Надежда: другие произведения.

Путешественница

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Peклaмa:

Конкурсы: Киберпанк Попаданцы. 10000р участнику!

Конкурсы романов на Author.Today
Женские Истории на ПродаМан
Рeклaмa
Оценка: 8.40*7  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Перезалила исправленный вариант

  ПУТЕШЕСТВЕННИЦА
  
  ПРОЛОГ
  
   Когда я была маленькой, я боялась ходить по лужам, но не из-за страха перед потопшими червями или из-за промокших чулок - я была довольно неряшливым ребенком и полностью игнорировала всякую грязь.
   Я просто не могла понять, что это гладкая поверхность была лишь тонкой пленкой на поверхности земли. Мне казалась, что за ней скрывается нечто бездонное. Иногда, видя небольшую рябь, вызванную в ней моими шагами, я воображала, что лужа была огромным, безмерно глубоким морем, в молчаливой глубине которого медленно извивались щупальца, таинственно мерцала чешуя, угрожающе сверкали зубы и покачивались огромные тела.
   Временами же, глядя вниз на свое отражение, я видела в блеклой синеве круглое лицо с кудряшками, и лужа представлялась мне входом в другое небо. Если я войду в нее, то буду падать и падать в бесконечное синее пространство.
   Я не боялась ходить по лужам только в сумерки, когда на небе появлялись вечерние звезды. Если я видела в луже сияющие точки звезд, то мой страх отступал. Мне казалось, если я упаду в нее, то смогу ухватиться за звезду и спасусь.
   Даже теперь, когда я вижу на своем пути лужу, в душе я испытываю некоторые колебания - хотя шаги мои тверды - и я тороплюсь вперед, оставив позади отголосок мысли.
   Что если на этот раз ты упадешь?
  
  
  ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
  Сражение и любовь мужчин
  
  1
  ПИР ВОРОНОВ
  
  Many a Highland chieftain fought, (Сражалось множество горских вождей)
  Many a gallant man did fall. (Множество храбрых мужчин погибло)
  Death itself were dearly bought, (Смерть покупалась ценой дорогой)
  All for Scotland"s King and law. (За шотландского короля и закон)
  - "Неужели ты не вернешься"1
  
  16 апреля 1746
   Он был мертв. Однако в его носу пульсировала мучительная боль, что в сложившейся ситуации казалось ему весьма странным. Хотя он сильно рассчитывал на понимание и милосердие Создателя, он испытывал смутное чувство той изначальной вины, из-за которой люди всегда опасались, что у них есть вероятность попасть в ад. Тем не менее, все, что он когда-либо слышал об аде, заставило его усомниться в том, что мучения, приготовленные для его несчастных обитателей, ограничатся сломанным носом.
   С другой стороны, это были не Небеса, и для такого заключения у него имелись веские причины. Во-первых, он не заслужил их. Во-вторых, это не было похоже на Небеса. И, в-третьих, он сомневался, что наградой удостоившихся райского блаженства может быть распухший нос, как и не может быть пыткой для осужденных мучиться в аду.
   Хотя Чистилище он представлял, как некое серое пространство, слабый красноватый свет, просачивающийся сквозь его сомкнутые веки, казался ему подходящим для такого места. Постепенно его разум прояснялся, и способность мыслить медленно возвращалась. Кто-нибудь, подумал он довольно сердито, должен прийти и объявить ему приговор еще до того, как он настрадается достаточно, чтобы очиститься и, наконец, войти в Царство Божие. Будет ли это демон или ангел, он не знал. Он понятия не имел, из кого состоит персонал Чистилища, этого вопроса в его школьные дни учитель не касался.
   Ожидая, он стал размышлять, какие еще мучения ему предстоит вытерпеть. По всему его телу были многочисленные порезы, глубокие раны и ушибы, и он был уверен, что снова сломал четвертый палец правой руки - трудно предохранять от ушибов этот торчащий из-за неподвижного сустава палец. Хотя все не так плохо. Что еще?
   Клэр. Это имя пронзило его сердце такой мучительной болью, какой его телу никогда не приходилось испытывать.
   Он был уверен, если бы оно у него еще было, его согнуло бы вдвое от этой муки. Он знал, что так будет, когда отослал ее назад к каменному кругу. Душевные страдания тоже могли быть условием очищения, и он предполагал, что боль расставания с ней станет его главным наказанием - достаточным, чтобы искупить все, что он когда-либо сделал, включая убийство и предательство.
   Он не знал, разрешено ли людям молиться в Чистилище, но все равно молился. "Боже, - просил он, - спаси ее. Ее и ребенка". Он был уверен, что до круга она добралась легко; будучи беременной только два месяца, она была быстрой и легкой на ноги и к тому же была самой решительной женщиной, которую он когда-либо встречал. Но смогла ли она справиться с опасным переходом назад в то место, откуда прибыла, скользя через таинственные слои времени, разделяющие вчера и сегодня, находясь в полной власти загадочных скал. Этого он никогда не узнает, и эта мысль заставила его забыть всякую другую боль.
   Он возобновил учет своих физических болячек и обнаружил, что его левая нога исчезла, что весьма его обеспокоило. Он чувствовал ее только до бедра, где ощущались острые покалывания. По-видимому, в свое время он получит ее назад, например, когда он, наконец, попадет на Небеса или, по крайней мере, в Судный день. И, в конце концов, его шурин Иэн прекрасно обходился деревяшкой, которая заменяла ему недостающую ногу.
   Однако его тщеславие было задето. Ага, вот оно что - это наказание призвано излечить его от греха тщеславия. Он мысленно сжал зубы, готовясь принять все, что ему уготовано со всей силой духа и тем смирением, которое он сможет проявить. Тем не менее, он не смог удержать руку (или то, что он теперь использовал в качестве руки), которая неуверенно двинулась вниз, отыскивая конец обрубка.
   Рука наткнулась на что-то твердое, и пальцы запутались в чьих-то мокрых волосах. Он поднял голову и с усилием разомкнул веки, взломав корку засохшей на них крови. Память внезапно вернулась к нему, и он громко застонал. Он ошибался. Это был не ад. И Джеймс Фрейзер не был, к сожалению, мертв.
   Поперек него лежало тело человека. Его мертвый вес прижал левую ногу Джейми, этим и объяснялась ее нечувствительность. Голова тяжелая, как пушечное ядро, вжималась лицом в его живот, влажные спутанные волосы разметались по полотну его рубашки. Джейми в панике резко сел, и голова скатилась к его коленям, полузакрытый глаз слепо уставился на него из-за свисавших на лицо волос.
   Это был Джек Рэндалл, его красный капитанский мундир был таким мокрым, что казался черным. Джейми сделал неуклюжую попытку оттолкнуть тело, но оказался удивительно слабым, его рука бессильно распласталась по плечу Рэндалла, а локоть второй руки внезапно согнулся, когда он попытался опереться на нее. И вот он снова лежал на спине, и дождливое бледно-серое небо кружилось вверху. Голова Джека Рэндалла на его животе неприлично двигалась вверх и вниз с каждым прерывистым вздохом.
   Он оперся руками о болотистую почву - влага вытупила между пальцами - и, извиваясь, попытался отползти вбок. Между их телами сохранялось немного тепла, и когда мертвое тело медленно соскользнуло с него, по еще теплым участкам кожи ударил ледяной дождь, и он яростно задрожал от внезапного холода.
   И пока он корчился на земле, борясь с обвившим его пледом, он мог слышать резкие завывания апрельского ветра, отдаленные крики, причитания и стоны, подобные завываниям призраков. И над всем этим он слышал хриплые крики воронов. Множества воронов, если судить по шуму.
   "Странно, - подумал он отстраненно, - птицы не летают в такую бурю, как эта". Последним рывком он освободил плед и набросил его на себя. Когда он потянулся, чтобы накрыть пледом свои ноги, то увидел, что его левая нога и килт были покрыты кровью. Этот вид не взволновал его, ему даже показался интересным контраст цветов между темно-красными пятнами крови и серовато-зеленым торфяником вокруг него. А потом он уже не слышал эха битвы, он покинул поле Каллодена, отдавшись крикам воронов.
   Он был разбужен немного позже звуками своего имени.
   - Фрейзер! Джейми Фрейзер! Ты здесь?
   "Нет, - слабо подумал он. - Нет, я не здесь". Где бы он не находился, будучи без сознания, лучше быть там, чем здесь. Он лежал в маленькой канаве, наполовину заполненной водой. Сильный дождь прекратился, но холодный пронизывающий ветер продолжал завывать над вересковой пустошью. Небо потемнело и стало почти черным - значит, уже наступил вечер.
   - Я видел, он спускался сюда, говорю же вам. Прямо около этих зарослей дрока, - голос звучал в отдалении, то затихая, то возрастая во время спора.
   Рядом с его ухом что-то зашелестело, он повернул голову и увидел ворона. Птица с взъерошенными ветром перьями стояла в траве в футе от него и смотрела на него яркими бусинками глаз. Решив, что он не представляет никакой опасности, она повернула голову и небрежно ткнула толстым клювом в глаз Джека Рэндалла.
   Джейми дернулся с криком отвращения; резкое движение спугнуло ворона, и он взлетел с тревожным пронзительным карканьем.
   - Да! Вон там!
   По болотистой почве прошлепали шаги, и перед ним появилось лицо, на плечо легла дружеская рука.
   - Он живой! Давай, МакДональд! Давай сюда руку, он не сможет идти сам.
   Их было четверо; они с большим трудом подняли его, и он бессильно повис, распластав руки на плечах Эвана Камерона и Иэна МакКиннона.
   Он пытался сказать им, чтобы они оставили его, поскольку с пробуждением к нему вернулось осознание его цели. Он вспомнил, что хотел умереть, но не смог воспротивиться желанию быть в их компании. Отдых восстановил чувствительность в его ноге, и он осознал серьезность раны. Он все равно умрет, и, слава Богу, что в последний час он не будет один.
  
   - Воды?
   Край чашки прижался к его губам, и он надолго припал к ней, стараясь не пролить ни капли. Рука легла на его лоб и была убрана без слов.
   Он пылал, даже за закрытыми веками он чувствовал огонь. Губы его потрескались и кровоточили от жара, но это было лучше, чем периодические приступы озноба. По крайней мере, во время приступа жара он мог лежать неподвижно, а сильная дрожь, вызываемая ознобом, пробуждала адскую боль в его ноге.
   Мурта. Какое-то ужасное чувство шевельнулось в его душе, когда он подумал о своем крестном отце, но в памяти не было ничего, что могло придать определенность этому чувству. Мурта был мертв; он знал это, но почему и как он узнал об этом, он не помнил. Как он понял из разговора мужчин в сельской хижине, почти половина армии горцев полегла на этих вересковых пустошах, но сам он ничего не помнил.
   Он участвовал во многих битвах и знал, что такая потеря памяти обычна для солдат; он видел это прежде, но с ним такого никогда не случалось. Он также знал, что память вернется, и только надеялся, что к этому времени будет уже мертв. При этой мысли он вздрогнул, и движение вызвало такую острую боль в ноге, что он застонал.
   - Что, Джейми? - Эван приподнялся на локте, его обеспокоенное лицо белело в предрассветных сумерках. На его голове была окровавленная повязка, а на воротнике - ржавые пятна крови.
   - Все в порядке, - он протянул руку и с благодарностью коснулся плеча Эвана, тот похлопал по ней и улегся снова.
   Вернулись вороны. Черные, как сама ночь, они исчезли с темнотой и вернулись назад с рассветом. Птицы войны, они вернулись, чтобы продолжить пир на мертвой плоти. Он подумал, что выклеванные их жестокими клювами глаза могли быть его собственными. Он чувствовал глазные яблоки под своими закрытыми веками, круглые и горячие - вкусные кусочки желейной плоти, двигающиеся неустанно в своих орбитах в безуспешном поиске забвения. Встающее солнце просвечивало сквозь веки багровой краснотой.
   Возле единственного окна хижины собрались четверо мужчин, тихо разговаривающих между собой.
   - Бежать отсюда? - произнес один, указывая кивком головы на улицу. - Христос, даже лучшие из нас еле шевелятся, а шестеро вообще не могут ходить.
   - Если вы можете бежать, бегите, - сказал человек, лежащий на полу. Он угрюмо кивнул на свою ногу, обернутую в остатки старого изодранного одеяла. - Не задерживайтесь из-за нас.
   Дункан МакДональд с мрачной усмешкой повернулся от окна и отрицательно покачал головой. Свет от окна скользнул по резким граням его лица, углубляя горестные морщины.
   - Нет, надо выждать, - сказал он. - Англичан здесь, как вшей у бродяги. Из окна видно - они тут повсюду. Нет, никто сейчас не сможет уйти из Друмосси.
   - Даже те, кто сбежал вчера, далеко не уйдут, - добавил МакКиннон тихо. - Говорят, английские войска и по ночам идут форсированным маршем. Думаете, для них будет трудно переловить наших измотанных людей?
   Все промолчали, они слишком хорошо знали ответ. Многие горцы перед сражением едва стояли на ногах, поскольку были сильно ослаблены голодом, холодом и усталостью.
   Джейми повернулся лицом к стене, молясь, чтобы его люди ушли с поля достаточно рано. Лаллиброх далеко, и если они смогут уйти подальше от Каллодена, их вряд ли поймают. Однако Клэр говорила ему, что войска Камберленда, жаждая мести, наводнят всю Горную Шотландию, достигнув даже самых удаленных уголков.
   На этот раз мысль о ней вызвала в нем волну ужасной тоски. Боже, если бы она была здесь, обняла его, перевязала его раны, положила его голову на свои колени. Но ее не было - она ушла на двести лет от него - и спасибо Богу, что ушла. Слезы медленно катились из-под его закрытых век, и он с трудом повернулся на бок, чтобы скрыть их от мужчин.
   "Боже, пусть она будет в безопасности, - молился он. - Она и ребенок".
   К полудню в воздухе внезапно появился запах гари, вливаясь в незастекленное окно. Запах был более жирным, чем запах пороха, едкий с едва уловимым ароматом жареного мяса.
   - Мертвецов жгут, - сказал МакДональд. Он не двигался со своего места возле окна с тех пор, как они пришли в хижину, и выглядел, как сама смерть, с черными покрытыми грязью волосами, убранными назад, и обострившимися чертами лица.
   Временами то тут, то там раздавался сухой треск. Выстрелы. "Удар милосердия", который оказывали обладающие состраданием английские офицеры, прежде чем отправить несчастного человека в пледе на костер к его более счастливым товарищам. Когда Джейми взглянул вверх, Дункан МакДональд все еще сидел около окна, закрыв глаза.
   Эван Камерон рядом с ним перекрестился.
   - Пусть нас тоже удостоят такого милосердия, - прошептал он.
  
   Наконец, это произошло. Почти около полудня обутые в сапоги ноги приблизились к хижине, и дверь, подвешенная на кожаных петлях, распахнулась.
   - Боже, - раздалось приглушенное восклицание вошедшего. Поток воздуха от двери всколыхнул зловоние, висевшее над истерзанными, залитыми кровью телами, которые сидели или лежали, тесно прижавшись друг к другу.
   Не было никакой мысли об оказании вооруженного сопротивления, в их сердцах не осталось отваги, сопротивляться не имело смысла. Якобиты просто сидели, сдавшись на милость вошедшего офицера.
   Это был майор. После небольшой задержки на пороге, когда он осматривал хижину, он вступил внутрь; следом вошел лейтенант.
   - Я лорд Мелтон, - произнес он, оглядывая мужчин, словно выискивая главного, к которому он может обращаться.
   Дункан МакДональд, посмотрев на него, медленно встал и склонил голову.
   - Дункан МакДональд из Глен Ричи, - сказал он. - И другие, - он махнул рукой, - остатки войск Его Величества, короля Джеймса.
   - Так я и предполагал, - сухо произнес англичанин. Он был молод, тридцати с небольшим лет, но держался с уверенностью бывалого солдата. Он внимательно осмотрел каждого человека и достал из-под плаща свернутый лист бумаги.
   - У меня приказ Его Светлости, герцога Камберлендского, - сказал он, - согласно которому, я должен немедленно предать казни любого человека, принимавшего участие в восстании.
   Он оглядел хижину еще раз.
   - Есть ли здесь человек, который может заявить о своей невиновности?
   Со стороны шотландцев послышалось слабое дыхание смеха. Заявлять о невиновности здесь, рядом с полем смерти, с черными от дыма сражения лицами?
   - Нет, милорд, - ответил МакДональд со слабой улыбкой на губах. - Мы все изменники. Нас повесят?
   Легкая гримаса отвращения появилась на лице Мелтона и исчезла, уступив место бесстрастному выражению. Он был невысоким человеком с тонкими костями, однако, держался с большой властностью.
   - Вас расстреляют, - сказал он. - У вас есть час, чтобы подготовиться.
   Он заколебался, бросив взгляд на лейтенанта, словно боялся показаться слишком мягкосердечным перед своим подчиненным, но продолжил.
   - Если кому-нибудь нужны письменные принадлежности - может быть, написать письмо родным - наш писарь выдаст все необходимое.
   Он коротко кивнул МакДональду и, развернувшись на каблуках, вышел.
   Это был мрачный час. Несколько мужчин воспользовались предложенными пером и чернилами, и что-то упорно царапали на листах бумаги, прижатых к наклонному дымоходу из-за отсутствия других твердых поверхностей. Другие молились или просто сидели, ожидая.
   МакДональд умолял солдат пощадить Джайлса МакМартина и Фредерика Мюррея, утверждая, что им было только по семнадцать лет, и что они не могут быть привлечены к ответу наравне со взрослыми. В просьбе было отказано, и оба мальчика с белыми лицами сидели возле стены, держась за руки.
   Джейми почувствовал пронзительную жалость к ним, а также ко всем, находящимся здесь, верным друзьям и смелым воинам. Насчет себя он чувствовал только облегчение. Больше не будет тревог и волнений, ничего больше не надо делать. Он сделал все, что в его силах, для своих людей, своей жены и будущего ребенка. Осталось только дождаться, чтобы прекратились эти физические страдания, и он с благодарностью покинет этот мир.
   И более для проформы, чем в действительности испытывая в этом необходимость, он начал покаянную молитву на французском языке, как он привык читать ее. "Mon Dieu, je regrette ..."2 И все же он не раскаивался, слишком поздно было о чем-либо сожалеть.
   Найдет ли он Клэр сразу же, как умрет, задался он вопросом. Или он будет обречен, некоторое время быть без нее?" В любом случае, они обязательно встретятся, он цеплялся за эту веру больше, чем за догматы церкви. Бог дал ему Клэр, и Бог вернет ее.
   Забыв о молитве, он закрыл глаза и стал мысленно рисовать ее образ, изгиб ее щеки и виска, широкий прекрасный лоб, который всегда вызывал в нем желание прикоснуться к нему губами, как раз к гладкому месту между ее бровей, выгнутых над ясными янтарными глазами. Он сосредоточил свое внимание на ее губах, вспоминая их вкус, полноту и сладость, а также радость, которую они дарили. Звуки молитв, царапание пера и тихие полузадушенные рыдания Джайлса МакМартина уже не достигали его слуха.
   В полдень возвратился Мелтон с сопровождающими, в том числе с лейтенантом и писарем. Он снова помедлил в дверях, и МакДональд встал прежде, чем он успел заговорить.
   - Я пойду первым, - сказал он и твердыми шагами направился к двери. Когда он нагнул голову, чтобы пройти в нее, лорд Мелтон придержал его за рукав.
   - Вы назовете свое полное имя, сэр? Мой писарь занесет его в список.
   МакДональд взглянул на писаря с горькой улыбкой в уголках рта.
   - Список трофеев? Да, хорошо, - он пожал плечами и вытянулся. - Дункан Вильям МакЛеод МакДональд из Глен Ричи.
   Он вежливо поклонился лорду Мелтону.
   - К вашим услугам, сэр.
   Он вышел в дверь, и через короткое время послышался близкий звук пистолетного выстрела.
   Мальчикам разрешили пойти вместе, они крепко сцепили руки, проходя через дверь. Других уводили по одному, у каждого спрашивали полное имя, и писарь, сидевший на табурете возле двери, записывал его. Он склонился над бумагой, лежащей у него на коленях, не глядя на проходящих мимо мужчин.
   Когда настала очередь Эвана, Джейми попытался привстать, опершись на локоть, и схватил друга за руку.
   - Мы скоро встретимся, - прошептал он.
   Рука Эвана дрогнула, но он только улыбнулся. Затем он наклонился и крепко поцеловал его в рот, потом поднялся и прошел к выходу.
   Осталось шесть мужчин, которые не могли двигаться самостоятельно.
   - Джеймс Александер Малкольм МакКензи Фрейзер, - произнес он, проговаривая медленно, чтобы писарь успел правильно записать имя. - Лэрд Брох Туараха.
   Он терпеливо повторил название по слогам и посмотрел на Мелтона.
   - Я вынужден просить вашей помощи, милорд, я не могу подняться.
   Мелтон не ответил, он пристально смотрел вниз на него, и выражение легкого отвращения на его лице сменялось удивлением, смешанным с неким подобием ужаса.
   - Фрейзер? - произнес он. - Из Брох Туараха?
   - Да, - ответил Джейми терпеливо.
   Разве не может этот человек немного поторопиться? Оставить его напоследок - одно дело, но слышать, как убивают твоих друзей, совсем другое, и оно не способствовало укреплению силы духа. Руки, на которые он опирался, дрожали от напряжения, и его внутренности, не разделяя его высокой решимости, с булькающим звуком сжимались от страха.
   - Проклятие, - пробормотал англичанин. Он наклонился и стал вглядываться в Джейми, лежащего в тени стены. Потом распрямился и подозвал лейтенанта.
   - Помогите подтащить его к свету, - сказал он. Они не были осторожны при этом, и Джейми сердито заворчал, когда боль пронзила его тело от больной ноги до головы. Эта боль заставила его на мгновение потерять сознание, и он пропустил слова Мелтона.
   - Вы действительно якобит, которого называют Красным Джейми? - повторил майор нетерпеливо.
   Волна страха прокатилась по телу Джейми при этих словах. Если они узнают, что он Красный Джейми, то его не расстреляют. Его в цепях отвезут в Лондон на судилище в качестве военного трофея. Там его повесят, а потом он будет лежать на помосте, пока ему будут взрезать живот и выпускать кишки. Его внутренности снова издали ворчание, разделяя его опасения.
   - Нет, - сказал он, как можно тверже. - Давайте просто продолжим расстрел, а?
   Проигнорировав его ответ, Мелтон опустился на колени и разорвал ворот рубашки Джейми. Захватив волосы, он отдернул его голову.
   - Черт! - произнес Мелтон. Палец майора нажал на горло, сразу же над ключицей. Там был маленький треугольный шрам, и казалось, что именно он вызывал беспокойство исследователя.
   - Джеймс Фрейзер из Брох Туараха, рыжие волосы и треугольный шрам на горле.
   Мелтон отпустил его волосы и сел на пятки, потирая подбородок с рассеянным видом. Затем он поднялся и обернулся к лейтенанту, указывая на пятерых мужчин, оставшихся в хижине.
   - Забирайте, остальных, - приказал он. Его светлые брови нахмурились в глубоком раздумье. Он стоял над Джейми с раздраженным видом, пока пленников выводили.
   - Мне нужно подумать, - пробормотал он, - Черт, мне нужно подумать.
   - Думайте, - сказал Джейми, - если можете. Я должен лечь.
   Они прислонили к его к дальней стене, его нога была вытянута вперед, но после двух дней лежания сидеть вертикально ему было не под силу. Комната медленно вращалась вокруг него, и маленькие вспышки молний сверкали перед его глазами. Он наклонился и завалился на бок на грязный пол, закрыв глаза и ожидая, когда пройдет головокружение.
   Мелтон что-то бормотал себе под нос, но Джейми не мог разобрать его слова. Впрочем, он и не стремился, теперь ему было все равно. Когда он сидел в солнечном свете, он в первый раз ясно рассмотрел свою ногу и был твердо уверен, что не доживет до виселицы.
   Багровая краснота пламенела, распространяясь от середины бедра и выше, намного более яркая, чем пятна засохшей крови. Сама рана гноилась, и теперь, когда смрад от других мужчин уменьшился, он мог чувствовать сладко-гнилостный запах разложения, распространяющийся от нее. Легкая смерть от выстрела в голову предпочтительнее, чем боль и мучительная смерть от гангрены. "Услышишь ли ты выстрел?" - подумал он и погрузился в сон, прижавшись горячей щекой к прохладному глиняному полу, гладкому и уютному, как грудь матери.
   В действительности он не спал, только дремал в лихорадочном забытьи, когда голос Мелтона выдернул его к бодрствованию.
   - Грэй, - произносил голос. - Джон Вильям Грэй! Вам знакомо это имя?
   - Нет, - ответил он, оглушенный сном и лихорадкой. - Послушайте, офицер, или расстреляйте меня, или уходите. Я болен.
   - Возле Карриарика, - нетерпеливый голос Мелтона пронзал его уши. - Юноша, светловолосый юноша, примерно шестнадцати лет. Вы встретили его в лесу ...
   Джейми искоса взглянул на своего мучителя. Лихорадка исказила его видение, но было что-то смутно знакомое в нависавшем над ним лице с тонкими чертами, в этих больших, почти девичьих глазах.
   - А, - сказал он, поймав единственное лицо из наводнивших его мозг образов. - Тот малец, который пытался убить меня. Да, я помню его.
   Он снова закрыл глаза. В его воспаленном мозгу все перемешалось; он сломал руку Джону Вильяму Грэю, и тонкая кость мальчика стала в его воспоминаниях рукою Клэр, которую он схватил, вырывая ее из власти каменного круга. Прохладный ветерок гладил его лицо пальцами Клэр.
   - Просыпайтесь же, черт побери! - Его голова моталась на шее, когда Мелтон сердито тряс его. - Выслушайте меня!
   Джейми устало открыл глаза.
   - Да?
   - Джон Вильям Грэй - мой брат, - сказал Мелтон. - Он рассказал мне о встрече с вами. Вы сохранили ему жизнь, и он пообещал вам ... не так ли?
   С большим трудом Джейми вернулся в памяти назад. Он встретил юношу за два дня до битвы при Престонпансе, где шотландцы одержали победу. Шесть прошедших с тех пор месяцев казались вечностью, столь многое произошло в этот промежуток времени.
   - Да, я вспомнил. Он обещался убить меня. Я не возражаю, если вместо него это сделаете вы.
   Его глаза снова закрылись. Так ли необходимо бодрствовать, чтобы быть застреленным?
   - Он сказал, что имеет перед вами долг чести, и это так.
   Мелтон встал, отряхнул грязь с бриджей и повернулся к лейтенанту, который наблюдал за допросом в большом замешательстве.
   - Это дьявольски сложная ситуация, Уоллес. Этот ... это известный якобитский негодяй. Вы слышали о Красном Джейми? Он изображен на листовках.
   Лейтенант кивнул головой, с любопытством глядя на фигуру бродяги, распростертую в грязи у его ног. Мелтон горько улыбнулся.
   - Нет, сейчас он не выглядит опасным, не так ли? Но он все равно Красный Джейми Фрейзер, и Его Светлость будет очень рад услышать о таком прославленном пленнике. Чарльз Стюарт еще не пойман, но для толпы на Тауэр Хилл3 будет достаточно и нескольких известных якобитов.
   - Послать донесение Его Светлости? - лейтенант потянулся к своему планшету.
   - Нет! - Мелтон развернулся и сверкнул глазами вниз на заключенного. - Есть некоторые проблемы! Он не только главный кандидат на виселицу, этот подлый мерзавец захватил в плен моего младшего брата возле Престона, и вместо того, чтобы пристрелить этого дурака, сохранил ему жизнь и вернул назад в расположение полка. И таким образом, - проговорил он сквозь зубы, - навлек на нашу семью долг чести.
   - Вот это да, - сказал лейтенант. - Тогда вы не можете выдать его герцогу.
   - Нет, черт побери! Я даже не могу расстрелять этого ублюдка, не опозорив моего брата!
   Пленник открыл один глаз.
   - Я никому не скажу, - предложил он и сразу же закрыл его.
   - Молчать!
   Окончательно выведенный из себя, Мелтон пнул его в бок, Джейми закряхтел, получив пинок, но больше ничего не говорил.
   - Может быть, мы можем расстрелять его под выдуманным именем? - услужливо предложил лейтенант.
   Лорд Мелтон взглянул на него с презрительной усмешкой, затем посмотрел в окно, прикидывая время.
   - Через три часа будет уже темно. Я присмотрю за похоронами казненных, а вы найдите небольшую повозку. Велите наполнить ее соломой и найдите возницу - подберите кого-нибудь осторожного, Уоллес, то есть кого-нибудь продажного, - и будьте здесь с повозкой, как только стемнеет.
   - Есть, сэр! Э-э, сэр? Как насчет пленника? - лейтенант смущенно кивнул на тело, распростертое на полу.
   - Что насчет пленника? - сказал Мелтон отрывисто. - Он слишком слаб, чтобы ползти, не говоря уже о том, чтобы ходить. Он никуда не денется - по крайней мере, пока повозка не будет здесь.
   - Повозка?
   Заключенный проявил признаки жизни. Под воздействием сильного беспокойства он смог приподняться, оперившись на одну руку. Налитые кровью синие глаза тревожно мерцали из-под спутанных рыжих волос.
   - Куда вы отправляете меня?
   Повернувшись от двери, Мелтон кинул на него взгляд, полный неприязни.
   - Вы лэрд Брох Туараха, не так ли? Вот туда я и отправляю вас.
   - Я не хочу домой! Я хочу, чтобы меня расстреляли!
   Англичане обменялись взглядами.
   - Бредит, - сказал лейтенант значительно, и Мелтон кивнул.
   - Я сомневаюсь, что он переживет эту поездку, но, по крайней мере, его смерть будет не на моей совести.
   Дверь закрылась за англичанами, и Джейми Фрейзер остался один - и все еще живой.
  
  2
  ОХОТА НАЧИНАЕТСЯ
  
  Инвернесс
  2 мая 1968
   - Конечно, он мертв! - голос Клэр, резкий от возбуждения, громко звучал в полупустом кабинете, отражаясь от оголенных книжных полок. Она стояла напротив пробковой стены, словно узник, ожидающий расстрела, переводя взгляд с дочери на Роджера Уэйкфилда и обратно.
   - Я так не думаю, - Роджер чувствовал себя ужасно усталым. Он потер рукой лицо и взял со стола папку, в которой держал все материалы, которые собрал с тех пор, как три недели назад Клэр и ее дочь явились к нему с просьбой о помощи.
   Он открыл папку и стал медленно перебирать содержимое. Якобиты Каллодена. Восстание сорок пятого года. Храбрые шотландцы, собравшиеся под знамена Красавчика принца Чарли и прошедшие, словно пылающий меч, по Шотландии - только для того, чтобы потерпеть поражение от герцога Камберленда на серых вересковых пустошах Каллодена.
   - Вот, - сказал он, доставая несколько листов, скрепленных вместе. Старинная вязь письма странно смотрелась на фотокопии. - Это список личного состава полка лорда Ловата.
   Он сунул тонкую пачку Клэр, но их взяла ее дочь Брианна и, слегка сдвинув свои рыжие брови, стала просматривать листы.
   - Прочти верхний лист, - сказал Роджер. - Где написано "Офицеры".
   - Хорошо. "Офицеры", - прочитала она громко. - Симон, лорд Ловата ...
   - Молодой Лис, - прервал ее Роджер. - Сын Ловата. И еще пять имен, не так ли?
   Брианна приподняла одну бровь, взглянув на него, и продолжила чтение.
   - Вильям Чизхолм Фрейзер, лейтенант, Джордж Д'амерд Фрейзер Шоу, капитан, Дункан Джозеф Фрейзер, лейтенант, Байярд Мюррей Фрейзер, майор, - она замолчала, сглотнув, прежде, чем прочесть последнее имя. - ... Джеймс Александер Малкольм МакКензи Фрейзер. - Она опустила бумаги и немного побледнела. - Мой отец.
   Клэр быстро подошла к дочери и взяла ее за руку. Она также была бледна.
   - Да, - сказала она Роджеру. - Я знаю, что он пошел к Каллодену, когда мы расстались ... возле каменного круга. Он собирался вернуться на Каллоденское поле, чтобы вывести своих людей, которые были в войске Чарльза Стюарта. И мы знаем, он сделал это.
   Она кивнула на лежащую на столе папку со светло-желтой обложкой, ясно и чисто сияющей в свете настольной лампы.
   - Ты нашел их имена, но ... но ... Джейми ...
   Его имя, произнесенное вслух, казалось, потрясло ее, и она плотно сжала губы.
   На этот раз Брианне пришлось утешать мать.
   - Он собирался вернуться, да? - она с симпатией смотрела в лицо матери своими ярко-синими глазами. - Он собирался увести своих людей и вернуться в сражение?
   Клэр кивнула, взяв себя в руки.
   - Он знал, что англичане не оставят его в живых, если он попадет к ним в руки ... он сказал, что лучше погибнет в сражении. И он намеревался сделать это.
   Она повернулась к Роджеру, ее пристальный взгляд сиял, как тревожный янтарь. Ее глаза всегда напоминали Роджеру ястребиные, и он предполагал, что она может видеть значительно дальше большинства людей.
   - Я не верю, что он остался в живых, ... так много людей погибло там, а он хотел умереть!
   Почти половина армии горцев была уничтожена пушечным и мушкетным огнем на Каллоденском поле. Но не Джейми Фрейзер.
   - Нет, - ответил Роджер упрямо. - Вот отрывок из книги Линклэтера ...
   Он потянулся за книгой в белом переплете с заголовком "Принц вереска".
   - После сражения, - прочитал он, - восемнадцать раненных якобитских офицеров нашли убежище в сельской хижине возле пустоши. Здесь они лежали два дня, мучаясь от боли, так как раны их никто не лечил. Затем они были обнаружены и расстреляны. Один мужчина, Фрейзер из полка лорда Ловата, избежал побоища. Остальные были похоронены на краю местной долины.
   - Видите? - спросил он, положив книгу на стол и с нетерпением глядя на двух женщин. - Офицер из полка лорда Ловата.
   Он схватил листы со списком личного состава и потряс им.
   - И они есть здесь! Все шестеро. Мы знаем, что этим мужчиной в хижине не мог быть Младший Симон; он хорошо известная историческая личность, и мы точно знаем, что с ним случилось. Он ушел с поля без ранений - обратите внимание - с группой своих людей и пробился на север, оказавшись, в конце концов, в Бьюфортском замке - с тем, что рядом с Инвернессом.
   Он махнул рукой в сторону окна, за которым слабо мерцали ночные огни города.
   - Человеком, который спасся на ферме Линах, не мог быть также никто из других четверых офицеров: не Вильям, не Джордж, не Дункан и не Байярд, - сказал Роджер. - И почему?
   Он выхватил из папки другой лист и торжествующе помахал им.
   - Они все погибли в Каллодене! Все они были убиты во время сражения - я обнаружил их имена на мемориальной доске в болийской церкви.
   Клэр глубоко вздохнула и опустилась на старый вращающийся стул.
   - Господи наш Иисусе, - произнесла она. Она закрыла глаза и оперлась локтями на стол, спрятав лицо в ладонях, густые коричневые локоны ее волос упали вперед, закрывая лоб. Брианна положила руку на плечо матери и склонилась к ней с обеспокоенным выражением на лице. Она была высокой девушкой, и ее рыжие волосы сияли в свете лампы.
   - Если он не умер ... - произнесла она осторожно.
   Клэр резко вскинула голову.
   - Но он мертв, - сказала она. Лицо ее было напряжено, вокруг глаз обозначились мелкие морщины. - Ради бога, прошло двести лет. Погиб он в Каллодене или нет, сейчас он все равно мертв!
   Брианна отступила, пораженная страстностью матери, и опустила голову, рыжие волосы - волосы ее отца - упали на ее лицо.
   - Да, это так, - прошептала она.
   Было заметно, что она изо всех сил старается не заплакать. "Неудивительно", - подумал Роджер. Обнаружить за короткий промежуток времени, что мужчина, которого она любила и называла всю свою жизнь отцом, на самом деле не был ее отцом. Во-вторых, узнать, что настоящим отцом был шотландский горец, живший двести лет назад, и, в-третьих, понять, что он погиб невообразимо далеко от жены и ребенка, ради спасения которых он пожертвовал собой ... "Достаточно, чтобы лишить самообладания кого угодно", - подумал он.
   Он подошел к Брианне и прикоснулся к ее руке. Она кинула на него короткий смятенный взгляд и попыталась улыбнуться. Он обнял ее, даже в своем сочувствии к ее состоянию сознавая, как чудесно ощущать ее теплое тело, мягкое и упругое одновременно.
   Клэр все еще неподвижно сидела за столом. Сейчас ее желтые ястребиные глаза были смягчены давними воспоминаниями. Она слепо смотрела на восточную стену кабинета, все еще от пола до потолка увешанную записями и памятными вещицами, оставленными преподобным Уэйкфилдом, приемным отцом Роджера.
   Взглянув на стену, Роджер заметил уведомление о ежегодном собрании "Общества белой розы" - группы восторженных энтузиастов, которые все еще ратовали за независимость Шотландии и отдавали ностальгическую дань памяти Чарльзу Стюарту и героям-горцам, которые последовали за ним.
   Роджер осторожно кашлянул.
   - Ээ ..., что если Джейми Фрейзер не умер в Каллодене ..., - сказал он.
   - Тогда он умер вскоре после Каллодена.
   Клэр встретилась с Роджером взглядом, и холод снова был в глубине ее желто-коричневых глаз.
   - Вы понятия не имеете, что там происходило, - сказала она. - В Горной Шотландии был большой голод; горцы не ели перед сражением несколько дней. Он был ранен - мы это знаем. Даже, если ему удалось уйти, не было ... никого, кто мог бы позаботиться о нем.
   Голос ее прервался. Она была врачом, и даже тогда она была целительницей, когда двадцать лет назад вступила в каменный круг и встретила свою судьбу, Джеймса Александера Малкольма МакКензи Фрейзера.
   Роджер чувствовал их обеих: высокую дрожащую девушку в своих объятиях и женщину, неподвижно сидящую за столом и сохраняющую полное самообладание. Причудливым стечением обстоятельств Клэр была вырвана из рук своего первого мужа, Фрэнка Рэндалла. Она прошла сквозь камни и время, подозревалась в шпионаже, была обвинена, как ведьма. И спустя три года, ее второй муж, Джеймс Фрейзер, отправил ее сквозь камни назад в отчаянной попытке спасти ее и их нерожденное дитя от наступающего бедствия, которое вскоре поглотило его самого.
   "Конечно, - думал он. - Она настрадалась достаточно". Но Роджер был историком. У него было ненасытное любопытство ученого, слишком сильное, чтобы ограничиться простым сочувствием. Более того, его сильно заинтересовал третий участник этой семейной трагедии - Джейми Фрейзер.
   - Если он не умер в Каллодене, - снова начал он, но уже более твердым тоном, - тогда я, возможно, смогу узнать, что с ним случилось. Хотите, чтобы я попытался?
   Он ждал, затаив дыхание, чувствуя через свою рубашку теплое дыхание Брианны.
   У Джейми Фрейзера была жизнь, была смерть. Роджер смутно чувствовал, что он обязан найти правду о его судьбе; женщины Джейми Фрейзера имели право знать о нем все, что возможно. Для Брианны это будет единственным знанием об отце, которого она никогда не знала. А для Клэр ... За вопросом, который он задал ей, таилась мысль, которая, очевидно, ей, потрясенной открытием, не приходила в голову - она пересекала временной барьер дважды. Она могла сделать это снова. И если Джейми Фрейзер не умер в Каллодене ...
   Он увидел, как блеснули ее темные янтарные глаза, когда эта мысль тоже пришла ей в голову. Она всегда была бледной, сейчас же ее лицо стало белым, как ручка костяного ножа для разрезания бумаги, который лежал перед ней на столе. Ее пальцы сжались вокруг этой ручки так сильно, что их суставы побелели.
   Она молчала длительное время. Ее пристальный взгляд был направлен на Брианну, затем он переместился на Роджера.
   - Да, - сказала она таким тихим шепотом, что он едва слышал ее. - Да. Узнайте это для меня. Пожалуйста.
  
  3
  ФРЭНК И НОВЫЕ ОТКРЫТИЯ
  
  Инвернесс
  9 мая 1968
   На мосту через реку Несс было сильное пешеходное движение, люди спешили домой к вечернему чаепитию. Роджер двигался впереди меня, защищая от толчков своими широкими плечами.
   Я чувствовала, как мое сердце тяжело стучало о жесткую обложку книги, которую я прижимала к груди. Оно стучало так всякий раз, когда я начинала размышлять о том, что же мы в действительности делаем. Я не была уверена, какая из двух возможностей была хуже: обнаружить, что Джейми погиб в Каллоденской битве, или обнаружить, что он остался жив.
   Деревянное покрытие моста гулко звучало под нашими ногами, когда мы устало тащились в пасторский дом. Руки мои болели от груза книг, которые я несла, и я переместила их на бок, уперев в бедро.
   - Эй, парень, осторожнее со своими чертовыми колесами! - закричал Роджер, ловко отталкивая меня в сторону, когда рабочий, который ехал на велосипеде, опустив голову, почти прижал меня к перилам моста.
   - Извиняюсь! - крикнул он примирительно и, обернувшись, помахал нам рукой, а его велосипед в это время вклинился между двумя группами школьников, возвращавшихся домой. Я оглянулась, чтобы посмотреть - не идет ли случаем за нами Брианна, но ее не было видно.
   Роджер и я провели вторую половину дня в Обществе сохранения старины. Брианна ушла в офис Ассоциации шотландских кланов, чтобы снять там фотокопии документов, список которых составил Роджер.
   - Спасибо, что делаете все, чтобы помочь нам, Роджер, - сказала я, повышая голос, чтобы перекрыть шум реки и гул голосов на мосту.
   - Все в порядке, - неловко сказал он, остановившись, чтобы я смогла догнать его.
   - Я любопытен, - добавил он с легкой улыбкой. - Вы же знаете этих историков, они не могут пропустить ни одной исторической загадки, не попытавшись решить ее.
   Он встряхнул головой, пытаясь без рук убрать с глаз растрепанные ветром волосы.
   Да, я знала историков. Я жила с одним из них двадцать лет. И именно эту загадку Фрэнк не мог оставить без внимания, но он также не собирался ее решать. Теперь Фрэнк был мертв уже два года, и настала моя очередь решать ее - моя и Брианны.
   - Линклэтер что-нибудь ответил? - спросила я, когда мы спускались с моста. Хотя было уже далеко за полдень, но с учетом того, что мы находились далеко на севере, можно было сказать, что солнце стоит высоко. Оно только что спустилось к верхушкам лип, росших на берегу реки, и мерцало розовым светом на гранитном памятнике, который стоял у подножия моста.
   Роджер покачал головой, прищурившись от ветра.
   - Нет, но прошла только неделя, как я написал ему. Если ответа не будет до понедельника, я ему позвоню. Не беспокойтесь, - он улыбнулся, искоса взглянув на меня. - Я был очень осторожен. Я написал ему только то, что для моего научного исследования нужен список - если он вообще существует - якобитских офицеров, которые находились в доме на ферме Линнахов возле Каллодена. Я также попросил его дать ссылку на оригинальный источник в случае, если у него есть какая-либо информация о том, выжил ли кто-нибудь из этих офицеров.
   - Вы знаете Линклэтера? - спросила я, переместив связку книг на левое бедро.
   - Нет, но я написал ему письмо на бланке колледжа Баллиол4 и сослался на мистера Чизрайта, моего преподавателя в университете, который знает Линклэтера.
   Роджер подмигнул мне с хитрым видом, и я рассмеялась.
   Глаза его сияли ярко-зеленым светом на фоне оливковой кожи. Возможно, любопытство было для него основной причиной, чтобы принять участие в этой истории с розысками Джейми, но я чувствовала, что его интерес простирается гораздо дальше ... и связан с Брианной. Я также чувствовала, что интерес был взаимным, но не знала, догадывался ли об этом он сам.
   Вернувшись в кабинет преподобного Уэйкфилда, я с облегчением бросила связку книг на стол и упала без сил в кресло возле камина. Роджер пошел на кухню, принести мне стакан лимонада.
   Мое дыхание немного успокоилось, пока я потягивала кисло-сладкую жидкость, но мой пульс начинал неровно биться всякий раз, когда я кидала взгляд на внушительную стопку книг, которую мы принесли с собой. Было ли в них что-нибудь о Джейми? И если было ... мои руки на холодном стакане вспотели, и я отбросила эту мысль. "Не забегай вперед", - предупредила я себя. Лучше дождаться того, что мы сможем найти в них.
   Роджер просматривал полки в поисках чего-нибудь, что могло помочь нам. Преподобный Уэйкфилд, приемный отец Роджера, был неплохим историком-любителем, а также - ужасным барахольщиком; письма, журналы, брошюры и плакаты, старинные и современные книги - все это тесно стояло и лежало на полках.
   Роджер поколебался, затем его рука опустилась на книги, лежащие на соседнем столе. Это были книги Фрэнка, достижения современной научной мысли, насколько я могла судить по хвалебным рецензиям на суперобложках.
   - Вы когда-нибудь читали их? - спросил он, беря в руки книгу, озаглавленную "Якобиты".
   - Нет, - ответила я, глотнула лимонада и кашлянула.
   - Нет, - повторила я, - я не могла.
   После моего возвращения в двадцатый век я решительно отказывалась смотреть любой материал, касающийся прошлого Шотландии, даже притом что восемнадцатое столетие было одной из тем научного исследования Фрэнка. Зная, что Джейми мертв, и столкнувшись с необходимостью жить без него, я избегала всего, что могло бы напомнить о нем. Бесполезная предосторожность, невозможно было не думать о нем, имея перед глазами постоянное напоминание - Брианну - но все равно я не могла читать книги о Красавчике принце Чарли, этом ужасном пустом молодом человеке, и его последователях.
   - Понятно. Я просто подумал, что вы, быть может, знаете, есть ли в них что-нибудь полезное для нас, - Роджер замолчал, и щеки его покраснели.
   - Э-э, ваш муж ... я имею в виду, Фрэнк, - добавил он торопливо. - Вы ему рассказали ... хм ...о ...
   Голос его смущенно замер.
   - Конечно, я рассказала, - ответила я немного резко. - Что вы думаете, я просто вошла в его офис после трех лет отсутствия и сказала: "Привет, дорогой, что бы ты хотел сегодня на ужин?"
   - Нет, конечно, нет, - пробормотал Роджер. Он отвернулся, уставившись на полки. Затылок его был красным от смущения.
   - Простите, - сказала я, глубоко вздохнув. - Это справедливый вопрос, но немного больной для меня.
   Намного больше, чем немого. Я сама была удивлена и потрясена, обнаружив, насколько свежа и болезненна была моя рана. Я поставила стакан на стол рядом со своим локтем. Если мы продолжим этот разговор, мне нужно что-нибудь покрепче лимонада.
   - Да, - сказала я. - Я все рассказала ему. О камнях ... о Джейми. Все.
   Роджер некоторое время не отвечал. Затем повернулся вполоборота так, что стали видны сильные резкие линии его профиля. Он смотрел на книги Фрэнка, на его фотографию на задней обложке, где он был стройным, темным и красивым с улыбкой, предназначенной для потомства.
   - Он поверил вам? - спросил Роджер тихо.
   Мои губы были липкими от лимонада, и я облизала их прежде, чем ответить.
   - Нет, - сказала я. - Не сразу. Он думал, что я не в себе, даже водил к психиатру.
   Я коротко хохотнула, но память об испытанной тогда ярости заставила меня сжать кулаки.
   - Позже? - Роджер повернулся ко мне лицом. Румянец смущения сошел с его щек, оставив лишь любопытство в его глазах. - Что он думал об этом?
   Я глубоко вздохнула и прикрыла глаза.
   - Я не знаю.
  
