Аннотация: "...Сердце ее я хочу. Слышишь меня? Сердце."
Она говорит, что на самом деле я не люблю ее. Что я говорю, что люблю, но на самом деле - нет. Я слышал о людях, которые говорят что не любят кого-то, но чтобы так прямо решить за кого-то другого, любит он тебя или нет?.. Этого у меня еще не получалось. Конечно, так мне и надо, - тот, кто трахает скунсов, пусть не жалуется, что у него вонючие дети. Полгода она морочит мне голову, полгода сует свои пальцы в п..ду, после того как потрахаемся, - чтобы проверить, кончил ли я на самом деле. А я, вместо того чтобы сказать ей пару слов, блею - "все хорошо, мы все чуток сомневаемся". И вот сейчас она хочет, чтобы мы расстались, потому что вдруг решила, что я ее не люблю. А что я ей скажу? Что она дура? Наорать на нее, чтобы перестала ебать мне мозги, - так для нее это будет как раз доказательством. "Сделай что-нибудь, чтобы доказать мне, что ты меня еще любишь", говорит мне. Что она хочет? Что мне нужно сделать? Пусть только скажет. Но она ни за что не скажет, - ведь если я ее люблю, то должен сам догадаться. Но она согласна намекнуть, или сказать, чего делать не надо. Одно из двух. Я выбираю второе - из ее намеков все равно ничерта непонятно. "Чего не надо", говорит она, "так это причинять себе какой-нибудь вред. Резать себе вены, выколоть глаз там и так далее - это неправильно, потому что таким образом ты делаешь больно существу, которое мне дорого, а значит, косвенно, и мне самой. И обидеть кого-нибудь из своих близких - это тоже не доказательство". В жизни ни о чем таком не думал. В чем вообще связь - выколотые глаза и любовь? А что тогда надо? Она не говорит. Я уже готов сдаться, делать нечего, здесь уже ничего не поможет. Ни мне, ни ей. Кто гадает загадки обдолбанным неграм, рано или поздно очнется с переломанными ногами. Однако позже, когда мы трахаемся, и она внимательно таращится на меня во все глаза (она никогда не закрывает глаз, затем, вероятно, чтобы я под шумок не засунул ей в рот чей-нибудь чужой язык) - я внезапно понимаю, снисходит на меня такое озарение. "Это моя мать?" - спрашиваю, но она отказывается отвечать. "Если ты меня любишь, догадаешься сам", говорит она, облизывая свои пальчики, которые только что вытащила оттуда по своей привычке. Но вдруг у нее вырывается - "И чтоб не думал притащить мне ухо или там палец, или еще какую-нибудь ерунду. Сердце ее я хочу. Слышишь меня? Сердце".
Я еду с ножом всю дорогу до Петах-Тиквы, двумя автобусами. Нож тот еще - полтора метра в длину, занимает все сиденье, пришлось даже отдельный билет для него покупать. Чего я не сделаю для тебя, моя радость, чего только не сделаю!.. От остановки всю дорогу топаю с этим ножом на спине, как какой-нибудь араб-террорист. Мама ждала меня, приготовила мне ужин, с этими ее пряностями из преисподней - только она умеет так готовить. Я ем и молчу, ни одного слова не приходит на ум. Тот, кто глотает сабли с иголками, пусть не плачет, что у него геморрой... "Как там наша Мири? - спрашивает меня мама.- Все еще пихает свои жирные пальчики сам-знаешь-куда?" "Хорошо", говорю ей, "у нас все хорошо. Знаешь, мама, Мири просила меня принести ей твое сердце. В доказательство, что я ее люблю..." -"Принеси ей сердце Баруха", - смеется мама, - "она в жизни не догадается..." "Уф, мама", - я начинаю сердиться. - "Мы с ней друг другу не врем. У нас с ней все по-честному". "Ну ладно", вздыхает мама, "Так принеси ей мое, ради бога. Я не хочу, чтобы вы ссорились из-за меня. Но ты, сынок, ведь тоже любишь свою мамочку? Мама тебя любит, так может, и ты ей покажешь, что любишь ее хоть чуточку в ответ?" И я, разозлившись вконец, с размаха швыряю на стол сердце Мири. Ну почему они мне не верят? Почему им нужно все время меня проверять? Ведь теперь мне опять переться всю дорогу обратно, на двух автобусах, с маминым сердцем и этим гребаным ножом за спиной. А когда приду домой, ее вдобавок там не будет - вернется, наверное, к своему бывшему. Не то чтобы я ее сильно винил, я-то знаю - я один во всем виноват.
Есть люди, которые спят у стенки, и есть люди, которые спят с теми, кто спихивает их с кровати.