Аннотация: "...что пыталась отрезать себе грудь кухонным ножом..."
Я касаюсь ее рук, ее груди, ее лица, волос внизу живота, касаюсь ее маечки, и прошу ее - "Рони, умоляю, сними... сними маечку". Но она еще не готова, и я сдаюсь, и мы снова делаем это, и ласкаем друг друга, обнаженные, то есть - почти. Ткань ее майки, на ярлычке написано - 100% хлопок, - на ощупь должна быть мягкой и приятной, но она раздражает, колется. Нет ничего стопроцентного. Так она всегда говорит. Только девяносто девять и девять десятых, без остатка. Тьфу-тьфу-тьфу, постучать по дереву, ну, сейчас! Я ненавижу эту майку, она колет мне лицо, не дает чувствовать ее тело, горячее и мокрое, и я снова прошу ее - "Рони, сними, ну пожалуйста", и голос у меня какой-то приглушенный, сдавленный. Ну, Рони, я сейчас кончу, ну, пожалуйста, сними. Но она упрямится. Она еще не готова.
Это какое-то безумие. Уже полгода, как мы вместе, и я до сих пор не видел ее обнаженной. И до сих пор мои друзья твердят, что зря я с ней связался. Уже полгода мы с ней живем в одной квартире, а они все рассказывают мне эти истории, я все их знаю наизусть. И как она себя ненавидела, свое тело, и как пыталась отрезать себе груди кухонным ножом. Как лежала в психушке, и не один раз. Они рассказывают мне все это, как будто она - чужой человек, сидя в нашей кухне и попивая наш кофе из наших стаканов. Говорят мне, что не стоило начинать с ней и что я влип, это тогда, когда мы влюблены как сумасшедшие, я поубивать их готов, но я молчу в тряпочку, ничего не говорю, максимум - вежливо прошу их заткнуться, и ненавижу их втихаря. Что, что еще они могут рассказать о ней, чего я сам не знаю? Что может заставить меня разлюбить ее хотя бы на секунду...
Я пытаюсь ей объяснить, говорю ей, что все это не имеет значения, то, что есть у нас - это на всю жизнь, ничто не сможет убить нашу любовь, тьфу-тьфу-тьфу, постучать по дереву. Я уже все знаю, мне уже рассказывали, и неоднократно, но мне плевать, мне нет никакого дела до ее прошлого. Не помогает... Ей ничего не помогает. Она упрямится, самое большое, что она мне позволила - после бутылки вина на новогодней вечеринке - это расстегнуть одну пуговку. Одну.
Она получила результаты анализов, и она звонит подруге, которая уже делала аборт, чтобы узнать о процедуре. Но она не хочет аборта - я это чувствую. И я его не хочу, я сам говорю ей - опускаюсь на одно колено и в этой драматичной позе прошу ее руки. "Ты моя радость, любимая, ты моя жизнь" - говорю я самым ласковым голосом, который только могу выжать из горла. "Сделай меня счастливым на день, на месяц, на год... на сто лет." Она смеется и говорит "нет". Спрашивает, почему я вдруг решился - только из-за беременности? Хотя сама прекрасно знает, что это не так. Через пять минут она наконец соглашается, но с условием - если родится мальчик, назовем его Йотам. Что ж, по рукам. Я пытаюсь подняться, но у меня затекли ноги. Рони, душа моя, лапушка, даже ноги меня не слушаются - осчастливила на сто лет вперед.
Ночь, и мы в постели. Мы целуемся, снимаем одежду, только кофточка ее остается на месте. Она отталкивает меня. Расстегивает верхнюю пуговку. Медленно, как стриптизерша, продолжает расстегивать кофточку одной рукой, другой прикрывает грудь. Наконец все пуговицы расстегнуты, и она поднимает на меня глаза. Смотрит пристально, не мигая - я задерживаю дыхание, - и позволяет кофточке раскрыться полностью. И я вижу, вижу то, что под ней. Ничто не сможет убить нашу любовь, говорил ей, то, что у нас - это на всю жизнь, господи, господи боже, как я мог быть таким дураком.