   Маленькая больница в Инвернессе пахла каким-то карболовым дезинфицирующим средством и крахмалом.
   Я не могла думать и старалась ничего не чувствовать. Возвращение было еще более ужасным, чем мое путешествие в прошлое. Тогда я была защищена сомнениями и своим неверием в то, что со мной происходит, и надеялась на спасение. Сейчас я хорошо сознавала, где нахожусь, и знала, что выхода нет. Джейми был мертв.
   Доктора и медсестры хорошо относились ко мне, по-доброму разговаривали со мной, пытались кормить и приносили разные напитки, но я не обращала на них внимания; во мне ничего не осталось, кроме горя и страха. Я назвала им свое имя и больше не разговаривала.
   Я лежала в чистой белой постели, прикрыв руками живот, и держала глаза закрытыми. Я снова и снова вызывала в своем воображении последние образы, которые увидела, прежде чем ступить через камни - дождливый торфяник и лицо Джейми. Я знала, что если я открою глаза и посмотрю по сторонам, эти образы исчезнут, сменившись обыденным видом медсестер и букета цветов у моей кровати. Я незаметно касалась большим пальцем основания большого пальца на другой руке, чувствуя неясное утешение при прикосновении к небольшой ранке в форме буквы "Д". Ее сделал Джейми по моей просьбе - последнее его прикосновение к моему телу.
   Я оставалась в таком состоянии некоторое время; иногда я спала, и мои сновидения были полны последними днями якобитского восстания. Я снова видела мертвеца в лесу, лежащего под одеялом из ярко-синих грибов, Дугала МакКензи, умирающего на полу чердака в каллоденском доме, оборванных мужчин из армии горцев, дремлющих в грязных канавах в их последнем сне перед бойней.
   Я просыпалась от своего крика и стонов, возвращаясь к запаху дезинфицирующих средств и к успокаивающим голосам, таким не похожим на гэльские крики в моих снах, и засыпала снова, крепко сжав ладонь, скрывая на ней метку.
   А когда однажды я открыла глаза, то увидела Фрэнка. Он стоял в дверях, приглаживая назад свои черные волосы, и выглядел несколько неуверенным - и неудивительно, бедный человек.
   Я лежала, откинувшись на подушки, и просто смотрела на него, ничего не говоря. Он был так похож на своих предков, Джека и Алекса Рэндаллов, с прекрасными аристократичными чертами лица и красиво вылепленным черепом под темными волосами. Но кроме мелких различий в чертах, его лицо отличалось общим выражением. В нем не было никаких следов страха или жестокости, ни духовности Алекса, ни ледяного высокомерия Джека. Его худощавое небритое лицо с темными кругами под глазами выглядело интеллектуальным, добрым и немного усталым. Я поняла, что он ехал всю ночь, чтобы добраться сюда.
   - Клэр? - он подошел к моей кровати, голос его звучал неуверенно, словно он сомневался, что я действительно была Клэр.
   Я также была в этом не уверена, но кивнула головой и произнесла:
   - Привет, Фрэнк.
   Мой голос был хриплым и грубым, так как я отвыкла разговаривать.
   Он взял мою руку, и я позволила ему.
   - У тебя все в порядке? - спросил он через минуту. Он немного хмурился, глядя на меня.
   - Я беременна.
   В моем расстроенном уме этот факт казался решающим для наших отношений. До этого момента я не задумывалась над тем, что я скажу ему, если мы когда-нибудь встретимся, но увидев его в дверях, я сразу поняла, о чем буду говорить. Я скажу ему, что беременна, и он уйдет, а я останусь наедине с последним воспоминанием о Джейми и с горящим следом его прикосновения на моей руке.
   Его лицо слегка напряглось, но он не отпустил мою руку.
   - Я знаю. Мне сказали.
   Он глубоко вздохнул.
   - Клэр, ты можешь рассказать, что произошло?
   Я почувствовала себя на мгновение опустошенной, но потом пожала плечами.
   - Полагаю, что могу.
   Я устало собиралась с мыслями. Мне не хотелось ничего рассказывать, но я чувствовала себя обязанной по отношению к этому человеку. Нет, не вину ощущала я, но какое-то обязательство. Когда-то я была замужем за ним.
   - Дело в том, - начала я, - что я влюбилась и вышла замуж.
   - Мне очень жаль, - добавила я в ответ на потрясение, отразившееся на его лице, - но так получилось.
   Для него это явилось неожиданностью. Некоторое время он молчал, открывая и закрывая рот, потом так сильно сжал мою руку, что я зажмурилась и выдернула ее.
   - Что ты имеешь в виду? - голос его был резким. - Где ты была, Клэр?
   Он внезапно встал, нависнув над кроватью.
   - Ты помнишь, когда мы последний раз виделись, я собиралась к каменному кругу на Крэйг-на-Дун?
   - Да? - он уставился на меня со смесью гнева и подозрения.
   - Ну, - я облизнула губы, которые вдруг пересохли. - Я прошла через расщелину в камне и оказалась в 1743 году.
   - Это не забавно, Клэр!
   - Ты думаешь, я шучу?
   Мысль показалась мне настолько абсурдной, что я начала смеяться, хотя до настоящего веселья мне было далеко.
   - Прекрати!
   Я перестала смеяться. Две медсестры как по волшебству появились в дверях, вероятно, они находились где-то поблизости. Фрэнк наклонился и схватил мою руку.
   - Послушай, - сказал он сквозь зубы. - Ты скажешь мне, где ты была и что делала.
   - Отпусти, - я села в кровати, выдергивая руку из его хватки. - Я говорю тебе, что прошла сквозь камень и оказалась в восемнадцатом столетии. Я встретила там твоего проклятого предка, Джека Рэндалла!
   Фрэнк, сильно озадаченный, моргнул.
   - Кого?
   - Черного Джека Рэндалла, и он был грязным и мерзким извращенцем!
   Рот Фрэнка удивленно открылся, так же как и рты двух медсестер. Я услышала шаги и голоса, доносящиеся из коридора.
   - Мне пришлось выйти замуж за Джейми Фрейзера, чтобы спастись от Черного Джека, и потом Джейми ... я не могла ничего поделать, Фрэнк. Я полюбила его, и я осталась бы с ним, но он отправил меня назад из-за Каллодена и из-за ребенка, и ...
   Я остановилась, когда человек во врачебном халате, протиснулся в двери мимо медсестер.
   - Фрэнк, - сказала я устало, - мне очень жаль. Я не хотела, чтобы так получилось, и я делала все, чтобы вернуться - действительно, я старалась - но я не могла. А теперь слишком поздно.
   Вопреки желанию, глаза мои увлажнились, и слезы потекли вниз по щекам. Я плакала, главным образом, о Джейми, о себе и нашем ребенке, которого я носила, но часть моих слез предназначалась также для Фрэнка. Я шмыгала носом и сглатывала, пытаясь остановиться, потом села на кровати.
   - Послушай, - сказала я, - я знаю, что ты не захочешь иметь со мной ничего общего, и я тебя понимаю. Просто уходи, хорошо?
   Выражение его лица изменилось. Он больше не выглядел сердитым, только обеспокоенным и немного озадаченным. Он присел на кровать, игнорируя доктора, который нащупывал мой пульс.
   - Я никуда не уйду, - сказал он мягко. Он снова взял мою руку, и я попыталась отдернуть ее. - Этот ... Джейми. Кто он?
   Я судорожно вздохнула. Доктор продолжал держать меня за другую руку, считая пульс, и я внезапно запаниковала, почувствовав себя пленником, зажатым между ними. Тем не менее, я смогла подавить чувство паники и попыталась говорить спокойно.
   - Джеймс Александер Малкольм МакКензи Фрейзер, - четко произнесла я его полное имя, делая паузы между словами так, как произносил свое имя Джейми, когда я впервые услышала его в день нашей свадьбы. Это воспоминание снова вызвало поток слез, и я вытерла их о свое плечо, так как руки мои держали Фрэнк и доктор.
   - Он был шотландским горцем, и он погиб в Каллоденском сражении.
   Я снова не смогла сдержать слез; они не уменьшали скорби, переполнявшей меня, но это было единственное, что я могла противопоставить непереносимой боли. Я согнулась вперед, пытаясь удержать слезы и прикрыть своим телом крошечную, пока незаметную жизнь у меня в животе, единственное, что осталось у меня от Джейми Фрейзера.
   Я мельком заметила, что Фрэнк и доктор обменялись взглядами. Конечно, для них Каллоден - это далекое прошлое, а для меня все это произошло только два дня назад.
   - Возможно, миссис Рэндалл нужно отдохнуть некоторое время, - предложил доктор. - Она кажется немного расстроенной.
   Фрэнк, колеблясь, переводил взгляд с доктора на меня.
   - Да, она, конечно, расстроена. Но я действительно хочу ... Что это, Клэр?
   Поглаживая мою руку, он натолкнулся на серебряное кольцо на четвертом пальце, и склонился, рассматривая его. Это было обручальное кольцо, которое подарил мне Джейми - широкая серебряная полоска в шотландском стиле из переплетенных между собой звеньев, на каждом звене выгравировано крошечное изображение цветка чертополоха.
   - Нет, - вскрикнула я панически, когда Фрэнк покрутил кольцо, словно собираясь снять его.
   Я выдернула руку и прижала ее к животу под грудью, накрыв ее правой рукой, на которой я все еще носила золотое кольцо Фрэнка.
   - Нет, не трогай! Я не позволю! Это мое обручальное кольцо!
   - Но, Клэр, послушай ...
   Фрэнка прервал доктор, который переместился на его сторону кровати и, наклонившись, что-то прошептал ему на ухо. Я уловила некоторые слова: "не беспокойте вашу жену", "шок". Фрэнк встал на ноги, и доктор решительно повел его к двери, по пути кивнув головой медсестре.
   Я едва почувствовала укол иглы, слишком поглощенная новой волной горя, чтобы обращать на него внимание.
   Я смутно услышала прощальные слова Фрэнка.
   - Хорошо ... Но, Клэр, я узнаю!
   И затем благословенная темнота поглотила меня, и я спала долго без всяких сновидений.
  
   Роджер наклонил графин, наполнив бокал спиртным до половины, и с полуулыбкой вручил его Клэр.
   - Бабушка Фионы всегда говорила, что виски снимает тревогу.
   - Я знала средства и похуже, - Клэр взяла стакан и слегка улыбнулась ему в ответ.
   Роджер налил себе тоже, затем сел рядом с ней, потягивая виски.
   - Знаете, я пыталась прогнать его, - внезапно сказала она, опуская руку со стаканом. - Фрэнка. Я сказала ему, что он уже не сможет испытывать ко мне прежних чувств, независимо от того, поверит он мне или нет. Я сказала, что даю ему развод, что он должен уйти и забыть обо мне, и чтобы он начал новую жизнь без меня.
   - Но он все же не ушел, - сказал Роджер. В кабинете стало прохладно, так как солнце уже село, он наклонился и включил древний электрокамин.
   - Потому что вы были беременны? - предположил он.
   Она кинула на него быстрый взгляд, затем криво улыбнулась.
   - Да, это так. Он сказал, что только подонок может оставить беременную женщину, не имеющую средств к существованию. Особенно, если она немного не в себе, - добавила она иронично. - У меня были средства - дядя Лэмб оставил мне наследство - но Фрэнк не был подонком.
   Ее взгляд переместился на книжные полки. Исторические труды ее мужа стояли на них рядами, сияя суперобложками в свете настольной лампы.
   - Он был очень порядочным человеком, - сказала она мягко. Она сделала еще один глоток и прикрыла глаза, смакуя аромат виски. - И потом ... он знал или подозревал, что не может иметь детей. Такой удар для человека, помешанного на семейной генеалогии. Все эти династические исследования, знаете ли.
   - Да, я понимаю, - медленно проговорил Роджер. - Но разве он не чувствовал ... я имею в виду, чужой ребенок.
   - Может быть, - ее янтарные глаза снова смотрели на него, слегка смягченные виски и воспоминаниями. - Но поскольку он не поверил ... не мог поверить в то, что я сказала о Джейми, для него отец ребенка оставался мифической личностью. И не веря в него, он убедил себя, что мои рассказы были бредом, вызванным шоком. Ну, и потом, никто не мог сказать, что он не отец ребенка, и уж точно не я, - добавила она с оттенком горечи.
   Она сделала большой глоток виски, что вызвало слезы на ее глазах, и она замолчала, чтобы вытереть их.
   - Но чтобы быть полностью уверенным в этом, он увез меня. В Бостон, - продолжила она. - Ему предложили хорошее место в Гарварде, где нас никто не знал. Там родилась Брианна.
  
   Беспокойный плач снова разбудил меня. Я легла в шесть-тридцать, после того как пять раз в течение ночи вставала к ребенку. Я кинула затуманенный взгляд на часы - сейчас было семь часов. Из ванной комнаты доносилось веселое пение, Фрэнк, перекрывая шум воды, пел "Правь, Британия".
   Я устало лежала в постели, неспособная даже пошевелиться, задаваясь вопросом, как долго я смогу выдержать этот плач, ожидая, пока Фрэнк не принесет Брианну ко мне. Она словно почувствовала мои мысли, ее плач повысился на два или три тона и превратился в крик, который периодически прерывался задыхающимися всхлипами, когда она делала вдох. Я сбросила одеяло и вскочила на ноги, испытав такое же чувство паники, что и при воздушном налете во время войны.
   Спотыкаясь, я перебежала через холодный холл в детскую, где трехмесячная Брианна лежала в кроватке на спине и вопила, откинув маленькую рыжую головку назад. Я была настолько не в себе от недосыпа, что не сразу вспомнила, что оставляла ее лежащей на животе.
   - Дорогая! Ты перевернулась! Сама!
   Испуганная своим смелым поступком, Брианна махала розовыми кулачками и, закрыв глаза, вопила все громче.
   Я схватила ее на руки и прижала к груди, поглаживая ее спинку и шепча в макушку.
   - О, моя драгоценная! Какая умная девочка!
   - Что? Что случилось? - В дверях появился Фрэнк, вытирающий голову полотенцем, второе полотенце было повязано вокруг его бедер. - Что-то случилось с Брианной?
   Он с встревоженным видом двинулся к нам. По мере приближения родов наши отношения становились все напряженнее, Фрэнк злился, а я была напугана, не зная, как повлияет на нашу жизнь появление ребенка Джейми Фрейзера. Но когда няня достала Брианну из плетеной кроватки и вручила ее Фрэнку со словами: "Вот папина маленькая девочка", его вначале застывшее лицо внезапно смягчилось, и он с восхищением уставился на крошечное личико, совершенное как бутон розы. Через неделю он принадлежал ей душой и телом.
   Я повернулась к нему с улыбкой.
   - Она перевернулась! Сама!
   - Действительно? - его чисто выбритое лицо засияло от восхищения. - Разве еще не рано?
   - Да. Доктор Спок полагает, что дети начинают переворачиваться только в четыре месяца.
   - Что он знает, этот доктор Спок! Иди сюда, моя красавица. Поцелуй папу, торопыжка.
   Он поднял маленькое теплое тельце в уютной розовой пижамке и поцеловал ее в кончик носа. Брианна чихнула, и мы оба рассмеялись.
   Потом я прекратила смеяться, внезапно осознав, что смеюсь впервые за весь этот год. Тем более, вместе с Фрэнком.
   Он также понял это и взглянул на меня поверх головы Брианны. Его глаза орехового цвета были полны нежности. Я улыбнулась ему, ощутив легкую дрожь при осознании того, что он был почти обнажен. Капельки воды стекали по его худощавым плечам и сияли на смуглой коже его груди.
   Запах гари достиг нашего обоняния, прервав ощущение семейного счастья.
   - Кофе!
   Толкнув Бри мне в руки, Фрэнк побежал на кухню, оставив оба полотенца лежать кучкой у моих ног. Улыбаясь при виде его голых удивительно белых ягодиц, мелькавших перед моими глазами, я направилась следом за ним на кухню, прижимая Бри к груди.
   Он стоял голый возле раковины в облаке зловонного пара, поднимавшегося от сожженного кофейника.
   - Может быть, чай? - спросила я, прижимая Бри одной рукой к бедру, другой, роясь в буфете. - К сожалению "Оранж пеко" закончился, есть "Липтон" в пакетиках.
   Фрэнк поморщился, будучи англичанином до мозга костей, он скорее выпил бы воду из унитаза, чем чай, заваренный из пакетика. "Липтон" купила миссис Кроссман, приходящая раз в неделю уборщица, которая полагала, что от листового чая много грязи, и вообще он отвратителен.
   - Нет, я куплю чашку кофе по пути в университет. Да, кстати, ты не забыла, что у нас сегодня обедают декан с женой? Миссис Хинчклифф принесет подарок для Брианны.
   - О, конечно, - ответила я без всякого энтузиазма. Я встречалась с Хинчклиффами прежде и вовсе не стремилась повторять этот опыт. Но, однако, делать нечего. С мысленным вздохом я переместила Брианну на другое бедро и стала искать в ящике карандаш, чтобы составить список покупок.
   Брианна зарылась лицом в мой красный шениловый5 халат, жадно причмокивая губами.
   - О, нет, ты не можешь проголодаться так быстро, - сказала я ей в макушку. - Ты ела час назад.
   Однако капли молока уже стали выступать из моих сосков, и я села, расстегивая халат на груди.
   - Миссис Хинчклифф говорит, что не следует кормить ребенка всякий раз, когда он заплачет, - заметил Фрэнк. - Нужно придерживаться расписания, иначе избалуешь ребенка.
   Не в первый раз я слышала мнение миссис Хинчклифф относительно воспитания детей.
   - Значит, она будет избалованной, - ответила я холодно, не смотря на него.
   Маленький розовый ротик захватил мой сосок, и Брианна начала жадно сосать. Я знала, что миссис Хинчклифф считала кормление грудью вульгарным и антисанитарным, но я, которая видела в восемнадцатом веке множество младенцев, с удовлетворенным видом прильнувших к материнской груди, не считала так.
   Фрэнк вздохнул, но не стал ничего говорить. Положив прихватку, он двинулся к двери.
   - Хорошо, - сказал он неловко. - Увидимся в шесть часов. Может быть, купить чего-нибудь, чтобы ты не выходила на улицу?
   Я коротко улыбнулась ему и ответила:
   - Нет, я справлюсь сама.
   - Ну, хорошо.
   Он помедлил некоторое время, пока я удобнее устраивала Брианну на коленях, поместив ее голову на сгиб своей руки. Ее круглая головка лежала рядом с моей грудью, повторяя ее изгиб. Оторвавшись от ребенка, я взглянула на него и увидела, что его пристальный взгляд был направлен на мою обнаженную грудь.
   В ответ мои глаза метнулись вниз по его телу, и я увидела, что он начал возбуждаться. Я склонила голову к ребенку, скрывая краску, залившую мое лицо.
   - До свидания, - прошептала я, уткнувшись в макушку Брианны.
   Он мгновение постоял неподвижно, потом наклонился и быстро поцеловал меня в щеку. Я ощутила волнующую теплоту его голого тела.
   - До свидания, Клэр, - сказал он мягко. - Увидимся вечером.
   До своего ухода он больше не входил на кухню, и я успела покормить Брианну и привести свои чувства в более или менее нормальное состояние.
   Я не видела Фрэнка голым с самого моего возвращения, он всегда одевался или в ванной комнате, или в туалете. И он никогда не целовал меня по утрам. Моя беременность имела, как выражались акушеры, высокую степень риска, и потому близость с Фрэнком была исключена, даже если бы я стремилась к ней, а это было не так.
   Мне следовало бы знать, что это когда-нибудь произойдет. Погруженная вначале в глубокое страдание, затем в предстоящее материнство, я не думала ни о чем, кроме своего растущего живота. После рождения Брианны я жила от кормления к кормлению, неосознанно ища моменты спокойствия в этом действии. Когда я прижимала к себе ее маленькое тельце, то физическое удовольствие, держать ее в своих руках, приносило мне облегчение и отдохновение от моих мыслей и от моей памяти.
   Фрэнк тоже много возился с ней, и они часто засыпали вместе в его большом кресле; при этом Брианна лежала, распростершись, на его долговязом теле, а розовая щечка прижималась к его груди. Но мы никогда не прикасались друг к другу и не разговаривали ни о чем, кроме домашних дел и Брианны.
   Ребенок был нашей точкой соприкосновения, которая соединяла нас и держала на расстоянии вытянутой руки. Похоже, это расстояние уже не устраивало Фрэнка.
   Я могла делать это, по крайней мере, физически. Я была у доктора на приеме на прошлой неделе, и он с добродушным подмигиванием похлопал меня по спине и сообщил, что я могу возобновить "отношения" с мужем в любое время.
   Я знала, что Фрэнк не хранил мне верность со времени моего исчезновения. В свои сорок с лишним лет он был все еще стройным и мускулистым. Гибкий и темноволосый он, несомненно, был очень красивым мужчиной. На вечеринках женщины толпились вокруг него, как пчелы возле банки с медом, испуская волны сексуального возбуждения.
   Была девушка с каштановыми волосами, которую я заметила на факультетской вечеринке, она стояла в углу, мрачно уставившись поверх стакана с напитком на Фрэнка. Позже она опьянела, стала что-то слезливо и бессвязно говорить и была уведена двумя своими подругами, которые бросали злые взгляды на Фрэнка и меня, стоящую рядом с ним.
   Все же, он был очень осторожен. Он всегда ночевал дома и старался, чтобы на воротнике его рубашки не оставались следы губной помады. Итак, теперь он решил вернуться в семью в полном смысле слова. Думаю, он имел на это некоторое право. И потом, разве не долг жены ложиться с мужем, а я снова была его женой.
   Во всем этом была только одна маленькая проблема. Это не к Фрэнку я тянулась, просыпаясь глубокой ночью. Это не его гладкое стройное тело вторгалось в мои сны, возбуждая меня так, что я просыпалась, задохнувшаяся и покрытая потом, с сердцем, бьющимся от полузабытого прикосновения. Но к тому мужчине я больше никогда не смогу прикоснуться.
   - Джейми, - прошептала я. - О, Джейми.
   Мои слезы искрились в утреннем свете, украшая, словно алмазами и жемчугом, красный пушок на голове Брианны.
   День был неудачный. У Брианны выступила сильная потничка, которая сделала ее раздражительной, и приходилось брать ее на руки каждые несколько минут. Она попеременно то ела, то капризничала, временами ее рвало, и на моей одежде оставались липкие пятна. Мне пришлось поменять три кофточки еще до одиннадцати часов.
   Плотный лифчик, который я носила, натер в подмышках, и мои соски были холодными и потрескавшимися. В разгар моей уборки по дому из-под пола раздался металлический свист, и нагревательные регистры со слабым вздохом отдали концы.
  
   - Нет, следующая неделя - слишком поздно, - сказала я по телефону ремонтнику. Я посмотрела в окно; казалось, что холодный февральский туман проникает сквозь стекла, чтобы поглотить нас. - На улице сорок два градуса6. У меня трехмесячный ребенок!
   Указанный ребенок сидел на своем стульчике, завернутый во все одеяла, и орал, как ошпаренная кошка. Игнорируя квакающие звуки на другом конце провода, я поднесла трубку к широко открытому рту Брианны и держала ее там несколько секунд.
   - Слышите? - спросила я, снова прижимая трубку к уху.
   - Ладно, леди, - покорно произнес голос на другом конце линии. - Я приду сегодня, где-то между полуднем и шестью часами.
   - Между полуднем и шестью часами? Вы можете сказать более точно? Мне нужно выйти за покупками, - запротестовала я.
   - Не только у вас полетел отопительный котел, леди - произнес голос, ставя точку в разговоре, и трубку повесили. Я взглянула на часы - одиннадцать-тридцать. Я ни за что не смогу сделать все покупки и вернуться назад за полчаса. Поход за покупками с маленьким ребенком больше похож на девяностоминутную экспедицию в дебри Борнео, оба путешествия требовали гору вещей и громадных затрат энергии.
   Скрипя зубами, я позвонила в дорогой супермаркет и заказала все необходимое для обеда. Потом взяла на руки ребенка, который к настоящему моменту цветом напоминал баклажан и заметно вонял.
   - Выглядит ужасно, милая. Будет лучше, если мы уберем это, - ласково приговаривала я, вытирая коричневую массу с ярко-красной попки Брианны. Она выгибала спину, пытаясь избежать прикосновения мокрой тряпки, и громко орала. Слой вазелина и свежий подгузник, десятый за это утро. Грузовик службы чистых подгузников должен был появиться только завтра, и весь дом пропах аммиаком.
   - Хорошо, моя дорогая, ну, ну.
   Я подняла ее, прижав к плечу и похлопывая по спине, но она продолжала визжать, не останавливаясь ни на мгновение. Но разве можно было ее обвинять, ее бедная попка выглядела так, словно с нее содрали кожу. В идеале, она сейчас должна была лежать голенькая на полотенце, но в холодном доме это было невозможно. Мы оба были одеты в свитера и зимние курточки, что делало процесс кормления еще более неудобным, чем обычно. Чтобы достать грудь из этого вороха одежды, требовалось несколько минут, во время которых малышка продолжала кричать.
   Брианна не могла спать больше десяти минут подряд, следовательно, я тоже. Когда в четыре часа мы обе заснули, то смогли проспать лишь четверть часа, будучи разбуженными громоподобным появлением котельщика, который стучал в дверь большим гаечным ключом.
   Одной рукой покачивая ребенка, прижатого к моему плечу, другой я начала готовить обед под аккомпанемент визга возле моего уха и бурных звуков из подвала.
   - Я ничего не обещаю, леди, но пока у вас будет тепло, - котельщик появился внезапно, вытирая грязь с замасленного лица. Он наклонился вперед, чтобы рассмотреть Брианну, которая в данный момент немного успокоилась, и, положив голову на мое плечо, сосала большой палец.
   - Ну, как, милочка, палец вкусный? - спросил он. - Говорят, что нельзя позволять им сосать большой палец. Зубы будут кривые, и нужны будут скобы.
   - Неужели? - произнесла я сквозь зубы. - Сколько я вам должна?
   Полчаса спустя, нафаршированный и политый маслом цыпленок лежал в кастрюле в окружении раздавленных кусочков чеснока, веточек розмарина и завитков лимонной кожуры. Осталось только намного сбрызнуть его соком лимона, и я могу поставить его в духовку. А потом мы с Брианной пойдем переодеваться. Кухня выглядела так, словно здесь произошла неумелая кража. Дверцы шкафов были раскрыты и кухонные принадлежности лежали на всех горизонтальных поверхностях. Я с шумом закрыла несколько створок и с таким же стуком захлопнула кухонную дверь, надеясь, что это удержит миссис Хинчклифф от вторжения, если не смогут ее хорошие манеры.
   Фрэнк купил розовое платьице для Брианны. Это была красивая вещь, но я с сомнением смотрела на слои кружев вокруг шеи. Они выглядели не только колючими, но и слишком жесткими.
   - Ладно, мы дадим ему шанс, - сказал я ей. - Папе понравится, если ты будешь красивой. Постарайся не плевать на него, хорошо?
   Ответом Брианны было еще некоторое количество липкой мерзости, которую она выдала, закрыв глаза, кряхтя и тужась.
   - О, хорошо сделано! - сказала я искренне. Придется менять простынку в кроватке, но, по крайней мере, это не усугубило раздражения ее кожи. Убрав грязь и надев на нее свежий подгузник, я тщательно вытерла слюни и сопли с ее лица, потом продела через голову розовое платье. Брианна хлопала глазами и очаровательно гулила, размахивая кулачками.
   Я услужливо опустила голову и произнесла "Пффф!" прямо ей в пупок, она поежилась и еще радостнее загулила. Я проделала это несколько раз, затем начала надевать платье.
   Брианне это не понравилось, и она начала жаловаться, закинув голову и издавая пронзительные вопли, когда я пыталась протолкнуть ее полненькие ручки в пышные рукава.
   - В чем дело? - спросила я, сильно пораженная такой реакцией. Я знала все оттенки ее плача и, в основном, понимала, что они означают, но этот крик был мне не знаком, в нем было много боли и страха. - Что случилось, солнышко?
   Теперь она кричала с неистовством, и слезы градом текли по ее лицу. Я с отчаянием перевернула ее, поглаживая по спине, думая, что у нее начался внезапный приступ колик, но она не корчилась от боли, как бывает в таком случае. И, тем не менее, она яростно билась, и когда я повернула ее, чтобы взять на руки, я увидела длинную красную полосу вдоль внутренней поверхности ее руки. В платье осталась булавка, и она поцарапала ее нежную руку, когда я пыталась натянуть рукав.
   - О, малышка! Извини меня! Маме очень жаль!
   Слезы текли по моему лицу, когда я вытащила из платья острую булавку. Я прижимала Брианну к своей груди, лаская и успокаивая ее, пытаясь в то же время унять чувство вины, которое переполняло меня. Конечно, я не хотела причинять ей боль, но она-то об этом не знала.
   - О, моя любимая, - бормотала я. - Все в порядке. Мама любит тебя. Все в порядке.
   Почему мне не пришло в голову проверить упаковку? И потом, какой маньяк упаковывает детские платья, используя опасные булавки? Разрываясь между яростью и страданием, я надела платье на Брианну, вытерла ей подбородок и унесла в спальню, где положила на кровать, пока сама торопливо надевала приличную юбку и кофту.
   Дверной звонок прозвенел, когда я надевала чулки. На одной пятке была дырка, но сейчас ничего нельзя было сделать. Я сунула ноги в узкие туфли из крокодиловой кожи, подхватила Брианну и пошла открывать дверь.
   Это был Фрэнк, который был нагружен пакетами и потому не мог открыть дверь своим ключом. Я взяла у него часть пакетов и положила на столик в прихожей.
   - Обед готов, дорогая? Я принес новую скатерть и салфетки. Думаю, наши уже несколько поистрепались. И вино, конечно.
   Он поднял бутылку, с улыбкой показывая ее мне, затем наклонился, чтобы рассмотреть меня, и улыбка его погасла. Он неодобрительно посмотрел на мои непричесанные волосы, на блузку со свежими пятнами от срыгнутого Брианной молока.
   - Боже, Клэр, - сказал он. - Ты не могла привести себя в порядок? Не то чтобы я считаю, что тебе нечего делать, но ты могла бы найти несколько минут ...
   - Нет, - ответила я весьма громко и сунула вопящую Брианну ему в руки.
   - Нет, - повторила я и взяла бутылку с вином из его рук.
   - Нет, - закричала я, топая ногой, и широко размахнулась бутылкой. Он испуганно втянул голову в плечи, но я стукнула бутылкой о дверной косяк, багряные капли божоле потекли вниз на порог, стеклянные осколки заблестели на крыльце.
   Я бросила остатки бутылки в заросли азалии и выбежала без пальто в холодный туман. Я пробежала мимо пораженных Хинчклиффов, которые прибыли на полчаса раньше срока, по-видимому, чтобы застать меня врасплох. Надеюсь, обед им понравится.
  
   Я бесцельно ездила в тумане, включив обогреватель у моих ног, пока счетчик не показал, что бензин заканчивается. Но мне не хотелось домой, еще нет. Может быть, ночное кафе? Потом я вспомнила, что сегодня была пятница, двенадцать часов ночи. Но у меня все же было место, куда я могла пойти. Я повернула автомобиль назад к пригороду, где мы жили, и где находилась церковь Святого Финбара.
   В этот поздний час церковь была заперта для защиты от грабителей и вандалов. Однако для припозднившихся посетителей сразу же под ручкой находился кодовый замок, пять цифр от единицы до пяти. Нажав три цифры в правильной последовательности, можно было открыть дверь.
   Я тихо вошла и двинулась к регистрационной книге, лежащей у ног Святого Финбара, чтобы сделать запись о своем посещении.
  
   - Святой Финбар? - спросил Фрэнк недоверчиво. - Нет такого святого, и не может быть.
   - Есть, - ответила я с несколько самодовольным видом. - Ирландский епископ двенадцатого века.
   - Ах, ирландский, - сказал Фрэнк пренебрежительно. - Понятно. Но вот я не могу понять, - продолжил он, стараясь быть тактичным. - Э-э, ну ... почему?
   - Что почему?
   - Почему ты ходишь туда? Ты никогда не была набожной. И ты не посещаешь мессу. Отец Биггз каждое воскресенье спрашивает меня о тебе.
   Я покачала головой.
   - Я действительно не могу сказать почему, Фрэнк. Это просто то, в чем я нуждаюсь.
   Я беспомощно посмотрела на него, не зная как объяснить ему.
   - Там очень мирно и спокойно, - сказала я, наконец.
   Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но передумал и отвернулся, покачав головой.
  
   Было тихо и спокойно. На пустынной стоянке был припаркован только один автомобиль какого-то припозднившегося почитателя святого. В церкви я записала свое имя в регистрационный журнал и тактично кашлянула, чтобы дать знать посетителю о моем присутствии, не обращаясь к нему напрямую. Я встала на колени позади крупного мужчины в желтой ветровке. Через мгновение он поднялся, поклонился алтарю, и, развернувшись, пошел к двери, кивнув головой в знак приветствия, когда проходил мимо меня.
   Дверь закрылась со скрипом, и я осталась наедине с Причастием на алтаре, окруженным золотым лучистым сиянием. Здесь же ровным светом горели две большие белые свечи. Я на мгновение закрыла глаза, вслушиваясь в тишину.
   Все произошедшее за день кружилось в моей голове в бессвязной путанице чувств и мыслей. Я замерзла без пальто, пока шла от стоянки до церкви, но теперь я начала согреваться, и мои сжатые руки, лежащие на коленях, расслабились.
   Наконец, как обычно здесь случалось, я перестала думать. Остановилось ли время перед лицом вечности, или тяжелая усталость одолела меня - я не знала. Но чувство вины перед Фрэнком ослабло, мучительное горе по Джейми уменьшилось, и даже постоянное напряжение материнства снизилось до уровня фонового шума, не более громкого, чем удары моего сердца, равномерные и спокойные в темном уюте церкви.
   - Господи, - прошептала я. - Вручаю твоему милосердию душу слуги твоего Джеймса. "И мою", - добавила я про себя. И мою.
   Я сидела неподвижно, наблюдая мерцание свечей на золотом обрамлении, пока сзади не прозвучали тихие шаги очередного посетителя, которые замолкли рядом со мной, когда он преклонил колена. Посещения церкви никогда не прекращались - ни днем, ни ночью. И Святое Причастие никогда не оставалось в одиночестве.
   Я посидела еще несколько минут, затем соскользнула со скамьи, чтобы подойти к алтарю. Когда я возвращалась назад, я заметила фигуру в тени статуи Святого Антония. Фигура зашевелилась, когда я подходила, и мужчина подошел к двери, чтобы встретить меня.
   - Что ты здесь делаешь? - прошипела я.
   Фрэнк кивнул новому посетителю, уже становящемуся на колени, и взял меня за локоть, выводя наружу.
   Я подождала, пока двери не закроются, прежде чем вырваться из его рук и с протестом повернуться к нему.
   - В чем дело? - сказала я сердито. - Почему ты приехал сюда?
   - Я беспокоился о тебе, - он махнул в направлении стоянки, где его большой бьюик стоял рядом с моим маленьким фордом. - Опасно находиться одной ночью в этой части города. Я приехал, отвезти тебя домой, только и всего.
   Он не словом не обмолвился ни о Хинчклиффах, ни о званом обеде. Мое раздражение погасло.
   - А, - сказала я. - Где Брианна?
   - Попросил старую миссис Мансинг присмотреть за ней, вдруг она будет плакать. Однако не думаю, что в этом будет необходимость, она спит, как убитая. Давай поторопимся, становится холодно.
   Холодный воздух, поднимающийся от залива, обвивал белыми щупальцами фонарные столбы, и я дрожала в своей тонкой блузке.
   - Встретимся дома, - сказала я.
   Детская встретила меня теплом и уютом, когда я вошла, чтобы посмотреть Брианну. Она все еще спала, но была беспокойна; она мотала своей рыжей головкой, открывая и закрывая рот, как рыба.
   - Она проголодалась, - прошептала я Фрэнку, который вошел следом, и теперь стоял за моим плечом, с нежностью глядя на ребенка. - Мне лучше покормить ее перед сном, тогда она будет спать до самого утра.
   - Я принесу тебе выпить чего-нибудь горячего.
   И он вышел на кухню. Я взяла на руки теплый сонный сверток.
   Она высосала только одну грудь, но уже наелась. Ее ослабевший ротик, обведенный подсохшим молоком, выпустил сосок, и тяжелая головка прижалась к моей руке. Ни ласковое потряхивание, ни поглаживание не могли пробудить ее, чтобы она взяла в рот другую грудь, так что я сдалась, положив ее назад в кроватку, и поглаживала ей спинку до тех пор, пока с подушки не раздался тихий звук срыгивания, сменившийся дыханием полного удовлетворения.
   - Наелась на всю ночь, да? - Фрэнк натянул на нее одеяло с желтыми зайчиками.
   - Да, - я откинулась в кресле-качалке, слишком опустошенная физически и духовно, чтобы пошевелиться. Фрэнк подошел и встал рядом со мной, положив свою руку на мое плечо.
   - Значит, он мертв? - вдруг тихо спросил он.
   "Я тебе уже говорила", - чуть не сказала я, но остановилась и только молча кивнула головой, медленно покачиваясь в кресле и уставившись на темную кроватку и ее крошечного обитателя.
   Моя правая грудь мучительно набухла от молока. Несмотря на усталость, я не могла уснуть, не позаботившись о ней. Со смиренным вздохом я потянулась к молокоотсосу, нелепой и неуклюжей резиновой штучке. Использовать его было неудобно и противно, но это было лучше, чем проснуться через час от острой боли и с мокрой от выступившего молока рубашкой.
   Я махнула рукой, отпуская Фрэнка.
   - Иди. Мне нужно несколько минут, я должна ...
   Вместо того, чтобы уйти или что-нибудь ответить, он взял из моих рук молокоотсос и положил его на стол. Его рука, как бы сама по себе, без всякого вмешательства с его стороны, двинулась через теплый темный воздух детской и нежно обхватила мою набухшую грудь.
   Его голова склонилась, и его губы мягко сомкнулись на моем соске. Я застонала, ощущая почти болезненное покалывание от молока, бегущего по крошечным капиллярам. Я положила руку ему на затылок, вынуждая его наклониться ближе.
   - Сильнее, - прошептала я.
   Его рот был мягок и нежен в отличие от крепких беззубых десен ребенка, которые вцепляются в сосок мертвой хваткой, вызывая в ответ обильные потоки молока.
   Фрэнк опустился передо мной на колени, словно проситель. "Испытывает ли Бог такие же чувства, - думала я, - смотря на коленопреклоненных верующих у своих ног? Также ли его переполняют нежность и жалость?" Туман усталости накрыл меня, и все движения казались мне замедленными, словно мы были под водой. Руки Фрэнка двигались медленно, словно ветви морских растений, колеблющихся в потоке воды, они касались моего тела легко, будто водоросли, поднимая меня с силой волны и укладывая на ковер. Я закрыла глаза и позволила потоку унести меня.
  
   Передняя дверь старого пасторского дома открылась с визгом ржавых петель, возвещая о приходе Брианны Рэндалл. Роджер сразу же вскочил на ноги и бросился в холл, привлеченный голосом девушки.
   - Ты сказала мне купить фунт масла первого сорта, я купила, но я все время думаю - а может ли быть масло второго сорта, или еще хуже, - Брианна передала пакеты Фионе, смеясь и говоря одновременно.
   - Ну, если бы ты купила его у этого старого мошенника Уиклоу, оно точно было бы худшим, чтобы он там не говорил, - прервала ее Фиона. - О, корица! Великолепно! Я сделаю булочки с корицей. Хочешь посмотреть?
   - Конечно, но сначала я хочу поесть. Я умираю с голоду! - Брианна приподнялась на цыпочках, принюхиваясь к запахам, доносящимся с кухни. - Что там у нас? Хаггис?
   - Хаггис! Боже мой! Глупая сэсcенэк7! Кто же ест хаггис весной, его делают осенью, когда забивают овец.
   - Я сэсcенэк? - Брианна, казалось, была восхищена этим прозвищем.
   - Конечно, глупышка. Но все равно ты мне нравишься.
   Фиона улыбнулась Брианне, возвышающейся над маленькой шотландкой почти на целый фут. Фионе было девятнадцать лет, она была красивой, очаровательной пухленькой девушкой. Рядом с ней Брианна с сильными и четкими чертами лица выглядела, как средневековое изображение. С ее длинным прямым носом и длинными волосами, сияющими, как красное золото в свете потолочного светильника, она, казалось, сошла со страниц древнего иллюстрированного манускрипта, настолько яркого, что он не потускнел за тысячу лет.
   Потом Роджер внезапно осознал, что Клэр Рэндалл стояла возле его локтя. Она смотрела на дочь с выражением, в котором были смешаны любовь и гордость и что-то еще - память, наверно. Слегка потрясенный, он понял, что у Джейми Фрейзера должны были быть не только поразительный рост и рыжие волосы викинга, которые он завещал своей дочери, но и такая же чисто физическая привлекательность.
   Удивительно, подумал он. Она не делала и не говорила ничего особенного, и все же люди тянулись к ней. Была в ней некая притягательность, почти магнетизм, который вовлекал всех находящихся рядом в сферу ее влияния.
   Она также притягивала его. Брианна только повернулась к нему и улыбнулась, и, даже не осознав своего движения, Роджер тут же оказался рядом с ней, причем достаточно близко, чтобы увидеть неяркие веснушки на ее скулах и почувствовать легкий запах табака, который остался в ее волосах после посещения лавки.
   - Привет, - сказал он, улыбаясь. - Есть что-нибудь хорошее из Ассоциации кланов, или ты была слишком занята, вкалывая, как ишак, на Фиону.
   - Как ишак? - голубые глаза Брианны сузились от веселого изумления. - Ишак? То я сэсенэк, то ишак. А как вы, шотландцы, называете людей, если хотите быть приятными?
   - Дор-р-р-р-огая, - ответил он, преувеличенно раскатывая звук "р" и заставляя обеих девушек рассмеяться.
   - Звучит, как рассерженный абердинский терьер, - заметила Клэр. - Ты нашла что-нибудь в библиотеке горных кланов, Бри?
   - Много разного, - ответила Брианна, роясь среди фотокопий, которые она положила на стол в холле. - Мне удалось прочитать большинство текстов, пока мне делали копии. Это самое интересное.
   Она протянула лист Роджеру.
   Это была одна из горских легенд, озаглавленная "Бочонок эля".
   - Легенды? - спросила Клэр, заглядывая через его плечо. - Это нам нужно?
   - Может быть, - рассеяно ответил Роджер, внимательно читая листок. - Что касается шотландских горцев, то вплоть до середины девятнадцатого века почти вся их история хранилась в устных сказаниях. Это означает, что нет большого различия между историями о реальных людях и исторических личностях и историями о мифических существах, например, водяных лошадях, привидениях и делах старшего народа. Ученые, которые записали эти истории, часто не могли с уверенностью сказать, с чем они имели дело - фактами или мифами, иногда это было и то, и другое вместе. Однако иногда можно прийти к выводу, что в сказании описано реальное историческое событие.
   - Вот этот документ, например, - он протянул Клэр листок, - звучит вполне правдоподобно. Он описывает происхождение названия одной скалы в Горной Шотландии.
   Клэр заправила волосы за уши и склонила голову к тексту, прищурив глаза в тусклом свете потолочного светильника. Фиона, уставшая от пыльных бумаг и совсем не интересующаяся историей, удалилась на кухню, чтобы присмотреть за обедом.
   - "Бочонок эля", - прочитала Клэр. - Это небольшое скальное образование, расположенное над небольшой речушкой, названо в честь якобитского лэрда и его слуги. Лэрд, один из немногих счастливчиков, избежавших бедствий Каллодена, с большим трудом добрался до своего дома, но был вынужден семь лет скрываться в пещере, так как англичане наводнили Горную Шотландию, охотясь за уцелевшими сторонниками Чарльза Стюарта. Домочадцы и арендаторы лэрда были преданы ему и держали его присутствие в тайне, а также снабжали его едой и всем необходимым. Они также скрывали его настоящее имя и называли Коричневой шапкой, чтобы даже случайно не выдать его англичанам, которые часто появлялись в тех краях.
   - Однажды мальчик, который нес бочонок эля лэрду, встретил отряд английских драгунов. Он смело отказался отвечать на вопросы английских солдат и отдать им свою ношу. Тогда один из драгунов атаковал его, и мальчик выронил бочонок, который, подпрыгивая, покатился по крутому склону и упал в пробегающую внизу речку.
   Она посмотрела поверх листа на дочь, вопросительно приподняв брови.
   - Почему эта история? Мы знаем, или точнее, думаем, что знаем, - поправилась она, кивнув в сторону Роджера, - что Джейми покинул Каллоден живым, но ведь тогда спаслись и многие другие. Почему ты думаешь, что этим лэрдом был Джейми?
   - Из-за Коричневой шапки, конечно, - ответила Брианна, как бы удивленная этим вопросом.
   - Что? - с недоумением спросил Роджер. - При чем тут коричневая шапка?
   В ответ Брианна захватила горсть своих красно-рыжих волос и покачала ими перед его носом.
   - Коричневая шапка! - сказала она нетерпеливо. - Шапка унылого коричневого цвета, не так ли? Он все время носил шапку, потому что у него были волосы, по которым его можно было легко опознать. Ты же говорила, что англичане называли его Красным Джейми. Они знали, что у него были приметные волосы, и он должен был скрывать их!
   Роджер безмолвно уставился на ее распущенные волосы, горевшие, как яркий огонь.
   - Может быть, ты права, - произнесла Клэр. Глаза ее заблестели от волнения. - Они были похожи на твои. Волосы Джейми были такие же, как у тебя, Бри.
   Она протянула руку и нежно погладила волосы Брианны, та в ответ с любовью посмотрела на свою мать.
   - Я знаю, - сказала она. - Пока я читала, я все время пыталась представить его.
   Она замолчала и откашлялась, как будто что-то попало ей в горло.
   - Я представляла его в пещере, среди вересковых пустошей с его яркими волосами. Ты говорила, что он был объявлен вне закона, и я подумала, что он должен был уметь хорошо скрываться. Ведь его пытались убить, - закончила она тихо.
   - Правильно, - бодро сказал Роджер, чтобы рассеять грусть в глазах Брианны. - Превосходная догадка. Но мы будем уверены наверняка, если поищем этот Бочонок эля на карте ...
   - За какого болвана ты меня принимаешь? - сказала Брианна презрительно. - Я подумала об этом.
   Грусть в ее глазах исчезла, сменившись выражением самодовольства.
   - Именно потому я так поздно сегодня пришла. Я заставила библиотекаря достать все карты Горной Шотландии, которые только у них были.
   Она взяла другую фотокопию из пачки на столе и торжествующе ткнула в нее около верхнего края.
   - Видите? Это очень маленькая скала, и на большинстве карт она не обозначена. А на этой она есть. Вот здесь деревня Брох Мордха, которая, как рассказывала мама, находится рядом с поместьем Лаллиброх, а вот здесь ... - ее палец сдвинулся на четверть дюйма вверх, указывая на микроскопическую подпись, - Бочонок эля. Видите? - повторила она. - Он вернулся в свое поместье, и здесь он прятался.
   - Не имея под рукой лупы, я поверю тебе на слово, что здесь написано "Бочонок эля", - сказал Роджер, распрямляясь. Он ухмыльнулся Брианне.
   - Поздравляю, - сказал он. - Я думаю, мы знаем, где он находился, по крайней мере, до указанного момента.
   Брианна улыбнулась в ответ, глаза ее подозрительно блестели.
   - Да, - тихо сказала она и нежно провела пальцем по бумаге. - Мой отец.
   Клэр сжала руку дочери.
   - Если у тебя волосы твоего отца, то очень приятно знать, что у тебя мозги твоей матери, - произнесла она с улыбкой. - Пойдемте и отпразднуем это событие обедом, который приготовила Фиона.
   - Хорошая работа, - сказал Роджер, когда они шли в столовую. Его рука покоилась на талии Брианны. - Ты должна гордиться собой.
   - Спасибо, - ответила она, коротко улыбнувшись, но печальное настроение тут же вернулось к ней, выразившись в горестном изгибе ее губ.
   - В чем дело? - мягко спросил Роджер, остановившись. - Что случилось?
   - Нет, все в порядке, - она посмотрела на него, легкая морщинка появилась между ее бровями. - Просто я подумала ... попыталась вообразить, каково это было для него? Жить в пещере семь лет? И что с ним произошло потом?
   Импульсивно Роджер наклонился вперед и легко поцеловал ее между бровей.
   - Я не знаю, дорогая, - ответил он. - Но, может быть, мы узнаем.
  
