и пришпорили коней, не сказав и слова.
  Карса оскалился и сказал: - Видела, Семар Дев? Как говаривал дедушка, волки не нюхают под хвостом у медведя.
  - Твой дедушка, - заметил Скиталец, - был наблюдательным.
  - По большей части он был дураком, но иногда и дураки изрекают мудрость племени. - Тоблакай снова поглядел на Семар Дев. - Ты в безопасности, Ведьма.
  - От посторонних - да, - буркнула она.
  Ублюдок рассмеялся.
  Коричные Пустоши не зря получили такое имя. Здесь доминировал один лишь вид травы, ржаво красной, высотой по пояс, с зазубренными листьями и висящими на стебельках колючими коробочками семян. В траве кишели мелкие красно-полосатые ящерицы - размахивая хвостами и шурша травой, они разбегались с пути всадников. Земля совершенно выровнялась, так что невозможно было разглядеть ни одной возвышенности или холма.
  Утомившись монотонностью пейзажа, Карса и Скиталец, кажется, старались порвать голосовые связки.
  - Мало кто помнит, - говорил Скиталец, - хаос ранних дней Малазанской Империи. Безумцем был не только сам император Келланвед. Его первые лейтенанты были из напанов, и каждый тайно присягнул молодой женщине по кличке Угрюмая, которая была наследницей короны Напанских островов в изгнании со дня их захвата Антой. - Он помедлил. - Или так рассказывали. Правдиво ли? Действительно ли Угрюмая была последней наследницей королевской линии? Трудно сказать. Однако это оказалось кстати, когда они сменила имя, назвалась Лейсин и захватила престол Империи. Так или иначе, все ее помощники были малость не в себе. Арко, Сухарь, Нок, все они. Скорые на фанатизм, готовые на все ради пользы империи.
  - Империи или Угрюмой? - спросил Карса. - Не может ли быть, что они просто использовали Келланведа?
  - Разумное подозрение. Однако лишь Нок остался рядом с Лейсин - Императрицей. Остальные... утонули.
  - Утонули?
  - Официально. Причина смерти быстро вошла в пословицу. Пусть так и будет. Они исчезли.
  - Был еще кое-кто, - вмешалась Семар.
  - Танцор...
  - Я не о нем. Был Первый Меч. Дассем Альтор, командующий всеми армиями Императора Малаза. Он не был напаном. Он был дальхонезцем.
  Скиталец искоса поглядел на нее: - Он пал на Семиградье вскоре после того, как Лейсин взяла властью.
  - Угрюмая убила его, - сказала Семар Дев.
  Карса хмыкнул: - Устранила возможного соперника - ей нужно было расчистить дорогу. Это, Ведьма, не дикость и не цивилизация. Такое бывает и среди мокроносых варваров и в империях. Это истина власти.
  - Не хочу оспаривать твои слова, Тоблакай. Хочешь знать, что было после того, как ты убил императора Рулада?
  - Тисте Эдур покинули империю.
  - Откуда... как ты узнал?
  Он оскалил зубы. - Догадался.
  - Просто догадался?
  - Да. Им не хотелось там жить.
  Скиталец сказал: - Думаю, Тисте Эдур быстро поняли проклятие оккупации. Это рана, заражающая, отравляющая и оккупантов, и покоренных. Обе культуры искажаются, впадают в крайности. Ненависть, страх, алчность, измена, паранойя, ужасающее равнодушие к страданиям.
  - Но малазане оккупировали Семиградье...
  - Нет, Семар Дев. Малазане завоевали Семиградье. Это иное дело. Келланвед очень хорошо все понимал. Когда вы хотите крепко вцепиться во вражескую территорию, делайте хватку незаметной. Пусть распоряжаются местные власти - нужно держать под контролем лишь немногих. Остальным - купцам, пастухам, фермерам, работникам - нужно показать, что обстоятельства улучшаются. Как можно скорее. "Завоевание - бурная волна, правление - тихая рябь". Слова самого Императора.
  - Так поступал Коготь, да? Проникнуть, парализовать правительства...
  - Чем меньше прольется крови, тем лучше.
  Карса Орлонг хохотнул. - По разному бывает, - заявил он. - Есть другие способы завоевания.
  - Например?
  - Скиталец, друг мой, ты говоришь о завоевании как способе усилить власть - чем больше подданных и городов под твоим контролем, тем ты сильнее. А как насчет силы разрушения?
  Семар Дев заметила, что ей хочется затаить дыхание. Скиталец обдумал слова Тоблакая и не сразу ответил: - Тогда ты ничего не выигрываешь.
  - Неправда, - отвечал Карса, потягиваясь. Ущерб мотнул головой - быстро, словно промелькнула секира. - Я поглядел в лицо цивилизации и не был впечатлен.
  - Нет порока в критичном настрое.
  - Он не критикует, - встряла Семар. - Он намерен ее разрушить. Цивилизацию. Всю, от моря до моря. Когда Карса Орлонг закончит, не останется ни одного живого города. Правильно, Тоблакай?