  ЧАСТЬ ВТОРАЯ
  Лаллиброх
  
  4
  КОРИЧНЕВАЯ ШАПКА
  
  Лаллиброх
  Ноябрь 1752
   Он спускался к дому побриться раз в месяц, когда один из мальчиков приносил сообщение, что опасности нет. Всегда ночью, перемещаясь в темноте мягкими шагами, как лиса. Бритье казалось ему совершенно необходимым действием, маленьким знаком его приобщения к цивилизации.
   Он, словно тень, проскальзывал через кухонную дверь, где его встречали улыбка Иэна или поцелуй сестры, и преображение начиналось. На столе стоял тазик с горячей водой, лежали выправленная бритва и средство для получения пены. Временами это было настоящее мыло, если кузен Джаред отправлял его из Франции, но зачастую это было просто перетопленное сало с разъедающей глаза щелочью.
   Он чувствовал начало этого преображения, как только улавливал запах кухни - такой сильный и насыщенный по сравнению с тонкими запахами озера, вересковой пустоши и леса, приносимыми ветерком, но, только завершив ритуал бритья, он ощущал себя человеком.
   Домочадцы привыкли, что он не разговаривал, пока не заканчивал бриться - слова с трудом выходили из его глотки после месячного молчания. Но он молчал не потому, что ему было нечего сказать; слова, которые нужно было высказать за столь короткое время, теснились в его горле. Он нуждался в этих нескольких минутах тщательного бритья, чтобы решить - что и кому он должен сказать в первую очередь.
   Были новости, о которых он должен был узнать, и о которых нужно было спросить - об английских патрулях в округе, политике, арестах и о судебных процессах в Эдинбурге и Лондоне. Но это могло подождать. С Иэном нужно было в первую очередь поговорить о делах поместья, с Дженни - о детях. Если это казалось безопасным, вниз приводили детей, чтобы они поздоровались с дядей. Они дарили ему полусонные объятия и мокрые поцелуи прежде, чем вернуться в свои кроватки.
   - Он скоро станет мужчиной, - была его первая фраза, когда он спустился домой в сентябре. Слова относились к старшему ребенку Дженни, его тезке Джейми. Мальчик десяти лет напряженно сидел за столом, остро осознавая свое положение временного хозяина дома.
   - Ага, именно в этом я и нуждаюсь - еще в однм существе, которое заставит меня волноваться, - едко ответила сестра, но мимоходом коснулась плеча сына с гордостью, которая противоречила ее словам.
   - Есть какие-нибудь вести об Иэне?
   Его шурин был арестован за три недели до этого - уже в четвертый раз - и был увезен в Инвернесс, как подозреваемый в сочувствии якобитам.
   Дженни покачала головой, подавая ему накрытое блюдо. Густой теплый запах пирога с куропаткой разнесся из-под проколотой корочки, наполнив его рот такой обильной слюной, что ему пришлось сглотнуть прежде, чем он смог говорить.
   - Но не стоит тревожиться, - сказала Дженни, выкладывая пирог на его тарелку. Ее голос был спокоен, но маленькая вертикальная складка между бровей стала глубже. - Я отправила с Фергюсом документы о передаче права собственности и об освобождении Иэна от военной службы. Они отпустят его домой сразу же, как только поймут, что он не владелец Лаллиброха и взять с него нечего.
   Она взглянула на своего сына, потянувшись за кувшином с элем.
   - У них мало шансов доказать, что маленький ребенок - предатель.
   Ее голос был полон мрачного удовлетворения при мысли о конфузе английского суда. Документ о передаче права собственности на Лаллиброх от старшего Джеймса к младшему предъявлялся суду не впервые, всякий раз расстраивая планы Короны конфисковать поместье, как принадлежащее якобитскому мятежнику.
   И потом с каждым шагом, уводящим его от дома, он чувствовал, как тонкий налет его причастности к человечеству таял. Иногда ощущение теплоты семейного очага оставалось с ним до самой пещеры, иногда оно исчезало почти сразу же, развеянное пронизывающим ветром, вонючим и едким от пожаров.
   Англичане сожгли три хутора за верхним полем; они вытащили Хью Кирби и Джеффа Мюррея из их домов и расстреляли, не предъявив даже формального обвинения. Молодой Джо Фрейзер, предупрежденный своей женой, которая вовремя заметила англичан, смог убежать и жил три недели с Джейми в пещере, пока англичане не удалились, увозя с собой Иэна.
  
   В октябре он разговаривал со старшими детьми: Фергюсом - французским мальчиком, которого он подобрал в парижском борделе, и Робби МакНабом - сыном судомойки и лучшим другом Фергюса.
   Он медленно провел бритвой вниз по щеке и вокруг челюсти, затем снял пену с лезвия о край тазика. Уголком глаза он уловил выражение восхищенной зависти на лице Робби МакНаба. Немного повернувшись, он увидел, что все три мальчика - Робби, Фергюс и маленький Джейми - пристально наблюдали за ним, открыв рты.
   - Не видели ни разу, как мужчина бреется? - спросил он, приподняв бровь.
   Робби и Фергюс переглянулись, но ответ оставили за молодым Джейми, как номинальным владельцем поместья.
   - Ну, ... да, дядя, - начал тот, покраснев, - Но ... я имею в виду.
   Он стал запинаться и покраснел еще больше.
   - Папы теперь нет, но даже когда он был здесь, мы не видели, как он бреется. А у тебя так много волос на лице, дядя, и мы очень рады видеть тебя снова и ...
   Джейми вдруг понял, что для мальчиков он кажется весьма романтичной фигурой. Быть преступником, жить одиноко в сырой тесной пещере, выходить в темноте на охоту, приходить в дом по ночам из тумана, грязным с отросшими торчащими волосами, с бородой, в которую набились обломки веточек - да, в их возрасте это казалось невероятным приключением. Будучи только пятнадцати, шестнадцати и десяти лет от роду, они понятия не имели о чувстве вины и горького одиночества, о постоянном грузе ответственности, который невозможно было ни снять, ни облегчить.
   Они могли понять страх смерти, страх быть схваченным, но не ужас перед одиночеством, перед собственной своей природой, перед безумием. Они не могли понять постоянный страх того, как повлияет его присутствие на судьбу домочадцев. Если мысли об опасности вообще приходили им в головы, они игнорировали их с беспечным высокомерием собственного бессмертия, свойственным юности.
   - Ну что ж, - сказал он, поворачиваясь назад к зеркалу, когда молодой Джейми прекратил заикаться. - Мужчина рождается для страдания и бороды. Одно из проклятий Адама.
   - Адама? - Фергюс был откровенно удивлен, но другие мальчики сделали вид, что понимают, о чем говорит Джейми. Предполагалось, что Фергюсу, как французу, можно чего-то не знать.
   - О, да, - Джейми прижал верхнюю губу к зубам и аккуратно побрил под носом. - В начале, когда Бог только создал человека, подбородок Адама был таким же гладким, как у Евы. Их тела были безволосыми, как у новорожденных, - добавил он, заметив, как маленький Джейми стрельнул глазами на промежность Робби. У Робби борода еще не росла, но над верхней губой появился темный пушок, свидетельствуя о том, что у того появились волосы и в некоторых других местах.
   - Но когда ангел с пылающим мечом изгнал их из Рая, и они едва успели выйти за ворота, как подбородок у Адама зачесался. И с тех пор мужчины обречены постоянно бриться.
   Он закончил бритье последним эффектным движением и театрально поклонился аудитории.
   - А как насчет волос в других местах? - спросил Робби. - Вы же там не бреете!
   Маленький Джейми хихикнул, вновь залившись краской смущения.
   - И это чертовски хорошо, - ответил его старший тезка. - Нужно иметь очень уверенную руку, чтобы бриться там, хотя в этом случае зеркало не нужно, - добавил он под дружное хихиканье мальчишек.
   - А как насчет леди? - спросил Фергюс. Его голос на слове "леди" сорвался, издав звук, похожий на кваканье лягушки, и это вызвало новый приступ смеха у двух других мальчишек. - Конечно, у les filles8 там тоже есть волосы, но они их не бреют ... обычно - добавил он, вспомнив, по-видимому, свое детство, проведенное в борделе.
   Джейми услышал шаги сестры, спускающейся в зал.
   - Ну, это не назовешь проклятием, - сказал он своей увлеченной аудитории, поднимая тазик и ловко выплескивая воду из него в окно. - Бог дал их для облегчения мужчин. Если вы когда-нибудь будете иметь счастье видеть женщину без одежды, джентльмены, - продолжил он, оглядываясь через плечо и понижая голос, - вы увидите, что волосы там растут в виде стрелки, указывающей в то место, куда бедный невежественный мужчина должен найти свой путь.
   Он величественно отвернулся, оставив смех и хихиканье за своей спиной, и почувствовал шок от внезапного чувства стыда, когда увидел, как сестра, которая была на последнем месяце беременности, входила в зал медленными тяжелыми шагами. Она держала поднос с его ужином на своем огромном животе. Как он мог унизить ее ради грубой пошлой шутки и мимолетного чувства товарищества с мальчишками?
   - Замолчите! - прикрикнул он на мальчиков, которые тут же замолкли и с удивлением уставились на него. Он поспешил к Дженни, взял поднос из ее рук и поставил его на стол.
   Это было приготовленное с приправами мясо козы и бекон. Джейми увидел, как кадык Фергюса дернулся, когда тот сглотнул, почувствовав запах мяса. Он знал, что они приберегали для него лучшие кусочки еды - для этого не нужно было смотреть на лица мальчиков, сидевших напротив. Когда он приходил, то приносил с собой все, что он мог добыть: пойманных в ловушки кроликов или куропаток, иногда гнездо ржанки с яйцами. Но этого было недостаточно для дома, где нужно было содержать не только домочадцев, но и поддерживать семьи убитых Кирби и Мюррея. По крайней мере, до весны их вдовы и дети должны были оставаться в этом доме, и он должен сделать все возможное, чтобы прокормить их.
   - Садись рядом со мной, - сказал он Дженни и, нежно взяв ее за руку, усадил рядом с собой на скамью. Дженни удивилась - она никогда не садилась, пока он ел, подавая ему то одно, то другое - но села с видимым удовольствием. Было уже поздно, и она очень устала; Джейми видел черные круги под ее глазами.
   Он решительно отрезал большой кусок мяса и положил на тарелку, которую поставил перед ней.
   - Нет, это тебе, - запротестовала Дженни, - Я уже поела ...
   - Наверняка недостаточно, - сказал он. - Тебе нужно больше есть ... для малыша, - добавил он вдохновенно. Если она не станет есть ради себя, она смогла бы поесть ради ребенка. Она поколебалась несколько мгновений, потом улыбнулась ему и начала есть.
   Сейчас был ноябрь, и холод пробирался сквозь тонкую рубашку и брюки. Но он не замечал его, увлеченный выслеживанием. Было облачно, но облака покрывали небо тонкими барашками, сквозь которые полная луна давала достаточно много света.
   Слава Богу, не было дождя. Из-за стука и шороха падающих капель он не смог бы ничего услышать, а острый аромат намокших растений маскировал бы запахи животных. За долгие месяцы пребывания на открытом воздухе его нос стал очень чувствительным; когда он входил в дом, запахи в нем иногда просто сбивали его с ног.
   Он еще не подкрался достаточно близко, чтобы учуять мускусный запах оленя-самца, но он услышал характерный шелест, когда тот дернулся, почуяв его присутствие. Теперь самец застыл, словно одна из многочисленных теней, колеблющихся среди окружающих холмов под летящими по небу облаками.
   Он очень медленно поворачивался к тому месту, где, как подсказывал его слух, стоял олень. Его лук с наложенной на тетиву стрелой был наготове. Может быть, у него будет хотя бы один выстрел прежде, чем олень сорвется с места.
   Да, вот он! Его сердце стукнуло возле горла, когда он увидел острые черные рожки, торчащие среди дрока. Он замер, стараясь успокоиться, затем глубоко вздохнул и сделал шаг вперед.
   Шум, с которым олень рванулся с места, был неожиданно громким и мог бы напугать охотника. Но этот охотник был готов. Он не застыл испуганно, не рванулся бестолково следом, а стоял твердо, смотря вдоль древка стрелы, отслеживая глазами прыжки оленя и выжидая момент для выстрела. И затем освобожденная тетива больно ударила его по запястью.
   Это был меткий выстрел, прямо под лопатку оленя, что было очень хорошо - он сомневался, что у него достало бы сил преследовать взрослого самца, пусть даже и раненого. Олень упал на свободное от кустов место за зарослями дрока; ноги его странно и беспомощно торчали, жесткие, словно палки, как бывает у всех убитых копытных. Охотничья луна осветила его остекленевший глаз, скрывая темный взгляд и покрывая тайну смерти чистым серебряным светом.
   Он вытащил кинжал и встал на колени возле туши, торопливо шепча граллох - молитву, которую произносят перед потрошением дичи. Старый Джон Мюррей, отец Иэна, научил его этой молитве. Рот отца слегка кривился, когда он слышал ее, из чего Джейми сделал вывод, что граллох обращается вовсе не к тому богу, которому они молились по воскресеньям в церкви. Но отец ничего не сказал, когда Джейми бормотал эту молитву, едва понимая, что он говорит, с нервным возбуждением чувствуя твердую руку старого Джона на своей руке и прижимая острие ножа к волосатому боку своей первой добычи.
   Сейчас Джейми имел гораздо больше опыта; он задрал липкую морду оленя одной рукой, а другой уверено перерезал ему горло.
   Кровь горячим фонтаном ударила по ножу и руке, два-три толчка, и фонтан спал, превратившись в непрерывный поток, вытекающий из перерезанной артерии. Если бы он остановился подумать, он бы никогда не сделал этого, но голод, головокружение и холодное опьянение ночи не дали ему время на раздумье. Он сложил ладони чашей под потоком крови и поднес их, наполненные парящей жидкостью, ко рту.
   Луна черным пятном отражалась в его ладонях, и ему показалось, что он поглощает саму сущность оленя, а не пьет его кровь. Ее вкус был соленым и серебряным, а ее тепло было его собственным. Он не ощущал ее холода или тепла, он чувствовал только ее густой вкус во рту, головокружительный запах горячего металла и внезапные спазмы в животе, вызванные близостью пищи.
   Джейми закрыл глаза и вздохнул, почувствовав холодный влажный воздух, заслонивший горячий запах туши оленя. Он сглотнул, провел по лицу тыльной стороной ладони, вытер руки о траву и приступил к работе.
   Он с трудом перевернул тяжелую инертную тушу и начал потрошение. Длинный удар ножа, сильный и деликатный одновременно, разрезал шкуру между ног, но не затронул брюшину, которая содержала внутренности. Он погрузил руки внутрь туши, в теплую горячую глубину, и с усилием вытянул скользкий мокрый мешок, сияющий под лунным светом в его руках. Один разрез выше и другой ниже, и вот темная масса вывалилась на траву, завершив черную магию, превращающую оленя в мясо.
   Это был небольшой олень, хотя на рогах у него уже были отростки. Он сможет унести его один, не оставляя тушу на милость лисиц и барсуков, если бы ему пришлось идти за помощью. Он наклонился, закинул одну ногу оленя на свое плечо и, кряхтя от усилия, поднялся, забрасывая ношу себе на спину.
   Когда он медленно и неуклюже спускался вниз с холмов, луна бросала его тень на скалы, показывая горбатую фантастическую фигуру. Рога оленя покачивались над его головой, придавая его темному силуэту подобие рогатого человека. Он слегка дрожал, вспоминая рассказы о шабаше ведьм, где появлялся сам Рогатый, чтобы испить жертвенной крови козы или петуха.
   Он чувствовал небольшую тошноту и все усиливающееся головокружение. Все больше и больше он ощущал потерю ориентации, и сознание его расщеплялось. Днем он был разумным существом и боролся с отупляющей неподвижностью, упрямо дисциплинируя свои мысли и ища убежище на страницах книг. Но с наступлением ночи, когда он выходил из пещеры, как дикое животное из своего логовища, разум его пасовал, уступая место ощущениям, и он бежал по темным холмам под ночными звездами, охотился, движимый голодом, пьяный от крови и лунного света.
   Он шел, уставившись в землю, его острое ночное зрение позволяло ему держать уверенный шаг, несмотря на тяжелую ношу. Олень уже охладел, его шерсть касалась шеи Джейми, и пот, холодный от ночного ветерка, охлаждал его, как если бы он разделял судьбу своей добычи.
   Только, когда появились огни Лаллиброха, он ощутил причастность к человечеству, его разум и тело соединились, и он приготовился встретить свою семью.
  
  5
  ДИТЯ НАМ ДАЕТСЯ
  
   Прошло три недели, а о возвращении Иэна ничего не было слышно. Впрочем, известий не было вообще, так как Фергюс не приходил в пещеру уже несколько дней, и Джейми стал беспокоиться о том, что происходит в доме. Мясо оленя, которого он застрелил, уже должно было закончиться, особенно с учетом дополнительных ртов, а от огорода в это время года было мало проку.
   Джейми был так сильно обеспокоен, что рискнул явиться в дом сразу же после захода солнца. Он проявил осторожность и натянул на голову шапку, связанную из грубой серовато-коричневой шерсти, чтобы скрыть свои яркие волосы от предательских лучей заходящего солнца. Только его высокий рост мог вызвать подозрение, однако он был уверен в быстроте и крепости своих ног, которые могли унести его от опасности при встерече с английским патрулем. Зайцы в зарослях вереска не могли соперничать с Джейми Фрейзером, если он был вовремя предупрежден.
   Дом встретил его удивительной тишиной. Не было обычного шума от детей, которых в доме было достаточно - пятеро детей Дженни и шестеро детей из семей расстреляных арендаторов, не говоря уже о Фергюсе и Робби МакНабе, которые еще не настолько повзрослели, чтобы не носиться друг за другом вокруг конюшни со злодейскими выкриками.
   Джейми остановился, едва переступив порог дома, остро ощущая странную тишину жилища. Он находился в прихожей, расположенной в задней части здания; с одной стороны от него находилась кладовая, с другой - чулан, сама кухня располагалась дальше по коридору. Он стоял неподвижно, вслушиваясь и вдыхая густой насыщенный запах дома. В доме кто-то был, он слышал тихие царапающие звуки, сопровождаемые приглушенным периодическим позвякиванием, которые доносились из-за обитой тканью кухонной двери.
   Это были уютные домашние звуки, и Джейми осторожно, но без какого-либо страха открыл дверь. Его сестра Дженни с большим выступающим животом в одиночестве стояла возле стола и что-то размешивала в желтом кувшине.
   - Что ты здесь делаешь? Где миссис Кокер?
   Сестра выронила ложку с испуганным вскриком.
   - Джейми! - побледнев, она приложила руку к груди и закрыла глаза. - Боже! Ты напугал меня до смерти.
   Она открыла ярко-синие глаза такие же, как у него, и пристально уставилась на него.
   - Во имя святой девы, что ты здесь делаешь? Я не ждала тебя, по крайней мере, еще неделю.
   - Фергюс давно не поднимался в горы, и я беспокоился, - ответил он просто.
   - Ты такой милый, Джейми.
   Краски вернулись на ее лицо, и она с улыбкой подошла, чтобы обнять его. Это было неуклюжее объятие - мешал торчащий вперед живот - но приятное. Он на мгновение прислонился лицом к ее темной голове, вдыхая сложный букет из запахов свечного воска и корицы, мыла и шерсти. В этом букете сегодня ощущался еще один необычный запах, она пахла молоком.
   - Где все? - спросил он, неохотно отпуская ее.
   - Миссис Кокер умерла, - ответила она, и морщинка между ее бровей углубилась.
   - Да? - сказал он тихо и перекрестился. - Мне очень жаль.
   Миссис Кокер была горничной, а потом домоправительницей в семье Фрейзеров еще со времени женитьбы их родителей, теперь уже сорок лет назад.
   - Когда?
   - Вчера, после обеда. Она умерла в мире, бедная душа, как она и хотела в своей постели, а отец Мюррей читал над ней молитву.
   Джейми непроизвольно взглянул на дверь.
   - Она лежит здесь?
   Сестра покачала головой.
   - Нет. Я хотела хоронить ее из нашего дома, но Кокеры из-за всего этого, - в ее недовольной гримасе отразилось все: и отсутствие Иэна, и шныряющие повсюду красномундирники, сбежавшие арендаторы, недостаток пищи и его собственное пребывание в пещере, - решили хоронить миссис Кокер из дома ее сестры в Брох Мордхе. Так что все пошли туда. Я сказала, что не очень хорошо себя чувствую, и не пошла, - добавила она, озорно приподняв бровь.
   - Но, на самом деле, мне хотелось немного побыть одной и отдохнуть от шума и гама.
   - И здесь ворвался я, - сказал Джейми с сожалением. - Мне уйти?
   - Нет, конечно, болван, - ответила сестра дружелюбно. - Садись, я приготовлю тебе ужин.
   - А что есть? - с надеждой спросил Джейми, принюхиваясь.
   - Зависит от того, что ты принес, - ответила сестра. Она тяжело двигалась по кухне, доставая что-то из буфета и ящиков, остановившись на мгновение, чтобы поправить большой котелок, висевший над огнем. - Если ты принес мясо, то будет мясо, если нет, то - броуз9 с сухожилиями.
   Он поморщился. Мысль о запаренном ячмене и остатках мяса с голени засоленной туши коровы, купленной два месяца назад, показалась ему малопривлекательной.
   - Ну что ж, тогда мне повезло, - сказал он и перевернул свою охотничью сумку, вывалив на стол три кроличьи тушки.
   - И терновник, - добавил он, высыпая ягоды из коричневой шапки, красной изнутри от сока терновника.
   Глаза Дженни засияли при виде добычи.
   - Сделаю пирог из крольчатины, - объявила она. - Жалко, нет смородины, но и терновник пойдет. Слава богу, у нас достаточно масла.
   Уловив крошечный проблеск движения среди серого меха, она хлопнула рукой по столу, умело прибив маленького паразита.
   - Вытащи их во двор, Джейми, и обдери, а то блохи будут прыгать по всей кухне.
   Вернувшись с ободранными тушками, Джейми обнаружил, что приготовления для пирога уже сделаны, а на платье Дженни осела мучная пыль.
   - Порежь их на тоненькие пластики и раздроби кости, хорошо, Джейми? - сказала она, с нахмуренным видом рассматривая книгу миссис МакКлинток "Кулинарные и кондитерские рецепты", лежащую на столе рядом с противнем.
   - Неужели не можешь испечь пирог, не заглядываю в книжку? - спросил он, послушно беря тяжелый деревянный молоток с крышки ларя, где тот хранился. Он поморщился, почувствовав его тяжесть в своей руке. Молот был похож на инструмент, которым ему сломали руку несколько лет назад в английской тюрьме, и внезапно в его голове возник образ раздробленных костей в пироге, из которых сочились кровь и костный мозг.
   - Могу, - рассеяно ответила сестра, переворачивая страницу. - Я заглядываю в эту книгу только тогда, когда у меня не хватает половины продуктов для блюда; я смотрю здесь, что можно использовать взамен.
   Она, нахмурясь, уставилась на страницу.
   - Обычно я использую кларет для соуса, но в доме нет вина, кроме бочонка Джареда в яме священника, но я не хочу его трогать. Возможно, он еще нам пригодится.
   Ему не нужно было говорить, для чего она надеется использовать вино. С помощью бочонка кларета можно было подмазать судей, чтобы они освободили Иэна, или, по крайней мере, получить известие о его благополучии. Он украдкой кинул взгляд на большой круглый живот Дженни. Трудно мужчине судить о таких вещах, но на его довольно опытный взгляд, она должна была родить чертовски скоро. Он машинально потянулся к котелку и сунул туда кинжал. Проведя им несколько раз в кипящей воде, он вытащил его и насухо вытер.
   - Что ты делаешь, Джейми?
   Он обернулся и увидел, что Дженни с удивлением уставилась на него. Ее черные волосы были распущены, так как лента развязалась, и внезапная боль пронзила его, когда он увидел белый волос среди кудрей цвета черного дерева.
   - О, - не задумываясь, сказал он и взял со стола кролика. - Клэр. Она говорила, что нужно мыть лезвие в кипящей воде, прежде чем прикасаться им к пище.
   Он скорее почувствовал, чем увидел, как Дженни приподняла брови. Она спросила его о Клэр только один раз, когда его, в полубессознательном состоянии и почти умирающего от лихорадки, привезли домой после Каллодена.
   - Она ушла, - ответил он тогда и отвернулся. - Не спрашивай меня больше о ней.
   Всегда преданная своему брату Дженни больше ни разу не упомянула ее имени, и он тоже. Он сам не мог понять, что заставило его произнести ее имя сейчас, возможно, повлияли его сны.
   Он часто видел самые разные сны о ней и весь следующий день был беспокоен, словно моментами Клэр действительно была рядом с ним, и к ней можно было прикоснуться, но она снова и снова исчезала. Он мог поклясться, что иногда его будил запах ее возбуждения, мускусный и насыщенный с острыми нотками ароматов листьев и зелени. Он проливал свое семя много раз во сне, и от этого он чувствовал себя слегка пристыженным и смущенным. Чтобы отвлечь их обоих от мыслей о Клэр, он кивнул на живот Дженни.
   - Как скоро? - спросил он, глядя на ее разбухший живот. - Ты похожа на гриб-дождевик, одно прикосновение - и п-у-у-ф.
   Он широко растопырил пальцы, иллюстрируя свои слова.
   - Да? Я была бы рада, если бы это произошло также легко и быстро, как лопнуть.
   Она выгнула спину, потирая поясницу, и ее живот устрашающе выпятился вперед. Он прижался спиной к стене, чтобы освободить для нее место.
   - Что касается срока - когда угодно, я думаю.
   Она взяла чашку и отмерила муки, и он с некоторой мрачностью отметил, как мало ее осталось в мешке.
   - Отправь кого-нибудь в пещеру за мной, когда все начнется, - внезапно сказал он. - Я приду, будут красномундирники здесь или нет.
   Дженни остановилась и поглядела на него.
   - Ты? Зачем?
   - Ну, ведь Иэна нет, - сказал он, беря ободранного кролика и ловко отделяя его бедро от туши. Три быстрых удара молотком, и вот фарш для начинки готов.
   - И много бы было от него помощи, даже если бы он был здесь? - сказала Дженни. - Он сделал свою часть дела девять месяцев назад.
   Она наморщила нос, поглядев на брата, и потянулась за маслом.
   - Ммфм, - произнес он и сел, продолжая свою работу. Теперь ее живот был на уровне его глаз. Ребенок в животе вел себя очень активно - он толкался и поворачивался внутри, и ее фартук шевелился и оттопыривался. Джейми не удержался и легко положил руку на эту огромную выпуклость, чувствуя с удивлением, как сильно ребенок толкается и пинается, недовольный своим тесным обиталищем.
   - Отправь Фергюса за мной, когда придет время, - повторил он.
   Она раздраженно посмотрела на него и оттолкнула его руку ложкой.
   - Я же сказала тебе, что не нуждаюсь в твоем присутствии. Ради бога, мужчина, разве у меня недостаточно причин для волнения? Полный дом людей, которых нечем кормить, Иэн в тюрьме в Инвернессе, и стоит мне только оглянуться, красномундирники тут как тут под окнами. Я должна еще беспокоиться, чтобы тебя не схватили?
   - Тебе не нужно беспокоиться обо мне, я буду осторожен.
   Он не смотрел на нее, сосредоточив все свое внимание на передней лапе кролика, которую он разделывал.
   - Хорошо, будь осторожен и оставайся на холмах, - она посмотрела на него поверх края кувшина. - Я уже родила шестерых, не так ли? Думаешь, я сама не справлюсь?
   - Не допускаешь никаких возражений? - спросил он сердито.
   - Нет, - ответила она быстро. - Ты останешься в пещере.
   - Нет, я приду.
   Дженни сузила глаза и уставилась на него долгим холодным взглядом.
   - Ты самый упрямый осел отсюда и до Абердина!
   Улыбка расплылась по его лицу, и он посмотрел на нее вверх.
   - Возможно, - сказал он, протягивая руку и ласково похлопывая ее по животу. - А может быть, нет. Но я приду. Отправь Фергюса за мной, когда придет срок.
  
   Три дня спустя почти перед рассветом прибежал Фергюс. Он запыхался от долгого подъема в гору и в темноте потерял тропинку. Пробираясь через заросли дрока, он производил такой шум, что Джейми услышал его задолго до того, как тот появился перед входом в пещеру.
   - Милорд, - начал он, задыхаясь, но Джейми уже проскочил мимо него, торопливо накидывая на плечи плащ и торопясь вниз к дому.
   - Но, милорд, - донесся сзади испуганный голос Фергюса. - Милорд, солдаты ...
   - Солдаты?
   Он резко остановился и обернулся, дожидаясь спускающегося мальчика.
   - Какие солдаты? - спросил он нетерпеливо, пока Фергюс, скользя, преодолевал оставшиеся несколько футов.
   - Английские драгуны, милорд. Миледи послала меня предупредить вас, вы ни в коем случае не должны покидать пещеру. Один из мужчин видел, что они остановились лагерем возле Данмагласа.
   - Проклятие!
   - Да, милорд.
   Фергюс сел на камень и разулся, его узкая грудь неровно вздымалась, пока он пытался отдышаться.
   Джейми колебался, не зная, какое принять решение. Все в нем восставало против того, чтобы вернуться в пещеру. Его кровь была разгорячена появлением Фергюса, и ему была непереносима мысль о том, чтобы смиренно заползти в свое убежище, словно личинка, прячущаяся под камнем.
   - Ммфм, - произнес он.
   Он взглянул на Фергюса. Наступающий рассвет обрисовал худощавый силуэт мальчика на фоне темного дрока, но его лицо все еще оставалось бледным овалом с черными пятнами глаз. Некое подозрение шевельнулось в душе Джейми. Почему сестра отправила Фергюса в такой неподходящий час?
   Если была необходимость срочно предупредить его о драгунах, было бы разумнее отправить мальчика ночью. Если большой срочности не было, то почему нельзя было дождаться следующей ночи? Ответ был очевиден - Дженни не была уверена, что у нее будет время отправить ему сообщение следующей ночью.
   - Что с моей сестрой? - спросил он.
   - О, ну, в общем, милорд, все хорошо!
   Жизнерадостный тон этого заявления подтвердил подозрения Джейми.
   - Она рожает? - настойчиво спросил он.
   - Нет, милорд! Конечно, нет!
   Джейми протянул руку и сжал плечо Фергюса. Кости под его пальцами были тонкими и хрупкими, и неприятно напомнили ему кости кроликов, которые он раздробил для Дженни три дня назад. Тем не менее, он усилил свою хватку. Фергюс скорчился, пытаясь освободиться.
   - Скажи мне правду, парень, - потребовал Джейми.
   - Нет, милорд! Честно!
   Хватка неумолимо усиливалась.
   - Она сказала не говорить мне?
   По-видимому, запрет Дженни не был строгим, потому что Фергюс ответил на этот вопрос с явным облегчением.
   - Да, милорд!
   - А-а, - Джейми убрал руку, и Фергюс вскочил на ноги, тараторя и потирая худое плечо.
   - Она сказала, чтобы я не говорил вам ничего, только об английских солдатах, милорд, и если я скажу, она отрежет у меня член и сварит его, как репу или сосиску!
   Джейми не смог подавить улыбку, услышав эту угрозу.
   - Ну, может быть, у нас и недостаток еды, - успокоил он своего протеже, - но не до такой же степени.
   Он посмотрел на чистую розовую полосу, появившуюся над линией сосен.
   - Нужно идти, через полчаса будет уже светло.
   Дом не выглядел тихим и пустынным, каким обычно бывает в ранний рассветный час. Сразу было видно, что в Лаллиброхе что-то происходит; во дворе горел костер, на котором на подставке стоял котел для кипячения, полный холодный воды и замоченной одежды. Протяжное мычание из хлева - словно там кого-то душили - указывало на то, что единственная оставшаяся у них корова нуждалась в дойке. Раздраженное блеяние из козьего загона также говорило о том, что его женским обитателям требовалась та же процедура.
   Когда Джейми вошел во двор, мимо него с пронзительными криками пробежали три цыпленка, преследуемые терьером-крысоловом Йеху. С быстротой молнии Джейми бросился вперед и пнул терьера по ребрам. Тот взлетел в воздух с видом глубокого изумления на морде, приземлился с взвизгом и убежал.
   Дети, старшие мальчики, Мэри МакНаб и еще одна служанка Сьюки - все столпились в гостиной под бдительным взглядом миссис Кирби, суровой и непреклонной вдовы, которая читала им библию.
   - "Не Адам был прельщен, но Ева, прельстившись, впала в преступление...", - читала миссис Кирби. Сверху раздался громкий протяжный крик, который, казалось, длился и длился. Миссис Кирби на мгновение остановилась, чтобы все осознали прочитанное. Ее глаза, бледно-серые и влажные, словно устрицы, метнулись к потолку, потом с удовлетворением уставились на напряженные лица перед ней.
   - "Несмотря на это, она будет спасена в рождении ребенка, если будет тверда в вере, милосердии и святости", - продолжала она читать. Китти расплакалась, уткнувшись лицом в плечо своей сестры. Веснушчатое лицо Мэгги Эллен покраснело, в то время как ее старший брат сильно побледнел.
   - Миссис Кирби, - попросил Джейми. - Будьте добры, замолчите.
   Слова его были достаточны вежливыми, но глаза при этом были такими, какими их, вероятно, увидел Йеху, прежде чем был отправлен в полет носком сапога, потому что миссис Кирби ахнула и уронила библию, которая упала на пол с глухим стуком.
   Джейми нагнулся и поднял ее, затем оскалился на женщину. Выражение это, по-видимому, не имело успеха в качестве улыбки, но произвело большой эффект. Миссис Кирби сильно побледнела и прижала руку к своей весьма пышной груди.
   - Может быть, вам лучше пойти на кухню и заняться чем-то полезным, - сказал он, резко кивнув головой в указанном направлении, что заставило судомойку Сьюки вылететь из комнаты, словно ее сдуло ветром. С несколько большим достоинством, но, не колеблясь ни секунды, за ней последовала миссис Кирби.
   Поощренный этой маленькой победой, Джейми быстро избавился от других обитателей гостиной; он отослал вдову Мюррей с дочерью присматривать за стоящим на огне котлом, младших детей, под наблюдением Мэри МакНаб, отправил ловить разбежавшихся цыплят. Парни с облегчением отправились ухаживать за скотом.
   Джейми помедлил немного в опустевшей комнате, не зная, что делать дальше. Он чувствовал, что должен оставаться в доме на страже, хотя хорошо осознавал, что от него будет мало пользы, что бы ни произошло. Во дворе был стреножен незнакомый мул, из чего Джейми сделал вывод о том, что наверху с Дженни была акушерка.
   Он бродил по гостиной с библией в руке, не способный усидеть на одном месте, трогая то одну вещь, то другую. Книжная полка Дженни, разбитая и поцарапанная после налета красномундирников три месяца назад. Большая серебряная ваза для фруктов. Ваза была слегка погнута, но была слишком велика, чтобы уместиться в рюкзаке вороватого солдата, и потому избежала участи более мелких вещей. Англичане не сильно разжились на этот раз; те немногие ценные вещи, которые у них оставались, включая горстку золота и вино Джареда, были спрятаны в яме священника.
   Услышав протяжный стон, он невольно взглянул вниз на библию. Так же неосознанно он открыл книгу и попал на страницу, где записывались браки, рождения и смерти, имевшие место в их семье. Семейная хронология начиналась с записи о браке их родителей - Бриана Фрейзера и Эллен МакКензи. Имена и даты были написаны красивым круглым почерком его матери, внизу под ними твердыми каракулями отца были сделаны краткие примечания. "Женаты по любви", - гласило первое примечание. Довольно точное наблюдение, если учесть, что всего через два месяца после их женитьбы была сделана запись о рождении Вилли.
   Джейми, как всегда, улыбнулся при виде этих слов и поглядел на картину, изображающую его самого, двухлетнего, вместе с Вилли и Бранном - огромной шотландской борзой. Это все, что осталось от брата, который умер от оспы в возрасте одиннадцати лет. Холст на картине был разрезан. "След штыка", - догадался он.
   - Если бы ты не умер, - спросил он тихо мальчика на картине, - что тогда?
   Действительно, что тогда? Закрывая книгу, он увидел последнюю запись. "Кейтлин Майсри Мюррей, родилась 3 декабря 1749, умерла 3 декабря 1749". Если бы красномундирники не явились второго декабря, были бы у Дженни преждевременные роды? Если бы у них было больше еды, и она не была, как и все, истощена - только кожа и кости, и вздувшийся живот - это помогло бы ей?
   - Кто знает, не так ли? - сказал он картине. Нарисованная рука брата лежала на его плече. Джейми всегда чувствовал себя в безопасности, когда Вилли стоял за его спиной.
   Еще один крик раздался сверху, и он со страхом судорожно сжал книгу.
   - Молись за нас, брат, - прошептал он, перекрестившись, положил библию и вышел во двор, чтобы помочь мальчикам.
   Здесь мало что осталось сделать; Робби и Фергюса было вполне достаточно, чтобы позаботиться о немногих оставшихся животных. Кроме того, большую помощь им оказывал десятилетний Джейми. Поискав, что еще можно сделать, Джейми собрал рассыпанное сено в охапку и подтолкнул его к мулу акушерки. Когда сено закончится, корову придется прирезать; она, в отличие от коз, не могла прокормиться на зимних холмах даже с учетом травы, которую рвали и приносили домой маленькие дети. Может быть, засоленной туши коровы хватит на пропитание домочадцев до весны.
   Когда он вернулся в хлев, Фергюс взглянул на него, оторвавшись от уборки навоза.
   - Это хорошая акушерка? У нее хорошая репутация? - спросил он настойчиво и выпятил свой длинный подбородок. - Не стоит доверять мадам попечению какой-то крестьянки.
   - Откуда мне знать? - ответил Джейми с раздражением. - Ты думаешь, я занимался выбором акушерки?
   Миссис Мартин, старая акушерка, которая принимала всех детей Мюрреев, умерла - как и многие другие - во время сильного голода, наступившего после Каллодена. Миссис Иннес, новая акушерка, была значительно моложе прежней, и ему оставалось только надеяться, что она достаточно хорошо знает свое дело.
   Робби, согласный со словами Джейми, сердито посмотрел в сторону Фергюса.
   - Да. Причем тут крестьянка? Ты, между прочим, тоже деревенщина.
   Фергюс с достоинством взглянул на Робби, хотя для этого ему пришлось слегка задрать голову, поскольку он был на несколько дюймов ниже своего друга.
   - Деревенщина ли я, не имеет значения, - произнес он надменно. - Я не акушерка, не так ли?
   - Нет, ты чванливый глупец! - Робби сильно толкнул друга, и тот с удивленным возгласом приземлился на пол. Быстро вскочив, он метнулся к Робби, который, смеясь, уселся на край кормушки, но Джейми схватил его за ворот и оттащил назад.
   - Ничего подобного, - сказал их хозяин. - Я не позволю вам испортить остатки сена.
   Он поставил Фергюса на ноги и, чтобы отвлечь его внимание, спросил:
   - Что ты вообще знаешь об акушерках?
   - Очень многое, милорд, - Фергюс изящным жестом отряхнул пыль с одежды. - Многих леди у мадам Элизы укладывали в постель, когда я там жил.
   - Разумеется, многих, осмелюсь сказать, - прервал его Джейми сухо. - Или ты имеешь в виду роды?
   - Роды, разумеется. Ведь я сам там родился, - француз важно выпятил свою узкую грудь.
   - Действительно, - рот Джейми слегка изогнулся. - Надеюсь, ты все хорошо запомнил и можешь сказать, что нужно делать.
   Фергюс проигнорировал саркастические нотки в голосе Джейми.
   - Конечно, хорошо, - сказал он уверенно. - Во-первых, акушерка кладет под кровать ножницы, чтобы уменьшить боль.
   - Я не уверен, что наша акушерка это сделала, - пробормотал Робби. - По крайней мере, если судить по крикам.
   Звуки извне были приглушены в хлеве, но не все.
   - А в ногах кровати нужно положить яйцо, окропленное святой водой, чтобы роды были легкими, - продолжал Фергюс, не обращая на друга внимания. Он нахмурился.
   - Я сам дал этой женщине яйцо, но она, кажется, не знает, что с ним делать. А я хранил его с прошлого месяца, - добавил он печально. - Курицы почти не несутся, и я боялся, что яиц не окажется, когда будет нужно.
   - А после рождения, - продолжил он с энтузиазмом, - акушерка должна заварить чай из плаценты и дать выпить роженице, чтобы у той было много молока.
   Робби сделал звук, словно его сейчас вырвет.
   - Из последа, что ли? - спросил он с недоверием. - Боже!
   Джейми также почувствовал некоторую тошноту от этой лекции по современным медицинским знаниям.
   - Ну, впрочем, - сказал он, как можно небрежнее, - они едят лягушек и даже улиток. Так что, послед - это, может быть, не самое страшное.
   Про себя он подумал о том, как скоро им самим придется есть лягушек и улиток, но решил не высказывать эту мысль вслух.
   Робби произвел шутливые рвотные звуки.
   - Бог мой! Эти французы!
   Фергюс, стоящий рядом с ним, с быстротой молнии выбросил кулак. Он был невысокого роста и худенький, но при всем этом достаточно сильный, и к тому же хорошо знал слабые точки человеческого тела, которые он изучил на улицах Парижа, будучи маленьким карманником. Удар лишил Робби дыхания, и он согнулся вдвое, издав звук, словно проколотый свиной пузырь.
   - Разговаривай уважительно со старшими, пожалуйста, - сказал Фергюс надменно.
   По лицу Робби пробежали все оттенки красного цвета, рот его закрывался и открывался, пока он изо всех сил пытался вдохнуть воздух. Его глаза были выпучены с видом крайнего изумления, и он выглядел настолько смешным, что Джейми с трудом удержался от смеха, несмотря на свое беспокойство о Дженни и раздражение на мальчишек из-за их ссоры.
   - Если вы, маленькие болваны, не будете держать свои лапы ... - начал он, но был прерван внезапным криком маленького Джейми, который до сих пор молчал, с зачарованным видом слушая разговор.
   - Что?
   Джейми развернулся, инстинктивно хватаясь за пистолет, который он брал всякий раз, когда выходил из пещеры. Но во дворе не было английского патруля, как он подумал.
   - Что за черт? - рассердился он. Проследив за указующим пальцем маленького Джейми, он увидел их. Три черные точки, скользящие над коричневой ботвой картофельного поля.
   - Вороны, - сказал он тихо и почувствовал, как шевельнулись его волосы на затылке. Появление этих птиц войны и убийства возле дома, где рождается ребенок, было наихудшим знаком. Пока он смотрел, одно из этих мерзких созданий уселось на стропило.
   Не сознавая своих действий, он выхватил пистолет и, положив дуло себе на предплечье, тщательно прицелился. Стрелять было далеко - от дверей хлева до крыши, еще и вверх. Но все же ...
   Пистолет дернулся в его руке, и ворон взорвался облаком черных перьев. Его два товарища взвились вверх, словно сметенные взрывом, и унеслись прочь. Их хриплые крики быстро исчезли в холодном зимнем воздухе.
   - Mon Dieu! - воскликнул Фергюс. - C"est bien, ?a!10
   - Отличный выстрел, сэр, - Робби, все еще немного красный и немного задыхающийся, пришел в себя как раз вовремя, чтобы оценить выстрел. Теперь он кивал в сторону дома. - Сэр, там случайно не акушерка?
   Это была она. Миссис Иннес высунула голову в окно на втором этаже, и ее светлые волосы упали на лицо, когда она наклонилась, чтобы посмотреть вниз во двор. Вероятно, ее привлек звук выстрела. Джейми вышел во двор и помахал ей рукой, чтобы она не беспокоилась.
   - Все в порядке, - крикнул он. - Случайный выстрел.
   Он не хотел упоминать о воронах, чтобы не беспокоить Дженни.
   - Поднимайтесь, - крикнула она, не обращая внимания на его слова. - Ребенок родился, и сестра хочет видеть вас.
  
   Дженни открыла один глаз, синий и слегка раскосый, как у него самого.
   - Ты все-таки, пришел?
   - Я полагаю, кто-то должен быть здесь - даже если просто молиться за тебя, - ответил он хмуро.
   Она закрыла глаза, и легкая улыбка приподняла концы ее губ. Она выглядела в точности так же, подумал он, как женщина на картине, которую он видел во Франции. Довольно старинная картина, написанная каким-то итальянцем, но очень хорошая.
   - Ты глупый дурак - и я рада этому, - сказала она нежно. Она открыла глаза и взглянула на сверток, который держала на сгибе своей руки.
   - Хочешь посмотреть на него?
   - О, так значит это он?
   Привычным движением, выработанным годами пребывания в статусе дяди, он взял маленький сверток и, осторожно прижав к себе, приоткрыл уголок одеяла, закрывающий лицо малыша.
   Глаза ребенка были крепко сжаты, ресниц совсем не было видно в глубокой складке, образованной веками. Уголки глаз поднимались к вискам, подпираемые круглыми румяными щечками, обещая, что, по крайней мере, в этом он будет похож на свою мать.
   Голова была странно бугорчатая, немного кривобокая, что заставило Джейми с тревогой подумать о помятой дыне. Однако, маленький полный ротик был расслаблен и спокоен, влажная розовая нижняя губа слегка шевелилась во сне, последовавшим за трудным процессом появления на свет.
   - Тяжелая работа, не так ли? - сказал он ребенку, но ему ответила мать малыша.
   - Да, уж, - сказала Дженни. - Там в шкафу есть виски. Нальешь мне стаканчик?
   Ее голос был хриплым, и ей даже пришлось откашляться прежде, чем закончить фразу.
   - Виски? Разве у вас нет эля со взбитым яйцом? - спросил он, с некоторым затруднением подавляя воспоминание о напитке, который Фергюс считал подходящим для родивших женщин.
   - Виски, - повторила его сестра уверенно. - Когда ты, покалеченный, лежал внизу, и рана на ноге убивала тебя, разве я давала тебе эль с яйцом?
   - Ты кормила меня чем-то гораздо худшим, - ответил ее брат с усмешкой, - но, да, ты также давала мне виски.
   Он аккуратно положил спящего ребенка на покрывало и повернулся, чтобы достать виски.
   - У него уже есть имя? - спросил он, щедро наливая янтарную жидкость в чашку.
   - Я назову его Иэном, в честь его отца.
   Рука Дженни на мгновение нежно прикоснулась к округлому черепу, покрытому золотисто-коричневым пухом. В мягком пятне наверху головы было видно биение пульса. Младенец показался Джейми ужасно хрупким, но акушерка уверяла его, что малыш был здоровым, крепким парнем, и он решил поверить ей на слово. Движимый неясным порывом, защитить это мягкое пятно на голове, он снова взял ребенка на руки и прикрыл его голову пеленкой.
   - Мэри МакНаб рассказала мне о тебе и миссис Кирби, - заметила Дженни, потягивая виски. - Жаль, что я не видела этого. Она сказала, что эта старая метла едва не проглотила язык, когда ты прикрикнул на нее.
   Джейми улыбнулся в ответ, нежно лаская спинку ребенка, лежащего на его плече. Погруженное в глубокий сон маленькое тело лежало неподвижно, как бескостный кусок ветчины, создавая ощущение утешительной тяжести.
   - Очень плохо, что не проглотила. Как ты можешь терпеть эту женщину? Я бы придушил ее, если бы видел каждый день.
   Его сестра фыркнула и закрыла глаза, откинув голову назад, чтобы позволить виски скатиться вниз по горлу.
   - А-а, люди достают вас, насколько вы им позволяете, а я ей не позволяю. Но все же, - добавила она, открывая глаза, - я не могу сказать, что буду сожалеть, когда избавлюсь от нее. У меня есть мысль - сбыть ее старому Кеттрику в Брох Мордху. В прошлом году у него умерли жена и дочь, и ему хочется, чтобы кто-нибудь присматривал за ним.
   - Ну, если бы я был Сэмюэлем Кеттриком, то я бы взял в жены вдову Мюррей, а не вдову Кирби, - заметил Джейми.
   - Пэгги Мюррей уже занята, - ответила его сестра. - Она выходит замуж весной за Дункана Гиббонса.
   - Однако, быстрый же этот Дункан, - сказал он, немного удивленный. Но потом ему в голову пришла одна мысль, и он усмехнулся. - А они сами-то знают о своей свадьбе?
   - Нет, - сказала она, усмехнувшись в ответ. Потом улыбка ее исчезла, уступив место задумчивому взгляду. - Может, ты сам подумываешь о Пэгги?
   - Я? - Джейми был так удивлен, словно она предложила ему выпрыгнуть из окна второго этажа.
   - Ей только двадцать пять лет, она достаточно молода, чтобы родить еще много детей, и она хорошая мать.
   - Сколько виски ты выпила?
   Ее брат наклонился и сделал вид, что проверяет уровень виски в графине, придерживая при этом своей ладонью головку ребенка. Он выпрямился и посмотрел на сестру с некоторым раздражением.
   - Я живу в пещере, как животное, а ты говоришь, чтобы я женился?
   Он внезапно почувствовал себя опустошенным. Чтобы не показать ей, что ее предложение расстроило его, он принялся ходить по комнате взад и вперед, напевая тихо себе под нос и без необходимости покачивая сверток в руках.
   - Как давно ты был с женщиной? - спросила сестра, словно продолжая обычный разговор.
   Потрясенный, он развернулся на каблуках и уставился на нее.
   - Черт побери, что за вопросы ты задаешь?
   - Ты не гуляешь ни с одной девушкой, которых много между Лаллиброхом и Брох Мордхой, - продолжала она, не обращая внимания на его сердитый тон, - иначе я что-нибудь услышала бы. И ни с одной вдовой, насколько я знаю.
   Она тактично замолчала.
   - Ты прекрасно знаешь, что я ни с кем не гуляю, - сказал он резко и почувствовал, что его лицо вспыхнуло от раздражения.
   - Почему? - прямо спросила его сестра.
   - Почему не гуляю? - он уставился на нее с открытым ртом. - Ты с ума сошла? Ты думаешь, я из тех мужчин, которые слоняются от дома к дому, укладывая в постель всех женщин, которые им не откажут?
   - Как будто бы есть такие женщины, которые смогут тебе отказать. Нет, ты хороший человек, Джейми, - Дженни улыбнулась слегка печально. - Ты не станешь обманывать женщину. Ты сначала женишься, не так ли?
   - Нет! - ответил он яростно. Ребенок шевельнулся и издал сонный звук, он машинально переложил его на другое плечо, поглаживая, и впился взглядом в свою сестру. - Я не собираюсь жениться снова, и ты оставь все мысли о сватовстве, Дженни Мюррей! Я не позволю, ты слышишь?
   - О, я слышу, - невозмутимо ответила она. Она села выше на подушках, чтобы смотреть ему прямо в глаза.
   - Ты хочешь жить монахом до конца своих дней? - спросила она. - Уйти в могилу, не оставив сына, который тебя похоронит и продолжит твой род?
   - Проклятие, не лезь не в свое дело!
   С бьющимся сердцем он повернулся к ней спиной и подошел к окну, где остановился, невидяще уставившись во двор.
   - Я знаю, ты оплакиваешь Клэр, - тихий голос сестры донесся из-за его спины. - Ты думаешь, я забуду Иэна, если он не вернется? Но время идет, Джейми. Ты думаешь, Клэр хотела бы, чтобы ты жил всю жизнь один, не имея никого, кто смог бы утешить тебя, родить тебе детей?
   Долгое время он не отвечал, только молча стоял, чувствуя тепло маленькой головы, прижатой к его шее. Он мог смутно видеть свое отражение в затуманенном оконном стекле - высокий темный силуэт и нелепый белый сверток под его мрачным лицом.
   - Она была беременна, - наконец, сказал он тихо своему отражению. - Когда она ... когда я потерял ее.
   Как еще он мог выразиться? Он не мог сказать сестре, где находится Клэр - где, как он надеялся, она находится. Он не мог сказать и то, что он не может думать о другой женщине, надеясь, что Клэр все еще жива, даже понимая, что она для него потеряна навсегда.
   С кровати долгое время ничего не было слышно. Потом Дженни сказала тихо:
   - Вот почему ты пришел сегодня?
   Он вздохнул и слегка повернул голову в ее сторону, прижавшись щекой к прохладному стеклу. Его сестра откинулась назад, волосы ее разметались по подушке, и взгляд, направленный на него, был полон печальной нежности.
   - Возможно, - сказал он. - Я не смог помочь своей жене; я думал, что смогу помочь тебе. Но я не смог, - добавил он с горечью. - Я также бесполезен для тебя, как был бесполезен для нее.
   Дженни протянула к нему руки, лицо ее выражало сострадание.
   - Джейми, mo chridhe11, - произнесла она, но вдруг замолчала, глаза ее тревожно расширились, когда внизу раздались треск и крики.
   - Святая Мария! - сказала она, становясь еще более бледной. - Это англичане!
   - Боже!
   Это была и мольба, и восклицание удивления. Он быстро огляделся вокруг в поисках убежища. Стук подбитых сапог раздался на лестнице.
   - Шкаф, Джейми! - быстро прошептала Дженни. Он без колебаний вошел в большой шкаф и закрыл за собой дверцу.
   Мгновение спустя дверь комнаты распахнулась от удара, и в дверном проеме появился офицер в красном мундире в надетой набекрень шляпе, держа перед собой меч. Капитан драгунов быстро осмотрел комнату и остановил свой взгляд на маленькой фигуре, лежащей на кровати.
   - Миссис Мюррей? - спросил он.
   Дженни изо всех сил старалась держаться прямо.
   - Да. Что, черт возьми, вы делаете в моем доме? - потребовала она ответа. Ее лицо было бледным и блестящим от пота, руки ее дрожали, но она высоко подняла подбородок и впилась взглядом в мужчину. - Выйдите вон!
   Не обращая на нее внимания, мужчина двинулся к окну, Джейми мог видеть, как неясные очертания его фигуры мелькнули в щели платяного шкафа, затем тень промелькнула в обратном направлении, когда офицер подошел к Дженни.
   - Один из моих разведчиков сообщил о выстреле, который был произведен недавно поблизости от вашего дома. Где ваши мужчины?
   - Здесь нет ни одного мужчины, - дрожащие руки, на которые она опиралась, не выдержали, и Джейми увидел, как сестра упала на подушки. - Вы уже забрали моего мужа, моему старшему сыну только десять лет.
   Она не стала упоминать ни о Фергюсе, ни о Робби - мальчиках, которые были достаточны взрослыми, чтобы посчитать их мужчинами, будь у капитана такое желание. С божьей помощью они должны были умчаться в горы, едва завидев англичан.
   Капитан был упрямым и опытным человеком и не страдал чрезмерной доверчивостью.
   - Хранение оружия в горах - серьезное преступление, - сказал он и повернулся к солдату, вошедшему следом за ним. - Обыщите дом, Дженкинс.
   Ему пришлось повысить голос, отдавая приказ, поскольку на лестничной площадке возникло замешательство. Когда Дженкинс повернулся, чтобы выйти из комнаты, мимо него рванулась миссис Иннес, и он попытался преградить ей путь.
   - Оставьте бедную леди в покое! - закричала она капитану, уперев кулаки в бока. Голос акушерки дрожал, и волосы выбились из-под сетки, но она решительно глядела на него. - Выйдите отсюда! Вы негодяи! Оставьте ее!
   - Я не обращаюсь дурно с вашей хозяйкой, - сказал капитан раздраженно, очевидно принимая миссис Иннес за одну из служанок. - Я просто ...
   - Она разродилась только час назад! Вам неприлично даже глядеть на нее, не то ...
   - Разродилась? - голос капитана обострился, и его взгляд метнулся от акушерки к кровати. - Вы родили ребенка, миссис Мюррей? Где дитя?
   Искомый ребенок зашевелился в пеленках, обеспокоенный крепкой хваткой своего испуганного дяди.
   Из глубины платяного шкафа он мог видеть окаменевшее лицо своей сестры с побелевшими губами.
   - Ребенок мертв, - сказал она.
   Акушерка удивленно открыла рот, но к счастью внимание капитана было приковано к Дженни.
   - Да? - начал он медленно. - Отчего ...
   - Мама! - раздался отчаянный крик от дверей. Маленький Джейми вырвался из рук солдата и бросился к матери. - Мама, ребенок умер? Нет, нет!
   Рыдая, он бросился на колени перед кроватью и зарылся лицом в одеяло.
   Словно опровергая слова брата, малыш Иэн заявил о своем нахождении в мире живых, сильно пиная ногами по ребрам дяди и испуская ряд сопящих звуков, которые, к счастью, не были слышны во всеобщей суматохе снаружи.
   Дженни успокаивала маленького Джейми; миссис Иннес делала безуспешные попытки поднять его с пола; тот крепко вцепился в рукав материнского платья, а капитан напрасно пытался перекричать вопли убитого горем мальчика, и ко всему прочему по всему дому разносились крики и шум шагов.
   Джейми подумал, что, скорее всего, капитан спрашивал, где находится тело новорожденного. Он прижал искомое тело поближе к себе, слегка встряхивая, чтобы предотвратить любые крики с его стороны. Его другая рука легла на рукоятку кинжала - совершенно бесполезный жест; сомнительно, поможет ли домочадцам даже то, что он перережет себе горло, если шкаф будет открыт.
   Младенец Иэн издал возмущенный звук, показывая, что ему не нравится, когда его трясут. Для Джейми, который уже воображал сожженный дом и его убитых обитателей, этот звук показался громче горестных завываний его старшего племянника.
   - Это вы! - маленький Джейми вскочил на ноги, лицо его было мокрое и распухшее от слез, он с гневом двинулся на капитана, наклонив голову с вьющимися черными волосами, как маленький таран. - Вы убили моего брата, вы английский придурок!
   Капитан был несколько озадачен этим внезапным нападением, он сделал несколько шагов назад, удивленно моргая.
   - Нет, мальчик, ты ошибаешься. Да ведь я только ...
   - Придурок! Хрен! A mhic an diabhoil!12 - полностью выведенный из себя, маленький Джейми наскакивал на капитана, выкрикивая все ругательства, какие он когда-либо слышал на гэльском и английском языках.
   - Ех, - сказал младенец Иэн в ухо старшего Джейми. - Ех! Ех!
   Это звучало, как вступление к полноценному крику, и Джейми, в панике отпустив рукоятку кинжала, сунул свой большой палец в мокрое отверстие, из которого раздавались звуки. Беззубые десны малыша зажали его палец с такой свирепой силой, что Джейми чуть не вскрикнул.
   - Убирайтесь! Убирайтесь или я убью вас! - кричал на капитана маленький Джейми с лицом, искаженным от гнева. Красномундирник беспомощно посмотрел на кровать, как если бы хотел попросить Дженни убрать маленького непримиримого противника, но та лежала, как неживая, с закрытыми глазами.
   - Я подожду своих солдат внизу, - сказал капитан со всем достоинством, которое он смог изобразить, и торопливо вышел, закрыв за собой дверь. Оставшись без своего врага, маленький Джейми со слезами упал на пол.
   Через щель в шкафу Джейми видел, как миссис Иннес посмотрела на Дженни и открыла рот, чтобы задать вопрос. Дженни подскочила на кровати, словно воскресший Лазарь, и, свирепо нахмурясь, прижала палец к губам, призывая ее к молчанию. Младенец Иэн яростно жевал большой палец Джейми, сердито ворча из-за того, что оттуда не шло молоко.
   Дженни спустила ноги с кровати и сидела, прислушиваясь. Звуки, издаваемые солдатами, разносились по всему дому. Дженни дрожала от слабости, но она протянула руку к шкафу, где прятались ее мужчины.
   Джейми глубоко вздохнул и приготовился. Нужно было рисковать. Его ладонь и запястье были мокрыми от слюны, и кряхтение голодного ребенка становились все громче.
   Он вывалился из платяного шкафа, пропитанного запахом пота, и толкнул младенца в руки Дженни. Обнажив грудь одним рывком, она прижала маленькую головку к соску и склонилась над свертком, словно пытаясь защитить его. Начавшийся было пронзительный крик превратился в приглушенные звуки энергичного сосания, и Джейми внезапно осел на пол, словно кто-то ударил его мечом под колени.
   Маленький Джейми сел, когда шкаф внезапно открылся, и теперь сидел, широко раскинув ноги, с застывшим от изумления лицом, переводя взгляд с матери на дядю и обратно. Миссис Иннес встала возле него на колени и что-то успокоительно шептала ему на ухо, но на его залитом слезами лице не появилось ни знака понимания.
   К тому времени, когда крики и скрипение упряжи снаружи показали, что солдаты собрались уезжать, наевшийся Иэн спал на руках матери. Джейми стоял сбоку от окна, чтобы его не было видно снаружи, и наблюдал за их отъездом.
   В комнате было тихо, слышался только прихлебывающий звук, издаваемый миссис Иннес, которая пила виски. Маленький Джейми сидел рядом с матерью, прижавшись щекой к ее плечу. Она не поднимала головы с тех пор, как взяла ребенка на руки, и все еще сидела, опустив голову, с лицом, закрытым распушенными черными волосами.
   Джейми подошел и коснулся ее плеча. Теплота ее тела стала для него шоком, как если бы холодный ужас был его естественным состоянием, а прикосновение к другому человеку было странным и неестественным.
   - Я пока пойду в яму священника, - произнес он тихо, - а вечером, когда стемнеет, вернусь в пещеру.
   Дженни кивнула, не поднимая головы. Он увидел несколько белых волос, сверкающих серебром в ее проборе.
   - Я полагаю ... мне не следует спускаться вниз, - сказал он, наконец, - некоторое время.
   Дженни ничего не ответила, только снова кивнула головой.
  
  6
  БУДУЧИ ОПРАВДАНЫ КРОВИЮ ЕГО
  (Послание Павла к Римлянам, гл. 5)
  
   Так случилось, что ему пришлось спуститься к дому еще один раз. В течение двух месяцев он оставался в пещере, выходя из нее только по ночам, чтобы поохотиться, так как английские солдаты располагались неподалеку в Комаре. Отсюда они небольшими отрядами по восемь или десять человек патрулировали сельскую местность, грабили все, что возможно было украсть, и разрушали все, что украсть было невозможно. И все с благословения Английской короны.
   Рядом с подножием холма, где находилась его пещера, пролегала тропинка. В свое время она была протоптана оленями, но сейчас ею почти не пользовались - никакой олень не подойдет близко к пещере, из которой пахло человеком. Но иногда, когда ветер дул в его сторону, он мог видеть на тропинке небольшие группы красных оленей, или находил свежий след, оставленный в грязи.
   Изредка тропинкой пользовались люди, когда у них были дела в горах. Сейчас ветер дул от пещеры, и Джейми не ожидал увидеть на ней кого-нибудь. Он лежал возле входа в пещеру в том месте, куда в ясные дни сквозь заросли дрока и рябины проникало достаточно света, чтобы можно было читать книги. Книг было мало, но Джаред все же ухитрялся отправлять их из Франции вместе с контрабандными товарами.
   "Этот ливень задал мне новую работу: пришлось проделать в ограде отверстие для стока воды, иначе затопило бы мою пещеру. Просидев там некоторое время и видя, что подземные толчки больше не повторяются, я стал успокаиваться. Для поддержания бодрости (в чем я нуждался) я подошел к своему буфету и отхлебнул глоток рому, но самый маленький. Я вообще расходовал ром весьма экономно, зная, что когда выйдет весь мой запас, мне неоткуда будет его взять.
   Весь следующий день я просидел дома из-за дождя. Теперь, немного успокоившись, я начал серьезно обдумывать ..."13
   По странице пробегали тени от шевелящихся ветвей кустарника. Вдруг в дуновении ветра его обострившиеся на природе чувства уловили голоса людей.
   Он вскочил на ноги, положив руку на кинжал, который всегда носил с собой. Задержавшись только для того, чтобы аккуратно положить книгу на гранитный уступ, он схватился за выступающий камень, который он использовал как опору для рук, и подтянулся вверх к узкой крутой расщелине, являющейся входом в пещеру.
   Яркие пятна красного цвета и блеск металла на тропинке привели его в состояние крайнего раздражения. Проклятие. Он не боялся, что кто-либо из солдат свернет с дороги - они с трудом преодолевали даже открытые участки торфяника, не говоря уже о крутом склоне, густо заросшем колючей растительностью. Однако их близость означала, что он не сможет покинуть пещеру, чтобы набрать воды или облегчиться, пока не стемнеет. Он бросил быстрый взгляд на кувшин с водой, хотя уже знал, что тот был почти пуст.
   Потом его внимание привлек крик со стороны тропинки, и он едва не отпустил камень, за который держался. Солдаты окружили маленькую фигурку, сгорбившуюся под весом бочонка, который лежал на ее плече. Это был Фергюс со свежесваренным пивом. Черт, черт! Он уже несколько месяцев не пробовал пива.
   Ветер поменял направление, поэтому до него доносились лишь обрывки слов, но он понял, что мальчик спорил со стоящим рядом солдатом, яростно жестикулируя свободной рукой.
   - Идиот! - тихо выдохнул Джейми. - Отдай бочонок и убирайся, ты маленький болван!
   Один солдат попытался схватить бочонок, но маленькая черноволосая фигурка уклонилась, проворно отпрыгнув назад. Джейми с раздражением хлопнул себя по лбу. Фергюс никогда не уклонялся от конфликта при встрече с властями - особенно с английской властью.
   Теперь мальчик отбегал назад, что-то крича своим преследователям.
   - Дурак! - прошептал Джейми яростно. - Бросай его и беги!
   Вместо того, чтобы бросить бочонок и убежать, Фергюс, очевидно уверенный в быстроте своих ног, повернулся спиной к солдатам и выставил тощий зад, оскорбительно хлопая по нему. Несколько рассерженных красномундирников бросились к нему, не обращая внимания на густые заросли.
   Джейми видел, как их командир поднял руку и прокричал что-то предупреждающее, по-видимому, ему пришла в голову мысль, что Фергюс мог заманивать их в засаду. Фергюс тоже что-то кричал. По-видимому, солдаты достаточно хорошо знали уличный французский, чтобы понять насмешки, которыми он их осыпал. Четверо разъяренных мужчин, не послушавшись приказа, бросились к танцующему мальчику.
   Возникла потасовка, было много шума и крика. Фергюс ловко уклонялся, крутясь, как угорь, между солдатами. Во всей этой суматохе и завывании ветра Джейми не мог услышать шелеста сабли, вытягиваемой из ножен, но позже ему всегда казалось, что он услышал его и тотчас же понял, что этот шелест и звон металла были первыми признаками наступающей беды. Эти звуки он слышал всякий раз, когда вспоминал эту сцену, а помнил он ее долго.
   Возможно, что-то передалось ему через поведение солдат, через их раздраженное настроение. Возможно, это было чувство обреченности, висевшее над ним после Каллодена, словно всякий, находящийся рядом с ним, был подвержен опасности. Услышал ли он звук вынимаемой сабли или нет, но его тело напряглось, готовое к прыжку, прежде чем он увидел серебряную дугу лезвия, рассекающую воздух.
   Лезвие двигалось медленно, как бы лениво, и Джейми успел отследить траекторию его движения и цель, на которую оно было направлено. "Нет!" - закричал он без слов. Возможно, он успел бы броситься вниз в толпу солдат, схватить запястье, держащее саблю, и вывернуть его так, чтобы смертельная сталь упала на землю, не причинив вреда Фергюсу.
   Но здравая часть его рассудка говорила, что это не имело смысла - он не успеет; рука его была словно приморожена к гранитному выступу, как к якорю, который удерживал его и подавлял импульс - вскочить с земли и ринуться вперед.
   "Ты не можешь, - сказал ему здравый смысл, тонкая ниточка шепота среди ярости и ужаса, переполнявших его. - Он сделал это ради тебя, ты не можешь сделать его поступок бессмысленным".
   "Ты не можешь, - сказал здравый смысл, холодный, как смерть, в жгучем потоке беспомощности, затопившем Джейми. - Ты ничего не можешь сделать".
   И он ничего не сделал, только смотрел, как лезвие закончило свое ленивое движение, достигнув цели с негромким звуком "цанк!", и бочонок, причина спора, покатился, кувыркаясь, вниз по склону, плюхнувшись с веселым всплеском в коричневый поток далеко внизу.
   Крики и шум внезапно прекратились, и наступила потрясенная тишина. Джейми едва мог слышать, когда звуки снова возобновились, так громко кровь ревела в его ушах. Его колени подогнулись, и он понял, что сейчас упадет в обморок. Зрение застлала багровая тьма, вспыхивающая звездами и полосами света, но даже она не могла скрыть от него эту картину - руку Фергюса, эту маленькую ловкую и умную руку карманника, лежащую в грязи с повернутой вверх, словно за подаянием, ладонью.
  
   Он ждал в течение долгих сорока восьми часов прежде, чем на тропе внизу от пещеры раздался свист Робби МакНаба.
   - Как он? - был его первый вопрос.
   - Миссис Дженни говорит, с ним все будет в порядке, - ответил Робби. Его лицо было бледным и осунувшимся от испытанного им потрясения. - Она говорит, что лихорадки нет, и ... - он громко сглотнул, - в обрубке нет гноя.
   - Значит, солдаты принесли его домой?
   Не ожидая ответа, он уже спускался вниз по склону.
   - Да. Мне кажется, они сами испугались, - Робби на мгновение остановился, чтобы освободить рубашку из колючего куста, и бросился следом за хозяином. - Я думаю, они даже сожалеют об этом. По крайней мере, так сказал их капитан. И он дал миссис Дженни золотой соверен - для Фергюса.
   - О, да? - сказал Джейми. - Очень щедро с их стороны.
   И больше не произнес ни слова, пока они не пришли домой.
  
   Фергюс лежал в детской на кровати, расположенной возле окна. Когда Джейми вошел в комнату, глаза мальчика были закрыты, и длинные ресницы спокойно лежали на его худых щеках. Его неподвижное лицо, свободное сейчас от обычного оживления и многочисленных гримас, выглядело незнакомым. Слегка крючковатый нос над широким подвижным ртом придавал ему аристократичный вид, а черты лица - сейчас обострившиеся от боли - обещали, что однажды мальчишеская привлекательность превратится в настоящую красоту.
   Джейми двинулся к кровати, и черные ресницы сразу же поднялись.
   - Милорд, - сказал Фергюс, и слабая улыбка появилась на его лице - Вам здесь не опасно?
   - Боже, мальчик, мне так жаль.
   Джейми упал на колени возле кровати. Он не мог смотреть на тонкое, лежащее поверх одеяла предплечье с перевязанным запястьем, на конце которого не было ничего. Однако он заставил себя, положить руку на плечо Фергюса, приветствуя его, и ласково провел рукой по растрепанным черным волосам.
   - Сильно болит? - спросил он.
   - Нет, милорд, - ответил Фергюс. Однако внезапный приступ боли, противореча его словам, исказил его черты, и он усмехнулся немного стыдливо. - Не так чтобы сильно, и мадам очень щедра с виски.
   На прикроватном столике стоял наполненный стакан, однако выпито из него было совсем немного. Фергюсу, которому в свое время французское вино заменило грудное молоко, вкус виски совсем не нравился.
   - Мне жаль, - снова произнес Джейми. Ему больше нечего было сказать. Да он и не смог бы ничего сказать, потому что в горле его стоял комок. Он торопливо опустил глаза, зная, что Фергюс расстроится, увидев его слезы.
   - Ах, милорд, не беспокойтесь, - нотка былого озорства прозвучала в голосе Фергюса. - Мне повезло.
   Джейми с трудом сглотнул, прежде чем ответить.
   - Да, ты жив, и слава Богу!
   - Есть еще кое-что, милорд!
   Он поднял глаза и увидел, что Фергюс, все еще бледный, улыбается.
   - Разве вы не помните наш уговор, милорд?
   - Уговор?
   - Да, когда вы взяли меня в услужение в Париже. Вы сказали тогда, что, если я буду арестован и казнен, вы закажите мессу по моей душе сроком на один год.
   Целая рука, дрожа, прикоснулась к помятому позеленевшему медальону на шее, Святому Дисмасу, покровителю воров, и Фергюс продолжил:
   - Но если я потеряю ухо или руку, будучи на службе у вас ...
   - Я буду содержать тебя весь остаток твоей жизни, - Джейми не знал смеяться ему или плакать, но ограничился похлопыванием по руке, теперь лежащей на одеяле. - Да, я помню. Верь мне, я сдержу свое слово.
   - О, я всегда доверял вам, милорд, - заверил его Фергюс. Было видно, что он все больше уставал, его бледные щеки еще сильнее побелели, голова бессильно откинулась на подушки, рассыпав по ней черные волосы.
   - Так что я счастливчик, - пробормотал он, все еще улыбаясь. - Всего один удар, и мне больше не нужно работать.
  
   Когда он вышел из комнаты, Дженни ждала его.
   - Пойдем в яму священника, - сказал он, беря ее за локоть. - Нам нужно немного поговорить, а мне нельзя оставаться на виду.
   Она, молча, последовала за ним вниз в прихожую, расположенную между кухней и кладовой. Там среди каменных плит пола находилась деревянная панель с просверленными отверстиями, скрепленная с камнями известковым раствором. Считалась, что она была сделана для того, чтобы через ее отверстия воздух проникал в подвал. И действительно, если какой-нибудь недоверчивый человек смог проникнуть в подвал через дверь, находящуюся за домом в земле, то увидел бы точно такую же панель в его потолке.
   Чего не было видно, так это того, что панель давала свет и воздух также для маленькой ямы, вырытой позади подвала. В нее вела короткая лесенка, которая открывалась взгляду, если поднять деревянную панель вместе с ее каменным обрамлением.
   Яма была не более пяти футов в поперечнике, из мебели в ней была только простая деревянная скамья, на которой лежало одеяло, а под скамьей стоял ночной горшок. Большой кувшин с водой и маленькая коробка с черствыми булочками довершали экипировку подземной комнаты. Она была добавлена к дому всего несколько лет назад и потому не являлась настоящей ямой священника, так как в ней не прятались никакие священники. Однако это все же была яма.
   Два человека могли поместиться в ней, только усевшись рядком на скамью. Джейми сел рядом с сестрой, как только установил панель на место и спустился по лестнице. Он сидел, некоторое время не двигаясь, затем вздохнул и начал.
   - Я не могу так больше, - сказал он. Он произнес это так тихо, что Дженни пришлось наклониться к нему, словно священнику, выслушивающему исповедь. - Я не могу. Я должен уйти.
   Они сидели так близко друг к другу, что он мог чувствовать, как поднималась и опускалась ее грудь при дыхании. Потом она протянула руку и крепко вцепилась своими маленькими пальцами в его плечо.
   - Снова во Францию?
   Он делал две попытки сбежать во Францию, но каждый раз его планы рушились из-за английских солдат, охраняющих все порты. Никакая маскировка не помогала человеку его роста и с его цветом волос.
   Он покачал головой.
   - Нет. Я позволю им схватить себя.
   - Джейми! - охваченная смятением, Дженни на мгновение повысила голос, но после предупреждающего пожатия его руки снова заговорила шепотом.
   - Джейми, ты не можешь сделать это! - сказала она тише. - Боже, мужчина, тебя же повесят!
   Он сидел, опустив голову, словно погруженный в мысли, однако, не колеблясь, покачал головой.
   - Я думаю, не повесят.
   Он взглянул на сестру, потом быстро отвел взгляд.
   - Клэр ... у нее было видение.
   "Столь же хорошее объяснение, как и любое другое, - подумал он, - если оно не является правдой".
   - Она видела, что случится в Каллодене, ... она знала. И она знала, что произойдет потом.
   - А-а, - протянула Дженни тихо. - Я все время удивлялась. Так вот почему, она сказала мне выращивать картофель ... и вырыть эту яму.
   - Да, - он слегка сжал ее руку. Затем, отпустив ее, повернулся, чтобы взглянуть ей в лицо. - Она сказала мне, что Корона будет некоторое время безжалостно преследовать якобитов, и они действительно свирепствовали, - добавил он искаженным голосом. - Но по прошествии нескольких лет они перестанут казнить схваченных мужчин и будут только заключать их в тюрьму.
   - Только! - эхом отозвалась его сестра. - Если ты должен уйти, Джейми, уйди в пустоши, но попасть в английскую тюрьму, повесят тебя или нет ...
   - Подожди, - он остановил ее, положив свою руку на ее плечо. - Я еще не все сказал тебе. Я не просто хочу пойти к англичанам и сдаться. За мою голову назначена приличная награда, не так ли? Неразумно, чтобы она пропала впустую, а? Как так думаешь?
   Он попытался придать веселость своему голосу. Она услышала это и резко взглянула на него.
   - Матерь божия, - прошептала она. - Так ты хочешь, чтобы кто-то выдал тебя?
   - Очевидно, да.
   Джейми придумал этот план, сидя у себя в пещере, но до этого момента он не казался ему реальным.
   - Думаю, может быть, Джо Фрейзер подойдет лучше всего.
   Дженни сильно потерла кулаком губы. Он знал, что она быстро ухватила суть плана и его значение.
   - Но, Джейми, - прошептала она напряженно. - Даже если они не повесят тебя - а в этом ты сильно рискуешь - тебя могут убить при захвате!
   Его плечи внезапно опустились под грузом страданий и изнеможения.
   - Боже, Дженни, - сказал он, - ты думаешь, меня это волнует?
   Последовало долгое молчание, прежде чем она ответила.
   - Нет, я не думаю, - сказала она. - И я не могу сказать, что обвиняю тебя за это, - она помолчала, пытаясь успокоить свой голос. - Но я беспокоюсь о тебе.
   Ее пальцы ласково коснулись его затылка, поглаживая волосы.
   - Так ты позаботишься о себе, не так ли, ты, глупая башка?
   На отверстия в потолке на мгновение упала тень, и прозвучали легкие шаги. Возможно, это прошла одна из служанок по пути из кухни в кладовую. Когда тусклый свет снова появился, он смог увидеть лицо Дженни.
   - Да, - прошептал он. - Я обещаю.
  
   Прошло почти два месяца, прежде чем все было подготовлено. И когда, наконец, пришел сигнал готовности, весна была уже в полном разгаре.
   Джейми сидел на своем любимом камне у входа в пещеру и смотрел на появляющиеся на вечернем небе звезды. Он любил это время суток, и даже в худшие годы после Каллодена он мог найти в нем моменты утешения и мира. По мере того, как дневной свет угасал, предметы как бы начинали слабо светиться изнутри, так что их контуры ясно вырисовывались на фоне неба или земли, совершенные и отчетливые в каждой детали. Он мог видеть силуэт мотылька, невидимый при свете, теперь же в сумерках, обрисованный треугольником тени, он четко выделялся на стволе. Мгновение - и мотылек взлетит.
   Он смотрел через долину, пытаясь проникнуть взглядом сквозь чащу черных елей на отдаленном горном склоне. Потом смотрел вверх на звезды, где над горизонтом величественно шагал Орион, и в темнеющем небе еле светились Плеяды. Может быть, ему не доведется снова увидеть звездное небо очень долгое время, и он хотел насладиться этим зрелищем. Он думал о тюрьме, засовах, решетках и прочных стенах. Он вспоминал. Форт Уильям. Уэнтуортская тюрьма. Бастилия. Каменные стены четыре фута толщиной, которые перекрывали весь свет и воздух. Грязь, зловоние, голод, могила ...
   Он пожал плечами и выбросил эти мысли из головы. Он выбрал свой путь и примирился с ним. Все же он продолжал всматриваться в небо, отыскивая Тельца. Не самое красивое среди созвездий, но его собственное. Он был рожден под знаком быка, сильного и упрямого. Достаточно сильного, надеялся он, чтобы исполнить задуманное.
   Среди возрастающего ночного шума Джейми услышал высокий резкий свист. Это могла быть песня кроншнепа на озере, но он узнал сигнал. Кто-то поднимался по тропинке, и это был друг.
   На самом деле это была Мэри МакНаб, которая стала служанкой в Лаллиброхе после смерти ее мужа. Обычно еду и новости ему приносили ее сын Робби или Фергюс, но она тоже приходила несколько раз.
   Она принесла корзину, наполненную необычно щедро - холодная жареная куропатка, свежий хлеб, пучок зеленого лука, горсть ранних вишен и фляга эля. Джейми оглядел эту роскошь с кривой улыбкой, потом произнес:
   - Мой прощальный пир, да?
   Мэри МакНаб, молча, кивнула. Она была маленькой женщиной, ее темные волосы были обильно испещрены серыми нитями, а на лице уже появились морщины, вызванные тяготами жизни. Однако глаза ее были мягкие и коричневые, а губы все еще полные и красиво изогнутые.
   Он понял, что стоит, уставившись на ее рот, и торопливо повернулся к корзине.
   - Боже, я объемся и не смогу двигаться. Еще и пирог! Однако, как вы женщины успеваете все делать?
   Она пожала плечами - она не была великой говоруньей, эта Мэри МакНаб - и, взяв корзину из его рук, стала выкладывать еду на деревянную крышку, установленную на камнях. Она приготовила места для них обоих. В этом не было ничего необычного, она ужинала с ним и прежде, рассказывая ему местные новости, пока они ели. Но если это его последняя еда, прежде чем он оставит Лаллиброх, подумал он, то почему не пришли ни сестра, ни мальчики, чтобы разделить с ним прощальную трапезу? Возможно, в доме были посторонние, и они не могли уйти незамеченными.
   Он вежливым жестом пригласил ее сесть, потом уселся сам на твердый пол, скрестив ноги.
   - Вы говорили с Джо Фрейзером? Где все должно произойти? - спросил он, вгрызаясь в куропатку.
   Она поведала ему подробный план действий. На рассвете к пещере приведут лошадь, он поедет на ней вдоль долины к проходу. Там он повернет, пересечет скалистые предгорья и спустится вниз снова в долину по Фазаньей гари, как если бы он направлялся домой. Англичане встретятся ему где-то между Стреем и Эскадейлом, скорее всего посредине. Там было хорошее место для засады, склоны речной долины круто поднимались по обе стороны от реки, а возле самого потока было достаточно много растительности, чтобы там могли спрятаться несколько мужчин.
   После ужина она аккуратно упаковала корзину, оставив ему достаточно пищи для легкого завтрака перед отъездом. Он ожидал, что она уйдет, но она не уходила. Она порылась в расщелине, где он хранил постельные принадлежности, расстелила их аккуратно на полу, отвернула уголок одеяла и села возле тюфяка на колени, положив на них руки.
   Он прислонился к стене пещеры, сложив руки на груди, и с раздражением смотрел на макушку ее склоненной головы.
   - Ах, вот как? - спросил он сердито. - И чья же это была идея? Ваша или моей сестры?
   - Разве это имеет значение?
   Она была спокойна, ее руки лежали совершенно неподвижно на ее коленях, гладкие темные волосы были перевязаны лентой.
   Он покачал головой и наклонился, чтобы поднять ее.
   - Нет, это не имеет значения, потому что этого не случится. Я ценю ваше намерение, но ...
   Его речь была прервана ее поцелуем. Ее губы были такими же мягкими, как и выглядели. Он схватил женщину за оба запястья и твердо отстранил от себя.
   - Нет! - сказал он. - В этом нет необходимости, и я не хочу этого.
   Однако он с неприятным удивлением осознал, что его тело вовсе не согласно с его оценкой необходимости, и еще больше почувствовал себя смущенным, понимая, что его бриджи, тесные и истончившиеся от долгой носки, сделали величину этого несогласия очевидной для любого, взглянувшего в этом направлении. Легкая улыбка, изогнувшая эти полные сладкие губы, говорила о том, что она смотрела туда.
   Он развернул ее лицом к входу и слегка подтолкнул в спину. В ответ на это она отступила в сторону и потянулась к застежке на своей юбке.
   - Не делайте этого! - воскликнул он.
   - Как вы собираетесь остановить меня? - спросила она, переступая через юбку и складывая ее аккуратно на единственную в пещере табуретку. Ее тонкие пальцы взялись за шнурки корсажа.
   - Если вы не уйдете, придется уйти мне, - ответил он решительно и, развернувшись, пошел к выходу.
   - Мой господин! - услышал он ее голос за своей спиной.
   Он остановился, но не повернулся.
   - Не стоит называть меня так, - сказал он.
   - Лаллиброх принадлежит вам, - ответила она. - И будет вашим, пока вы живы. И если вы его хозяин, я буду называть вас так.
   - Он не мой. Поместье принадлежит маленькому Джейми.
   - Это не маленький Джейми делает то, что делаете вы, - ответила она решительно. - И это не ваша сестра просила меня сделать то, что делаю я. Обернитесь.
   Он нехотя повернулся. Она стояла босиком в сорочке, распущенные волосы лежали на плечах. Она была худой, как и все в эти дни, но груди ее были полнее, чем он мог предполагать, и соски заметно выступали под тонкой тканью. Ее сорочка, как и вся ее одежда, была изношена почти до дыр. Он закрыл глаза.
   Почувствовав легкое прикосновение к своей руке, он задрожал, но заставил себя стоять спокойно.
   - Я хорошо понимаю, о чем вы думаете, - сказала она. - Потому что я видела вашу леди, и я знаю, что происходило между вами двоими. У меня никогда такого не было, - добавила она тихим голосом, - ни с одним из двух моих мужей. Но я знаю, как выглядит настоящая любовь, и у меня и в мыслях нет, заставить вас чувствовать, что вы ее предаете.
   Прикосновение, легкое как перышко, переместилось на его щеку, и огрубевший от работы палец заскользил по складке, ведущей от носа ко рту.
   - Что я хочу, - продолжала она тихо, - это дать вам что-то другое. Что-то меньшее, быть может, но то, что вы можете использовать, что поможет вам остаться целым. Ни ваша сестра, ни ее дети не смогут дать вам этого - я могу.
   Он услышал, как она задержала дыхание, и прикосновение к его лицу исчезло.
   - Вы дали мне дом, мою жизнь и моего сына. Разве вы не позволите дать вам взамен такую малость?
   Он почувствовал, как слезы обожгли его веки. Невесомые прикосновения двинулись по его лицу, вытирая влагу с его век, приглаживая его растрепанные волосы. Он медленно поднял руки и протянул их. Она вступила в его объятия, также аккуратно и просто, как накрывала стол и стелила постель.
   - Я ... давно не делал этого, - сказал он, внезапно смутившись.
   - Я тоже, - ответила она с легкой улыбкой. - Но мы вспомним.
  
  ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
  КОГДА Я ПЛЕННИК ТВОЙ
  (Милтон. Потерянный рай)
  
  7
  ВЕРА В ДОКУМЕНТЫ
  
  Инвернесс
  25 мая 1968 г.
   Конверт от Линклэтера прибыл с утренней почтой.
   - Посмотрите, какой толстый! - воскликнула Брианна. - Он что-то прислал.
   Кончик ее носа порозовел от волнения.
   - Похоже, что так, - согласился Роджер. Внешне он был спокоен, но я могла видеть, как учащено бьется жилка на его шее. Он взял толстый пакет из плотной бумаги и некоторое время держал его в руке, взвешивая. Потом он подцепил большим пальцем клапан и, открыв конверт, достал пачку фотокопий.
   Сопроводительное письмо, напечатанное на университетском бланке, упало на пол. Я подобрала его и стала читать вслух немного дрожащим голосом.
   - "Дорогой д-р Уэйкфилд, - прочитала я. - Отправляю ответ на ваш запрос относительно казни якобитских офицеров войсками герцога Камберленда после Каллоденского сражения. Основным источником, который я цитировал в своей книге, был личный дневник лорда Мелтона, бывшего командиром пехотного полка в этой битве. Я приложил копии соответствующих страниц дневника, из которых вы узнаете историю выжившего офицера, некоего Джеймса Фрейзера. История эта, хотя и немного странная, в то же время довольно трогательная. Фрейзер не является важной исторической фигурой, и мои основные научные интересы лежат в другой области, однако я часто подумывал продолжить поиски в надежде узнать что-нибудь о его дальнейшей судьбе. Если вам удастся узнать, сумел ли он достичь своего поместья, я буду рад, если вы сообщите мне. Я всегда надеялся, что он смог попасть домой. Хотя, судя по описанию лорда Мелтона, такой исход представляется маловероятным. Искренне ваш, Эрик Линклэтер."
   Листок дрожал в моей руке, и я аккуратно положила его на стол.
   - Маловероятным? - Брианна привстала на цыпочки, чтобы заглянуть через плечо Роджера. - Ха! Он вернулся, и мы знаем это!
   - Мы предполагаем, что он вернулся, - поправил ее Роджер, но это была только академическая поправка, его улыбка была также широка, как у Брианны.
   - Вы будете чай или какао? - Кудрявая голова Фионы просунулась в дверной проем, прервав царившее в кабинете возбуждение. - Есть свежеиспеченный имбирный бисквит.
   Соблазнительный аромат имбиря проник в кабинет вместе с нею.
   - Чай, пожалуйста, - сказал Роджер.
   В то же время Брианна сказала:
   - О, какао звучит заманчиво!
   Фиона с чопорным видом вкатила чайный столик, на котором стояли два чайника - один с чаем, другой с какао, а также блюдо с бисквитами.
   Я налила себя чашку чая и села в кресло, держа листы мелтоновского дневника. Витиеватый почерк восемнадцатого столетия был удивительно понятен, несмотря на архаичное правописание, и через минуту я была на ферме Линнахов, слышала гудение мух, шевеление тесно набитых в доме тел и ощущала резкий запах крови, впитавшейся в грязный земляной пол.
   "... во исполнение долга чести моего брата мне не оставалась ничего, как сохранить жизнь Фрейзеру. Поэтому я не вписал его имя в список казненных предателей, пойманных в фермерском доме, и организовал повозку для доставки его в поместье. Я не испытывал сострадания к Фрейзеру, предпринимая эти действия, также как и не чувствовал себя преступившим свой служебный долг, так как, учитывая состояние Фрейзера с тяжелой загноившейся раной на его ноге, полагал, что он вряд ли доберется до дома живым. Все же честь не позволила мне действовать иначе, и я должен признаться, что почувствовал облегчение, когда мужчина - живой - был увезен с поля, в то время, как мне пришлось заняться грустной необходимостью избавиться от тел его товарищей. Слишком много убийств, которые я увидел за эти два дня, угнетали мой дух". Так заканчивалась запись в дневнике.
   Я положила листы бумаги на колени, судорожно сглотнув. "С тяжелой загноившейся раной ..." Я знала хорошо - как Брианна и Роджер не могли знать - насколько такое ранение может быть опасно без антибиотиков, без надлежащего медицинского ухода, даже без примитивных примочек горских знахарей. Сколько дней нужно трястись от Каллодена до Брох Туараха в повозке? Два? Три? Как он смог бы выжить без всякого ухода, находясь в таком состоянии?
   - Он все же выжил, - голос Брианны, отвечающий на схожую мысль, высказанную Роджером, ворвался в мои размышления. Она говорила с искренней убежденностью, словно сама видела события, описанные в дневнике Мелтона, и была уверена в их исходе. - Он вернулся назад. Он был Коричневой шапкой, я знаю.
   - Коричневой шапкой? - Фиона, неодобрительно цокающая языком при виде моего недопитого и уже остывшего чая, удивлено оглянулась через плечо. - Вы знаете о Коричневой шапке?
   - А вы знаете? - Роджер с изумлением взглянул на молодую домоправительницу.
   Она кивнула, небрежно выплеснув мой чай в стоящий возле камина горшок с азиатским ландышем, и налила мне свежий напиток.
   - О, да. Моя бабушка часто рассказывала мне эту историю.
   - Расскажите нам! - Брианна с напряженным вниманием наклонилась вперед, зажав чашку с какао между ладонями. - Пожалуйста, Фиона. О чем эта история?
   Фиона, казалось, слегка удивилась, оказавшись в центре внимания, но добродушно пожала плечами.
   - О, эта история про одного сторонника Красавчика-принца. После большого поражения в Каллодене многие были убиты, но некоторые смогли убежать. Один мужчина переплыл реку, чтобы сбежать от своих преследователей. По дороге ему попалась церковь, где шла служба, он вбежал в нее и умолял священника спасти его. Священник и прихожане сжалились над ним и надели на него рясу. Когда красномундирники ворвались в церковь, он стоял за кафедрой и читал проповедь, вода с его бороды и платья стекала ему под ноги. Красномундирники решили, что они ошиблись, и поехали дальше по дороге. Таким образом, он смог спастись, и люди, находившиеся в церкви, сказали, что никогда не слышали проповеди лучше.
   Фиона весело рассмеялась, в то время как Брианна нахмурилась, а Роджер выглядел немного озадаченным.
   - Это был Коричневая шапка? - спросил он. - Но я думал ...
   - О, нет, - уверила она его. - Это был не Коричневая шапка. Коричневой шапкой был другой мужчина, которому тоже удалось сбежать с Каллодена. Он вернулся в свое поместье, но из-за того, что англичане охотились за мужчинами по всей горной местности, ему пришлось семь лет прятаться в пещере.
   Услышав это, Брианна резко откинулась на спинку стула и испустила вздох облегчения.
   - А домочадцы называли его Коричневой шапкой, чтобы не произносить его имя и таким образом не выдать его, - пробормотала она.
   - Вы знаете эту историю? - удивленно спросила Фиона. - Да, так оно и было.
   - А ваша бабушка рассказывала, что случилось с ним после? - подтолкнул ее Роджер.
   - О, да! - глаза Фионы были круглыми, как капельки расплавленного темного сахара. - Это самая интересная часть истории. Вы знаете, после Каллодена был великий голод, изгнанные из своих жилищ люди умирали от голода, дома их сжигались, мужчин расстреливали. Арендаторам и домочадцам Коричневой шапки было легче, но и у них наступило время, когда вся еда закончилась, их животы с утра до вечера урчали от голода - не было ни дичи в лесу, ни зерна в поле, и младенцы умирали на руках матерей, потому что у тех не было молока.
   Холодный озноб охватил меня при этих словах. Я увидела лица обитателей Лаллиброха - людей, которых я знала и любила - измученных холодом и голодом. Наряду с ужасом меня наполнило чувство вины. Я была в безопасности, в тепле и уюте, я не страдала от голода, потому что я сделала так, как хотел Джейми - я оставила их. Я посмотрела на поглощенную рассказом Брианну, которая склонила гладкую рыжую голову, и напряжение в моей груди немного ослабло. Она тоже была в безопасности все эти годы, в тепле, уюте и не страдала от голода - потому что я сделала так, как хотел Джейми.
   - И он придумал смелый план. Коричневая шапка, - продолжала Фиона. Ее круглое лицо сияло, вдохновленное драматическим рассказом - Он договорился, чтобы один из его арендаторов пошел к англичанам и предложил сдать его. За его голову была назначена хорошая награда, так как он был великим воином, приближенным к Принцу. Арендатор должен был взять золото, чтобы использовать его для жителей поместья, и сказать англичанам, где они смогут схватить его.
   Моя рука так судорожно сжалась, что тонкая ручка чайной чашки треснула.
   - Схватить? - прокаркала я хриплым от потрясения голосом. - Его повесили?
   Фиона прикрыла глаза, удивляясь моей глупости.
   - Да, нет же, - ответила она. - Моя бабушка говорила, что сначала они хотели осудить его и повесить, но, в конце концов, только заключили в тюрьму. И таким образом обитатели его поместья получили золото и пережили голод, - закончила она бодро, очевидно считая такое окончание счастливым.
   - Иисус Христос, - выдохнул Роджер. Он аккуратно поставил свою чашку на стол и сидел, потрясенно уставившись в пространство. - Тюрьма.
   - Ты думаешь, это хорошо? - запротестовала Брианна. Уголки ее губ опустились, и глаза влажно заблестели.
   - Да, - ответил Роджер, не замечая ее расстроенного вида. - Таких тюрем, где держали схваченных якобитов, было немного, и во всех велись официальные списки заключенных. Разве не понятно? - спросил он настойчиво, переводя взгляд от находящейся в замешательстве Фионы к угрюмой Брианне, затем обратился ко мне в надежде найти понимание. - Если его посадили в тюрьму, я могу найти его.
   Он повернулся и взглянул на высокие стеллажи, занимающие три стены кабинета, на которых располагались материалы преподобного Уэйкфилда, касающиеся якобитов.
   - Он там, - сказал Роджер мягко. - В тюремных списках. В документах ... Это реальное свидетельство. Разве вы не видите? - спросил он снова, обращаясь ко мне. - Попав в тюрьму, он стал частью письменной истории. И где-нибудь в документах мы найдем его!
   - Что случилось с ним потом, - выдохнула Брианна, - когда он был освобожден?
   Роджер сжал губы, исключая альтернативу, которая пришла ему на ум, также как и мне - "или когда умер".
   - Да, правильно, - сказал он, беря руку Брианны. Его глаза, зеленые и непостижимые, встретились с моими. - Когда он был освобожден.
  