  - Не вижу смысла сдерживать амбиции, Ведьма.
  Скиталец замолчал, и тишина повисла словно вуаль, отсекшая, казалось, даже унылое бормотание ветра.
  "Боги, как часто я желала ему удачи! Даже когда он старался ужаснуть меня.
  Он готов убить миллионы. Он сокрушит все символы прогресса. От плуга к палке-ковырялке. Он кирпича к пещерам. От железа к камню. Забей нас в землю, загони в грязь. Звери начнут охотиться на нас, а те, что уцелеют... что же, они станут охотиться друг на друга".
  Скиталец наконец отозвался. - Не люблю города, - сказал он.
  - Оба варвары, - пробормотала она под нос. Мужчины промолчали. Может, даже не расслышали. Она метнула взгляд - налево и направо - и увидела, что оба улыбаются. Вокруг шелестело ржавое море травы.
  Скиталец заговорил: - Первый закон множества - конформизм. Цивилизация - механизм контроля и поддержания множества. Чем более цивилизована нация, тем покорнее население - пока не настает последний век цивилизации, когда множество начинает войну с конформизмом. Массы становятся все более дикими, все более впадают в крайности; а власть старается усилить средства контроля, становясь дьявольской тиранией.
  - Снова Келланвед?
  Скиталец фыркнул: - Вряд ли. Дюкер, Историк Империи.
  
  ***
  
  За прошедшую ночь Нимандер Голит провел свой малый отряд сквозь Бастион. Дети Тьмы, объятые тихой силой Аранаты, двигались в безмолвии, никем не замеченные (по крайней мере, так им казалось, ведь тревоги никто не поднимал). Город казался мертвым, похожим на закрытый цветок. На закате, перед тем как они двинулись в путь, на главной улице послышался цокот и стук; подойдя ближе к воротам, они пронаблюдали за въездом в город десятков огромных фур. Извозчики - с расслабленными лицами, с одержимыми глазами и перепачканными бурым ртами - лениво вели набитые до краев фургоны и телеги. Груды свежих фруктов, фляги масла, корзины фиг, соленые угри и копченое мясо бхедринов, баранина в пряностях и множество прочих припасов - всё это охотно отдавалось за бочонки келика.
  Жестокая ирония виделась в том, как равнодушно местный люд принимает изобилие пищи. Большинство уже не желает есть. Большинство голодает в экстазе сэманкелика, чернил божьего страдания.
  Тисте Анди надели доспехи. Они взяли оружие и всё, что необходимо для убийства. Нимандеру не надо было оглядываться, чтобы представить их преображение. Он знал, как изменились лица идущих за ним. Улыбка Скиньтика исчезла, глаза его светятся ярко и лихорадочно. Всегда рациональная Кедевисс надела маску безумия, и красота ее исказилась, став чем-то страшным. Ненанда, привыкший к воинственным позам, идет пепельно-бледный, бесцветный, словно истина желаний отравила его разум. Десра, пылающая каким-то возбуждением. Одна Араната не изменилась: глаза стеклянные от концентрации, лицо застывшее и смазанное.
  Скиньтик и Кедевисс несли Скола. Ненанда положил на плечо его оружие - лук и колчан, меч и поясной нож - связанным одним кожаным ремешком, чтобы при нужде можно было мгновенно приготовиться к бою. Они проскальзывали мимо зданий, внутри которых плясали богопоклонники, махая истощенными конечностями, качая растянутыми животами - двери были распахнуты, ставни раскрыты в ночь. Бормотание голосов не сливалось в хор. Лица тех, кто по случайности оборачивались к Тисте Анди, не озарялись узнаванием - глаза были пустыми, тусклыми, невидящими. Теплый воздух смердел кислой солью умирающего озера, смешанной с гораздо более сильной вонью разложившихся трупов.
  ...они достигли центральной площади, оглядели пустоту. Алтарь был темным, на вид безжизненным.
  Нимандер пригнулся пониже. Он сомневался. Охрана должна быть. Было бы безумием думать иначе. Смогут ли они дойти до алтаря, прежде чем скрытая толпа рванется наперерез? Это кажется маловероятным. Они не видели Каллора со вчерашнего его похода к алтарю. Ненанда думает, что старик мертв. Он ожидает найти его тело, холодное и бледное, валяющееся где-то на плитах пола внутри сооружения. Однако сам Ниманедр почему-то думает иначе.
  Скиньтик прошептал из-за спины: - Ну? Почти рассвело, Нимандер.
  Что их ждет? Есть лишь один способ узнать. - Вперед.
  И с первыми их шагами по площади воздух будто завихрился, став густым и плотным. Нимандер ощутил, что приходится давить на него, что горло и грудь чем-то сжаты.
  - Они жгут это дерьмо, - прошипел Скиньтик. - Чуешь? Келик...
  - Тихо.
  Пятнадцать, двенадцать шагов. Вокруг тишина. Нимандер устремил взор на вход алтаря, на ступени, блестящие от росы и куда худших жидкостей. Черные знаки, казалось, пульсируют, давят на глаза, словно строение задышало. Он ощутил в собственных венах нечто чуждое и неприятное, какие-то пузырьки в крови - или семена, готовые взорваться жизнью. Казалось, сейчас он потеряет контроль над собой.