   Неделю спустя вера Роджера в документы оставалась все такой же непоколебимой, чего нельзя было сказать о столике восемнадцатого столетия в кабинете преподобного Уэйкфилда, веретенообразные ножки которого почти сгибались и устрашающе трещали под огромным грузом бумаг.
   Этот столик, предназначенный только для настольной лампы и небольшой коллекции артефактов священника, сейчас, как и все горизонтальные поверхности в кабинете, был завален бумагами, журналами, книгами и толстыми конвертами от исторических обществ, университетов и библиотек со всей Англии, Шотландии и Ирландии.
   - Если ты положишь на него еще хотя бы один листочек, он рухнет, - заметила Клэр, когда Роджер небрежно протянул руку, собираясь бросить на его инкрустированную поверхность папку.
   - А? Ах, да, - его рука зависла в воздухе, пока он безуспешно искал место, куда можно было положить папку, затем пристроил ее на пол у своих ног.
   - Я только что закончила с Уэнтуортом, - сказала Клэр. Она указала пальцем ноги на неустойчивую стопку бумаг на полу. - Мы уже получили списки из Бервика?
   - Да, этим утром. Куда я их положил? - Роджер рассеянным взглядом окинул комнату, которая в данный момент напоминала разгромленную александрийскую библиотеку, перед тем как был зажжен первый факел. Он потер лоб, пытаясь сконцентрироваться. После недельной работы по десять часов каждый день, когда в поисках любого следа Джейми Фрейзера он пролистал рукописные регистры множества британских тюрем, большое количество писем, журналов, дневников их начальников, Роджеру казалось, что в глаза ему насыпали песок.
   - Он был синий, - сказал он, наконец. - Я хорошо помню, что он был синий. Я получил его от Макаллистера, профессора истории Тринити-колледжа, а там используют синие конверты с гербом колледжа. Возможно, Фиона видела.
   Он выглянул в дверь и крикнул вниз в направлении кухни:
   - Фиона!
   Несмотря на поздний час, свет в кухне еще горел, и ободряющий аромат какао и свежеиспеченного миндального бисквита витал в воздухе. Фиона никогда не покидала свой пост, если оставался кто-нибудь нуждающийся в еде.
   - А, да? - вьющаяся коричневая голова Фионы выглянула из кухни. - Какао почти готово, - уверила она его. - Я жду только пирог.
   Роджер улыбнулся с глубокой симпатией. Фиона никогда не интересовалась историей, не читала ничего, кроме "Моего еженедельного журнала", никогда не подвергала сомнению его деятельность и безмятежно сметала пыль с многочисленных книг и журналов, совсем не интересуясь их содержанием.
   - Спасибо, Фиона, - сказал он. - Я только хотел узнать, видела ли ты большой голубой конверт, такой толстый? - он показал размеры конверта руками. - Он пришел с утренней почтой, но я его куда-то подевал.
   - Вы оставили его наверху в ванной, - без раздумий ответила она. - Там еще большая толстая книга с золотыми буквами и Красавчиком-принцем на обложке, три открытых вами письма и счет за газ. Кстати, не забудьте: скоро уже четырнадцатое число. Я положила их на газовую колонку, чтобы они не валялись под ногами.
   Негромкий звонок таймера духовки заставил ее голову с тихим восклицанием исчезнуть из дверного проема.
   Роджер повернулся и пошел вверх по лестнице, переступая через две ступеньки зараз. Улыбка играла на его лице. Память Фионы, при других обстоятельствах, могла сделать ее хорошим ученым. Однако научный помощник из нее не получался. Фиона обязательно знала, где находится тот или иной документ или книга при условии, что их нужно было найти, основываясь на внешнем виде, а не на их названии или содержании.
   - О, ничего страшного, - уверила она Роджера, когда он попытался извиниться за беспорядок, учиненный им в доме. - С этими разбросанными повсюду книгами можно подумать, что преподобный еще жив. Точно так же как в прежние времена, да?
   Спускаясь вниз уже более медленно с голубым конвертом в руке, он задавался вопросом: как бы его покойный приемный отец отнесся к предпринятому им расследованию.
   - Погрузился в него с головой, я думаю, - пробормотал он себе под нос.
   Он отчетливо представил лысую голову священника, сияющую в свете старомодных электрических шаров, висевших под потолком, когда тот, оторвавшись от своих изысканий, шествовал на кухню, где старая миссис Грэхем, бабушка Фионы, снабжала пищей его тело, как сейчас делала ее внучка.
   "Интересно, - думал он, входя в кабинет. - В прежние времена, когда сын наследовал профессию своего отца, это была необходимость сохранить дело в семье или существовала своего рода семейная предрасположенность к тем или иным видам работ? Рождались ли люди действительно со склонностью стать кем-то, например, кузнецом, торговцем, поваром, и каково соотношение между природными данными и возможностью их реализовать?"
   Конечно, люди не всегда следуют традициям. Всегда были отдельные личности, которые оставляли дома, отправлялись в странствия, начинали делать вещи, неизвестные до этого в их семьях. Если бы этого не было, то не было бы изобретателей и исследователей. Однако даже в современные беспокойные дни широко распространенного образования и легких путешествий в некоторых семьях сохранялась приверженность определенным профессиям.
   Но в действительности его интересовала Брианна. Он смотрел на Клэр, которая склонила над столом голову с проблесками золота в волосах, и задавался вопросом: в какой мере Брианна похожа на мать и в какой на таинственного шотландца - воина, крестьянина, придворного, лэрда - который был ее отцом?
   Его мысли все еще двигались в этом направлении четверть часа спустя, когда Клэр закрыла последнюю папку из своей стопки и откинулась назад, вздыхая.
   - Пенни за твои мысли, - предложила она, потянувшись за чашкой с напитком.
   - Они не стоят того, - с улыбкой ответил Роджер, выходя из состояния мечтательности. - Я только думал, как люди становятся тем, кто они есть. Как вы пришли к тому, что стали врачом, например?
   - Как я стала врачом?
   Клэр вдохнула пар от какао, решила, что оно еще слишком горячее, и поставила чашку на стол среди разбросанных книг и журналов. Она слегка улыбнулась Роджеру и потерла руки, распределяя оставшееся на них тепло от чашки.
   - Как ты пришел к тому, чтобы стать историком?
   - Более или менее честно? - сказал он, откинувшись назад в кресле преподобного Уэйкфилда, и показал рукой на завалы бумаг и всяческих безделушек, окружающих их. Он погладил маленькие позолоченные часы для путешествий, элегантный образец мастерства восемнадцатого столетия, которые звонили каждые час, четверть часа и полчаса.
   - Я рос среди всего этого. Я облазил всю Горную Шотландию в поисках экспонатов вместе с отцом с тех пор, как научился читать. Полагаю, что естественно продолжать делать то же самое. А вы?
   Она кивнула и потянулась, расправляя плечи, застывшие от долгих часов, проведенных за столом. Брианна, слишком уставшая, чтобы бодрствовать, ушла спать час назад, но Клэр и Роджер продолжали поиски в административных записях британских тюрем.
   - Ну, для меня это было тоже что-то подобное, - сказала она. - Не то чтобы я решила, что хочу быть врачом - просто однажды я внезапно поняла, что я являюсь врачом уже долгое время, а потом некоторое время я не была врачом, и мне этого не хватало.
   Она положила вытянутые руки на стол и согнула длинные и гибкие пальцы с опрятными полированными овалами ногтей.
   - Есть одна старая песня еще времен первой мировой войны, - произнесла она задумчиво. - Я слышала ее иногда, когда к дяде Лэмбу приходили его армейские друзья, они сидели допоздна, выпивали и пели. Она звучала так. "Как на ферме удержите их, когда они видели Париж?" - пропела она первую строчку, затем прервалась с кривой улыбкой.
   - Я видела Париж, - произнесла она тихо. Она оторвала взгляд от своих рук и посмотрела на Роджера ясными и внимательными глазами, в глубине которых оставались следы былых воспоминаний, словно они обладали даром ясновидения. - И еще много чего. Канн и Амьен, Престон и Фолкерк, Больница ангелов, так называемая приемная врача в Леохе. Я действовала, как врач в самых разных случаях - я принимала роды, вправляла кости, сшивала раны, лечила лихорадку ...
   Она замолчала, пожав плечами.
   - Конечно, ужасно многого я не умела и хорошо понимала, как многому я должна научиться. Вот почему я пошла в медицинский колледж. Но в действительности это не имело значения.
   Она опустила палец во взбитые сливки, плавающие на поверхности какао, и облизала его.
   - У меня диплом доктора медицины - но я была врачом задолго до того, как поступила в медицинский колледж.
   - Возможно, это было не так легко, как звучит в вашем рассказе, - Роджер дул на свое какао, изучая Клэр с глубоким интересом. - Не так уж много женщин занималось медициной в то время, да и сейчас тоже. Кроме того, у вас была семья.
   - Нет, я не могу сказать, что было легко, - Клэр насмешливо взглянула на него. - Мне пришлось подождать, пока Брианна не пойдет в школу, пока у нас не появится достаточно денег, чтобы нанять кого-нибудь для готовки и уборки, но ..., - она пожала плечами и улыбнулась чуть иронически. - Я на несколько лет пожертвовала своим сном. Это немного помогло. И как ни странно, мне помог Фрэнк.
   Роджер попробовал какао и решил, что оно достаточно остыло. Он держал чашку обеими руками, с удовольствием ощущая, как тепло от белого толстого фарфора проникает в его ладони. Хотя было начало июня, ночи оставались прохладными, и потребность в электрокаминах сохранялась.
   - Действительно? - спросил он с любопытством. - Из того, что вы говорили о нем, я не думаю, что он хотел, чтобы вы учились в медицинском колледже или становились доктором медицины.
   - Он не хотел.
   Ее губы крепко сжались, и это движение сказало Роджеру больше, чем слова о доводах и аргументах, неоконченных разговорах, противостоянии характеров, мелких преградах, но не об открытом неодобрении.
   "Какое у нее необычайно выразительное лицо", - думал он, наблюдая за ней. Он внезапно подумал о своем лице: было ли оно таким же легко читаемым. Эта мысль его встревожила, и он опустил голову к чашке, глотая еще горячий напиток.
   Когда он поднял голову, то обнаружил, что Клэр наблюдает за ним с немного сардоническим видом.
   - Почему? - спросил он, отвлекая ее внимание. - Почему он передумал?
   - Из-за Бри, - сказала она, и ее лицо смягчилось при упоминании дочери. Бри была тем единственным, чем Фрэнк в действительности дорожил.
  
   Как я уже сказала, я ждала, пока Брианна не пойдет в школу, чтобы начать самой учиться в медицинском колледже. Но даже в этом случае оставался большой временной промежуток, во время которого Брианна оставалась с более или менее компетентными домоправительницами или случайными нянями.
   Я вспомнила тот страшный день, когда в больнице раздался телефонный звонок и мне сообщили, что с Брианной произошел несчастный случай. Я помчалась домой, не сняв зеленый хирургический костюм и игнорируя все ограничения скорости. Возле дома стояли патрульная машина, машина скорой помощи, которая освещала всю улицу тревожным красным светом, и группа соседей.
   Как мы выяснили позже, временная няня, раздраженная моим долгим отсутствием, просто надела пальто и ушла, наказав семилетней Брианне ждать маму. Бри послушно ждала меня около часа. Но когда на улице стало темнеть, она испугалась и решила пойти искать меня. При переходе через оживленный перекресток возле нашего дома она была сбита машиной, делающей поворот.
   Слава богу! Она не пострадала сильно, автомобиль двигался медленно, она получила только несколько синяков и небольших порезов, а также испытала шок от произошедшего. Мое потрясение было гораздо сильнее. Бри лежала на диване, когда я вошла в гостиную. Она посмотрела на меня, слезы снова потекли по ее грязным щекам, и она сказала:
   - Мама! Где ты была? Я не могла тебя найти!
   Потребовалось все мое профессиональное самообладание, чтобы успокоить ее, осмотреть ее ушибы и порезы, заново их обработать, поблагодарить спасателей, которые - как казалось моему возбужденному воображению - смотрели на меня с обвинением, и уложить ее в кровать с игрушечным мишкой, крепко зажатым в ее руках. Только потом я села за кухонный стол и заплакала сама.
   Фрэнк неловко похлопывал меня по плечу, бормотал что-то утешающее, но, наконец, сдался и отправился заваривать свежий чай.
   - Я решила, - сказала я бесцветным голосом, когда он поставил передо мной чашку, чувствуя в голове давление и тяжесть. - Я бросаю колледж. Завтра же.
   - Бросаешь колледж? - голос Фрэнка был резким от удивления. - Зачем?
   - Я не могу больше это выдержать.
   Я никогда не добавляла сливки и сахар в чай, но сейчас я добавила и то, и другое, мешая ложкой в чашке и наблюдая за белым водоворотом на поверхности чая.
   - Я не могу оставлять Бри одну. Я не могу, когда не знаю, хорошо ли о ней заботятся, и знаю, что она несчастлива. Ей не нравилась ни одна няня из тех, которых мы нанимали.
   - Да, я тебя понимаю.
   Он сидел напротив меня, размешивая свой чай. Помолчав довольно длительное время, он произнес:
   - Но я не думаю, что тебе нужно бросать колледж.
   Это было последнее, что я от него ожидала. Мне казалось, он встретит мое заявление аплодисментами. Я удивленно посмотрела на него, затем высморкалась в платочек, который я достала из своего кармана.
   - Не нужно?
   - Ах, Клэр, - он говорил несколько нетерпеливо, но с оттенком симпатии и привязанности. - Ты всегда знала, кто ты есть. Ты понимаешь, как это так необычно - знать, кто ты есть?
   - Нет.
   Я снова вытерла нос платочком и аккуратно сложила его.
   Фрэнк откинулся на стуле, покачивая головой и внимательно глядя на меня.
   - Нет, я полагаю, ты не думала, - сказал он.
   Он молчал в течение минуты, разглядывая свои руки. Они были почти безволосые, узкие и гладкие, как у девушки, с длинными пальцами. Изящные руки, предназначенные для красивых жестов, подчеркивающих выразительность его речи.
   Он положил их на стол и рассматривал их так, словно никогда прежде не видел.
   - У меня такого предназначения нет, - произнес он, наконец.- Да, я хорош в том, что я делаю - в преподавании, в написании книг. Иногда даже чертовски великолепен. И мне это нравится, я наслаждаюсь этим, но ... - он поколебался некоторое время, потом посмотрел в мои глаза своими серьезными светло-коричневыми глазами. - Я могу заниматься чем-нибудь другим и тоже буду хорош в этом. Чуть лучше, чуть хуже. У меня нет этого абсолютного убеждения, что в жизни есть что-то, что я должен делать. У тебя есть.
   - Это хорошо?
   Нос мой покраснел, а веки распухли от слез.
   Он коротко хохотнул.
   - Это чертовски неудобно, Клэр, и для тебя, и для меня, и для Брианны. Нам всем. Но, мой Бог, я иногда завидую тебе.
   Он потянулся за моей рукой, и после секундного колебания я позволила ему взять ее.
   - Иметь такую страсть к чему-нибудь, - уголок его рта слегка дернулся, - или к кому-нибудь - это великолепно, Клэр, и страшно редко встречается.
   Он пожал мою руку и отпустил, затем повернулся и потянулся к книге на полке.
   Это был один из его справочников "Патриоты Вудхилла", содержащий краткие биографии отцов-основателей Америки.
   Он мягко коснулся рукой книги, словно не решаясь нарушить покой схороненных под обложкой жизней.
   - Эти люди были такие же. Великие люди, так страстно стремящиеся к чему-нибудь, что могли рискнуть всем, жаждущие так сильно, что могли менять и создавать. Большинство людей не такие, ты знаешь. Не потому, что они не стремятся к чему-нибудь, а потому, что они стремятся недостаточно сильно.
   Он снова взял мою руку, на сей раз повернув ее ладонью вверх, и стал водить по ее линиям пальцем, вызывая щекотное ощущение.
   - Интересно, не здесь ли все предопределено? - сказал он, легко улыбаясь. - Обречены ли некоторые люди на большую судьбу и великие свершения? Или они просто рождаются с большой страстью и только при благоприятных обстоятельствах проявляют себя? Об этом всегда размышляешь, изучая историю, но, в действительности, на этот вопрос нет ответа. Все, что мы знаем - это то, что они совершили. Но, Клэр ...
   Он постукивал по обложке кончиками пальцев, и в его глазах было очевидное предупреждение.
   - Они заплатили за это, - произнес он.
   - Я знаю.
   Я чувствовала себя отстраненной, словно наблюдала за нами со стороны. Мысленным взором я видела нас, сидящих друг против друга - Фрэнка, красивого, стройного и немного усталого, с красивой сединой на висках, меня, неряшливую в моем хирургическом костюме, с распущенными волосами, в рубашке, мокрой от слез Брианны.
   Мы сидели в тишине некоторое время; моя рука покоилась в руке Фрэнка. Я могла видеть на ней таинственные линии, возвышенности и долины, четкие, как дорожные карты, но ведущие к неизвестной цели.
   Однажды давным-давно мне гадала по руке старая шотландская леди по имени Грэхем, бабушка Фионы. "Линии вашей руки меняются вместе с тем, как меняетесь вы, - сказала она. - Они не всегда такие, с какими вы родились, они такие, какой вы сделали себя".
   И какой же я сделала себя, что я сделала с собой? Хаос и неразбериха, вот что. Не хорошая мать, не хорошая жена, не хороший врач. Ничего. Когда-то я чувствовала себя целой - была в состоянии любить мужчину, иметь ребенка, лечить больных - и знала, что все эти вещи были естественной частью меня, а не отдельными мучительными фрагментами, на которые распалась моя жизнь. Но это было в прошлом. Мужчина, которого я любила, был Джейми, и какое-то время я была частью чего-то большего, чем просто я сама.
   - Я буду присматривать за Бри.
   Я была так глубоко погружена в свои печальные мысли, что не сразу поняла, о чем он говорит, и мгновение с оторопью смотрела на него.
   - Что ты сказал?
   - Я сказал, - повторил он терпеливо, - что буду смотреть за Бри. Она может приезжать ко мне после школы и оставаться со мной, пока я не освобожусь.
   Я потерла нос.
   - Я думала, тебе не нравится, когда сотрудники приводят на работу детей.
   Он был критически настроен по отношению к миссис Клэнси, секретарше, которая в течение месяца приводила на работу своего внука, когда мать того болела.
   Он смущенно пожал плечами.
   - Ну, обстоятельства меняются. И Брианна вряд ли будет носиться вверх и вниз по залам, кричать и проливать чернила, как Барт Клэнси.
   - Я бы не поставила на это свою жизнь, - сказала я иронически. - Но ты сделаешь это?
   Маленькое чувство росло у меня под ложечкой, осторожное, неверящее чувство облегчения. Я могла не доверять Фрэнку в его отношении ко мне - я хорошо знала это - но я абсолютно доверяла ему в его заботе о Брианне.
   Вдруг проблема оказалась решенной. Мне не нужно будет спешить домой из больницы, трясясь от страха, потому что я опаздывала, и ненавидя мысль о том, что Брианна сидит, скорчившись, в комнате, потому что ей не нравится очередная няня. Я знала, что она любит Фрэнка и будет в восторге от возможности проводить время в его офисе.
   - Почему? - спросила я прямо. - Я знаю, ты не пылаешь энтузиазмом по поводу моего желания стать врачом.
   - Нет, - ответил он задумчиво, - не пылаю. Но я думаю, что тебя не остановишь, и, вероятно, самое лучшее, что я могу сделать, это помочь тебе. Так будет лучше для Брианны.
   Черты его лица слегка закаменели, и он отвернулся.
  
   - Если он когда-либо чувствовал, что у него есть предназначение, то этим предназначением была Брианна, - сказала Клэр, задумчиво водя ложкой в чашке с какао.
   - Почему вы интересуетесь этим, - внезапно спросила она его. - Почему вы спрашиваете?
   Роджер молчал минуту, медленно потягивая напиток. Какао было густым и темным со свежими сливками и неочищенным сахаром. Фиона была реалисткой и, взглянув только один раз на Брианну, оставила все попытки проникнуть в сердце Роджера через его желудок, но она была превосходным поваром - можно сказать, была рождена, чтобы стать поваром, как Клэр врачом - и не могла готовить плохо.
   - Наверно потому, что я историк, - ответил он, наконец. Он смотрел на нее поверх края своей чашки. - Мне хочется знать, что люди сделали, и почему они это сделали.
   - И вы думаете, что я могу сказать вам? - она резко поглядела на него. - Думаете, я знаю?
   Он кивнул, не отрываясь от чашки.
   - Вы знаете лучше, чем большинство людей. Большинство историков не видели историю ... - он сделал паузу и улыбнулся ей, - в вашем ракурсе, скажем так.
   Внезапно напряжение покинуло ее. Она засмеялась и подняла свою чашку.
   - Да, скажем так, - согласилась она.
   - Другое дело, - продолжал он, пристально глядя на нее, - что вы очень честны. Я думаю, вы не смогли бы солгать, даже если бы сильно захотели.
   Она быстро взглянула на него и издала короткий сухой смешок.
   - Все могут лгать, имея для этого вескую причину. Даже я. Просто для тех, кто имеет прозрачное лицо, это труднее. Мы должны продумывать ложь заранее.
   Она нагнула голову и стала перебирать лежащие перед ней бумаги, медленно переворачивая страницы одну за другой. В них были имена - списки заключенных, скопированные из бухгалтерских книг британских тюрем. Проблема осложнялась тем, что не во всех тюрьмах учет велся хорошо.
   Некоторые начальники даже не составляли списки заключенных или записывали их имена хаотически в своих журналах среди записей об ежедневных расходах и поступлениях, не делая различий между смертью узника и засолкой мяса двух зарезанных быков.
   Роджер подумал, что Клэр прекратила разговор, но мгновение спустя она подняла на него глаза.
   - Вы, тем не менее, правы, - сказала она. - Я честна изначально. Мне трудно не высказать то, о чем я думаю. Я полагаю, вы понимаете это, потому что сами такой же.
   - Я? - Роджер неожиданно почувствовал себя польщенным и обрадованным, словно ему сделали подарок.
   Клэр, посматривая на него, кивала головой и легко улыбалась.
   - О, да. Это так, вы сами понимаете. Немного на свете людей, кто может сказать правду о себе и других вещах со всей прямотой. Я встретила за свою жизнь только троих, нет, теперь четверых, людей, обладающих таким качеством, - сказала она и широко и искренне улыбнулась, согревая его своей улыбкой.
   - Это, конечно, Джейми, - ее длинные пальцы слегка касались кипы бумаг, словно лаская их. - Мастер Раймонд, аптекарь, которого я знала в Париже. И друг, которого я встретила в медицинском колледже - Джо Абернати. И теперь вы, я думаю.
   Она склонила голову к чашке, глотая напиток насыщено-коричневого цвета. Потом поставила ее на стол и прямо посмотрела на него.
   - Все же в некотором смысле Фрэнк был прав. Не всегда легче от того, что вы знаете свое предназначение. Но, по крайней мере, вы не теряете напрасно время на сомнения и метания. Если вы честны - ну что ж, от этого тоже не легче. Хотя я полагаю, что если вы честны с собой и знаете, чего хотите, то хотя бы не будете чувствовать, что зря потратили свою жизнь на бесполезные вещи.
   Она отложила одну стопку бумаг и взяла другую - несколько папок с эмблемой британского музея на обложках.
   - Джейми был такой, - сказала она тихо, как бы себе. - Он не был человеком, который отворачивался от того, что он считал своей работой, какой бы трудной или опасной она не была. И я думаю, он не чувствовал, что тратит свою жизнь впустую, чтобы с ним не происходило.
   Она замолчала, внимательно рассматривая витиеватый почерк давно мертвого автора, словно ища запись, которая поведала бы ей - что Джейми Фрейзер сделал, кем он был, и была ли его жизнь потрачена впустую, закончившись в одинокой темнице.
   Часы на столе пробили полночь, издав мелодичные перезвоны, удивительно глубокие и сильные для такого маленького инструмента. Потом пробило четверть часа, потом полчаса. Только эти звуки прерывали монотонный шелест страниц. Роджер отложил пачку тонких листов, которые он просматривал, и широко зевнул, даже не прикрыв рот.
   - Я так устал, что у меня в глазах двоится, - сказал он. - Продолжим утром?
   Мгновение Клэр не отвечала, уставившись на пылающую спираль электрокамина с невыразимо отстраненным выражением на лице. Роджер повторил вопрос, и она медленно вернулась оттуда, где была в своих мыслях.
   - Нет, - ответила она. Она потянулась за другой папкой и улыбнулась Роджеру, все еще сохраняя выражение отдаленности в своих глазах. - Вы идите, Роджер. Я еще немного посмотрю.
  
   Когда я нашла то, что искала, я чуть не проскочила мимо. Я не вчитывалась в имена, просматривая только страницы с именами на букву "Д". "Джон, Джек, Джеймс". Были Джеймс Эдвард, Джеймс Алан, Джеймс Уолтер и так до бесконечности. И потом эта маленькая запись на странице "Дж. МакКензи Фрейзер, Брох Турак".
   Я аккуратно положила лист на стол, на мгновение закрыла глаза, чтобы улучшить зрение, затем поглядела на страницу снова. Запись все еще была на месте.
   - Джейми, - сказала я громко. Мое сердце тяжело билось в груди.
   - Джейми, - повторила я более тихим голосом.
   Было почти три часа ночи. Все спали, но сам дом, как все старые здания, никогда не спал, он вздыхал и скрипел, составляя мне компанию. Странно, но у меня не было никакого желания вскочить и разбудить Брианну и Роджера, чтобы поведать им о своем открытии. Я хотела некоторое время подержать его только для себя, как если бы Джейми был вместе со мной в этой освещенной лампой комнате.
   Я водила пальцем по чернильной строке. Человек, который ее написал, видел Джейми, возможно делал запись, когда Джейми стоял перед ним. Дата наверху страницы показывала 15 мая 1753 года. Время года было почти то же, что и сейчас. Я могла вообразить, каким прохладным и свежим был воздух с редким весенним солнцем, освещающим его плечи и сверкающим в его волосах.
   Какие у него были волосы - короткие или длинные? Он предпочитал носить их длинными, заплетенными в косу или просто завязанными хвостом. Я вспомнила его небрежный жест, когда он поднимал волосы на затылке, чтобы охладить шею сзади.
   Он не мог носить килт - тартаны были запрещены законом после Каллодена. Наверно, брюки и льняная рубаха. Я шила такие рубахи для него. Прикрыв глаза, я могла мысленно почувствовать мягкость ткани - полных три ярда требовались, чтобы пошить ему одну рубашку с пышными рукавами и длинными полами, которые позволяли горским мужчинам сбросить плед и спать или драться, одетыми только в нее одну. Я могла вообразить его широкие плечи под грубо сотканным полотном, его теплую кожу сквозь ткань, его руки, тронутые холодом шотландской весны.
   Его заключали в тюрьму и прежде. Как он выглядел, стоя перед тюремным писцом, хорошо понимая, что его ожидает? Мрачный, как черт, я думаю, уставившийся вниз вдоль своего прямого длинного носа холодными синими глазами, мрачными и грозными, как воды Лох-Несса.
   Я открыла свои собственные глаза, осознав, что сижу на кончике стула, крепко прижимая папку с фотокопиями к своей груди. Я была так сильно захвачена воспоминаниями, что даже не посмотрела, из какой тюрьмы прибыли эти регистры.
   В восемнадцатом веке было несколько крупных английских тюрем и множество мелких. Я медленно перевернула папку. Может быть, Бервик возле границы? Печально известный Толбут в Эдинбурге? Или одна из южных тюрем - Замок Лидс или Лондонский Тауэр?
   "Ардсмуир" - было написано на этикетке, аккуратно прикрепленной к обложке.
   - Ардсмуир? - произнесла я удивленно. - Где это, черт побери?
  
  8
  УЗНИК ЧЕСТИ
  
  Ардсмуир, Шотландия
  15 февраля 1755 г.
   - Ардсмуир - это прыщ на заднице бога, - произнес полковник Гарри Куори. Он иронически поднял свой стакан в знак приветствия молодому человеку, стоящему возле окна. - Я пробыл здесь почти год, и эти одиннадцать месяцев и двадцать девять дней показались мне вечностью. Желаю вам удачи на новом месте, милорд.
   Майор Джон Уильям Грэй отвернулся от окна, из которого он рассматривал свои новые владения.
   - Выглядит удручающе, - согласился он сухо, в свою очередь, поднимая стакан. - Дождь здесь идет постоянно?
   - Конечно, это же Шотландия и, более того, это задница чертовой Шотландии, - Куори сделал большой глоток виски, закашлялся, шумно выдохнул и опустил свой стакан.
   - Выпивка здесь - единственное утешение, - сказал он несколько охрипшим голосом. - Наденьте свой лучший мундир и загляните к местным торговцам спиртным, они установят для вас вполне приличную скидку. Спиртное здесь без пошлины и изумительно дешевое. Я оставил вам список лучших винокурен.
   Он кивнул головой на массивный дубовый стол, который стоял возле стены на ковре, словно на острове, и оттого напоминал маленькую крепость, противостоящую пустой комнате. Иллюзия боевого укрепления еще более усиливалась присутствием национального и полкового знамен, прикрепленных на каменной стене позади стола.
   - Перечень охранников здесь, - сказал Куори, порывшись в главном ящике стола. Он хлопнул потертой кожаной папкой по столу и через некоторое время добавил к ней еще одну. - А это список заключенных. На данный момент их сто девяносто шесть человек. Обычно бывает около двухсот заключенных, плюс-минус несколько человек - люди умирают от болезней, или ловят случайных браконьеров в сельской местности.
   - Двести, - отозвался Грэй. - А сколько охранников?
   - Вообще восемьдесят два. В рабочем состоянии около половины, - Куори снова полез в ящик и достал бутылку из коричневого стекла, заткнутую пробкой. Он встряхнул ее, прислушался к плеску внутри и саркастически улыбнулся. - Не только командир находит утешение в выпивке. Половина охранников постоянно пьяны и не способны явиться даже на перекличку. Я оставлю бутылку вам, да? Вам она понадобится.
   Он положил бутылку назад и вытянул нижний ящик.
   - Заявки и копии здесь. Бумажная работа - самое худшее в вашей должности. Хотя не самое трудное, если иметь хорошего писца. У меня был капрал, у которого был приличный почерк, но он умер две недели назад. Обучите еще кого-нибудь, и у вас не будет других дел, как охотиться на куропаток и искать французское золото, - он рассмеялся своей шутке. Слухи о золоте, якобы посланном королем Людовиком своему кузену Чарльзу Стюарту, были широко распространены в этой части Шотландии.
   - Заключенные не доставляют проблем? - спросил Грэй. - Я так понимаю, что это в основном горцы-якобиты?
   - Да. Но они вполне управляемы.
   Куори сделал паузу, выглядывая в окно. Цепочка мужчин в грязной рваной одежде выходила из дверей в каменной стене напротив.
   - У них не осталось силы духа после Каллодена, - сказал он просто. - Мясник Билли14 поработал над этим. А мы заставляем их работать так тяжело, что у них не остается сил на беспорядки.
   Грэй кивнул. Какая ирония - крепость перестраивалась с помощью шотландцев, заключенных в ней. Он встал и присоединился к Куори возле окна.
   - Это рабочая команда, которая отправляется за торфом, - Куори кивнул на группу внизу. Около дюжины бородатых мужчин в оборванной, как у огородных пугал, одежде стояли неровной линий перед солдатом в красном мундире, который расхаживал перед строем, проводя проверку перед выходом. Очевидно удовлетворенный осмотром, он выкрикнул приказ и ткнул рукой в направлении внешних ворот.
   Команду узников сопровождали шесть вооруженных солдат с мушкетами на плечах, следовавших впереди и позади группы; их щегольской вид сильно контрастировал с обликом оборванных горцев. Заключенные шли медленно, не обращая внимания на дождь, который уже промочил их тряпье. Запряженная мулом повозка скрипела позади команды; связка ножей для резки торфа тускло поблескивала на ее дне.
   Куори нахмурился, подсчитывая.
   - Кто-то, должно быть, заболел - в рабочей команде всего восемнадцать человек; по три заключенных на одного стражника. Это из-за ножей. Хотя удивительно, мало кто из них пытается бежать, - добавил он, отворачиваясь от окна. - Я полагаю, им некуда бежать.
   Он подошел к столу, отпихнув ногой стоящую возле камина корзину, наполненную большими кусками темно-коричневого цвета.
   - Оставляйте окно открытым, даже если идет дождь, - посоветовал он. - Иначе вы задохнетесь в торфяном дыму.
   Он глубоко вдохнул, иллюстрируя свои слова, и с шумом выпустил воздух.
   - Боже, как я рад вернуться в Лондон!
   - Местного общества почти нет, не так ли? - сухо спросил Грэй. Куори рассмеялся при этих словах; его широкое красное лицо сморщилось от веселого изумления.
   - Общество? Мой дорогой друг! Кроме двух более или менее сносных красоток из нижней деревни, все ваше общество будет состоять из офицеров - их здесь всего четверо, и только один может говорить, не прибегая к бранным словам - вашего ординарца и одного заключенного.
   - Заключенного? - Грэй поднял глаза от бухгалтерских книг, которые он просматривал, вопросительно приподняв светлую бровь.
   - О, да, - Куори, страстно стремящийся уехать, беспокойно бродил по кабинету. Его экипаж уже был готов, и он задержался только для того, чтобы завершить формальную передачу командования. Сейчас он остановился, взглянув на Грэя. Один уголок его губ приподнялся, словно он знал тайную шутку.
   - Вы слышали о Красном Джейми Фрейзере, я думаю?
   Грэй слегка напрягся, но, как мог, сохранял непроницаемое лицо.
   - Полагаю, что многие слышали, - сказал он холодно. - Этот человек был печально известен во времена восстания.
   Черт, Куори явно знал про ту историю. Вопрос в том, знал ли он все, или только ее первую часть?
   Рот Куори дернулся в улыбке, но он только кивнул головой.
   - Согласен. Так вот, он находится у нас. Он здесь единственный старший офицер из якобитов, так что заключенные признают его за главного. Поэтому, если у них возникают проблемы - а они возникают постоянно, я вас уверяю - он выступает, как их представитель.
   Куори был в носках, сейчас он сел и, готовясь выйти наружу, стал натягивать высокие кавалерийские сапоги.
   - Они называют его Seumas mac an fhear dhuibh, или просто Мак Дубх. Вы знаете гэльский? Нет? Я тоже. Гриссом знает. Он говорит, что это означает "Джеймс, сын черного мужчины". Половина стражников боятся его - те, кто воевал с Коупом15 в Престонпансе. Они говорят, что он настоящий дьявол. Жалкий дьявол сейчас!
   Куори коротко фыркнул, втиснув ногу в сапог, потопал ногой и встал.
   - Заключенные слушаются его беспрекословно; приказывать им, не заручившись его согласием, все равно, что приказывать камням во дворе. Имели когда-нибудь дело с шотландцами? Ах, да, конечно. Вы ведь воевали в Каллодене с полком вашего брата, не так ли?
   Куори приподнял бровь, забавляясь притворной забывчивостью Грэя.
   Черт побери этого человека! Он все знает.
   - Тогда вы поймете, что упрямство - первое, что приходит в голову, при описании их характера, - он махнул рукой, словно освобождая свои мысли от всех упрямых шотландцев. - Это означает, - Куори сделал паузу, насмешливо улыбаясь, - что вы нуждаетесь в доброй воле Фрейзера или, по крайней мере, в его сотрудничестве. Я завел обычай, ужинать с ним один раз в неделю, чтобы обсуждать возникающие вопросы, и нахожу, что он очень интересный собеседник. Вы можете продолжить эту традицию.
   - Может быть, - тон Грэя был спокоен, но опущенные по бокам руки были сжаты в кулаки. Он станет ужинать с Джеймсом Фрейзером, когда ад покроется сосульками!
   - Он образованный человек, - продолжал Куори; его взгляд, направленный на Грэя, сиял ехидством. - Более интересный в разговоре, чем здешние офицеры. Хорошо играет в шахматы. Вы ведь играете в шахматы время от времени, не так ли?
   - Иногда.
   Мускулы его живота сжались так сильно, что ему было трудно вздохнуть.
   Неужели этот твердолобый болван не прекратит болтать и не уедет?
   - А, ну, с вашего позволения, я вас покину.
   Словно угадав желание Грэя, Куори поправил парик на голове, снял с крючка плащ и небрежно накинул его на плечи. Он направился к двери со шляпой в руке, затем остановился и обернулся.
   - Еще одно. Если будете ужинать с Фрейзером, не поворачивайтесь к нему спиной.
   Насмешливое выражение покинула его лицо, и как Грэй не всматривался, он не мог увидеть признаков того, что предупреждение было сделано в шутку.
   - Я говорю серьезно, - сказал Куори, оставив свою веселость. - Он закован в кандалы, но человека легко задушить цепью. И он очень большой и сильный парень, этот Фрейзер.
   - Я знаю.
   К своей ярости Грэй почувствовал, как кровь прилила к его щекам. Чтобы скрыть это, он повернулся к полуоткрытому окну, позволяя ветерку охладить разгоряченное лицо.
   - Несомненно, - сказал он камням внизу, мокрым от дождя, - если он умный человек, как вы говорите, он не нападет на меня в моем жилище посредине крепости. Какой в этом смысл?
   Куори не отвечал. Грэй развернулся и увидел, что тот задумчиво смотрит на него; его широкое румяное лицо выражало серьезность.
   - Есть ум, - медленно проговорил Куори, - и есть другие вещи. Но, вероятно, вы слишком молоды, чтобы близко видеть ненависть и отчаяние. Их было слишком много в Шотландии за последние десять лет.
   Он склонил голову, рассматривая нового коменданта Ардсмуира с высоты своего старшинства в пятнадцать лет.
   Майор Грэй был молод, не более двадцати шести лет, со светлой кожей и длинными девичьими ресницами, которые делали его еще моложе. Кроме того, он был на дюйм или два ниже среднего роста и обладал тонкокостным скелетом. Грэй выпрямился, вскинув голову.
   - Я имею понятие о таких вещах, полковник, - произнес он ровным голосом. Куори, как и он сам, был младшим сыном из хорошей семьи, но все же был выше его по званию, поэтому он должен сдерживать свой нрав.
   Ярко-коричневые глаза Куори задумчиво смотрели на него.
   - Полагаю, что так.
   Внезапным движением он нахлобучил шляпу на голову и коснулся рукой шрама, пересекающего его румяную щеку - память о скандальном поединке, в результате которого он оказался сосланным в Ардсмуир.
   - Бог знает, что вы натворили, Грэй, если вас сослали сюда, - сказал он, качая головой, - но ради вас самого, я надеюсь, что вы справитесь. Удачи вам!
   И взмахнув синим плащом при развороте, он вышел.
  
   - Лучше дьявол, которого знаешь, чем дьявол, которого не знаешь, - сказал Мурдо Линдсей, печально качая головой. - Красавчик Гарри был не так уж плох.
   - Да, не был, - согласился Кенни Лесли. - Но ты же был здесь, когда он появился, да? И он был намного лучше, чем этот дерьмовый Богль, правда?
   - Да, - ответил Мурдо, не понимая к чему клонит его товарищ. - Что ты имеешь в виду, человек?
   - Ну, если Гарри был лучше, чем Богль, - объяснял Лесли терпеливо, - то Гарри был дьяволом, которого мы не знали, а Богль - дьяволом, которого мы знали. Но Гарри все равно был лучше, таким образом, ты не прав, человек.
   - Я? - Мурдо, безнадежно запутавшийся в этом образчике логики, с негодованием посмотрел на Лесли. - Нет!
   - Да, - сказал Лесли, теряя терпение. - Ты всегда ошибаешься, Мурдо! Зачем ты споришь, если всегда не прав?
   - Я не спорю! - произнес Мурдо раздраженно. - Ты просто придираешься ко мне.
   - Только потому, что ты ошибаешься, человек! - ответил Лесли. - Если бы ты был прав, я бы не сказал ни слова.
   - Я не ошибаюсь! По крайней мере, я так не думаю, - пробормотал Мурдо, пытаясь вспомнить, что точно он сказал. Он повернулся, обращаясь к большой фигуре в углу. - Мак Дубх, я ошибаюсь?
   Высокий мужчина потянулся - цепи кандалов слабо звякнули при этом движении - и рассмеялся.
   - Нет, Мурдо, ты не ошибаешься. Однако сказать, что ты прав, мы пока тоже не можем. До тех пор пока не узнаем, каков этот новый дьявол, да?
   Увидев, что брови Лесли приподнялись, когда тот приготовился продолжать спор, он повысил голос, обращаясь ко всем, находящимся в комнате:
   - Кто-нибудь уже видел нового коменданта? Джонсон? МакТавиш?
   - Я видел, - ответил Хейес, с удовольствием выдвигаясь вперед, чтобы погреть руки у огня. В большой камере был только один очаг, возле которого одновременно могло уместиться не более шести человек. Остальные сорок оставались в пронизывающем холоде, теснясь друг к другу в поисках тепла.
   Как следствие, было выработано негласное соглашение - возле огня располагались те, у кого был рассказ или песня, и они оставались там, пока рассказывали или пели. Мак Дубх сказал, что это было правом барда. Когда барды приезжали в старые замки, им предоставлялись теплое место, много еды и питья, чтобы выпить за гостеприимство лэрда. Лишней еды и питья здесь не было, но теплое место было бесспорным правом рассказчиков.
   Хейес расслабился и протянул руки к теплу, закрыв глаза с блаженной улыбкой на лице. Однако почувствовав рядом нетерпеливое движение, он торопливо открыл глаза и начал говорить.
   - Я видел его, когда он шел от кареты, а потом еще, когда я принес наверх сладкое с кухни. Они с Гарри болтали друг с другом.
   Хейес нахмурился, концентрируясь.
   - Он светловолосый, с длинными желтыми кудрями, завязанными синей лентой. Большие глаза и длинные ресницы, как у девицы.
   Он искоса посмотрел на слушателей, хлопая своими короткими ресницами, шутливо изображая кокетство. Поощренный смехом, он продолжил описывать нового коменданта: "великолепные как у лэрда" - это об экипаже и его слуге, "сассенэк, говорит так, словно язык обжег" - о его речи.
   - Он говорит резко и быстро, словно знает что по чем, - сказал Хейес, с сомнением качая головой. - И он очень молодой, к тому же смотрится так, словно молоко на губах только что обсохло. Однако думаю, что он старше, чем выглядит.
   - Да, он невысокий парень, ниже маленького Ангуса, - вмешался Бэрд, кивнув головой на Ангуса МакКензи, который с удивлением оглядел себя. Ангусу было двенадцать лет, когда он сражался вместе с отцом в Каллодене. Он провел половину жизни в Ардсмуире и из-за плохого питания не смог вырасти большим.
   - Да, - согласился Хейес, - но он хорошо держится, плечи у него широкие, и прямой, словно у него шомпол в заднице.
   Последовал новый взрыв смеха и непристойные комментарии, и Хейеса сменил Огилви, который завел длинную скабрезную историю о лэрде из Донибристла и дочери свинопаса. Хейес, как было принято, без возражений покинул место возле очага и устроился рядом с Мак Дубхом.
   Мак Дубх никогда не претендовал на место возле очага, даже когда рассказывал длинные истории, вычитанные им из книг - "Приключения Родерика Рэндома", "История Тома Джонса, найденыша", и всеми любимого "Робинзона Крузо". Заявляя, что ему нужно пространство, чтобы вытянуть ноги, Мак Дубх всегда сидел на одном и том же месте в углу, откуда его могли слышать все. Но мужчины, покидающие огонь, один за другим подходили к нему и садились рядом на скамью, даря ему тепло, задержавшееся в их одежде.
   - Как ты думаешь, Мак Дубх, ты завтра сможешь поговорить с новым комендантом? - спросил Хейес. - Я встретил Билли Малкольма, когда он возвращался с добычи торфа, и он крикнул мне, что крысы в их камере совсем обнаглели. Шестерых мужчин укусили на этой неделе, и у двоих раны загноились.
   Мак Дубх покачал головой и поскреб подбородок. Ему разрешали бриться каждую неделю перед встречей с Гарри Куори, но прошло уже пять дней с их последнего совместного ужина, и его подбородок зарос густой рыжей щетиной.
   - Не знаю, Гавин, - произнес он. - Куори говорил, что рассказал этому парню про нашу договоренность, но новый человек может решить по своему, да? Но если меня позовут к нему, я обязательно скажу про крыс. Кстати, Малкольм позвал Моррисона, чтобы тот пришел и посмотрел укушенных?
   В тюрьме не было врача, и Моррисону, у которого имелась склонность к лечению, по просьбе Мак Дубха было разрешено ходить по камерам лечить больных и раненых.
   Хейес покачал головой.
   - Не знаю, у него не было времени, их очень быстро гнали.
   - Я отправлю Моррисона, - решил Мак Дубх. - Он спросит Билли, есть ли там еще больные.
   В крепости были четыре огромные камеры, где большими группами размещались все заключенные. Общение между камерами происходило с помощью Моррисона или рабочих команд, которые ежедневно направлялись для транспортировки камня или резки торфа и состояли из заключенных разных камер.
   Моррисон пришел сразу, как только ему передали просьбу, в кармане он держал четыре крысиных черепа, которыми заключенные играли в шашки. Мак Дубх пошарил под скамейкой, на которой сидел, и вытащил холстяную сумку, с которой ходил на торфяники.
   - О, больше никаких проклятых колючек, - запротестовал Моррисон, увидев, как Мак Дубх поморщился, наткнувшись на что-то острое в сумке. - Я не могу заставить людей есть это. Они говорят, что они не коровы и не свиньи.
   Мак Дубх осторожно вытянул пучок увядших стеблей и пососал уколотый палец.
   - Они упрямы совсем, как свиньи, - заметил он. - Это только молочный чертополох. Сколько тебе можно говорить, Моррисон? Оторви головки, а стебли и листья перетри в кашицу, ее можно намазать на лепешку, но если они не захотят есть его таким образом, завари из него чай, и давай им пить. Скажи им, я заставлю свиней пить чай.
   Морщинистое лицо Моррисона расплылось в улыбке. Он был пожилым человеком и знал, как обращаться со своими пациентами - жаловался он просто ради интереса.
   - Если они будут отказываться, я спрошу у них, видели ли они когда-нибудь беззубую корову, - произнес он, послушно убирая стебли в свой мешок. - Но обещайте, что в следующий раз, когда вы увидите Джоула МакКаллоха, то покажете ему свои зубы. Он больше всех возмущается и не верит, что зелень помогает от цинги.
   - Скажи ему, что я укушу его за зад, - пообещал Мак Дубх, блеснув превосходными зубами, - если узнаю, что он не ест чертополох.
   Моррисон издал негромкий ироничный звук, который у него заменял утробный смех, и отправился за мазью и травами, которые он использовал для врачевания.
   Мак Дубх на мгновение расслабился, оглядывая комнату, чтобы убедиться, что не назревает никаких неприятностей. Вражду между Бобби Синклером и Эдвином Мюрреем он уладил неделю назад, и хотя мужчины не стали друзьями, они держались подальше друг от друга.
   Он закрыл глаза. Он страшно устал, так как целый день таскал камни. Через несколько минут принесут ужин - бадью с похлебкой, немного хлеба и, если повезет, немного овсянки - и, вероятно, сразу после еды большинство мужчин уснут, оставив ему несколько минут покоя и некоторого подобия уединения, когда не нужно будет никого выслушивать, и когда он не будет чувствовать себя обязанным что-то предпринимать.
   У него еще не было времени подумать о новом коменданте, хотя тот являлся важной персоной в жизни заключенных. Молодой, сказал Хейес. Это могло быть хорошо, а могло быть плохо.
   Более старые офицеры, которые воевали во время якобитского восстания, относились к горцам с предубеждением - например, Богль, который заковал его в цепи, в свое время воевал под командованием Коупа. Однако молодой испуганный человек, старающийся справиться с незнакомой работой, мог оказаться более непреклонным и более деспотичным, чем самые жесткие из старых полковников. Ну, да ладно, ничего не остается, как ждать.
   Мак Дубх вздохнул и в десятитысячный раз поменял положение тела - наручники доставляли ему страшные неудобства. Он раздраженно стукнул запястьем по краю скамьи. Он был большим и сильным, и вес кандалов не угнетал его, но они ужасно мешали ему при работе. Но хуже всего была невозможность развести руки на ширину более восемнадцати дюймов; это вызывало судорогу и стеснение глубоко в мускулах его груди и спины, которые оставляли его только тогда, когда он спал.
   - Мак Дубх, - произнес тихий голос возле него, - позволь, несколько слов на ухо.
   Он открыл глаза и увидел, что рядом на скамью уселся Ронни Сазерленд; слабое мерцание очага освещало его заостренное лисье лицо, полное решимости.
   - Да, Ронни, конечно.
   Он сел прямо и выбросил из головы мысли о новом коменданте и о кандалах.
  
   "Дорогая матушка", - написал Джон Грэй этой ночью.
   "Я благополучно прибыл к новому месту службы и нашел его довольно комфортабельным. Полковник Куори, мой предшественник - вы помните, он племянник герцога Кларенса? - приветствовал меня и ввел в курс дела. У меня превосходный слуга, и хотя поначалу многое в Шотландии мне показалось странным, я уверен, что со временем найду этот опыт интересным. На ужин мне подали то, что стюард назвал "хаггисом". Спросив, я выяснил, что это был внутренний орган овцы, набитый овсом и еще несколькими неопознаваемыми сортами мяса. Хотя я понимал, что шотландцы почитают это блюдо деликатесом, я отослал его назад на кухню и попросил принести вместо него отварное седло барашка. Поужинав таким образом - довольно скромно, надо сказать - и изнуренный долгим путешествием, о деталях которого я сообщу вам как-нибудь в другой раз, я отправляюсь на покой, оставляя дальнейшее описание моего окружения - с которым я из-за темноты еще недостаточно хорошо ознакомился - для следующего сообщения".
   Он сделал паузу, постукивая пером по промокательной бумаге. Острие оставило на ней маленькие пятнышки чернил, и он рассеяно стал соединять их линиями, изобразив некую многолучевую фигуру.
   Осмелится ли он спросить о Джордже? Не задать прямой вопрос, нет, но сосласться на его семью, спросить мать, сталкивалась ли она в последнее время с леди Эверет, и может ли он попросить ее напомнить о себе ее сыну?
   Он вздохнул и добавил еще одну линию к нарисованной фигуре. Нет. Его мать была не осведомлена о подоплеке возникшей ситуации, но муж леди Эверет вращался в военных кругах. Влияние его брата могло свести сплетни до минимума, однако Эверет мог уловить даже легкий намек и был достаточно сообразительным, чтобы сложить два и два. Только одно его неосторожное слово жене относительно Джорджа, и от леди Эверет узнает его мать ... Вдовствующая графиня Мелтон вовсе не была дурой.
   Она хорошо понимала, что он попал в немилость; молодых многообещающих офицеров, пользующихся благосклонностью начальства, не отправляют на задворки Шотландии, чтобы наблюдать за перестройкой незначительной тюремной крепости. Но его брат Гарольд объяснил эту немилость несчастными сердечными делами, намекая на некие деликатные обстоятельства, чтобы предотвратить все расспросы с ее стороны. Она, вероятно, решила, что он связался с женой полковника или содержал проститутку.
   Несчастные сердечные дела! Он мрачно улыбнулся, макая перо в чернила. Возможно, Хэл был более проницателен, чем он предполагал, если описал их таким образом. Его сердечные дела были несчастны со времени смерти Гектора в Каллодене.
   С воспоминанием о Каллодене к нему вернулась мысль о Фрейзере, которой он избегал весь день. Он перевел взгляд от промокашки к папке со списком заключенных, покусывая губу. Он испытывал желание открыть папку и прочесть там его имя, но какой в этом смысл? В Горной Шотландии, может быть, найдется дюжина мужчин по имени Джеймс Фрейзер, но только один из них известен как Красный Джейми.
   Он почувствовал, как горячая волна прокатилась по его телу, и она была вызвана не близостью огня. Тем не менее, он встал и подошел к окну, вдыхая вечерний воздух полной грудью, словно холодный поток мог очистить его память.
   - Прошу прощения, сэр, хотите, чтобы вашу кровать согрели?
   Услышав сзади шотландскую речь, он вздрогнул и, круто развернувшись, увидел в дверях растрепанную голову заключенного, прислуживающего в его апартаментах.
   - О! Э, да. Спасибо ... МакДонелл, - сказал он с сомнением.
   - МакКей, милорд, - поправил его мужчина, не выразив возмущения, и голова исчезла.
   Грэй вздохнул. Сегодня ничего нельзя было сделать. Он возвратился к столу, собрал папки и убрал их на место. Лучистая фигура, которую он нарисовал на промокательной бумаге, была похожа на одну из шипастых булав, которыми древние рыцари крушили головы своих врагов. Он чувствовал себя так, словно проглотил что-то подобное этой булаве, хотя скорее всего это было расстройство желудка, вызванное недоваренной бараниной.
   Он покачал головой, подтянул к себе письмо и подписал его торопливо.
   "Со всей любовью, ваш покорный сын, Джон У. Грэй".
   Он стряхнул песок с подписи, запечатал его перстнем и отложил для отправки завтра утром.
   Поднявшись, он некоторое время стоял в сомнении, рассматривая темные просторы кабинета. Это была большая холодная комната, практически пустая, в ней был только огромный стол и несколько стульев. Он дрожал от холода. Несильного жара брикетов торфа в очаге было недостаточно, чтобы обогреть огромный объем пространства, особенно, когда из открытого окна проникал холодный влажный воздух.
   Он снова взглянул на список заключенных. Потом нагнулся, вытянул нижний ящик и вытащил из него коричневую стеклянную бутылку. Он потушил свечу и направился к кровати при тусклом свете от огня в очаге.
  
   Смешанный эффект усталости и виски должен был сразу же усыпить его, однако сон не спешил, он реял над кроватью, словно летучая мышь, но не спускался вниз. Каждый раз, когда Грэй начинал погружаться в сон, видение Карриарика вставало перед его глазами, сон покидал его, и он лежал с широко-открытыми глазами, потный, с громко бьющимся сердцем.
   Ему было тогда шестнадцать лет, и он был страшно взволнован своей первой военной кампанией. Он еще не получил офицерский чин, но его брат Хэл взял его в свой полк, чтобы он набирался опыта армейской службы.
   Полк, двигающийся на соединение с войском Коупа возле Престонпанса, расположился лагерем в окрестностях темного шотландского леса. Джон был слишком возбужден, чтобы уснуть. Какое оно будет, его первое сражение? Коуп был великим генералом, все друзья Хэла говорили так, но солдаты возле костров рассказывали страшные истории о свирепых горцах и их кровавых палашах. Не испугается ли он, столкнувшись с грозной атакой горцев?
   Он не мог рассказать о своих страхах даже Гектору. Гектор любил его, но Гектору было двадцать лет; высокий, мускулистый, бесстрашный, он был лейтенантом и рассказывал потрясающие истории о битвах, в которых он сражался во Франции.
   Он до сих пор не знал, стремился ли он подражать Гектору или хотел произвести на него впечатление, когда решился на тот поступок. В любом случае, когда он увидел в лесу горца и признал его, как известного из листовок Красного Джейми, он решил убить его или захватить в плен.
   Ему приходила в голову мысль вернуться в лагерь за помощью, но мужчина был один - по крайней мере, Джон так думал - ничего не опасался и, сидя на поваленном стволе, спокойно ел кусок хлеба.
   Вытащив нож из-за пояса, Грэй стал тихо красться сквозь лес к сияющей рыжей голове. Рукоятка ножа была скользкой в его руке, а в голове проносились мысли о славе и похвале Гектора.
   Он обхватил рукой шею шотландца, стремясь придушить его, и взмахнул ножом, а потом ...
   Лорд Джон Грэй сбросил одеяло, разгоряченный воспоминанием.
   Они упали на землю, перекатываясь по шелестящим дубовым листьям, хватаясь за нож, награждая друг друга тумаками, борясь за свою жизнь.
   Сначала шотландец был внизу, затем извернувшись каким-то образом, оказался сверху. Однажды Грэю довелось потрогать гигантского питона, которого друг его дяди привез из Индии. И объятия Фрейзера были точно такие же - гибкие, гладкие и страшно сильные; словно мускулистые кольца питона, они были повсюду.
   Он был унизительно брошен на землю, лицом в сухие листья, с руками, завернутыми за спину. В агонии страха - а он был уверен, что его убьют - он с силой дернул заломленную руку, кость треснула с черно-красным взрывом боли, и он потерял сознание.
   Он пришел в себя некоторое время спустя, обнаружив, что лежит прислоненный к дереву, а вокруг стоят свирепые горцы в пледах. Посредине их стоял Красный Джейми Фрейзер ... и женщина.
   Грэй сжал зубы. Проклятая женщина! Если бы не она ... Бог знает, как бы все вышло. Вышло так, что она заговорила. Она была англичанкой и леди, если судить по ее речи, и он - каким же идиотом он был! - тут же решил, что она была пленницей порочных горцев, похищенная, без сомнения, с целью изнасилования. Все говорили, что горцы предаются грабежам при любой возможности и с удовольствием лишают чести англичанок; как он мог думать иначе!
   И лорд Грэй, шестнадцати лет от роду, полный до краев полковыми понятиями о галантности и благородстве, избитый и израненный, борясь с болью от сломанной руки, вступил в переговоры, пытаясь спасти ее. Фрейзер, высокий и насмешливый, играл с ним, как кот с мышонком, раздевая перед ним женщину, чтобы вытянуть у него сведения о полке его брата. А после того, как он рассказал о расположении и численности полка, Фрейзер со смехом заявил, что женщина была его женой. Они все смеялись, он и сейчас мог отчетливо слышать оскорбительный смех шотландцев.
   Грэй перевернулся, раздраженный неудобным матрацем. Что еще хуже, вместо того, чтобы убить его, Фрейзер привязал его к дереву, где он и был найден утром своими друзьями. Между тем люди Фрейзера посетили лагерь, воспользовавшись его информацией, и вывели из строя пушку, которую они транспортировали для Коупа.
   Конечно, все было раскрыто, и хотя его оправдали из-за его молодости и статуса штатского, он стал парией и объектом презрения в полку. Никто не разговаривал с ним за исключением брата и ...Гектора. Верного Гектора.
   Он вздохнул, прижимаясь щекой к подушке. Мысленным взором он все еще мог видеть его. Темноволосого и голубоглазого, с постоянной улыбкой на нежных губах. Прошло уже десять лет, как Гектор погиб в Каллодене, изрубленный палашами горцев, но Джон до сих пор иногда просыпался с телом, выгнутым от конвульсий, ощущая его прикосновение.
   И теперь это. Он боялся этого назначения, боялся этих шотландцев, их грубых голосов, потрясенный памятью о том, что они сделали с Гектором. Но никогда, даже в самых диких предположениях, он не думал, что снова встретит Джеймса Фрейзера.
   Горящий в очаге торф превратился в горячий пепел, потом остыл, и за окном тьма уступила место угрюмой серости дождливого шотландского рассвета. А Джон Грэй все еще лежал без сна, уставившись горящими глазами на закопченные балки над его головой.
  
   Утром Грэй встал не выспавшимся, но с четко определенным решением. Он был здесь. Фрейзер был здесь. И в обозримом будущем ни один из них не сможет покинуть крепость. Он также не сможет избежать с ним встреч - менее чем через час он должен говорить с заключенными, а потом он должен регулярно проводить осмотры - но никогда он не будет встречаться с ним наедине. Если он сможет держать этого человека на расстоянии, то сможет взять верх над своими страхами, которые тот растревожил. И своими чувствами.
   В то время, как воспоминания о прошлом унижении и гнев не давали ему уснуть ночью, еще один аспект существующей ситуации не давал уснуть ему на рассвете. К нему пришло медленное осознание того, что Фрейзер был теперь его пленником, больше не мучитель, а заключенный такой же, как и все, целиком находящийся в его милости.
   Он позвонил слуге и прошлепал к окну посмотреть погоду, морщась от ощущения холодного каменного пола под его босыми ногами.
   Конечно же, шел дождь. Внизу во внутреннем дворе заключенные, уже промокшие до костей, собирались в команды. Трясясь от холода в одной рубашке, Грэй втянул голову и наполовину прикрыл окно, достигнув, таким образом, компромисса между смертью от удушья и смертью от холода.
   Видения мести заставляли его ворочаться в кровати без сна в то время, как рассвет высветлял окно, а дождь стучал по подоконнику. Мысли о Фрейзере, закованном в промерзшей одиночной камере, раздетом догола зимними холодными ночами, о Фрейзере, которого кормят помоями и порют плетьми во дворе тюрьмы, не давали ему покоя. Все его шотландское высокомерие исчезнет, уступив место раболепному унижению, и только от слова Грэя будет зависеть облегчение его страданий.
   Да, он думал об этих вещах, воображал их в ярких деталях, упивался ими. Он мысленно слышал, как Фрейзер умолял его о милосердии, и воображал себя надменным и презрительным. Он думал об этом, и острое чувство отвращения к самому себе сжимало его живот.
   Что бы ни сделал он Грэю в прошлом, теперь он был поверженным врагом, военнопленным короны, а значит теперь он, Грэй, несет за него ответственность, и его безопасность - дело чести Грэя.
   Слуга принес горячей воды для бритья. Он обмыл щеки, чувствуя, как тепло успокаивает его, усмиряя лихорадочные ночные фантазии. Именно фантазии, вдруг осознал он, и это понимание принесло ему некоторое облегчение.
   Вероятно, встретившись с Фрейзером в сражении, он получил бы дикое удовольствие, убив или хотя бы изувечив его. Но непреложным являлся тот факт, что пока Фрейзер был его заключенным, он не мог, не лишив себя чести, причинить ему вред. Пока он брился и с помощью слуги одевался, он пришел в себя настолько, что стал находить некий мрачный юмор в сложившейся ситуации.
   Его глупое поведение в Карриарике спасло жизнь Фрейзеру в Каллодене. И сейчас, когда долг чести оплачен, а беспомощный Фрейзер полностью в его власти, можно сказать, что тот находится в полной безопасности. Потому что были ли они глупыми или мудрыми, наивными или опытными, все Грэи были людьми чести.
   Чувствуя себя несколько лучше, он спокойно встретил свой пристальный взгляд в зеркале, поправил парик и пошел завтракать, прежде чем провести первую встречу с заключенными.
  
   - Вам подать ужин в гостиной или сюда?
   Голова МакКея, как всегда растрепанная, просунулась в двери кабинета.
   - Хм? - пробормотал Грэй, поглощенный бумагами, разложенными на столе.
   - О, - произнес он, поднимая голову. - Сюда, пожалуйста.
   Он неопределенно махнул рукой куда-то в угол стола и возвратился к своей работе, даже не взглянув на принесенный поднос с едой.
   Куори не шутил, когда говорил о документах. Только одни продукты требовали бесконечных заявок и счетов - и будьте добры, сделайте копии всех счетов и заявок для Лондона - и кроме того, сотни различных необходимых вещей для заключенных, охранников, мужчин и женщин из деревни, нанятых для работы на кухне и уборки бараков. Весь рабочий день он только что и делает, что пишет и подписывает заявки. Ему совершенно необходимо найти писца, иначе он умрет от полнейшей тоски.
   "Двести фунтов пшеничной муки, - написал он, - для нужд заключенных. Шесть больших бочек пива для казарм". Его обычно изящный почерк быстро испортился, превратившись в простые каракули, его элегантная витиеватая подпись сократилась до "Д.Грэй".
   Он положил перо и со вздохом закрыл глаза, массируя пальцами между бровями. За время его пребывания здесь солнце не потрудилось появиться ни разу, а от работы целыми днями при свечах в дымной комнате глаза его горели, как раскаленные угли. Его книги прибыли еще вчера, но он даже не распаковал их, слишком утомленный к вечеру, чтобы заниматься чем-нибудь, кроме как вымыть усталые глаза холодной водой и лечь спать.
   Услышав небольшой шуршащий звук, он резко открыл глаза. Большая рыжая крыса сидела на углу его стола, держа в передних лапках кусок сливового пирога. Крыса не двигалась, просто задумчиво разглядывала его, подергивая усиками.
   - Ну и ну! Лопни мои глаза! - воскликнул Грэй в удивлении. - Эй, ты, негодяйка! Это мой ужин!
   Крыса все также задумчиво грызла пирог, уставившись на майора яркими глазами-бусинками.
   - Вон отсюда!
   Разъяренный Грэй схватил первый попавшийся под руку предмет и запустил его в крысу. Пузырек чернил разбился о каменный пол, черные брызги разлетелись по кабинету, испуганная крыса спрыгнула со стола и стремительно помчалась к двери, прошмыгнув между ног побледневшего от страха МакКея, который сунулся в кабинет, чтобы выяснить причину шума.
   - В тюрьме есть кошки? - сердито спросил Грэй, вываливая содержимое подноса в корзину для бумаг, находящуюся под столом.
   - Да, сэр, в складских помещениях есть кошки, - ответил МакКей, ползая на четвереньках и вытирая чернильные брызги.
   - Хорошо, будь любезен, притащи одну сюда, - сказал Грэй. - Немедленно.
   Он крякнул от отвращения, вспомнив неприлично голый хвост крысы, который небрежно лежал на его тарелке. Он, конечно, встречал много крыс в полях, но чтобы одна из них покушалась на его собственный ужин прямо на его глазах! Эта наглость приводила его в бешенство.
   Он подошел к окну и стоял там, пытаясь остудить голову свежим воздухом, пока МакКей убирался в кабинете. Опускались сумерки, заполняя внутренний двор тюрьмы фиолетовыми тенями. Стены тюремного крыла напротив выглядели еще более холодными и более тоскливыми, чем обычно.
   Несколько людей двигались от кухонного крыла в направлении камер, они катили ручные тележки, на которых стояли большие дымящиеся бадьи с овсянкой, лежали буханки хлеба, покрытые холстом от дождя. По крайней мере, у бедняг будет горячая еда после промозглого дня работы в каменоломне.
   Когда он отворачивался от окна, ему в голову пришла неожиданная мысль.
   - В камерах много крыс? - спросил он у МакКея.
   - Да, сэр, очень много, - ответил заключенный, махнув последний раз тряпкой по порогу. - Сказать повару, чтобы приготовил новый поднос, да, сэр?
   - Пожалуйста, - сказал Грэй. - А потом, мистер МакКей, будьте так добры, обеспечьте каждую камеру кошкой.
   МакКей встал с сомневающимся видом. Грэй прекратил собирать разбросанные бумаги.
   - Что-то не так, МакКей?
   - Нет, сэр, - медленно ответил МакКей. - Только эти маленькие твари уничтожают майских хрущей. И со всем уважением, сэр, я не думаю, что людям понравится, если кошки съедят всех крыс.
   Грэй уставился на мужчину, чувствуя легкую тошноту.
   - Заключенные едят крыс? - спросил он, живо вспомнив острые желтые зубы, грызущие его сливовый пирог.
   - Только если посчастливиться поймать их, - сказал МакКей. - Может быть, кошки, в конце концов, будут им полезны. На сегодня все, сэр?
  
  9
  БРОДЯГА
  
   Грэй придерживался своего решения не замечать Джеймса Фрейзера около двух недель, пока из деревни Ардсмуир не прибыл посыльный с новостями, которые все изменили.
   - Он еще жив? - резко спросил он человека. Посыльный, один из работающих в тюрьме жителей деревни, кивнул.
   - Я сам видел, сэр, как его принесли в "Липу". За ним ухаживают, но я не думаю, что это ему сильно поможет, если вы понимаете, о чем я, - он со значением приподнял одну бровь.
   - Я понимаю, - ответил Грэй коротко. - Спасибо, мистер ...
   - Элисон, сэр, Руфус Элисон, ваш покорный слуга.
   Мужчина взял предложенный шиллинг, поклонился и, не надевая шляпу, которую он держал в руке, удалился.
   Грэй сидел за столом, уставившись в свинцово-серое небо. Солнца он не видел практически со дня своего приезда. Он постукивал пером по столу, не обращая внимания на то, что от такого обращения его заостренный кончик сломался.
   Упоминания о золоте было достаточно, чтобы любой человек навострил уши, а он в особенности.
   Мужчину нашли этим утром, он блуждал в торфянике вблизи деревни. Одежда его промокла от морской воды, и он бредил от лихорадки.
   Он говорил беспрестанно с тех пор, как был найден, но по большей части это было нечто невразумительное. Мужчина, по всей видимости, был шотландцем, но говорил он на смеси французского и гэльского, со случайными вставками английских слов. И одной из этих вставок было слово "золото".
   Сочетание шотландцев, золота и французского языка в этой части страны наводило только на одну мысль, известную всем, кто был свидетелем последних дней якобитского восстания. О французском золоте. Золотые слитки, которые якобы Людовик Французский тайно направил своему кузену, Чарльзу Стюарту. Правда, слишком поздно.
   По одним слухам, французское золото было спрятано армией горцев во время их последнего отступления на север перед заключительным актом трагедии в Каллодене. По другим - золото никогда не было доставлено Чарльзу Стюарту, его спрятали в пещере, вблизи того места на северо-западном побережье, куда оно прибыло из Франции.
   Одни говорили, что сведения об этом месте утрачены, так как его хранитель погиб в Каллодене. Другие - что тайна о месте нахождения золота хранится среди членов какой-то горской семьи. Как бы там не было, золота никто не видел. Пока.
   Французский и гэльский. Грэй знал разговорный французский, которому он научился во время военных кампаний во Франции, но ни он и никто из его офицеров не говорили на гэльском, за исключением сержанта Гриссома, который знал на этом языке несколько слов, усвоенных им в детстве от шотландской няни.
   Он не мог доверять людям из деревни. Нет, если в этом рассказе был хоть какой-нибудь смысл. Французское золото! Не касаясь его ценности, как сокровища, которое, в любом случае, принадлежит Короне, для Джона Уильяма Грэя оно представляло значительный личный интерес. Найти этот полумифический клад означало для него избавление от Ардсмуира, возвращение назад в Лондон, к цивилизации. Всякий позор померк бы в блеске этого золота.
   Он укусил кончик затупленного пера, чувствуя, как оно хрустнуло между его зубами.
   Проклятие. Если никто из деревенских и никто из офицеров, тогда ... заключенный. Да, конечно. Заключенный не сможет воспользоваться информацией в своих собственных целях.
   И опять проклятие. Все заключенные знали гэльский, некоторые знали английский, но только один заключенный, кроме всего прочего, говорил по-французски. "Он образованный человек", вспомнились ему слова Куори.
   - Черт, черт, черт! - бормотал Грэй. Ничего не поделаешь. Элисон сказал, что бродяга очень болен, и времени на поиски других вариантов нет. Он выплюнул кусочек пера.
   - Брэйм, - завопил он.
   Удивленный капрал просунул голову в дверь.
   - Да, сэр?
   - Приведите заключенного по имени Джеймс Фрейзер. Немедленно!
  
   Комендант стоял за столом, ухватившись за него, словно тот был последним бастионом защиты. Его вцепившиеся в дерево руки были влажны, а белый воротничок мундира давил горло.
   Его сердце сделало яростный скачок, когда дверь открылась. Вошел шотландец, тихо позвякивая кандалами, и остановился перед столом. Все свечи были зажжены, и в кабинете было светло, почти как днем, хотя за окном уже стемнело.
   Он, конечно, видел Фрейзера несколько раз, когда тот стоял на тюремном дворе вместе с другими заключенными с рыжей головой и плечами, возвышающимися над толпой, но никогда достаточно близко, чтобы разглядеть его лицо.
   Он выглядел по-другому. Это стало для Грэя и шоком, и облегчением - слишком долго он помнил то чисто выбритое лицо с выражением угрозы и насмешки на нем. Этот мужчина имел короткую бороду; лицо его было спокойное, но настороженное. И хотя яркие синие глаза оставались все теми же, в них не появилось ни намека на то, что он узнал Грэя. Он молча стоял перед столом, ожидая.
   Грэй откашлялся. Хотя сердце его колотилось, как бешенное, он смог говорить спокойно.
   - Мистер Фрейзер, - начал он. - Я благодарю вас, что вы пришли ...
   Шотландец промолчал и вежливо склонил голову, но его глаза сказали, что фактически у него не было выбора.
   - Несомненно, вы задаетесь вопросом, зачем я послал за вами, - продолжил Грэй. Он чувствовал, что речь его звучала невыносимо напыщенно, но ничего не мог поделать. - Я нахожу, что возникла ситуация, когда мне необходима ваша помощь.
   - В чем дело, майор?
   Голос был тот же самый - глубокий и отчетливый, отмеченный характерными горскими переливами.
   Грэй глубоко вздохнул, опершись на стол. Он предпочел бы что-нибудь другое, чем просить помощи именно у этого человека. Но выбора не было. Фрейзер был единственной возможностью.
   - В торфяниках возле побережья был найден бродяга, - начал он осторожно. - Он, кажется, серьезно болен, и он бредит. Однако ... вещи, о которых он говорит, по-видимому, представляют ... хм, существенный интерес для Короны. Я собираюсь поговорить с ним и выяснить, кто он такой, и насколько достоверна его информация.
   Он сделал паузу, но Фрейзер молчал, выжидая.
   - К сожалению, - Грэй испустил еще один вздох, - указанный человек, как я слышал, говорит только на смеси французского и гэльского, и знает лишь несколько слов по-английски.
   Одна из рыжих бровей шотландца приподнялась. Его лицо совсем не изменило выражения, но было очевидно, что он ухватил суть дела.
   - Понимаю, майор, - мягкий голос шотландца был полон иронии. - И вы бы хотели, чтобы я переводил вам то, что он скажет.
   Грэй, не доверяя своему голосу, просто коротко кивнул.
   - Боюсь, я должен отказаться, майор, - Фрейзер говорил почтительно, но в блеске его глаз не было и намека на уважение. Рука Грэя судорожно сжалась на медном ноже для вскрытия писем.
   - Вы отказываетесь? - произнес он. Он еще крепче сжал нож, чтобы удержать голос спокойным. - Я могу спросить почему, мистер Фрейзер?
   - Я заключенный, майор, - ответил шотландец вежливо, - не переводчик.
   - Ваша помощь ... будет оценена, - сказал Грэй, пытаясь придать словам значимость, не прибегая к прямому подкупу. - В противном же случае, - тон его стал твердым, - отказ выполнить законное требование ...
   - Незаконно требовать от меня услуг или угрожать мне, майор, - голос Фрейзера был куда более твердым, чем у Грэя.
   - Я не угрожал вам!
   Край ножа врезался в его руку, и он был вынужден ослабить хватку.
   - Нет? Я рад это слышать.
   Фрейзер повернулся к двери.
   - В таком случае, майор, я желаю вам доброй ночи.
   Грэй многое бы отдал, чтобы позволить ему просто уйти. Однако долг требовал.
   - Мистер Фрейзер!
   Шотландец остановился, не доходя нескольких шагов до двери, но не обернулся.
   Грэй сделал глубокий вдох, успокаивая себя.
   - Если вы окажете мне помощь, я прикажу снять с вас кандалы.
   Фрейзер стоял совершенно неподвижно. Грэй мог быть молодым и неопытным, но он был весьма наблюдателен, и неплохо разбирался в людях. Грэй видел, как приподнялась голова заключенного, усилилось напряжение в его плечах, и почувствовал, что беспокойство, охватившее заключенного, когда тот услышал о бродяге, немного ослабло.
   - Мистер Фрейзер? - спросил он.
   Очень медленно шотландец повернулся к нему. Его лицо было совершенно невыразительно.
   - Мы заключили сделку, майор, - произнес он спокойно.
  
   Было уже далеко за полночь, когда они въехали в Ардсмуир. Ни в одном из домов не горел огонь, и Грэй задался вопросом, что жители подумали, заслышав стук копыт и бряцание оружия - слабое эхо рейдов английских войск, промчавшихся по Горной Шотландии десять лет назад.
   Бродягу принесли в гостиницу "У липы", которая называлась так из-за большой липы, когда-то растущей во дворе, и которая являлась не только самым большим, но и единственным деревом на тридцать миль в округе. Сейчас от нее остался только широкий пень; липа, как и многое другое, погибла после Каллодена, пущенная войсками Камберленда на дрова, но название осталось.
   В дверях Грэй остановился и повернулся к Фрейзеру.
   - Вы не забудете условия нашего соглашения?
   - Нет, - ответил Фрейзер коротко и прошел мимо.
   Взамен избавления от кандалов Грэй потребовал три вещи. Во-первых, Фрейзер не будет пытаться сбежать во время поездки. Во-вторых, Фрейзер был обязан дать правдивый отчет обо всем, что расскажет бродяга. И, в-третьих, Фрейзер дает слово джентльмена, что не будет говорить ни с кем, кроме Грэя, о том, что он услышит.
   Их встретил приглушенный шум гэльских голосов, возглас удивления владельца гостиницы, когда он увидел Фрейзера, и уважения при виде красного плаща за ним. Хозяйка стояла на лестнице с плошкой в руке, дающей неверный свет, от которого вокруг нее плясали тени.
   Грэй, вздрогнул, положив ладонь на руку хозяина.
   - Кто это?
   На лестнице, словно призрак, появилась вторая черная фигура.
   - Это священник, - сказал Фрейзер спокойно. - Значит, человек умирает ...
   Грэй вздохнул, стараясь успокоить себя и приготовиться к тому, что случится.
   - Тогда, нам нельзя терять времени, - твердо сказал он, ставя ногу на ступеньку. - Давайте поднимемся.
  
   Человек умер перед рассветом. Фрейзер держал одну его руку, священник - другую. Пока священник, наклонившись над телом, бормотал что-то по-гэльски и на латыни, делая папистские знаки, Фрейзер сидел, откинувшись на спинку стула, все еще продолжая держать хилую руку покойника.
   Огромный шотландец просидел рядом с мужчиной всю ночь, слушая, ободряя, успокаивая. Грэй оставался около двери, не желая тревожить больного видом красного мундира, удивленный и странно растроганный мягкостью Фрейзера.
   Сейчас Фрейзер положил тонкую морщинистую руку на грудь покойника и сделал такой же знак, что и священник, дотронувшись поочередно до лба, сердца и обоих плеч в подобии знака креста. Он открыл глаза и встал на ноги, почти задевая головой низкие стропила. Коротко кивнув Грэю, он пошел впереди него вниз по лестнице.
   - Сюда, - Грэй указал жестом на двери пивной, пустынной в этот час. Буфетчица с сонными глазами развела огонь в очаге и принесла им хлеба и пиво, потом ушла, оставив их одних.
   Он подождал, пока Фрейзер подкреплялся.
   - Ну, мистер Фрейзер?
   Шотландец отставил свою оловянную кружку и вытер рот рукой. Бородатый, с длинными волосами, аккуратно заплетенными в косу, он не выглядел растрепанным после долгой бессонной ночи, но под его глазами залегли темные усталые круги.
   - Хорошо, - произнес он. - В этом мало смысла, майор, - добавил он, предупреждая, - но вот что он мне рассказал.
   И он старательно все пересказал, делая паузы время от времени, чтобы найти нужное слово или смысл гэльского выражения. Грэй слушал с усиливающимся чувством разочарования. Фрейзер был прав - в этом было мало смысла.
   - Белая ведьма? - прервал его Грэй. - Он говорил о белой ведьме? И тюленях?
   Это звучало не более бессмысленно, чем все остальное, тем не менее, он не мог не переспросить.
   - Да, он говорил.
   - Повторите снова, - приказал Грэй. - Как можно точнее, будьте так добры, - добавил он.
   Он вдруг с удивлением понял, что чувствовал себя уютно рядом с этим человеком. Частично это объяснялось сильной усталостью - все его чувства оцепенели после бессонной ночи, проведенной рядом с умирающим человеком.
   Вся ночь казалась Грэю нереальной, также как и то, что он сидел в этот тусклый рассветный час в сельской таверне, разделяя кувшин пива с Красным Джейми Фрейзером.
   Фрейзер повиновался, говоря медленно, иногда останавливаясь, чтобы лучше вспомнить. Различаясь несколькими словами тут или там, его рассказ был идентичен первому, и те части рассказа, которые Грэй мог понять сам, были переведены правильно.
   Он обескуражено покачал головой. Тарабарщина какая-то. Это точно было бредом умирающего человека. Если когда-либо этот человек видел золото - а, скорее всего, это действительно было так - понять из его лихорадочного лепета, когда и где он видел его, было невозможно.
   - Вы действительно уверены, что это все, что он сказал?
   Грэй хватался за маленькую надежду, что, быть может, Фрейзер что-то упустил, какую-то фразу, какую-то маленькую зацепку, которые помогут им выйти на след золота.
   Рукав рубашки Фрейзера спустился, когда он поднял кружку. В сером свете раннего утра Грэй увидел широкую темную полосу содранной кожи вокруг его запястья. Фрейзер, заметив, что он смотрит, поставил кружку на стол, и иллюзия дружеских отношений разрушилась.
   - Я держу свое слово, майор, - с холодной формальностью произнес он, поднимаясь. - Мы возвращаемся?
   Некоторое время они ехали в молчании. Фрейзер, глубоко поглощенный своими мыслями, и Грэй, погруженный в свою усталость и разочарование. Они остановились освежиться около маленького ручейка, как только солнце взошло над холмами.
   Грэй попил воды и плеснул ее в лицо, чувствуя, как шок от холода мгновенно вернул его к жизни. Он бодрствовал двадцать четыре часа и чувствовал себя заторможенным и поглупевшим.
   Фрейзер также бодрствовал двадцать четыре часа, но на нем это не отражалось. Он деловито ползал вокруг ручейка на четвереньках, срывая какой-то водяной сорняк.
   - Что вы делаете, мистер Фрейзер? - спросил Грэй в некотором замешательстве.
   Фрейзер взглянул на него, немного удивленный, но ни в коей мере не смущенный.
   - Я собираю водяной кресс, майор.
   - Я вижу это, - сказал раздраженно Грэй. - Зачем?
   - Чтобы есть, майор, - ответил Фрейзер ровно. Он взял свою грязную сумку и положил в нее капающую зеленую массу.
   - Действительно? Разве вас недостаточно хорошо кормят? - безучастно спросил Грэй. - Я никогда не слышал, чтобы люди ели водяной кресс.
   - Он зеленый, майор.
   В своем утомленном состоянии у майора возникло подозрение, что над ним издеваются.
   - И какого же еще цвета этот сорняк должен быть? - сердито спросил он.
   Рот Фрейзера немного дернулся, казалось, он мысленно обсуждает что-то с самим собой. Наконец, он пожал плечами, вытирая мокрые руки о свои брюки.
   - Я имел в виду, майор, что зелень предотвращает цингу и потерю зубов. Мои люди едят зелень, которую я добываю, а кресс на вкус лучше многих растений, которые я могу собрать на торфяниках.
   Грэй почувствовал, что его брови ползут вверх.
   - Зеленые растения останавливают цингу? - выпали он. - Откуда у вас эта идея?
   - От моей жены! - отрывисто сказал Фрейзер. Он резко отвернулся и стоял, завязывая сумку быстрыми резкими движениями.
   Грэй не смог не поинтересоваться.
   - Ваша жена, сэр, где она?
   Ответом ему был темный пламень ярко-синих глаз, пронзивший его до мозга костей своей потрясающей интенсивностью.
   "Возможно, вы слишком молоды, чтобы знать власть ненависти и отчаяния", услышал он голос Куори в своей памяти. Нет, он не был слишком молод, он сразу же признал их в глазах Фрейзера.
   Это длилось одно мгновение, и снова обычная завеса холодной вежливости опустилась на его лицо.
   - Моя жена ушла, - сказал Фрейзер, снова отворачиваясь так внезапно, что это граничило с грубостью.
   Неожиданное и странное чувство охватило Грэя. Частично, это было облегчение. Женщина, которая была причиной и участницей его унижения, была мертва. Частично, это было сожаление.
   Они молчали всю дорогу до Ардсмуира.
  
   Три дня спустя Джейми Фрейзер сбежал. Сбежать из Ардсмуира не представляло большого труда, однако до сего дня побегов не было: заключенным просто некуда было бежать. В трех милях от тюрьмы находились гранитные утесы побережья, с трех других сторон на мили и мили простирались голые вересковые пустоши.
   Когда-то человек мог уйти в верески под защиту своего клана и родственников. Но кланы были разогнаны, родственники убиты, а пленные были заключены далеко от своих родных мест. Голодная смерть в пустошах была едва ли лучшей альтернативой заключению в тюремной камере. Побег не стоил того ... для любого, но не для Джейми Фрейзера, у которого, очевидно, были на то свои причины.
  
   Лошади драгунов двигались вдоль дороги. Хотя окружающая вересковая пустошь выглядела гладкой, как бархатное одеяло, пурпурный вереск был только тонким слоем, скрывающим влажный болотный торф. Даже олени передвигались по этой болотистой местности, придерживаясь безопасных троп. Вот и сейчас Грэй мог видеть в миле от них четырех животных, к тонким силуэтам которых вела линия следов не шире, чем нить.
   Фрейзер, конечно, был без лошади. Это означало, что сбежавший заключенный мог оказаться в любом месте пустоши, следуя по оленьим тропам.
   Долг Грэя заключался в том, чтобы преследовать и попытаться поймать заключенного. Однако нечто большее, чем долг, заставило его оголить гарнизон, организовав группу захвата, которую он гнал вперед с короткими остановками на отдых и еду. Долг, конечно, а также настойчивое желание найти французское золото, получить одобрение начальства ... и положить конец этой шотландской ссылке. Но, кроме того, был гнев и странное чувство, что его предали.
   Грэй не мог понять, сердился ли он больше на Фрейзера, потому что тот нарушил свое слово, или на себя, потому что был дураком, поверив, что горец обладает чувством чести, равным его собственному. Но как бы там не было, он сердился и решил, если нужно, обыскать каждую оленью тропу в пустоши и водворить Джеймса Фрейзера назад в тюрьму.
   Они достигли побережья на следующую ночь после целого дня бесплодного прочесывания пустоши. Туман над скалами утончился и был унесен береговым ветром. Перед ними раскинулось море, окруженное утесами и усыпанное маленькими бесплодными островами.
   Джон Грэй стоял возле лошади на вершине утеса, смотря вниз на бурное черное море. Слава Богу, была ясная ночь, и свет половинной луны раскрасил мокрые скалы, заставив их сиять, как серебряные слитки на фоне бархатных теней.
   Это было самое пустынное и безрадостное место, которое он когда-либо видел, и в то же время здесь присутствовала мрачная красота, от которой кровь стыла в жилах. Но здесь не было никаких следов присутствия Джеймса Фрейзера. И вообще никаких признаков жизни.
   Один из солдат рядом с ним издал внезапное восклицание и вытащил пистолет.
   - Вон там! - закричал он. - На скалах!
   - Не стреляй, дурак, - отозвался другой солдат, хватая руку товарища и не скрывая своего презрения. - Никогда не видел тюленей?
   - А-а ... нет, - смущенно ответил первый. Он опустил пистолет, уставившись на маленькие темные формы на скалах под ними.
   Грэй тоже никогда не видел тюленей и сейчас зачаровано смотрел на них. С далекого расстояния они были похожи на черных слизней, и лунный свет влажно переливался на их шкурах, когда они, беспокойно подняв головы, перекатываясь и извиваясь, неуклюже двигались по земле.
   Когда он был мальчиком, у его матери был плащ, сшитый из шкуры тюленя. Ему разрешили потрогать его только однажды, и он поразился, каким теплым и темным он был, словно летняя безлунная ночь. Удивительно, что такой густой и мягкий мех получался из этих мокрых существ.
   - Шотландцы называют их silkies, - сказал солдат, который признал тюленей. Он кивнул на них головой с видом владельца особенного знания.
   - Silkies? - Грэй уставился на человека с интересом. - Что еще вы знаете о них, Сайкс?
   Солдат пожал плечами, наслаждаясь вниманием.
   - Не много, сэр. Люди поблизости рассказывают о них разные истории. Они говорят, что иногда тюлень выходит на берег и сбрасывает шкуру, а под ней оказывается красавица. Если мужчина сможет найти ее шкуру и спрятать, то она не сможет вернуться в море и станет его женой. Из них получаются хорошие жены, как мне сказали.
   - По крайней мере, они всегда мокрые, - пробормотал первый солдат, и мужчины разразились диким гоготом, который разнесся среди утесов, словно хриплые крики чаек.
   - Достаточно! - Грэю пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным сквозь смех и грубые шутки.
   - Разойтись! - приказал Грэй. - Я хочу, чтобы все скалы были обысканы. Следите за лодками внизу. За этими островами достаточно места, чтобы спрятать шлюп.
   Пристыженные мужчины без возражений разошлись. Через час они вернулись, мокрые от морских брызг и поцарапанные о скалы, но без всяких вестей о Джеймсе Фрейзере или французском золоте.
   На рассвете, когда заря раскрасила мокрые скалы красными и золотыми пятнами, драгуны маленькими группами снова отправились на поиски.
   Грэй стоял возле костра на вершине утеса, наблюдая за ними. Он завернулся в плащ от ветра и периодически подкреплялся горячим кофе, который варил ему слуга.
   Человек из "Липы" пришел с побережья, его одежда была пропитана морской водой. Узнал ли что-нибудь Фрейзер из его слов, о чем он не рассказал майору, или просто решил попытать счастья, но в любом случае он должен был пойти к морю. Однако никаких признаков его пребывания на побережье не было, также как и никаких следов золота.
   - Если он пошел вдоль берега, майор, я думаю, мы его вряд ли найдем, - произнес сержант Гриссом, который подошел к нему и сейчас смотрел, как вода с шумом билась об утесы, образуя пенные водовороты. Он кивнул на разъяренные волны.
   - Это место называют Котлом дьявола, потому что он всегда кипит. Рыбаков, утонувших здесь, никогда не находят. Наверное, виноваты опасные течения, но люди говорят, что их забирает дьявол.
   - Да? - произнес Грэй холодно. Он смотрел на брызги и пену, ударяющиеся о скалы далеко внизу. - Я бы не удивился, сержант.
   Он вернулся к походному костру.
   - Отдайте приказ искать до темноты, сержант. Если ничего не найдем, завтра на рассвете возвращаемся.
  
   Грэй поднял взгляд от конской шеи, прищурившись в тусклом свете раннего утра. Глаза его распухли от торфяного дыма и постоянного недосыпания. Кости его ныли от ночей, проведенных на влажной земле.
   Дорога в Ардсмуир займет не более одного дня. Мысль о мягкой кровати и горячем ужине была восхитительна, но ему придется написать рапорт в Лондон о побеге Фрейзера и своей неспособности поймать его.
   Чувство уныния, охватившее его при осознании такой перспективы, ухудшилось болью в животе. Он поднял руку, сигнализируя остановку, и устало соскользнул на землю.
   - Ждите здесь, - приказал он своим людям и направился к небольшому пригорку в сотне футов от них, который мог предоставить ему достаточно уединения, чтобы облегчиться. Его желудок, непривычный к шотландской каше и овсяным лепешкам, которыми ему пришлось довольствоваться в походе, взбунтовался.
   В вереске пели птицы. Вдали от топота копыт и бряцанья упряжи, он мог слышать все звуки пробуждающейся пустоши. Ветер с рассветом изменился, теперь он тихо шелестел в траве, принеся с собой ароматы моря. За кустом дрока шевелилось какое-то маленькое животное. Все выглядело очень мирно.
   Поднимаясь из положения, которое слишком поздно показалось ему неприличным, он обнаружил, что смотрит прямо в лицо Джеймса Фрейзера.
   Тот был не более чем в шести футах от него. Он стоял неподвижно, словно один из оленей, овеваемый ветром, с солнцем, запутавшимся в его рыжих волосах.
   Они стояли без движения, уставившись друг на друга. Не было слышно никаких звуков, кроме шелеста морского ветра и пения жаворонков. Потом Грэй выпрямился и сглотнул, чтобы успокоить сердце, бившееся почти в горле.
   - Боюсь, что вы застали меня врасплох, - холодно сказал он, застегивая бриджи, со всем самообладанием, которое ему удалось собрать.
   Глаза шотландца, единственное, что двигалось в нем, медленно оглядели его снизу вверх. Потом он посмотрел через его плечо на шестерых солдат, направивших на них свои мушкеты. И, наконец, темно-синие глаза прямо встретились с его глазами. Уголки рта Фрейзера дернулись, и он сказал:
   - Полагаю, вы меня тоже, майор.
  
  10
  ПРОКЛЯТИЕ БЕЛОЙ ВЕДЬМЫ
  
   Джейми Фрейзер сидел на каменном полу карцера, сотрясаясь от холода и сжимая колени в напрасной попытке сохранить тепло. Он чувствовал себя так, словно уже никогда не сможет согреться. Холод моря просочился в его кости, и он все еще чувствовал удары волн на своем теле.
   Он хотел, чтобы здесь были другие заключенные - Моррисон, Хейес, Сазерленд. Не только потому, что он нуждался в их компании, но потому что жаждал тепла их тел. Студеными ночами мужчины, чтобы согреться, сбивались в кучки, вдыхая несвежее дыхание друг друга, терпя тесноту и неизбежные при этом толчки.
   Но он был один. По-видимому, его не вернут в общую камеру, пока он не будет наказан за побег. Он со вздохом прислонился к стене, болезненно ощущая, как кости позвоночника прижимаются к холодному жесткому камню, и сознавая, как уязвима плоть, покрывающая их.
   Он страшно боялся порки, но надеялся именно на это наказание. Какой бы ужасной порка не была, она быстро заканчивалась, и потому была бесконечно более терпимой, чем кандалы. Он все еще мог чувствовать, как удары молотка отдавались болью в костях рук, когда кузнец, держа его запястье на наковальне, соединял половинки оков.
   Его пальцы отыскали четки, висящие на шее. Их дала его сестра, когда он покидал Лаллиброх. Англичане не забрали четки - бусинки, сделанные из бука, не представляли для них никакой ценности.
   - Радуйся, Мария, благодати полная! - бормотал он. - Благословенна Ты между женами.
   У него не было надежды. Этот маленький желтоволосый изверг - проклятие его душе - видел и понимал, каким ужасом были для него кандалы.
   - И благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных ...
   Маленький майор заключил с ним сделку, и он выполнил ее условия. Однако майор так не думал.
   Он сдержал свою клятву, сделал все, как обещал. Передал все слова, сказанные ему бродягой, точно так, как он их услышал. В сделку не входило рассказывать англичанину о том, что он когда-то знал этого человека, или какие выводы сделал он сам из бормотания умирающего.
   Он узнал Дункана Керра сразу, хотя тот сильно постарел и изменился из-за своей смертельной болезни. До Каллодена он был арендатором Колама МакКензи, дяди Джейми. После поражения он сбежал во Францию, где с трудом зарабатывал себе на жизнь.
   - Тише, charaid16. Bi s?mhach17, - сказал он по-гэльски, опускаясь на колени возле кровати, где лежал больной. Дункан был старым человеком, его лицо было изнурено от усталости и болезни, глаза сияли неестественным лихорадочным блеском. Сначала он решил, что Дункан ушел слишком далеко по невозвратной дороге, чтобы узнать его, но изможденная рука схватила его с удивительной силой, и мужчина произнес сквозь хриплое дыхание: "mo charaid". Мой друг.
   Владелец гостиницы наблюдал за ним из-за плеча майора Грэя. Джейми наклонил голову и прошептал Дункану на ухо: "Все что вы говорите, будет передано англичанам, говорите осторожно". Глаза хозяина сузились, но он был далеко возле двери, и Джейми был уверен, что он ничего не услышал. Потом майор повернулся и приказал тому уйти, и Джейми некого стало опасаться.
   Он не мог сказать - из-за его ли предупреждения или из-за лихорадочного расстройства ума, но речь Дункана была бессвязна, воспоминания о прошлом перемешивались с настоящими событиями. Иногда он называл Джейми Дугалом, именем брата Колама, другого дяди Джейми. Иногда он декламировал стихи, иногда просто бредил. И иногда в этом бессвязном потоке слов возникало зерно смысла - или нечто большее, чем смысл.
   - Оно проклято, - шептал Дункан. - Золото проклято. Ты предупрежден, парень. Оно от белой ведьмы, для сына короля. Но цель потеряна, сын короля сбежал, а она не позволит трусу владеть золотом.
   - Кто она? - спросил Джейми. При словах Дункана его сердце подскочило, и спазм сжал горло. - Белая ведьма - кто она?
   - Она ищет храброго человека. МакКензи, это для него. Оно для них, она говорит, во имя того, кто мертв.
   - Кто эта ведьма? - снова спросил Джейми. Слово, которое использовал Дункан, было "ban-druidh" - ведьма, знахарка, белая женщина. Когда-то так называли его жену. Клэр - его белая женщина. Он судорожно сжимал руку Дункана, пытаясь скрыть свои чувства.
   - Кто? - повторил он. - Кто эта ведьма?
   - Ведьма, - бормотал Дункан, не открывая глаз. - Ведьма. Она пожирает души. Она смерть. Он мертв, МакКензи, он мертв.
   - Кто мертв? Колам МакКензи?
   - Все. Все они. Все мертвые. Мертвые! - закричал больной, вцепившись в его руку. - Колам, Дугал, Эллен.
   Внезапно он открыл глаза и уставился на Джейми. Лихорадка расширила его зрачки, и его глаза казались черными дырами.
   - Люди говорят, - вдруг сказал он удивительно ясным голосом, - что, Эллен МакКензи оставила свой дом и своих братьев, и вышла замуж за тюленя из моря. Она услышала их, да?
   Дункан улыбнулся мечтательно, его черный взгляд затуманился, всматриваясь в далекое прошлое.
   - Она услышала пение тюленей, один, два, три тюленя, она увидела их со своей башни, один, два, три тюленя, она спустилась вниз и пошла к морю, чтобы жить вместе с ними под водой. Да? Нет?
   - Так говорят, - ответил Джейми с пересохшим ртом. Эллен МакКензи была его матерью. И именно так говорили в народе, когда она тайно сбежала с Брианом Фрейзером по прозвищу Dubh - черный - мужчиной с блестящим черными, как шкура тюленя, волосами. Человеком, в честь которого его сейчас называли Мак Дубхом - сыном черного Бриана.
   Майор Грэй стоял по другую сторону кровати, сдвинув брови и вглядываясь в лицо Дункана. Англичанин не знал гэльского, Но Джейми был готов держать пари, что он знает слово "золото". Он поймал взгляд майора, кивнул и склонился к больному.
   - Золото, человек, - сказал он на французском достаточно громко, чтобы Грэй услышал. - Где золото?
   Он сильно сжал руку Дункана, надеясь передать ему предупреждение.
   Глаза Дункана закрылись, и он замотал головой по подушке, бормоча что-то, но голос был слишком слаб, чтобы разобрать слова.
   - Что он сказал? - резко спросил майор. - Что?
   - Я не знаю, - Джейми похлопал Дункана по руке, чтобы привести его в чувство. - Говори, человек; скажи мне.
   Вместо ответа было только несвязное бормотание. Глаза Дункана закатились так, что были видны только тонкие белые полоски под морщинистыми веками. В нетерпении майор наклонился и потряс его за плечо.
   - Проснитесь! - произнес он. - Говорите!
   Дункан резко открыл глаза. Взгляд его устремился мимо двух лиц, склонившихся над ним, всматриваясь куда-то вдаль.
   - Она скажет вам, - сказал он по-гэльски. - Она придет за вами.
   На долю секунды его внимание, казалось, вернулось назад в гостиницу, и его взгляд сосредоточился на мужчинах.
   - За вами обоими, - произнес он отчетливо.
   Потом он закрыл глаза, и больше ничего не говорил, только еще сильнее вцепился в руку Джейми. Через некоторое время хватка его ослабла, рука упала, и все закончилось. Новый хранитель золота был назначен.
   Таким образом, Джейми сдержал свое слово, данное англичанину, и отдал последний долг своему земляку. Он передал майору все, что рассказал ему Дункан, и тому это мало чем помогло. А когда представилась возможность сбежать, он воспользовался ею - сбежал в пустоши, дошел до моря и сделал то, что мог с наследством Дункана Керра. И теперь он должен заплатить за свои действия, какими бы они не были.
   Из коридора послышались звуки шагов. Он теснее сжал колени, пытаясь подавить дрожь. По крайней мере, сейчас все станет известно.
   - ... молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь.
   Дверь распахнулась, впустив поток света, который заставил его мигнуть. В коридоре было темно, но у охранника был факел.
   - Поднимайся! - человек наклонился и потянул его вверх, преодолевая окоченение его суставов. Подталкиваемый в спину, он, спотыкаясь, двинулся к двери. - Тебя требуют наверх.
   - Куда? Наверх?
   Джейми был изумлен - кузница находилась внизу от того места, где он был, а для порки час был уже поздний.
   В свете факела лицо человека казалось перекошенным и багровым.
   - В апартаменты майора, - сказал он, усмехаясь. - И пусть Бог пощадит твою душу, Мак Дубх.
  