  За спиной хриплые, тяжелые вздохи - они тоже ощутили это, все до одного - они все...
  - Сзади, - буркнул Ненанда.
  Толпы закрывали все улицы и переулки, медленной темной массой вытекая на прямоугольник площади. "Они походят на пугала, срезанные с крестов... Матерь благая..."
  До центра площади сорок шагов. Все выходы перекрыты, остается лишь войти в здание алтаря.
  - Нас загоняют, - напряженно сказала Кедевисс. - Они хотят, чтобы мы были внутри...
  Нимандер оглянулся, нашел взглядом обвисшее тело Скола. Голова его качалась, волосы волочились по камням. Глаза были полуоткрыты. - Он еще жив?
  - Едва, - сказала Кедевисс.
  Сотни фигур подбираются ближе, блестят черные глаза, раззявлены рты. Ножи, мотыги, вилы и кувалды сжаты в руках. Единственный исходящий от них звук - шорох босых ног.
  Двадцать шагов до ступеней. Справа и слева первые ряды поклонников начали поднимать оружие. Шедшие за ними сделали то же самое.
  - Скиньтик, - сказал Нимандер, - возьми Скола. Араната, возьми его оружие. Десра, береги сестру. Кедевисс, Ненанда, будете в арьергарде - едва мы войдем, остановите их у входа. "Двое против по меньшей мере тысячи. Фанатики, не знающие страха и пощады... боги, во что мы вляпались!"
  Он услышал, как два меча покидают ножны. Звук распорол воздух, и он как очнулся, словно по лбу провели холодным железом. Толпа смыкается, нарастает звериный рев. Нимандер шагнул на первую ступеньку. - Давайте!
  Они ворвались внутрь - Скиньтик сразу за спиной Нимандера, на его спине изогнулся Скол, схваченный за руку и бедро. Араната скользила за ними, словно привидение. За ней шла Десра. Ненанда и Кедевисс, обратившиеся лицами наружу, ступали медленно и осторожно.
  Передние ряды богопоклонников что-то забормотали - и бросились на них.
  Зазвенело железо, вгрызаясь в плоть и кости. Нимандер шагнул через порог. Света нет - все факелы на стенах закрыты колпаками - но его глаза смогли проницать полумрак. Как раз чтобы увидеть десятка два жрецов, несущихся к ним. Предостерегающе крикнув, Нимандер выхватил меч...
  Эти глупцы - люди. В темноте они почти слепы. Он взмахнул клинком и увидел, как покатилась голова, покинув падающее тело. Обратное движение меча перехватило направленную в его грудь руку с кинжалом. Лезвие отделило кисть, так и не отпустившую оружия, и она, падая, ударилась о грудь Тисте Анди. Прицелившись, Нимандер уколол однорукого жреца в горло. Краем глаза заметил, как падает на пол тело Скола: Скиньтик освобождал руки, чтобы защищаться.
  По комнате метались тошнотворные всхлипы кусающих плоть мечей. Кровь хлестала на плиты пола.
  Нимандер отразил нападение еще одного священника, вонзив острие меча под ребро и достав до сердца. Падая, враг попытался ухватиться за клинок, однако Нимандер резко повернулся и сильным рывком освободил оружие.
  Слева по кольчуге заскрежетал нож; он отстранился, взмахивая мечом и чувствуя, как тот режет мягкую плоть. Кислота из распоротого желудка хлынула на лезвие, обожгла костяшки пальцев. Жрец согнулся, прикрывая рану. Нимандер пнул его между ног со всей мочи, ломая кости. Едва враг упал, он перескочил его, встречая следующего.
  Меч против ножей - неравное состязание. Когда бедняга упал, всхлипывая от боли в смертельной ране, Нимандер махнул клинком, стряхивая кровь, и обернулся, отыскивая следующего.
  Такового не оказалось.
  Скиньтик был рядом. Он вставил окровавленный меч в ножны и присел, осматривая Скола. Десра - с клинка капает кровь - встала около Аранаты, а та, невредимая, прошла мимо. Глаза ее были устремлены на резные створки дверей, означавшие некое большое помещение. Десра пошла за ней.
  От внешних дверей по-прежнему доносились отзвуки бешеного боя; вопли людей рождали эхо, сталкивались в безумной какофонии. Нимандер оглянулся: Кедевисс и Ненанда все еще удерживали проход, кровь и желчь текли из-под ног, разбегаясь по выемкам и узорам плит. Нимандер заворожено смотрел на эти струйки, пока тычок Скиньтика не пробудил его.
  - Идем, - прохрипел Нимандер, направившись вслед за Аранатой.
  Десра чувствовала, что все тело ее бурлит жизнью. Даже секс не сравнить с этим ощущением. Два десятка очумелых священников набежало на них - и они трое попросту изрубили их в куски, даже не сбив дыхания. Она в