   - Нет, сэр, я не скажу, где был, - твердо повторил он, пытаясь не стучать зубами. Его привели не в кабинет, а в личную гостиную Грэя. В камине горел огонь, но Грэй стоял прямо перед ним, перекрывая поток тепла.
   - Даже то, почему вы убежали? - голос Грэя был холоден и официален.
   Джейми напрягся. Его поставили возле книжной полки, где свет от тройного подсвечника падал на его лицо. Сам Грэй казался не более чем черным силуэтом на фоне огня.
   - Это мое лично дело, - сказал Джейми.
   - Личное дело? - повторил Грэй, не веря своим ушам. - Вы говорите, что это ваше личное дело?
   - Да.
   Комендант шумно выдохнул через нос.
   - Это, возможно, самая возмутительная вещь, которую я слышал в жизни!
   - Тогда ваша жизнь еще слишком коротка, майор, - ответил Фрейзер, - если вы простите мое замечание.
   Нет смысла тянуть дальше или пытаться умиротворить этого человека. Лучше спровоцировать быстрое решение и покончить с этим. Он действительно вызвал определенные действия, так как Грэй сжал кулаки и шагнул к нему, покинув свое место у камина.
   - Имеете ли вы понятие, что я могу сделать с вами за это? - произнес он холодным и хорошо контролируемым голосом.
   - Да, майор.
   Он не только имел понятие. Он знал из своего опыта, что с ним могут сделать, и вовсе не стремился к этому. Но, похоже, у него не было выбора.
   Грэй несколько мгновений тяжело дышал, потом дернул головой.
   - Подойдите сюда, мистер Фрейзер, - сказал он.
   Джейми озадачено уставился на него.
   - Сюда, - категорично произнес тот, указывая на место прямо перед ним на каминном коврике. - Становитесь сюда, сэр!
   - Я не собака, майор! - рявкнул Джейми. - Вы можете сделать со мной все, что хотите, но вы не заставите меня плясать по вашему приказу!
   Захваченный врасплох, Грэй издал короткий, непроизвольный смешок.
   - Мои извинения, мистер Фрейзер, - произнес он сухо. - Я не хотел оскорбить вас. Я просто хочу, чтобы вы подошли ближе к камину, если не возражаете.
   Он сделал шаг в сторону и слегка поклонился, указывая в сторону камина.
   Джейми мгновение колебался, потом осторожно ступил на узорчатый коврик. Грэй подошел ближе, ноздри его раздувались. Вблизи с его тонким изящным телосложением и чистой гладкой кожей лица он сильно походил на девушку. Майор положил руку на рукав куртки Джейми, и его опушенные длинными ресницами глаза широко раскрылись.
   - Вы же мокрый!
   - Да, - ответил Джейми. Он все еще сильно мерз. Легкая непрерывная дрожь сотрясала его тело, несмотря на то, что он стоял близко от огня.
   - Почему?
   - Почему? - отозвался Джейми с удивлением. - Разве не вы приказали охранникам облить меня водой прежде, чем поместить в холодную камеру?
   - Нет, конечно!
   Было совершенно ясно, что майор говорил правду; его лицо было бледным даже в красноватом свете огня, и выглядел он очень рассерженным. Его губы сжались в тонкую линию.
   - Прошу прощения за это, мистер Фрейзер.
   - Принято, майор.
   Тонкие струи пара стали подниматься от его одежды, и тепло начало просачиваться сквозь мокрую одежду. Его мускулы болели от постоянной дрожи, и ему было жаль, что он не может просто лечь, словно собака, на каминный коврик.
   - Ваш побег имел какое-либо отношение к тому, что вы услышали в гостинице "У липы"?
   Джейми молчал. Концы его волос подсохли, и маленькие рыжие завитки упали на лицо.
   - Вы можете поклясться, что ваш побег не имел никого отношения к данному вопросу?
   Джейми молчал. Он полагал, что говорить сейчас не имело никакого смысла.
   Маленький майор шагал взад и вперед перед камином, сцепив руки за спиной. Время от времени он останавливался, кидая взгляд на Джейми, и снова возобновлял шаги.
   Наконец, он остановился перед Джейми.
   - Мистер Фрейзер, - сказал он официально. - Я спрашиваю вас еще раз - почему вы сбежали из тюрьмы?
   Джейми вздохнул. Похоже, ему недолго осталось греться возле камина.
   - Я не могу сказать, майор.
   - Не можете или не хотите? - резко спросил Грэй.
   - Какая разница, майор, если я все равно ничего не скажу.
   Он закрыл глаза и ждал, стараясь впитать, как можно больше тепла, пока его не увели.
   Грэй оказался в затруднительном положении. "Упрямство - первое, что приходит в голову, при описании их характера", пришли ему в голову слова Куори.
   Он глубоко вздохнул, размышляя, что же делать. Он был смущен мелкой жестокостью охранников, и еще более от того, что именно об этой мести он подумал, когда узнал, что Джейми Фрейзер является его пленником.
   Теперь он был в своем праве приказать выпороть этого человека или заковать в кандалы. Осудить на одиночное заключение, держать его впроголодь - фактически он мог применить к нему еще дюжину самых разных наказаний. Но если он сделает нечто подобное, его шансы найти французское золото станут ничтожно маленькими.
   Золото действительно существует. Или, вернее, есть большая вероятность, что оно существует. Только вера в это могла побудить Фрейзера к побегу.
   Он наблюдал за мужчиной. Глаза Фрейзера были закрыты, губы твердо сжаты. У него был широкий сильный рот, мрачному выражению которого несколько противоречили чувственные губы, мягкие и полные среди вьющейся рыжей бороды.
   Грэй сделал паузу, раздумывая, как преодолеть эту стену отрешенного неповиновения. Применять силу было хуже, чем бесполезно - кроме того, после действий охранников ему не хотелось прибегать к ней, даже если у него хватит сил быть жестоким.
   Часы на каминной полке пробили десять. Было уже поздно; в крепости не слышно было никаких звуков, кроме шагов караульного под окнами.
   Ясно, что ни сила, ни угрозы не помогут добиться желаемого. С неохотой он признал, что для него есть только один путь, если он желает найти золото. Он должен отрешиться от чувств, которые он испытывал к этому человеку, и последовать совету Куори. Он должен продолжить свое знакомство с Фрейзером с тем, чтобы попытаться выведать у него что-нибудь, что наведет его на след спрятанного сокровища.
   Если оно существует, напомнил он себе, поворачиваясь к заключенному. Он вздохнул.
   - Мистер Фрейзер, - произнес он официальным тоном. - Вы окажете мне честь поужинать завтра со мной в моих апартаментах?
   Он испытал мгновенное удовлетворение от того, что, по крайней мере, удивил этого шотландского ублюдка. Синие глаза Фрейзера широко открылись, но через мгновение он снова овладел своим лицом. Он помолчал, а затем церемонно поклонился, словно на нем были клетчатый килт и плед, а не мокрые тюремные тряпки.
   - С удовольствием, майор, - ответил он.
  
   7 марта 1755 г.
   Фрейзер был доставлен охраной и оставлен в гостиной, где был накрыт стол. Когда Грэй вошел в комнату через дверь, ведущую из спальни, он обнаружил Фрейзера около книжной полки, очевидно поглощенного книгой "Nouvelle H?lo?se"18.
   - Вы интересуетесь французскими романами? - выпалил он, слишком поздно осознав, как недоверчиво прозвучал его вопрос.
   Вздрогнув от неожиданности, Фрейзер с хлопком закрыл книгу и взглянул на Грэя. Потом он очень аккуратно поставил книгу назад на полку.
   - Я умею читать, майор, - произнес он.
   Он был чисто выбрит, и легкий румянец, выступившмй на его скулах, был заметен.
   - О, конечно ... я не имел в виду ... я только ...
   Лицо Грэя стало более красным, чем у Фрейзера. Дело в том, что подсознательно он предполагал, что тот не умеет читать, несмотря на то, что знал о его образованности. Просто из-за его горского акцента и потрепанной одежды.
   В то время как его платье было жалким, манеры Фрейзера таковыми не были. Он не обратил внимания на взволнованные извинения Грэя и повернулся к книжной полке.
   - Я рассказывал моим людям эту историю, но роман я читал давно, и мне захотелось освежить память.
   - Понятно.
   Грэй вовремя остановился, чтобы не спросить, "А они понимают?"
   Фрейзер, очевидно, прочитал невысказанный вопрос в глазах Грэя, потому что холодно произнес.
   - Все шотландские дети обучаются чтению, майор. Но все же в горах сильна традиция устного рассказа.
   - Ах, да, понятно.
   Вошел слуга с ужином и спас его от дальнейшей неловкости. Ужин прошел без происшествий, и небольшая беседа, которую они вели за столом, касалась только тюремных дел.
  
   В следующий раз он приказал установить возле камина шахматный столик и пригласил Фрейзера сыграть с ним в ожидании ужина. В слегка раскосых синих глазах вспыхнуло удивление, и затем последовал кивок головы в знак согласия.
   Это была маленькая гениальная мысль, думал Грэй об этой идее в ретроспективе. Избавленные от необходимости вести беседу или придерживаться церемонных правил поведения, они постепенно привыкали друг к другу, сидя за шахматной доской, инкрустированной слоновой костью и черным деревом, и, молча, примерялись друг к другу, двигая шахматные фигуры.
   Когда они, наконец, сели за стол, они уже не были совершенными незнакомцами, и их беседа, все еще осторожная и формальная, была, по крайней мере, настоящим разговором, а не неуклюжим процессом, когда они начинали и прекращали разговор, не зная, как продолжить его дальше. Они обсудили дела тюрьмы, немного поговорили о книгах и расстались все также церемонно, но с укрепившимися отношениями. Грэй о золоте не упоминал.
  
   Так была восстановлена еженедельная традиция. Грэй стремился создать непринужденную атмосферу в надежде, что Фрейзер случайно проговорится о французском золоте. Однако пока ничего подобного не случилось. Любой намек на то, что произошло во время трехдневного побега Фрейзера из Ардсмуира, встречался полным молчанием последнего.
   Над блюдом с бараниной и вареным картофелем он прилагал все усилия, чтобы втянуть своего странного гостя в разговор о Франции, о ее политике, пытаясь обнаружить, есть ли какая-нибудь связь между Фрейзером и возможным источником золота.
   К его удивлению он узнал, что Фрейзер провел во Франции почти два года перед якобитским восстанием, занимаясь винным бизнесом.
   Легкая ирония в глазах Фрейзера говорил о том, что этот человек хорошо понимает побуждения, скрываемые за расспросами. В то же время он довольно изящно поддерживал разговор, избегая, однако, любых вопросов, касающихся его личной жизни, обращаясь, в основном, к общим вопросам искусства и общества.
   Грэй тоже провел некоторое время в Париже и, независимо от попыток отыскать французские связи Фрейзера, обнаружил, что разговор интересует его сам по себе.
   - Скажите, мистер Фрейзер, во время вашего пребывания в Париже, вам случалось сталкиваться с месье Вольтером?
   Фрейзер улыбнулся.
   - О, да, майор. Фактически я имел счастье принимать у себя за столом месье Аруэ - Вольтер - это литературный псевдоним, не так ли? - и не раз.
   - Действительно? - Грэй с интересом приподнял бровь. - И он также остроумен в жизни, как и в своих произведениях?
   - По правде говоря, я ничего не могу сказать об этом, - ответил Фрейзер, аккуратно подцепляя вилкой кусочек баранины. - Он вообще редко разговаривал, тем более не блистал остроумием. Он сидел, сгорбившись, на своем стуле и наблюдал за всеми. Я вовсе не удивлялся, когда обнаруживал, что слова и фразы, которые произносились за моим столом, потом появлялись на сцене. К счастью, мне не приходилось сталкиваться с пародией на самого себя в его работах.
   Он прикрыл глаза, пережевывая баранину.
   - Мясо вам нравится, мистер Фрейзер? - спросил Грэй вежливо. Баранина было жилистой и жесткой, и на его вкус едва ли съедобной. Но он, по-видимому, считал бы иначе, если бы питался одной овсянкой, сорняками и случайными крысами.
   - Да, майор, благодарю вас.
   Фрейзер обмакнул последний кусочек в винный соус и поднес его ко рту, не возражая, когда Грэй сделал знак МакКею заново наполнить его тарелку.
   - Боюсь, месье Аруэ не оценил бы такую превосходную еду, - произнес Фрейзер, качая головой и щедро угощаясь бараниной.
   - Надо полагать, что у человека, которого так чествуют во французском обществе, несколько более требовательные вкусы, - ответил Грэй сухо. Половина его еды оставалась на тарелке, предназначенная на ужин коту Августу.
   Фрейзер рассмеялся.
   - Вряд ли, майор, - уверил он Грэя. - Я никогда не видел, чтобы месье Аруэ употреблял что-нибудь, кроме стакана воды и кусочка сухого бисквита, независимо от того, каким бы роскошным не был стол. Вы знаете, он маленький высохший человечек и страдает расстройством желудка.
   - Действительно? - Грэй был очарован. - Возможно, это объясняет некоторую циничность чувств, которую я видел в его пьесах. Или вы не считаете, что характер человека проявляется в его работах?
   - Учитывая некоторые характеры, которые описаны в его пьесах и романах, майор, я думаю, автор должен быть весьма развращенным, если он извлекал их только из себя, не так ли?
   - Полагаю, что так, - ответил Грэй, улыбаясь при мысли о некоторых чрезвычайно одиозных персонажах, знакомых ему из работ Вольтера. - Хотя, если автор берет эти красочные характеры из жизни, а не из своего воображения, у него должен быть широкий круг знакомств.
   Фрейзер кивнул, стряхивая крошки с колен льняной салфеткой.
   - Это был не месье Аруэ, а его коллега - леди-романист - которая как-то сказала мне, что написание романов сродни каннибализму. Вы берете кусочки друзей, кусочки врагов, смешиваете их, приправляете воображением и тушите для получения вкусного блюда.
   Грэй рассмеялся описанию и подозвал МакКея, чтобы убрать тарелки и принести графины с портвейном и шерри.
   - Восхитительное описание! К слову о каннибалах, вы случайно не знакомы с "Робинзоном Крузо" Дефо? В детстве это была моя любимая книга.
   Разговор повернулся к приключениям и волнующим тропикам. Было уже довольно поздно, когда Фрейзер возвратился в свою камеру, оставив майора Грэя в хорошем настроении, но не более осведомленным относительно источника или нахождения золота.
  
  2 апреля 1755 г.
   Джон Грэй открыл пакет с перьями, которые мать прислала ему из Лондона. Лебединые перья были более тонкие и прочные, чем обычные гусиные. Он слегка улыбнулся при виде их - прозрачном напоминании о том, что он задолжал матери письмо.
   Но, тем не менее, матери придется подождать до завтра. Он вынул маленький перочинный нож с монограммой, который всегда возил с собой, и стал медленно заострять перо, мысленно обдумывая то, что хотел написать. К тому времени, когда он обмакнул перо в чернила, слова ясно оформились в его голове, и он стал быстро писать, изредка делая остановки.
   "2 апреля 1755 г.
   Гарольду, лорду Мелтону, графу Морей".
   "Мой дорогой Хэл, - написал он, - я пишу тебе, чтобы сообщить о недавнем происшествии, которое заняло все мое внимание. Это может оказаться ничем в конечном счете, но если в нем есть какой-нибудь смысл, это может оказаться делом большой важности".
   Он быстро описал внешность бродяги и содержание его бреда, но его перо замедлилось, когда он начал рассказ о побеге Фрейзера и его возвращении.
   "Тот факт, что Фрейзер сбежал из тюрьмы вскоре после этих событий, для меня означает, что в словах бродяги есть смысл.
   Но если это так, последующие действия Фрейзера привели меня в некоторое недоумение. Он был изловлен спустя три дня не более чем в полумиле от берега. Ардсмуир на многие мили окружен безлюдной пустошью, и мало вероятно, что он смог встретиться со своими сообщниками и передать им вести о сокровище. Каждый дом в деревне и сам Фрейзер были тщательно обысканы, но никаких следов золота не было обнаружено. Это весьма отдаленная местность, и я твердо уверен, что он не мог связаться с кем-нибудь вне тюрьмы до своего побега, и я совершенно уверен, что он не связывался ни с кем и после побега, так как его хорошо сторожат".
   Грэй остановился, вспоминая обдуваемую ветром фигуру Джеймса Фрейзера - он выглядел свободным и диким, как олени, и так же как они, чувствовал себя дома в вересковых пустошах.
   У него не было ни малейшего сомнения, что Фрейзер мог легко ускользнуть от драгун, если бы захотел. Но он намеренно позволил поймать себя. Почему? Он продолжил писать.
   "Конечно, может быть так, что Фрейзер не смог отыскать сокровище, или этого сокровища вообще не существует. Я склоняюсь к этой мысли, так как если бы он завладел золотом, он тотчас бы покинул район. Он сильный человек, привычный к трудной жизни, и вполне способен, я думаю, добраться до такого места на побережье, откуда он мог бы спастись морским путем".
   Грэй укусил кончик пера и почувствовал вкус чернил. Он скривился от их горечи, поднялся и сплюнул в окно. Он стоял здесь около минуты, вглядываясь в темную весеннюю ночь, рассеяно вытирал рот и вспоминал.
   Наконец ему пришло в голову задать вопрос, более важный, чем те, которые он задавал прежде. Время для вопроса пришло, когда игра в шахматы была закончена победой Фрейзера, а охранник стоял в дверях, готовый отвести его назад в камеру. Заключенный поднялся со своего места. Грэй встал тоже.
   - Я не стану снова спрашивать вас, почему вы покинули тюрьму, - произнес он, как бы в продолжение разговора. - Но я хочу спросить вас - почему вы вернулись?
   Пораженный Фрейзер на мгновение замер. Потом он повернулся и взглянул прямо в глаза Грэю. Он немного помолчал, потом рот его скривился в улыбке.
   - Полагаю, я должен сказать, что ценю ваше общество, майор, но могу сказать, не из-за еды.
   Грэй слегка фыркнул при этом воспоминании. В то время неспособный придумать подходящий ответ, он позволил Фрейзеру уйти. Только позже ночью после долгого размышления он нашел ответ, наконец-то сообразив задать вопрос себе, а не Фрейзеру. Что делал бы он, Грэй, если бы Фрейзер не вернулся?
   А ответ был в том, что Грэй стал бы выяснять семейные связи Фрейзера на тот случай, если он станет искать убежища и помощи у семьи.
   Он был уверен - это был правильный ответ. Грэй не принимал участие в умиротворении Горной Шотландии - он воевал в то время в Италии и Франции - но он слышал достаточно много об этой кампании, и он видел слишком много почерневших камней, оставшихся от сожженных домов, возвышающихся, словно пирамиды, среди заброшенных полей, во время его поездки в Ардсмуир.
   Горячая преданность шотландских горцев своим родным была легендарной. Горец, видевший эти сгоревшие хижины, предпочтет тюрьму, кандалы и телесные наказания, чтобы спасти свою семью от английских солдат.
   Грэй сел, взял перо и обмакнул его в чернила.
   "Ты знаешь, я полагаю, характер шотландцев", - написал он. "Особенно того самого", - подумал он иронически.
   "Маловероятно, что силой или угрозами я смогу заставить Фрейзера выдать место нахождения золота, если оно существует, а если его нет в природе, то угрозы вообще бесполезны. Вместо этого я решил свести более близкое знакомство с Фрейзером, как главарем шотландских заключенных, в надежде, что во время наших разговоров могут неожиданно возникнуть некоторые подсказки. Пока я ничего не получил от этого знакомства. Хотя есть еще один способ решения указанной проблемы".
   "По очевидным причинам, - продолжал он медленно писать, обдумывая мысли, - я не желаю, чтобы об этом деле стало известно в официальных кругах. Привлекать внимание к сокровищу, которое может оказаться химерой, неразумно, слишком большим может быть разочарование. Времени, чтобы сообщить начальству, будет достаточно после того, как золото будет найдено".
   Его будет достаточно также для того, чтобы получить заслуженную награду и сбежать из Ардсмуира, назад к цивилизации.
   "Вот почему, мой дорогой брат, я прошу твоей помощи в обнаружении всех возможных сведений о семье Джеймса Фрейзера. Я умоляю тебя, чтобы ты был осторожен в своих расспросах, я бы не хотел, чтобы кто-нибудь узнал о моем интересе. Моя глубочайшая благодарность за те усилия, которые ты приложишь ради меня, и прошу тебя, всегда верь мне".
   Он обмакнул перо в чернила и подписался с завитушками.
   "Твой покорный слуга и любящий брат, Грэй Джон Уильям".
  
   15 мая 1755 г.
   - Люди болеют гриппом? - спросил Грэй. - Что, дела совсем плохи?
   Обед был закончен, а вместе с ним и разговор о книгах. Настало время поговорить о делах.
   Фрейзер хмурился над своим стаканом с шерри, который он позволял себе выпить во время их вечерних встреч. Он все еще не отпил ни глотка, хотя обед закончился некоторое время назад.
   - Ничего хорошего. Болеют почти шестьдесят мужчин, пятнадцать из них находятся в тяжелом состоянии, - он поколебался некоторое время. - Могу я просить ...
   - Я ничего не могу вам обещать, мистер Фрейзер, но вы можете просить, - ответил Грэй официальным тоном. Он едва пригубил свой стакан шерри, не ощущая его вкуса, так же как не ощущал вкус закончившегося обеда. Весь день его живот был напряжен в предвкушении разговора с Фрейзером.
   Джейми молчал, оценивая возможности. Он не сможет получить всего, поэтому он должен просить только самое важное, и, кроме того, должен оставить Грэю возможность отказать по некоторым вопросам.
   - Мы нуждаемся в дополнительном количестве одеял, майор, необходимо больше тепла и пищи. И лекарства.
   Грэй крутил стакан, наблюдая за образовавшимся вихрем на поверхности напитка. "Сначала обычные дела", - напомнил он себе. Время для другого придет потом.
   - У нас есть более двадцати запасных одеял на складе, - ответил он, - вы можете использовать их для самых больных. Я боюсь, что не могу увеличить порции еды для заключенных. Два месяца назад крысы испортили большую часть пищевых запасов, хранящихся на складе, и мы вынуждены ограничить наше потребление ...
   - Вопрос не в том, чтобы увеличить количество еды, - быстро вставил Фрейзер. - Скорее в качестве питания. Больные люди не могут переварить овсяную кашу и хлеб. Возможно ли заменить эту пищу на другую?
   Согласно закону каждому заключенному в день полагалась кварта овсяной каши и немного пшеничного хлеба. Дважды в неделю к этому добавлялась жидкая ячменная похлебка, а по воскресеньям, чтобы поддерживать силу мужчин, выполняющих тяжелую физическую работу по двенадцать - шестнадцать часов в сутки, кварта тушеного мяса.
   Грэй приподнял бровь.
   - Что вы предлагаете, мистер Фрейзер?
   - Я полагаю, у тюрьмы есть денежное пособие на покупку соленой говядины, репы и лука для тушеного мяса, которое готовится по воскресеньям?
   - Да, но такое пособие может быть предусмотрено только в следующем квартале.
   - Тогда вот что я предлагаю, майор. Вы могли бы использовать средства этого квартала на мясо и бульон для больных. Здоровые могут пока обойтись без мяса.
   Грэй нахмурился.
   - Но разве заключенные не ослабнут без мяса? Они не смогут работать.
   - Те, кто умрут от гриппа, конечно, не смогут работать, - заметил Фрейзер едко.
   Грэй коротко фыркнул.
   - Верно. Но те, кто еще здоров, не останутся таковыми, если будут лишены мяса на такой длительный срок, - он покачал головой. - Нет, Фрейзер, я думаю, нет. Лучше рискнуть больными, чем здоровыми.
   Фрейзер был упрямым человеком. Он опустил голову на мгновение, потом взглянул на майора и попытался снова.
   - Тогда я прошу вашего дозволения на охоту, майор, если Корона не может снабдить нас адекватной едой.
   - Охота? - светлые брови майора приподнялись в изумлении. - Дать вам оружие и позволить вам бродить по пустошам? Ради зубов Бога, Фрейзер!
   - Я думаю, зубы Бога здесь не причем, - ответил Джейми сухо. - У него нет цинги, и его зубы в безопасности.
   Он увидел, как уголки губ майора подергиваются, и немного расслабился. Грэй всегда пытался подавить свое чувство юмора, понимая, что оно ставит его в невыгодное положение. По крайней мере, в его взаимоотношениях с Джейми Фрейзером.
   Ободренный этим признаком, Джейми нажимал.
   - Никакого оружия и блуждания в пустошах, майор. Вы только разрешите нам устанавливать ловушки, когда мы работаем на торфяниках. И пойманную дичь вы оставляете нам.
   Заключенные могли ставить ловушки, но все пойманное, без сомнения, забирали бы охранники.
   Грэй сделал глубокий вдох и медленно выдохнул, размышляя.
   - Ловушки? И вам потребуются материалы для них, мистер Фрейзер?
   - Только немного веревок, майор, - уверил его Джейми, - дюжину, не более, каменных шаров, любые веревки или ремни, все остальное вы можете оставить на нас.
   Грэй задумчиво потер щеку, потом кивнул.
   - Очень хорошо.
   Майор повернулся к маленькому секретеру, обмакнул перо в чернила и сделал запись.
   - Я отдам распоряжение завтра. Что касается других ваших просьб ...
   Четверть часа спустя все было улажено. Джейми, наконец, расслабился, откинувшись на своем стуле, вздохнул и сделал глоток шерри. Он полагал, что заслужил его.
   У него было разрешение не только на ловушки, он добился того, чтобы резчики торфа работали на полчаса дольше с тем, чтобы нарезанный им в это время торф шел на поддержания огня в камерах. Никаких медикаментов в тюрьме не было, но он получил разрешение на то, чтобы Сазерленд написал в Уллапул своей кузине, чей муж был аптекарем. Может быть, муж кузины захочет послать им лекарства.
   "Хорошая вечерняя работа", - думал Джейми. Он сделал еще глоток и закрыл глаза, наслаждаясь теплом огня на своей щеке.
   Грэй наблюдал за гостем из-под опущенных ресниц, видя, как его широкие плечи опустились, и напряжение ослабло - теперь, когда вопросы были решены. Или так полагал Фрейзер. "Очень хорошо, - подумал Грэй. - Пейте свое шерри и расслабляйтесь. Я хочу застать вас врасплох".
   Он наклонился вперед, чтобы взять графин и почувствовал хруст письма Хэла в своем нагрудном кармане. Его сердце забилось быстрее.
   - Еще немного, мистер Фрейзер? Скажите, как поживает ваша сестра?
   Он увидел, как глаза Фрейзера резко раскрылись, и лицо побледнело от потрясения.
   - Как дела у них там - в Лаллиброхе, кажется, так его называют? - Грэй поставил графин, не отводя взгляда от гостя.
   - Не могу сказать, майор, - голос Фрейзера был ровный, но его глаза сузились в щели.
   - Нет? Я осмелюсь предположить, что они поживают хорошо с золотом, которым вы их обеспечили?
   Широкие плечи под изношенной курткой внезапно напряглись. Грэй взял одну из шахматных фигур, небрежно перекатывая ее из одной руки в другую.
   - Я полагаю, что Иэн - вашего шурина зовут Иэн, не так ли? - хорошо знает, как распорядиться сокровищем.
   Фрейзер снова контролировал себя. Темно-синие глаза встретились с глазами Грэя.
   - Так как вы хорошо информированы о моей семье, майор, - сказал он ровным голосом. - Я полагаю, вы также знаете, что мой дом располагается в сотне миль от Ардсмуира. Возможно, вы сможете объяснить, как я смог побывать там и вернуться назад за три дня.
   Глаза Грэя оставались сосредоточенными на шахматной фигуре, которую он вертел в руках. Это была пешка, маленький солдатик с конусообразной головой и свирепым лицом, вырезанный из моржовой кости.
   - Вероятно, вы могли встретить кого-нибудь в торфяниках, кто мог передать вести о золоте - или само золото - вашей семье.
   Фрейзер коротко фыркнул.
   - Будучи недалеко от Ардсмуира? Насколько вероятно, майор, что я случайно столкнусь в пустошах со знакомым мне человеком? Более того, с человеком, которому я доверяю достаточно, чтобы, как вы полагаете, передать сообщение о золоте?
   Он решительно поставил стакан на стол.
   - Я никого не встречал в торфяниках, майор.
   - И я должен довериться вашему слову, мистер Фрейзер?
   Грэй позволил недоверию проявиться в его словах. Он взглянул на Фрейзера, приподняв брови. Высокие скулы того немного покраснели.
   - Ни у кого еще не было причин сомневаться в моих словах, майор, - сказал он жестко.
   - Действительно? - Грэй не скрывал свой гнев. - Я полагаю, вы тоже давали мне слово, когда я освободил вас от кандалов!
   - И я сдержал его!
   - Да?
   Двое мужчин сидели, выпрямившись и уставившись через стол в глаза друг другу.
   - Мы договаривались о трех вещах, майор. И я выполнил их по каждому пункту.
   Грэй высокомерно фыркнул.
   - Неужели, мистер Фрейзер? И если это так, то ради Бога, чем вызвано то, что вы, презрев общество своих товарищей, отправились в пустоши на встречу с зайцами? Как вы уверяете, вы не встретили там никого из людей - вы дали мне слово насчет этого.
   Последние слова были произнесены с видимой насмешкой, что вызвало новый прилив крови к лицу Фрейзера. Его большая рука сжалась в кулак.
   - Да, майор, - произнес он глухо. - И я клянусь, что это было так.
   Он, казалось, только что заметил свой кулак и медленно разжал его, положив руку на стол.
   - А относительно вашего побега?
   - А относительно моего побега, майор, я уже говорил вам, что ничего не скажу.
   Фрейзер медленно вздохнул, откинувшись на спинку стула и уставившись на Грэя из-под густых рыжих бровей.
   Грэй немного помолчал, в свою очередь откидываясь назад, и положил на стол шахматную фигурку.
   - Позвольте говорить мне прямо, мистер Фрейзер. Я отдаю вам должное, вы разумный человек.
   - Я глубоко ценю это, майор, уверяю вас.
   Грэй услышал иронию в этих словах, но не рассердился. У него было превосходство в этом разговоре.
   - Фактически, мистер Фрейзер, не имеет значения, сообщались ли вы с вашей семьей относительно золота. Одной только возможности достаточно, чтобы гарантировать посылку драгунов в Лаллиброх, и тогда члены вашей семьи будут арестованы и допрошены.
   Он полез в нагрудный карман и вытащил оттуда письмо. Развернув его, он прочитал список имен.
   - Иэн Мюррей - ваш шурин, я полагаю? Его жена Джанет. Это, конечно, ваша сестра. Их дети, Джеймс - названный так честь его дяди, не так ли? - он на короткое время оторвал взгляд от бумаги, чтобы взглянуть в лицо Фрейзера, затем вернулся к списку. - Маргарет, Кэтрин, Джанет, Майкл и Иэн. Настоящий выводок, - произнес он пренебрежительным тоном, который приравнивал шестерых младших Мюрреев с приплодом поросят.
   Он положил письмо на стол рядом с шахматной фигурой.
   - Три старших ребенка достаточно взрослые, чтобы быть арестованными и допрошенными вместе с родителями. Такие допросы нелегко выдержать, мистер Фрейзер.
   В том, что майор говорил, была правда, и Фрейзер знал это. Все цвета покинули его лицо, и стали заметны сильно выступившие под кожей кости. Он на мгновение закрыл глаза, потом открыл их.
   Грэй вспомнил голос Куори, говоривший: "Если вы обедаете наедине с этим человеком, не поворачивайтесь к нему спиной". Волосы на его затылке приподнялись, но он смог овладеть собой, в свою очередь направив на Фрейзера немигающий взгляд.
   - Чего вы хотите от меня? - голос был низким и хриплым от ярости, но шотландец сидел неподвижно, словно статуя, вырезанная из киновари и позолоченная пламенем.
   Грэй глубоко вздохнул.
   - Я хочу правды, - произнес он мягко.
   В комнате не было ни звука, за исключением шипения и треска торфа в камине. Было краткое движение Фрейзера, не более чем постукивание пальцев по его бедру, и потом ничего.
   Шотландец сидел, повернув голову к огню, как если бы искал там ответа.
   Грэй сидел тихо, выжидая. Он мог позволить себе ждать. Наконец Фрейзер обернулся, глядя ему в глаза.
   - Ну что ж, правда, - он глубоко вздохнул. Грэй мог видеть, как натянулась его льняная рубашка от вздоха.
   - Я сдержал свое слово, майор, я рассказал вам все, о чем говорил мужчина той ночью. То, что я не сказал вам, имело значение только для меня.
   - Неужели? - Грэй сидел неподвижно, боясь пошевелиться. - И что это было?
   Широкий рот Джейми сжался в полосу.
   - Я ... говорил вам ... о моей жене, - сказал он, выдавливая слова, словно они причиняли ему боль.
   - Да, вы говорили, что она мертва.
   - Я сказал, что она ушла, майор, - поправил его Фрейзер тихо. Он сидел, уставившись на пешку. - Вероятно, она умерла, но ...
   Он остановился, сглотнув, потом продолжил более твердо:
   - Моя жена была целительницей. В горах их называют ворожеями, и она была белой женщиной, то есть мудрой.
   Он коротко взглянул на майора.
   - По-гэльски это звучит, как ban-druidh, что также означает "ведьма".
   - Белая ведьма? - Грэй также говорил тихо, но волнение пело в его крови. - Следовательно, тот человек упоминал о вашей жене?
   - Я подумал, что это может быть. А если так ... - он слегка пожал широкими плечами. - Я должен был пойти, - произнес он просто, - чтобы выяснить.
   - Как вы знали, куда идти? Это вы тоже узнали из слов бродяги?
   Грэй с любопытством наклонился вперед. Фрейзер кивнул, не отрывая глаз от шахматной фигуры.
   - Есть место, о котором я знал, недалеко отсюда; там находится святилище Сент-Брайд19. Сент-Брайд также называют белой женщиной, - объяснил он, поднимая глаза. - Хотя святилище было там давно, еще до того, как святая прибыла в Шотландию.
   - Понятно. И вы решили, что слова человека относились к этому месту, также как и к вашей жене?
   Снова пожатие плеч.
   - Я не знал, - повторил Фрейзер. - Я не могу сказать, имело ли это какое-то отношение к моей жене, или слова "белая ведьма" означали только святилище Сент-Брайд - и предназначались для указания места - а, может быть, ни то и ни другое. Но я чувствовал, что должен идти.
   Он описал место, и при подталкивании Грэя дал указания, как найти его.
   - Само святилище представляет собой камень в форме древнего креста, столь выветренного непогодой, что знаки на нем едва видны. Он стоит над маленьким озерком, скрытым в вереске. В озерке можно найти маленькие белые камни; они прячутся между корней вереска, растущего на берегу. Эти камни обладают большой силой, майор, - объяснил он, видя его непонимающий взгляд. - Но только если их использует белая женщина.
   - Понятно. И ваша жена ...? - Грэй деликатно замолчал.
   Фрейзер коротко покачал головой.
   - Там не было ничего, касающегося моей жены, - сказал он тихо. - Она действительно ушла ...
   Его голос был ровен и сдержан, но Грэй услышал в нем оттенок опустошения.
   Обычно лицо Фрейзера было спокойно и непроницаемо, и теперь его выражение не изменилось, но знаки горечи на нем были ясно видны, выгравированные в линиях около рта и глаз, подчеркнутые мерцающим огнем. Казалось, невозможным нарушить своим вторжением такую глубину чувств, пусть даже не выраженных явно, но Грэя призывал долг.
   - А золото, мистер Фрейзер? - спросил он спокойно. - Что о нем?
   Фрейзер издал глубокий вздох.
   - Оно было там, - сказал он ровным голосом.
   - Что?! - Грэй сел, вытянувшись в струнку, и уставился на шотландца. - Вы нашли его?
   Фрейзер поглядел на него, и рот его искривился.
   - Я нашел его.
   - Это действительно французское золото, которое Людовик отправил Чарльзу Стюарту?
   Возбуждение гнало кровь по жилам Грэя - в воображении он видел себя, вручающим сундуки с золотыми луидорами своему начальству в Лондоне.
   - Людовик никогда не посылал золото Стюарту, - сказал Фрейзер с уверенностью. - Нет, майор, то, что я нашел в озерке, не было французским золотом.
   То, что он нашел, было маленькой жестяной коробочкой, которая содержала несколько золотых и серебряных монет и маленький кожаный мешочек, наполненный драгоценными камнями.
   - Камни? - выпалил Грэй. - Откуда, дьявол, они появились?
   Фрейзер бросил на него слегка раздраженный взгляд.
   - Не имею ни малейшего понятия, майор, - произнес он. - Откуда мне знать?
   - Нет, конечно, нет, - сказал Грэй, кашлянув, чтобы скрыть волнение. - Определенно. Но это сокровище ... где оно теперь?
   - Я бросил его в море.
   Грэй непонимающе уставился на него.
   - Вы ... что?
   - Я бросил его в море, - терпеливо повторил Фрейзер. Раскосые синие глаза твердо встретились с взглядом Грэя. - Вы, вероятно, слышали, майор, о месте, называемом Котлом дьявола? Это не более полумили от святого озера.
   - Почему? Почему вы сделали это? - спросил Грэй. - Это бессмысленно!
   - Меня мало интересовал смысл в то время, майор, - ответил Фрейзер ровным голосом. - Я пошел туда, надеясь ... а когда надежда исчезла, сокровище показалось мне не более чем горсткой камней и пригоршней тусклого металла. Мне оно было не нужно.
   Он взглянул на майора, иронически приподняв бровь.
   - Но я также не видел смысла в том, чтобы отдать его королю Джорди20. Поэтому я бросил его в море.
   Грэй откинулся на спинку стола и механически налил в стакан еще шерри, едва замечая, что делает. Его мысли были в полном беспорядке.
   Фрейзер сидел, отвернув голову, подперев кулаком подбородок, и вглядывался в огонь. Его лицо обрело обычную флегматичность. Огонь пылал позади него, освещая длинную прямую линию носа и мягкий изгиб его губ; погруженные в тень, челюсть и бровь придавали ему суровый вид.
   Грэй сделал большой глоток и успокоился.
   - Это трогательная история, мистер Фрейзер, - сказал он ровно. - Очень драматичная. И все же нет никакого доказательства, что она правдива.
   Фрейзер шевельнулся, поворачивая голову к Грэю. Раскосые глаза Джейми сузились с выражением, которое могло означать насмешку.
   - Есть, майор, - ответил он. Он полез за пояс и, порывшись там, протянул руку над столом, ожидая.
   Грэй также протянул свою руку, и маленький предмет скользнул в его раскрытую ладонь.
   Это был сапфир, темно-синий, как глаза Фрейзера, и достаточно большой.
   Грэй открыл рот, но ничего не произнес, онемев от удивления.
   - Вот вам доказательство того, что сокровище существовало, майор, - Фрейзер кивнул на камень на ладони Грэя. Его глаза встретились с глазами Грэя. - А что касается остального ... боюсь, майор, вы должны поверить мне на слово.
   - Но ... но ... вы говорили ...
   - Да, - Фрейзер был спокоен, как если бы они обсуждали дождь снаружи. - Я сохранил только этот камешек, подумав, что он мне пригодится, если я когда-либо освобожусь, или найду возможность отправить его моей семье. Вы понимаете, майор, - насмешливый блеск полыхнул в синих глазах Джейми, - что моя семья не сможет использовать сокровище, не привлекая ненужного внимания. Один камень, возможно, но не несколько.
   Грэй подумал и решил, что Фрейзер говорил правду. У горского фермера такого, как его шурин, не было никакой возможности превратить сокровище в деньги, не вызвав при этом слухов, которые тут же привели бы в Лаллиброх людей короля. А сам Фрейзер может оставаться в тюрьме до конца своих дней. Но, Боже, так легко отказаться от богатства! Однако, смотря на шотландца, он мог поверить в это. Если когда-либо существовал человек, чья рассудительность не была искажена жадностью, это был Джейми Фрейзер. И все же ...
   - Как вы сохранили его? - внезапно спросил Грэй. - Вас ведь тщательно обыскали после поимки.
   Широкий рот слегка изогнулся в улыбке, первой настоящей улыбке, которую Грэй видел у него.
   - Я проглотил его, - сказал Фрейзер.
   Грэй судорожно сжал сапфир, потом раскрыл ладонь и осторожно положил мерцающий синий камень на стол рядом с шахматной фигурой.
   - Понятно, - сказал он.
   - Уверен, вы понимаете, майор, - сказал Фрейзер с серьезностью, которая только сделала веселую насмешку в его глазах явной. - У диеты из грубой каши иногда есть свои преимущества.
   Грэй, подавляя внезапное желание расхохотаться, сильно потер пальцем губы.
   - Надо думать, мистер Фрейзер.
   Он сидел некоторое время, рассматривая синий камень. Потом резко поднял голову.
   - Вы папист, мистер Фрейзер?
   Он уже знал ответ, очень мало было сторонников Стюарта, которые не были бы католиками. Не дожидаясь ответа, он поднялся и подошел к книжной полке в углу. Всего мгновения было достаточно, чтобы найти подарок матери, книгу, которую он редко открывал.
   Он положил Библию в переплете из телячьей кожи на стол рядом с камнем.
   - Я склонен поверить вашему слову джентльмена, мистер Фрейзер, - сказал он. - Но поймите, я должен выполнять свои обязанности.
   Фрейзер пристально посмотрел на книгу, затем с непроницаемым выражением взглянул на Грэя.
   - Да, я понимаю, майор, - сказал он спокойно. Без колебания он положил свою большую руку на Библию.
   - Я клянусь именем всемогущего Бога и его святым словом, - произнес он твердо. - Я все рассказал о сокровище.
   Его глаза сияли в свете камина, темные и непостижимые.
   - И я клянусь надеждой на свое спасение, - добавил он тихо, - что оно сейчас покоится в море.
  
  11
  ТОРРЕМОЛИНОССКИЙ ГАМБИТ
  (Торремолинос - город и муниципалитет в Испании)
  
   После того, как вопрос о французском золоте был, таким образом, разрешен, их еженедельные ужины протекали по обычной схеме - сначала краткий период официальных переговоров, касающихся проблем заключенных, затем неформальная беседа и иногда игра в шахматы. Этим вечером они поднялись из-за стола, все еще обсуждая большой роман Сэмюеля Ричардсона "Памела".
   - Вы полагаете, что объем книги оправдан сложностью истории, - спросил Грэй, наклонившись, чтобы зажечь сигару от свечи на буфете. - Такая большая книга требует значительных расходов от ее издателя и существенных усилий со стороны читателя.
   Фрейзер улыбнулся. Сам он не курил и пил сегодня портвейн, уверяя, что это единственный напиток, вкус которого не портится от запаха табака.
   - Сколько там, тысяча двести страниц? Ну что ж, я действительно думаю, что трудно отразить всю сложность жизни в коротком произведении, если хочешь дать ее правдивое описание.
   - Верно. И все-таки я полагаю, что искусство романиста заключается в умелом выборе описываемых деталей. Не допускаете ли вы, что произведение большого объема может означать неумение автора выбрать основные детали, а, следовательно, недостаток таланта?
   Фрейзер задумался, медленно потягивая рубиновую жидкость.
   - Я читал книги, где все так и происходит, - произнес он. - Автор, нагромождая детали, пытается заставить читателя поверить в то, что он описывает. Но в данном случае, я думаю, это не так. Каждый персонаж тщательно проработан, и все события в романе кажутся необходимыми для развития сюжета. Нет, я действительно считаю, что есть истории, которые требуют большого объема при изложении их на бумаге.
   Он сделал еще глоток и рассмеялся.
   - Хотя должен признаться, майор, что в данном случае я сужу несколько предвзято. Учитывая обстоятельства, при которых мне довелось читать "Памелу", я был бы рад, если бы книга была в два раза толще.
   - И какие же это обстоятельства?
   Грэй вытянул губы и выпустил аккуратное колечко дыма, которое стало медленно подниматься к потолку.
   - Я жил в пещере в горах в течение нескольких лет, майор, - сказал Фрейзер, усмехнувшись. - У меня было мало книг, и я был вынужден растягивать их чтение на месяцы. Да, я не равнодушен к длинным романам, но должен сказать, это не универсальное предпочтение.
   - Определенно, вы правы, - согласился Грэй. Он прищурился, нацеливаясь на первое кольцо, и выпустил второе колечко. К его разочарованию оно проплыло в стороне от первого.
   - Я помню, - продолжил он, интенсивно раскуривая сигару, - подруга моей матери ... увидела книгу ... в ее гостиной ...
   Он глубоко затянулся и выпустил еще одно кольцо, издав негромкий звук удовлетворения, когда новое кольцо столкнулось со старым, и они оба превратились в небольшое облачко дыма.
   - Это была леди Хенсли. Она взяла книгу, посмотрела на нее с таким беспомощным видом, который женщины так любят изображать, и сказала: "О, графиня! Как вы отважны, что решились читать такой большой роман. Боюсь, что у меня не хватит духу даже открыть его".
   Грэй откашлялся, возвращаясь к своему обычному голосу от фальцета, который он использовал для изображения леди Хенсли.
   - На что моя мать ответила, - продолжил он нормальным голосом. - "О, не волнуйтесь, моя дорогая. Вы все равно ничего бы не поняли".
   Фрейзер рассмеялся, потом закашлялся, отгоняя рукой остатки еще одного дымного кольца.
   Грэй быстро затушил сигарету и поднялся с места.
   - Пойдемте, у нас еще есть время на одну небольшую игру.
   Они не были равноценными игроками. Фрейзер играл значительно лучше, но Грэй время от времени ухитрялся спасать положение, благодаря своей рискованной игре.
   Сегодня он решил попробовать торремолиносский гамбит. Это было рискованное начало, дебют ферзевого коня. Однако удачно начатый, он вел к необычной комбинации ладьи и слона, и его успех зависел от выбора хода противником - или королевским конем, или пешкой королевского слона. Грэй использовал этот гамбит редко, поскольку заключенная в нем хитрость не срабатывала в игре со средним игроком, неспособным оценить угрозу со стороны коня. Этот гамбит использовался против проницательного тонкого ума, а после трех месяцев игры Грэй хорошо знал, какой ум был у человека, сидящего против него за шахматной доской.
   Он заставил себя не задерживать дыхание, когда делал последний решительный ход. Он почувствовал на себе быстрый взгляд Фрейзера, но не посмотрел в ответ из-за страха выдать свое волнение. Вместо этого он взял с буфета графин и стал наполнять стаканы садким темным портвейном, старательно не поднимая глаз от поднимающейся в стакане жидкости.
   Какой фигурой он пойдет - пешкой или конем? Он посмотрел на Фрейзера, тот склонил голову над доской, и в его волосах мерцали красноватые огоньки, когда он слегка шевелился. Если конем, то все хорошо. Если пешкой, то, скорее всего, все будет потеряно.
   Грэй чувствовал, как его сердце гулко бьется в груди. Он ждал. Рука Фрейзера в раздумье нависла над доской, затем, внезапно решившись, он коснулся коня.
   Должно быть, он слишком шумно выдохнул, потому что Фрейзер остро взглянул на него, но было уже поздно. Пытаясь спрятать откровенно триумфальное выражение лица, Грэй рокировался.
   Фрейзер, нахмурившись, долго смотрел на доску, быстро переводя взгляд с фигуры на фигуру. Потом он слегка дернулся, оценив безнадежность своего положения, и взглянул на Грэя широко открытыми глазами.
   - Вот хитрый маленький ублюдок! - сказал он тоном удивленного уважения. - Где, черт побери, вы научились этому трюку?
   - Меня научил ему старший брат, - ответил Грэй, утратив свою обычную сдержанность, переполненный восторгом от своего успеха. Вкус победы был так сладок. Обычно он проигрывал Фрейзеру в семи случаях из десяти.
   Фрейзер коротко хохотнул и, протянув длинный изящный палец, опрокинул своего короля.
   - Следовало ожидать нечто подобное от такого человека, как лорд Мелтон, - заметил он небрежно.
   Грэй напрягся. Фрейзер заметил его движение и иронически приподнял бровь.
   - Вы ведь подразумевали лорда Мелтона? - спросил он. - Или у вас есть еще один брат?
   - Нет, - ответил Грэй. Он почувствовал, как губы его слегка онемели; может быть, в этом была виновата сигара. - У меня только один брат.
   Его сердце снова начало биться, на этот раз тяжелыми глухими ударами. Неужели этот шотландский ублюдок все время знал, кем был Грэй?
   - Наша встреча была довольно короткой, - сказал шотландец саркастически, - но незабываемой.
   Он поднял стакан и сделал глоток, глядя на Грэя поверх хрустального края.
   - Возможно, вы не знаете, что я встретил лорда Мелтона на Каллоденском поле?
   - Я знаю, я участвовал в этом сражении, - удовольствие Грэя от победы полностью испарилось. Он почувствовал легкую тошноту от дыма и запаха сигары. - Я не думал, что вы помните Хэла ... или знаете о нашем родстве.
   - Поскольку я обязан жизнью встрече с ним, вряд ли я смог забыть его, - сухо произнес Фрейзер.
   Грэй взглянул на него.
   - Я так понимаю, что вы были не рады вашей встрече в Каллодене?
   Рот Фрейзера напрягся, потом расслабился.
   - Нет, - сказал он и безрадостно улыбнулся. - Ваш брат отказался расстрелять меня. В то время я не испытывал к нему благодарности за это.
   - Вы желали быть расстрелянным? - Грэй приподнял брови.
   Глаза шотландца были задумчивы, он смотрел на шахматную доску, но было ясно, что он не видит ее.
   - Я думаю, у меня была причина, - ответил он тихо. - В тот раз ...
   - Какая причина? - спросил Грэй и, поймав пронзительный взгляд, добавил торопливо. - Спрашивая об этом, я вовсе не хочу быть неуважительным. Но ... тогда ... я чувствовал то же самое. Из того, что вы рассказывали мне о Стюарте, я не думаю, что его поражение могло ввергнуть вас в отчаяние.
   Уголок рта Фрейзера дернулся, слишком слабо, чтобы назвать это улыбкой. Он коротко наклонил голову в подтверждение слов Грэя.
   - Да, там были люди, которые дрались из любви к Чарльзу Стюарту ... или из-за веры в права его отца на королевский престол. Но, вы правы, я не один из них.
   Он не стал объяснять дальше. Грэй глубоко вздохнул, не отрывая взгляда от доски.
   - Я сказал, что чувствовал себя в то время так же, как вы. Я ... потерял близкого друга в Каллодене, - произнес он, удивляясь, почему он заговорил о Гекторе именно с этим человеком - шотландским воином, прошедшим по этому полю с мечом, которым, возможно, был убит его друг. В то же время он не мог не говорить; на всем свете не было никого, кому он мог бы рассказать о Гекторе. Кроме этого человека, который, он был уверен, не мог причинить ему вреда, будучи заключенным.
   - Он заставил меня пойти и посмотреть на его тело ... Хэл, мой брат, - отрывисто произнес Грэй. Он посмотрел вниз на свою руку, где в перстне, подаренном ему Гектором, мерцал сапфир, меньшая версия камня, который был вынужден отдать ему Фрейзер.
   - Он сказал, что я должен сам увидеть, иначе не смогу поверить в его смерть. И если я не буду знать, что Гектор - мой друг - действительно мертв, я буду страдать всю жизнь. Но если я сам увижу и уверюсь в его смерти, то тоже буду страдать, но потом успокоюсь и ... забуду.
   Он поднял глаза, сделав болезненную попытку улыбнуться.
   - Хэл обычно бывает прав, но не всегда.
   Возможно, рана его зажила, но он не забыл. И он, конечно, не забудет Гектора, лежащего с восковым лицом в свете раннего утра, с длинными ресницами, нежно лежащими на его щеках, словно он спал. И зияющую рану, наполовину отделившую его голову от тела, из которой виднелись перерезанные трахея и кровеносные сосуды.
   Некоторое время они сидели молча. Потом Фрейзер поднял и одним глотком осушил стакан. Не спрашивая, Грэй наполнил стаканы в третий раз.
   Он откинулся на спинку стула, пытливо глядя на своего гостя.
   - Вы находите свою жизнь невыносимой, мистер Фрейзер?
   Шотландец поднял глаза и посмотрел на него долгим пристальным взглядом. Очевидно в лице Грэя Фрейзер не нашел ничего, кроме любопытства, потому что его широкие плечи немного расслабились, и мрачная линия широкого рта смягчилась. Он откинулся назад, сжимая и разжимая правую ладонь, чтобы ослабить напряжение мускулов. Грэй увидел, что она когда-то была повреждена, на ней виделись шрамы, а два пальца неподвижно торчали.
   - Возможно, не так уж сильно, - ответил медленно шотландец. Он встретил взгляд Грэя с бесстрастным выражением. - Я думаю, что величайшая невыносимость заключается в том, чтобы страдать о тех, кому мы не можем помочь.
   - Не в том, чтобы не иметь никого, о ком можно страдать?
   Фрейзер молчал некоторое время, уставившись на стол, как будто оценивал положение фигур на шахматной доске.
   - Это пустота, - наконец произнес он тихо. - Это не невыносимость.
   Было уже поздно; в крепости не слышно было никаких звуков, кроме шагов караульного солдата во дворе.
   - Ваша жена, вы говорили, была целительницей?
   - Да. Она ... ее звали Клэр, - Фрейзер сглотнул, затем поднял свой стакан и стал пить, словно пытаясь протолкнуть что-то, застрявшее в его горле.
   - Вы любили ее, я думаю? - сказал Грэй мягко.
   Он почувствовал в шотландце то же самое желание, которое ранее охватило его - потребность произнести глубоко запрятанное имя, вернуть на мгновение призрак любви.
   - Я хотел поблагодарить вас, майор, - произнес, наконец, Фрейзер.
   Грэй был удивлен.
   - Поблагодарить меня? За что?
   Шотландец взглянул на него потемневшими глазами.
   - За ту ночь в Карриаррике, где мы впервые встретились, - он, не отрываясь, смотрел в глаза Грэя. - За то, что вы сделали для моей жены.
   - Вы помните? - произнес Грэй хрипло.
   - Я не забывал, - ответил Фрейзер просто.
   Грэй решительно выпрямился и взглянул на него через стол, но в синих раскосых глазах шотландца не было и намека на насмешку.
   Фрейзер со строгой вежливостью наклонил голову.
   - Вы были достойным противником. Я не забыл вас.
   Джон Грэй горько хохотнул. Странно, но он чувствовал себе менее смущенным, чем он должен быть при таком откровенном упоминании о своем позоре.
   - Если вы посчитали шестнадцатилетнего подростка, едва не обделавшегося от страха, достойным противником, то неудивительно, что армия горцев была разбита.
   Фрейзер слегка улыбнулся.
   - У человека, который не обделался бы от страха, когда пистолет приставлен к его голове, майор, или нет кишок, или нет мозгов.
   Не удержавшись, Грэй рассмеялся. Уголок рта Фрейзера приподнялся в легкой улыбке.
   - Вы не сказали ничего, чтобы спасти свою жизнь, но сделали это ради чести леди. Чести моей жены, - продолжил Фрейзер. - Для меня это не трусость.
   Искренность в голосе шотландца была очевидна, и Грэй уловил ее.
   - Я ничего не сделал для вашей жены, - ответил он довольно горячо. - Она ведь была вне опасности!
   - Но вы ведь не знали этого, не так ли? - возразил Фрейзер. - Вы хотели спасти ее жизнь и ее достоинство, рискуя своей жизнью и своим достоинством. Вы оказали ей честь своим поступком ... и я вспоминал об этом иногда ... когда потерял ее.
   Нерешительность в голосе Фрейзера была едва заметна, и только напряжение мускулов горла выдавали его эмоции.
   - Я понимаю, - Грэй глубоко вздохнул и медленно выдохнул. - Я сожалею о вашей потере, - добавил он вежливо.
   Они сидели некоторое время, молча, наедине со своими призраками. Затем Фрейзер взглянул на него и вздохнул.
   - Ваш брат был прав, майор, - сказал он. - Благодарю вас и желаю доброго вечера.
   Он поднялся, поставил стакан на стол и вышел.
  
   До некоторой степени встречи с майором напоминали ему годы жизни, которые он провел в пещере, с редкими визитами домой, бывшими оазисами жизни и тепла в пустыне его одиночества. Здесь, однако, наоборот, из переполненных холодных камер он попадал в теплые апартаменты, где несколько часов он мог отдохнуть душой и телом, наслаждаясь теплом, беседой и изобилием еды.
   В то же время, эти визиты приносили ему странное чувство потерянности, словно он терял некоторую ценную часть себя, которая не могла вынести его возвращения к повседневной жизни. Каждый раз такое возвращение становилось все труднее.
   Он стоял в продуваемом сквозняком проходе, дожидаясь, когда тюремщик отопрет дверь. Когда дверь открылась, в уши ему ворвались разнообразные звуки спящих мужчин, а его дыхание перехватило от острого аммиачного запаха.
   Сделав быстрый глубокий вдох, он наполнил легкие воздухом и наклонил голову, переступая порог камеры.
   Когда его черная длинная тень упала на распростертые тела на полу, возникло некоторое движение. Дверь захлопнулась за его спиной, и камера погрузилась в темноту, но люди в ней уже осознали его появление, и рябь пробуждения пробежала по комнате.
   - Ты поздно вернулся, Мак Дубх, - пробормотал Мурдо Линдсей хриплым ото сна голосом. - Завтра утром ты будешь не выспавшимся.
   - Я справлюсь, Мурдо, - прошептал он, переступая через тела. Он снял куртку и аккуратно сложил ее на скамье. Взяв одеяло, он стал искать место на полу; его черная тень мелькала на залитых лунным светом решетках.
   Ронни Синклер перевернулся, когда Мак Дубх улегся рядом с ним, и сонно замигал песочными ресницами, почти невидимыми в лунном свете.
   - Маленький блондинчик хорошо накормил тебя, Мак Дубх?
   - Да, спасибо, Ронни.
   Он повозился на каменном полу в поисках удобного положения.
   - Ты расскажешь нам завтра?
   Заключенные получали странное удовольствие, слушая его рассказы о том, чем его кормили в апартаментах майора, очевидно, испытывая гордость от того, что с их предводителем хорошо обращались.
   - Да, Ронни, - пообещал Мак Дубх. - Но сейчас мне нужно уснуть.
   - Спокойной ночи, Мак Дубх, - прошептал голос из угла, где тесно прижавшись друг к другу, словно набор ложек, лежали Хейес, МакЛеод, Иннес и Кейт. Все - любители поспать в тепле.
   - Сладких снов, Гавин, - ответил шепотом Мак Дубх, и постепенно камера снова погрузилась в тишину.
  
   Этой ночью во сне он увидел Клэр. Она лежала в его руках, тяжелая и ароматная. Она была беременна; ее живот был круглый и гладкий, как дыня; на ее полных налитых грудях торчали темные, как вино, соски, маня взять их в рот.
   Ее рука скользнула ему между ног, обхватив ладонью его мужскую плоть. И он, возвращая ей удовольствие, стал ласкать ее маленький пухлый холмик, прижимающийся к его ладони, когда она терлась о его тело. Потом она приподнялась над ним со свисающими на лицо волосами, улыбнулась и перекинула через него ногу.
   - Дай мне твои губы, - прошептал он, не зная, чего он хочет - поцеловать ее, или чтобы она взяла его в рот, но точно зная, что он хочет взять ее любым образом.
   - Дай мне твои, - засмеялась она и наклонилась к нему, опершись руками на его плечи. Ее волосы касались его лица, полные аромата мха и солнечного света. Он почувствовал, как сухие листья колют ему спину, и понял, что они лежат в долине возле Лаллиброха. В ее золотистых глазах переливались цвета окружающих их медных буков, и по ее белой коже скользили тени.
   Потом ее грудь коснулась его рта; он нетерпеливо взял сосок губами и стал сосать его. Молоко было горячим и сладким со слабым вкусом серебра, как кровь оленя.
   - Сильнее, - шептала она ему, просунув руку ему за шею и прижимая его голову к своей груди. - Сильнее.
   Она лежала плашмя на нем, и он изо всех сил сжимал сладкую плоть ее ягодиц, чувствуя твердый тяжелый бугорок ребенка на своем животе, как если бы они были соединены им, зажатым между их телами.
   Он крепко обхватил ее руками, и она тесно прижалась к нему. Он дрожал и дергался. Ее волосы на его лице, ее руки в его волосах, ребенок между ними, и он не знал, где кончается один из них и начинается другой.
   Он проснулся внезапно, задыхаясь и потея, и понял, что лежит, забившись под одну из скамеек. Еще не совсем рассвело, но он мог видеть тела спящих рядом мужчин, и надеялся, что он не плакал во сне. Он снова закрыл глаза, но сон покинул его. Он лежал совершенно тихо, слушая замедляющиеся удары сердца, и ждал рассвета.
  
   18 июня 1755 года.
   Сегодня вечером Джон Грэй готовился очень тщательно; он надел свежее белье и шелковые чулки; свои собственные волосы он, проигнорировав парик, заплел в косичку и смочил лимонно-вербеновой водой. Он поколебался некоторое время, смотря на кольцо Гектора, но надел его тоже. Обед был хорош: фазан, которого он сам подстрелил, и зеленый салат - из уважения к странным пристрастиям Фрейзера. Сейчас они сидели над шахматной доской, оставив все другие разговоры, сосредоточившись над игрой, которая достигла середины.
   - Шерри? - Он поставил слона и откинулся назад, потягиваясь.
   Фрейзер кивнул, поглощенный ситуацией на доске.
   - Благодарю.
   Грэй поднялся и пересек комнату, оставив Фрейзера возле огня. Он потянулся к буфету за бутылкой, и почувствовал, как тонкая струйка пота пробежала по его ребрам. Он потел не от жара огня, который горел в другой стороне комнаты, а из-за нервозности.
   Он вернулся к столу, держа в одной руке бутылку, в другой - бокалы из уотерфордского хрусталя, которые прислала его мать. Вино с легким журчанием полилось в бокал, переливаясь янтарно-розовым цветом. Фрейзер, не отрываясь, смотрел, как херес льется в бокал, но взгляд его был обращен в себя, словно он был глубоко погружен в свои мысли. Его темные голубые глаза были полуприкрыты. Грэй задавался вопросом, о чем он думает; не об игре, это было очевидно.
   Грэй протянул руку и передвинул ферзевого слона. Это не был отвлекающий ход; он знал, что таким образом он ставит ферзя противника в опасное положение и может вынудить его пойти на размен ладьями.
   Грэй встал, чтобы подложить в огонь кусок торфа. Отойдя от камина, он подошел к Фрейзеру со спины, чтобы оценить ситуацию на шахматной доске с этого угла зрения.
   Свет от камина мерцал в темно-красных волосах склонившегося над доской шотландца, повторяющих оттенок хереса в хрустальном бокале.
   Фрейзер связал свои волосы черным шнурком в простой узел бантиком. Нужно только слегка потянуть его, чтобы он развязался. Джон Грэй внезапно вообразил, как его руки зарываются в эту роскошную блестящую массу, касаясь теплого гладкого затылка. Касаются ...
   Его ладони сжались при этой мысли.
   - Ваш ход, майор, - спокойный голос шотландца привел его в чувство, и он сел на свое место, уставившись на доску невидящими глазами.
   Даже не глядя, он остро осознавал движения Фрейзера, его присутствие. Вокруг него воздух дрожал от напряжения, и не было никакой возможности не смотреть на него. Чтобы скрыть свой взгляд, Грэй поднял бокал с хересом и стал пить, едва ощущая его вкус.
   Фрейзер сидел, не двигаясь, словно статуя из киновари, только яркие голубые глаза жили на его лице, оценивая положение на доске. Огонь прогорал, и контуры его тела сливались с тенью. Его рука, золотая и черная в свете камина, лежала на столе, неподвижная и изящная, как пешка, лежащая возле нее.
   Голубой камень в перстне Грэя сверкнул, когда он потянулся к ферзевому слону. "Это неправильно, Гектор? - мысленно спросил он. - Что я влюбился в человека, который, возможно, убил тебя?" Или это, наконец, то, что может все исправить, залечить раны Каллодена у них обоих?
   Слон мягко стукнулся фетровым основанием о доску, когда он аккуратно поставил шахматную фигуру. Не останавливаясь, рука его поднялась и двинулась вперед, словно по собственной воле. Преодолев короткий путь по воздуху, рука, словно точно зная, что ей нужно, опустилась на ладонь Фрейзера, обхватив ее с нежной мольбой.
   Рука под его ладонью была тепла ... так тепла ... но тверда и неподвижна, словно мрамор. Ничто не двигалось на столе, только свет камина мерцал внутри хереса. И потом он поднял глаза, чтобы встретить взгляд Фрейзера.
   - Уберите руку, - тихо, очень тихо произнес Фрейзер. - Или я убью вас.
   Рука под ладонью Грэя не двигалась, также неподвижно было лицо напротив него, но он мог чувствовать дрожь омерзения, судороги ненависти и отвращения, поднимающиеся изнутри этого человека и излучаемые всей его плотью.
   Совершенно внезапно он услышал предупреждение Куори, так ясно, как если бы тот произносил эти слова прямо ему в ухо.
   "Если вы останетесь с ним наедине, не поворачивайтесь к нему спиной".
   У него не было возможности повернуться к нему спиной, он просто не мог отвернуться. Он даже не мог отвести взгляд или моргнуть, прервать эту связь с темными синими глазами, которые словно заморозили его. Затем медленно и осторожно, как если бы он стоял на неразорвавшейся мине, он убрал свою руку.
   Мгновение стояла тишина, нарушаемая стуком дождевых капель и шипением торфа в камине, и, казалось, ни один из них не дышал. Потом Фрейзер встал, не говоря ни слова, и оставил комнату.
  
  12
  ЖЕРТВА
  
   Ноябрьский дождь барабанил по каменным плитам тюремного двора и щедро поливал ряды угрюмых мужчин. Солдаты на карауле выглядели не намного счастливее промокших заключенных.
   Майор Грэй стоял под нависающим козырьком крыши и ждал. Погода была не самая лучшая для проверки и уборки камер, но в это время года хорошей погоды ждать бесполезно. Имея же в Ардсмуире более двухсот заключенных, процедуру необходимо было проводить хотя бы раз в месяц, чтобы предотвратить массовые вспышки болезни.
   Двери главного корпуса тюрьмы открылись, и оттуда вышла группа заключенных, которым было доверено проверять и чистить камеры. Последним вышел капрал Данстебль, нагруженный мелкими вещами, использование которых в тюрьме было запрещено, и которые при таких чистках всегда изымались.
   - Обычный мусор, сэр, - сообщил он, сваливая коллекцию жалкого барахла на крышку бочки, стоящей рядом с майором. - Кроме вот этого, посмотрите сами.
   "Это" было маленьким кусочком ткани, размером где-то шесть на четыре дюйма, лоскуток зеленого тартана. Данстебль быстро оглядел ряды заключенных, словно пытаясь определить, кто виноват в незаконном действии.
   Грэй вздохнул, расправив плечи.
   - Да, вижу.
   Хранение шотландского тартана было строго запрещено так называемым "Актом против килтов", в соответствии с которым горцам строго запрещалось владеть и хранить оружие, а также носить национальную одежду. Он вышел к ряду заключенных, в то время как капрал Данстебль выкрикнул команду, требуя их внимания.
   - Чье это?
   Капрал поднял высоко кусок ткани, повысив при этом голос. Грэй перевел взгляд с яркой тряпицы на заключенных, мысленно перечисляя имена и пытаясь сопоставить их с его небольшими знаниями о клановых тартанах. Даже в пределах одного клана узор тартана сильно различался, так что определить его принадлежность к тому или иному клану было затруднительно, но все же цвета оставались неизменными, и общий рисунок ткани сохранялся.
   МакАлистер, Хейес, Иннес, МакМартри, МакКензи, МакДональд ... стоп. МакКензи. Это он. Уверенность офицера проистекала скорее из его знания людей, чем из его способности идентифицировать клан по кусочку клетчатой ткани. МакКензи был молодым заключенным, и Грэй видел, что он старательно контролирует выражение лица. Оно было слишком уж невыразительным.
   - Это ваше, МакКензи, не так ли? - потребовал ответа Грэй. Он выхватил тряпицу из рук капрала и сунул ее под нос молодого человека. Тот побледнел заметно даже под слоем грязи. Его челюсти были крепко сжаты, и он тяжело со слабым свистящим звуком дышал через нос.
   Грэй с торжествующим видом уставился на молодого человека. У молодого горца в душе горела все та же непримиримая ярость, которая была у всех заключенных, но он не смог выстроить стену стоического безразличия, чтобы скрыть ее. Грэй чувствовал, как в парне растет страх, еще минута и тот сломается.
   - Это мое, - голос был спокойным, почти скучающим и звучал с такой ровной безразличной интонацией, что ни МакКензи, ни Грэй не обратили на него внимание. Они стояли, уставившись в глаза друг другу, пока большая рука не протянулась из-за плеча Ангуса МакКензи и не вытащила тряпицу из рук офицера.
   Джон Грэй сделал шаг назад, как если бы слова ударили его под дых. Забыв про МакКензи, он поднял глаза на несколько дюймов выше, чтобы взглянуть в лицо Джейми Фрейзеру.
   - Это не тартан Фрейзеров, - произнес он, с трудом проталкивая слова сквозь задеревеневшие губы. Его лицо тоже онемело, чему он был отчасти рад, по крайней мере, он не выдаст своих чувств перед наблюдавшими за ним заключенными.
   Рот Фрейзера слегка раздвинулся, и Грэй уставился на него, боясь поднять взгляд выше и встретиться с темно-синими глазами.
   - Да, - согласился Фрейзер. - Это тартан МакКензи, клана моей матери.
  
   Джон Грэй добавил и эту информацию к фактам, хранящимся в удаленном уголке его памяти в ларце, изукрашенном драгоценными камнями, с надписью "Джейми" на нем - его мать была из клана МакКензи. Он знал, что это правда, как и то, что кусочек тартана не принадлежал Фрейзеру.
   Он услышал свой голос, спокойный и ровный.
   - Хранение кланового тартана незаконно. Вы, конечно, знаете о наказании?
   Широкий рот растянулся в кривой улыбке.
   - Да, знаю.
   Среди заключенных возникли движение и шепот. Хотя реального перемещения практически не было, Грэй почувствовал, что строй изменился, как если бы заключенные подтянулись к Фрейзеру, окружая его кольцом защиты. Потом строй сломался и переформировался так, что он оказался снаружи. Джейми Фрейзер остался наедине с собой.
   Усилием воли Грэй оторвал взгляд от полных упругих губ, слегка потрескавшихся от солнца и ветра. Выражение глаз над ними было именно таким, которого он боялся - не страх и не гнев, но безразличие.
   Он махнул рукой охране.
   - Взять его.
  
   Майор Джон Уильям Грэй склонил голову над столом и писал заявки, не вчитываясь в них. Он редко работал так поздно вечером, но днем у него не было времени, а документы накапливались. Заявки нужно было оправить в Лондон на этой неделе.
   "Двести фунтов пшеничной муки", - написал он, пытаясь сосредоточиться на черных завитушках, возникающих из-под пера. Самым неприятным в работе с такими рутинными документами было то, что они занимали внимание, но не ум, позволяя дневным воспоминаниям тревожить его.
   "Шесть бочек пива для казарм". Он опустил перо и резко потер ладони. Он все еще ощущал холод, пронзивший его до костей этим утром на тюремном дворе. В камине горел сильный огонь, но от него было мало проку; Грэй не подходил к нему близко. Он попытался однажды и стоял перед ним, как загипнотизированный, видя в пламени произошедшие сегодня события, и очнулся лишь тогда, когда его брюки начали тлеть.
   Он взял перо и попробовал еще раз изгнать из своей памяти воспоминания минувшего дня.
   Он знал, что в таких случаях исполнение наказания лучше не задерживать; в его ожидании заключенные нервничают и беспокоятся, и управлять ими становится трудно. Наказание же, исполненное сразу, часто имеет благотворное влияние, давая понять заключенным, что возмездие будет быстрым и неотвратимым, увеличивая тем самым уважение к власти. Тем не менее, Джон Грэй подозревал, что данный случай вряд ли увеличит уважение заключенных, по крайней мере, к нему самому.
   Чувствуя себя так, словно по его венам текла ледяная вода, он отдал быстрые и уверенные распоряжения, и они в точности были выполнены.
   Заключенные были выстроены по четырем сторонам тюремного двора; стражники, лицом к заключенным, образовали тонкую цепочку, выставив штыки, готовые предотвратить любую вспышку насильственных действий.
   Однако никакой вспышки не последовало. Заключенные ждали в холодной тишине на влажных камнях двора, поливаемых легким дождем, и не было никаких звуков, кроме покашливаний, обычных для любого сборища мужчин, когда они прочищают горло. Начиналась зима, и простуда была частой гостьей, как в сырых камерах, так и в казармах.
   Грэй стоял со спокойным видом, заложив руки за спину, пока заключенного вели на помост. Он чувствовал на себе взгляды собравшихся, чувствовал, как дождь просачивается сквозь плечи его мундира, и тонкие ручейки воды сбегают вниз по рубашке. А Джейми Фрейзер стоял в ярде от него на помосте, обнаженный до талии, и его движения были неторопливы и уверены, словно происходило обыденное, привычное и совершенно незначительное событие.
   Грэй кивнул двум рядовым, которые подняли несопротивляющиеся руки заключенного и привязали их к перекладине столба. Потом они завязали ему рот. Фрейзер стоял прямо, и дождь сбегал по его поднятым рукам, вдоль глубокой впадины позвоночника, впитываясь в тонкую ткань бриджей.
   Еще кивок - на этот раз сержанту, который держал бумагу с приговором - и безмолвный взрыв раздражения, когда этот жест вызвал водопад от собравшегося на полях шляпы дождя. Он поправил шляпу и промокший парик, и снова принял позу, выражающую властность, уловив последние слова обвинения, зачитанного сержантом.
   " ... за нарушение Закона против килтов, принятого Парламентом Его Величества наказание составляет шестьдесят ударов плетью".
   Грэй с беспристрастностью профессионала взглянул на сержанта, который занимался в тюрьме подковкой лошадей, и на которого на сей раз было возложено исполнение наказания. Для них обоих это происходило впервые. На этот раз он не стал кивать, так как дождь продолжал лить. Вместо этого, полуприкрыв глаза, он произнес:
   - Мистер Фрейзер, примите ваше наказание.
   И он стоял, устремив неподвижный взгляд вперед, слушая глухие удары плети о тело и короткие вздохи, вырывающиеся из завязанного рта заключенного при каждом ударе.
   Мускулы мужчины напрягались, сопротивляясь боли. Снова и снова с каждым ударом, пока все его мускулы четко не обозначились под кожей. Собственные мускулы майора болели от напряжения, и Грэй неосознанно переступал с ноги на ногу, пока это избиение продолжалось. Узкие потоки воды, смешанные с кровью, стекали по спине заключенного, окрашивая ткань его бриджей.
   Грэй мог ощущать людей вокруг: и солдат, и заключенных, все взгляды которых были устремлены на помост и на человека на нем. Даже кашель стих.
   И над всем этим, словно липкий слой нагара, покрывающий чувства Грэя, было отвращение к себе, которое он испытал, поняв, что смотрит на экзекуцию не из чувства долга, а от неспособности отвести зачарованного взгляда от блеска смешанной с дождем крови, которая мерцала на рельефе мускулов мучительной красоты.
   Сержант делал только короткие паузы между ударами. Он торопился, также как и все, стремясь поскорее закончить экзекуцию и уйти из-под дождя. Гриссом считал удары громким голосом и делал отметки на бумаге. Сержант проверил плеть, проведя между пальцев ремнем с завязанными на нем навощенными узлами, вытирая кровь и убирая кусочки плоти. Затем поднял плеть, покрутил ею над головой два раза и ударил снова.
   - Тридцать, - выкрикнул он.
   Майор Грэй вытянул нижний ящик стола, и его вырвало прямо на кипу заявок.
  
   Его ногти с силой впивались в ладони, но тряска не прекращалась. Она было глубоко в его костях, словно зимняя стужа.
   - Накиньте на него одеяло, я сейчас займусь им.
   Голос английского хирурга звучал издалека, и он не чувствовал никакой связи между этим голосом и ладонями, которые крепко схватили его за руки. Он вскрикнул, когда они перевернули его - это движение разбередило едва затянувшиеся кровавой коркой раны на спине. Струйки теплой крови побежали по его ребрам, и его затрясло еще сильнее, несмотря на то, что на его плечи было накинуто одеяло.
   Пытаясь справиться с дрожью, он ухватился руками за края скамьи, на которой лежал, прижавшись щекой к дереву и закрыв глаза. В комнате слышались звуки движений, шарканье ног по полу, но он не замечал их, так как все его внимание было сосредоточено на том, чтобы держать сжатыми зубы и не позволять мускулам дрожать.
   Дверь закрылась, и в комнате установилась тишина. Его оставили в покое.
   Нет, возле его головы послышались шаги, и одеяло было спущено до талии.
   - М-да. Ну и обработали же тебя, парень.
   Он не ответил, да и вряд ли от него ожидали ответа. Хирург подложил руку под его щеку, приподнимая голову и подкладывая под нее полотенце.
   - Я собираюсь прочистить раны.
   Голос был официальным, но не лишенным дружественных нот.
   Он втянул воздух сквозь зубы, когда руки коснулись его спины. Послышался странный хныкающий звук, и он со стыдом понял, что этот звук произвел он сам.
   - Сколько тебе лет, парень?
   - Девятнадцать.
   Он едва успел произнести это, как ему пришлось подавить рвущийся наружу стон.
   Доктор мягко коснулся его спины тут и там, затем встал. Он услышал звук закрываемой щеколды и шаги возвращающегося доктора.
   - Никто не войдет теперь, - произнес голос с симпатией. - Давай поплачь, парень.21
  
   - Эй! - говорил голос. - Проснись, человек!
   Он медленно приходил в сознание, жесткое дерево под его щекой на мгновение связало сон с явью, но он не мог вспомнить, где он находится. Из темноты вынырнула рука и осторожно коснулась его щеки.
   - Ты плакал во сне, человек, - прошептал голос. - Сильно болит?
   - Немного.
   Он осознал еще одно звено, связывающее его с действительностью, когда попытался подняться, и боль пронзила его спину, словно молния. Он выдохнул с непроизвольным хриплым стоном и упал на скамью.
   Ему повезло, что исполнителем наказания был Дауэс, плотный крепкий солдат средних лет, который, в действительности, не любил пороть заключенных - просто это было частью его работы. Тем не менее, шестьдесят ударов плетью, хотя и выполненные без энтузиазма, причинили ему много повреждений.
   - Нет, слишком горячо. Ты что хочешь его ошпарить?
   Это был голос Моррисона, который выговаривал кому-то. Это должен быть Моррисон.
   "Странно, - подумал он отстраненно. - Всякий раз, когда собирается группа мужчин, каждый из них находит в ней подходящее для себя занятие, необязательно совпадающее с тем, чем он занимался раньше".
   Моррисон был батраком, как большинство из них. Может быть, он был искусен в обращении с животными, но не придавал этому значения. Теперь он стал настоящим целителем для заключенных; к нему они обращались с резями в животе или со сломанными пальцами. Моррисон знал и умел не намного больше, чем другие, но люди обращались к нему так же, как они обращались к Хэмайсу Мак Дубху22 за ободрением и советом. И за правосудием.
   Исходящую паром ткань положили на его спину, и он закряхтел от острой боли, крепко сжав зубы, чтобы сдержать крик. Он почувствовал легкую руку Моррисона на своей спине.
   - Потерпи, человек, тряпки скоро остынут.
   Наконец, полностью очнувшись от забытья, он мигнул, начиная осознавать голоса находящихся рядом с ним людей. Он находился в большой камере в темном укромном уголке рядом с очагом. От огня поднимался пар, на нем в котелке кипела вода. Он увидел, как Уолтер МакЛеод положил в котелок еще тряпок; и огонь окрасил красным цветом его темную бороду и брови. Когда тряпки на его спине остыли до успокоительной теплоты, он закрыл глаза и погрузился в полудрему, убаюканный тихим разговором мужчин.
   Он узнал это состояние дремотной отстраненности. Он чувствовал ее с того самого момента, когда протянул руку через плечо молодого Ангуса и зажал в кулаке кусочек клетчатой ткани. Как если бы это действие поставило заслон между ним и людьми, окружающими его, как если бы он оказался один в некотором спокойном месте в бесконечной удаленности.
   Он последовал за стражниками, по приказу разделся, но все равно не осознавал, что он в действительности не спит. Взошел на помост и услышал, как был объявлен приговор, однако, по-настоящему, не слыша его. Даже болезненные прикосновения грубой веревки к запястьям, холодный дождь, сбегающий по голой спине, не разбудили его. Казалось, что это все уже произошло, и ничто, что бы он ни сказал или ни сделал, не могло ничего изменить. Все было предопределено.
   Что касается порки, он вытерпел ее. В это время не было места ни для мыслей, ни для сожалений, ни для чего, кроме упрямой отчаянной борьбы тела с болью и насилием.
   - Тише, тише.
   Рука Моррисона уперлась в его шею, предупреждая его непроизвольное движение, когда остывшая мокрая ткань была снята, и на ее место были положены новые горячие тряпки, пробудившие к жизни его бездействующие нервы.
   Одним из последствий его странного состояния было то, что все ощущения, казалось, имели одинаковую интенсивность. Он смог бы, если бы постарался, почувствовать каждый рубец на своей спине, увидеть их мысленным взором, как яркие цветные полосы в темноте воображения. Но боль глубокой раны, тянущейся по ребрам до плеча, имела не больше веса и значимости, чем почти приятное ощущение тяжести в ногах или болезненности в руках, или ощущение мягкого щекочущего прикосновения волос к его щеке.
   Биение пульса медленно и равномерно звучало в его ушах; вдохи и выдохи не соотносились с движением его грудной клетки при дыхании. Он был, как набор отдельных фрагментов, каждый из которых существовал сам по себе и практически не зависел от его разума.
   - Давай, Мак Дубх, - раздался голос рядом с его ухом. - Подними голову и выпей это.
   Острый аромат виски ударил ему в нос, и Джейми попытался отвернуть голову.
   - Мне не нужно это, - сказал он.
   - Нужно, - ответил Моррисон твердым не допускающим возражения голосом, каким обычно говорят лекари, словно они всегда лучше вас знают, как вы себя чувствуете, и что вам требуется. Не имея сил и воли для сопротивления, Джейми открыл рот и стал пить, чувствуя, как дрожат мускулы шеи, поддерживающие голову в приподнятом состоянии.
   Виски добавил свою долю к хаосу ощущений, которые заполняли его. Ожог в горле и желудке, острое покалывание в носу, и головокружение показали ему, что он выпил слишком много и слишком быстро.
   - Еще немного, да, так, - уговаривал его Моррисон. - Хороший парень. Ну, как? Лучше, правда же?
   Полное тело Моррисона передвигалось по комнате, закрывая ему вид. Из окна, расположенного высоко над полом, сквозило, но, кажется, вокруг него было гораздо больше движения, чем могло быть вызвано ветром.
   - Ну, как твоя спина? Завтра она будет как деревянная, но думаю, все не так плохо, как могло быть. Давай, парень, еще глоток.
   Край роговой чашки был настойчиво прижат к его рту.
   Моррисон продолжал произносить, довольно громко, какие-то необязательные слова. В этом было что-то неправильное. Он никогда не был разговорчивым человеком. Что-то происходило, но Джейми не мог видеть этого. Он приподнял голову, пытаясь рассмотреть, что происходит, но Моррисон придавил его, заставив снова лечь.
   - Не беспокойся, Мак Дубх, - сказал он мягко. - Ты все равно не сможешь их остановить.
   Из дальнего угла камеры доносились тщательно скрываемые тихие звуки, которые Моррисон пытался заглушить своим голосом. Шарканье ног, короткое бормотание, глухой стук. Затем приглушенные звуки ударов, медленные и размеренные, и тяжелое дыхание испуга и боли, периодически прерываемое тихими хныкающими звуками.
   Они били молодого Ангуса МакКензи. Джейми подтолкал руки под грудь, пытаясь приподняться на них, но это усилие заставило его спину загореть от боли, а голова закружилась еще сильнее. Рука Моррисона вернулась, заставляя его лечь.
   - Не шевелись, Мак Дубх, - произнес он тоном, выражающим одновременно и приказ, и просьбу.
   Волна головокружения омыла его тело, и его руки соскользнули со скамьи. "Моррисон прав", - понял он. Он не сможет остановить их.
   Он лежал неподвижно под рукой Моррисона, закрыв глаза, и ждал, когда прекратятся звуки. И все же он не мог не задаться вопросом, кто был зачинщиком этого слепого правосудия. "Синклер, - решил он без колебаний. - А Хейес с Линдсеем ему помогают".
   Они не могли не делать этого. Мужчины делали то, для чего они были рождены. Один человек рождался целителем, другой - драчуном.
   Звуки прекратились, за исключением приглушенных всхлипов. Плечи его расслабились, и он не шевельнулся, когда Моррисон убрал последний влажный компресс и стал осторожно обтирать его спину. Сквозняк от окна заставил его сильно задрожать от внезапного холода. Он сжал губы, подавляя звуки, рвущиеся из горла. Этим днем ему завязали рот, и он был рад этому. Когда несколько лет назад его пороли в первый раз, он почти перекусил себе губу.
   Кружка с виски прижалась к его губам, но он отклонил голову, и кружка исчезла без комментариев, отправившись туда, где ее ждал более радушный прием. К Миллигану, наверное.
   Кто-то имеет слабость к алкоголю, кто-то ненавидит его. Кто-то любит женщин, кто-то ...
   Он вздохнул и немного переместился на своей твердой постели из досок. Моррисон накрыл его одеялом и ушел. Он чувствовал себя пустым и истощенным, все еще разбитым на фрагменты, но уже с совершенно ясным умом, находящимся, однако, где-то вне его.
   Моррисон также убрал свечу. Теперь она горела в дальнем углу камеры, где дружной компанией сидели мужчины; свет обрамлял золотом их черные сгорбленные фигуры, неразличимые одна от другой, словно картинки безликих святых в старых молитвенниках.
   Он задумался, откуда появляются эти особые свойства, эти таланты, которые определяют природу человека. От Бога?
   Являются ли они нисхождением Святого духа, или языками пламени, опустившимися на апостолов? Он вспомнил картинку из библии в комнате его матери - апостолы, коронованные огнем и выглядящие довольно изумленными этим обстоятельством, напоминали восковые свечи, зажженные в честь праздника.
   Он улыбнулся воспоминанию и закрыл глаза. Блики свечи отливали красным на его веках.
   Клэр, его Клэр, которая не знала, что послало ее к нему, что бросило ее в жизнь, для которой она, конечно, не была рождена. Однако она знала, что делать, и для чего она была предназначена, несмотря ни на что. Не всем так везет - осознавать свое призвание.
   Осторожное движение возникло в темноте возле него. Он открыл глаза и увидел лишь темные очертания, но, тем не менее, сразу узнал, кто это был.
   - Как ты Ангус? - спросил он тихо по-гэльски.
   Юноша неловко опустился на колени возле него и взял его руку.
   - Я ... хорошо. А вы ... сэр, я хочу сказать ... я ... я сожалею ...
   Был ли это жизненный опыт или инстинкт, который заставил его сжать руку юноши в жесте утешения.
   - Я тоже в порядке, - сказал он. - Ложись спать, малыш, отдохни.
   Ангус почтительно нагнул голову и поцеловал его руку.
   - Я ... могу я посидеть рядом с вами, сэр?
   Его рука весила целую тонну, но он все же смог поднять ее и положить на голову юноши. Потом рука его соскользнула, но он почувствовал, что напряженность Ангуса ослабла, словно это прикосновение принесло ему утешение.
   Джейми был рожден лидером, затем жизнь била и мяла его, формируя так, чтобы он мог соответствовать этой судьбе. Но что с людьми, которые не родились для роли, которую они были вынуждены играть? Такие, как, например, Джон Грэй или Чарльз Стюарт?
   Впервые через десять долгих лет, он смог найти в себе силы простить этого слабого человека, бывшего когда-то его другом. Часто платя цену, требуемую своим предназначением, он смог, наконец, увидеть более страшную участь того, кто был рожден королем, но без дара быть королем.
   Ангус МакКензи с одеялом, накинутым на плечи, сидел рядом с ним, прислонившись к стене и опустив голову на колени. С его стороны доносилось тихое похрапывание. Джейми почувствовал, как сон опускается на него, собирая вместе разбитые и разбросанные фрагменты его личности. И он понял, что утром проснется целым, хотя разбитым и больным физически.
   Он почувствовал, что освободился. От груза ответственности, от необходимости принятия решения. Искушение исчезло вместе с его возможностью. И очень важно, что уменьшилась тяжесть гнева, может быть, даже исчезла совсем.
   Такие мысли приходили ему в голову сквозь наплывающий туман. Джон Грэй вернул ему его судьбу.
   Он должен быть ему благодарен.
  
  13
  МИТТЕЛЬШПИЛЬ
  
  Инвернесс
  2 июня 1968
   Роджер нашел ее утром на диване, где она лежала, свернувшись под каминным ковриком; на полу были разбросаны бумаги, вылетевшие из папки.
   Солнечные лучи сквозь большие окна заливали кабинет, но высокая спинка дивана бросала тень на лицо Клэр, и свет не разбудил ее. Только теперь лучи добрались до пыльного бархата диванной обивки и замерцали в ее волосах.
   "Прозрачное лицо во всех смыслах", - подумал Роджер, глядя на нее. Ее кожа была так нежна, что голубые жилки просвечивали на висках и горле, а кости лица так четко вырисовывались, что лицо казалось вырезанным из слоновой кости.
   Коврик наполовину сполз, открыв ее плечи. Одна рука была прижата к груди, удерживая смятый лист бумаги. Роджер осторожно приподнял ее руку, чтобы вытянуть лист, не разбудив ее. Рука была мягкая и теплая ото сна.
   Его взгляд сразу же схватил имя на бумаге - она, должно быть, нашла его.
   "Джеймс МакКензи Фрейзер", - прочитал он шепотом. Он оторвался от листа и взглянул на спящую женщину. Свет только что коснулся изгиба ее уха, и она немного шевельнулась, повернув голову, затем лицо ее снова расслабилось в сонном забытьи.
   "Я не знаю, кто ты есть, друг, - прошептал Роджер невидимому шотландцу, - но ты должен быть чем-то особенным, чтобы заслужить такую женщину".
   Очень осторожно он натянул коврик на ее плечи, и опустил жалюзи на окне позади нее. Потом он сел на корточки и стал собирать разбросанные бумаги. Ардсмуир. Сейчас этого названия для него было достаточно. Даже если судьба Джейми Фрейзера не отражена в этих листах, его следы все равно отыщутся где-нибудь в истории этой тюрьмы. Может быть, потребуется еще одно посещение горских архивов, или поездка в Лондон, но следующее звено цепи уже выковано, и направление пути было ясно.
  
   Брианна спускалась с лестницы, когда он с большой осторожностью прикрывал дверь кабинета. Она вопросительно приподняла брови, и он, улыбаясь, поднял папку.
   - Нашли.
   Она не ответила, но улыбка вспыхнула на ее лице, яркая, как восходящее солнце снаружи.
  
  ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
  Озерный край
  
  14
  ЖЕНЕВА
  
  Хелуотер
  Сентябрь 1756
   - Я полагаю, - сказал Грэй осторожно, - что вам надо поменять имя.
   Он не ожидал ответа. За четыре дня путешествия Фрейзер не сказал ему ни одного слова, ухитрившись даже в гостинице, где им пришлось разделить одну комнату, обойтись без прямого обращения к нему. Грэй пожал плечами и выбрал кровать. Фрейзер без всякого взгляда или жеста завернулся в поношенный плащ и улегся на коврик перед камином. Расчесывая всевозможные укусы от клопов и блох, Грэй подумал, что, возможно, у Фрейзера были лучшие условия для сна.
   - Ваш новый хозяин потерял единственного сына в битве при Престонпансе и не питает добрых чувств к Чарльзу Стюарту и его сторонникам, - продолжил он, обращаясь к профилю, словно выкованному из железа. Гордон Дансейни, родившийся только нескольким годами ранее его, был капитаном в полку Болтона23. Весьма вероятно, что Грэй мог погибнуть тогда вместе с ним, не будь этой встречи в лесу возле Карриарика.
   - Вы вряд ли надеетесь скрыть тот факт, что вы шотландец, и к тому же горец. Если вы снизойдете, чтобы послушаться совета, данного вам из лучших побуждений, то поймете, что использовать ваше собственное имя неразумно.
   Каменное выражение на лице Фрейзера не изменилось ни на йоту. Ударом пятки он послал свою лошадь вперед, оставив позади гнедого жеребца Грэя, следуя по дороге, размытой недавними дождями.
   Было уже далеко за полдень, когда они пересекли Эшнесский мост и начали спускаться к озеру Уотендлат. "Озерный край совсем не похож на Шотландию, - подумал Грэй, но, - по крайней мере, здесь тоже есть горы". Круглобокие с плоскими вершинами, не похожие на суровые шотландские скалы, но все же горы.
   Ранний осенний ветер морщинил темную воду в Уотендлате, берега которого густо поросли осокой и болотной травой. Летние дожди в этом году были чрезвычайно обильны даже для этого мокрого края, и вершины затонувших почерневших кустов торчали над водой, залившей берега.
   На гребне следующего холма дорога раздваивалась, и Фрейзер, уехавший вперед, остановил лошадь в ожидании указаний. Ветер трепал его волосы, которые он сегодня утром оставил не заплетенными, и пылающие пряди дико развивалась вокруг его головы.
   Держа свой путь наверх холма, Джон Уильям Грэй взглянул на мужчину, сидевшего на коне так неподвижно, что если бы не полощущая по ветру грива волос, его можно было принять за бронзовую статую. У него перехватило дыхание, и он облизал пересохшие губы.
   - О, Люцифер, ты сын утра24, - прошептал он про себя, но продолжать цитату не стал.
  
   Для Джейми четырехдневная поездка в Хелуотер была пыткой. Внезапная иллюзия свободы в сочетании с твердой уверенностью в ее неизбежной потере рождали в его душе предчувствие ужасающей неизвестности.
   Это предчувствие, смешанное с горечью и грустью прощания со своими людьми, еще свежее в его памяти, мучительное расставание с родными горами и осознание того, что он может никогда не вернуться сюда, а во время бодрствования физическая боль в теле, отвыкшем от седла - все это сделало его путешествие невыносимым. Только тот факт, что он дал клятву, удерживал его от попытки стянуть майора Джона Уильяма Грэя с лошади в каком-нибудь укромном месте и не придушить его.
  
   Слова Грэя звучали в его ушах, приглушенные гулом его разъяренной крови.
   - Поскольку перестройка крепости практически закончена - с вашей неоценимой помощью, вас и ваших людей, - Грэй позволил оттенку иронии проявиться в его голосе, - заключенные должны быть переведены в другое место, а в крепости Ардсмуир будет расположен Двенадцатый драгунский полк Его Величества.
   - Шотландские заключенные будут транспортированы в Американские колонии, - продолжил он. - Они будут проданы по контракту на семь лет.
   Джейми, сохранявший бесстрастное выражение на лице, при этом известии почувствовал, что его лицо и руки оцепенели от шока.
   - По контракту? Это нисколько не лучше рабства, - произнес он, думая о своем. Америка! Земля дикой природы и дикарей; чтобы достичь ее, нужно преодолеть три тысячи миль вздымающегося бездонного океана! Высылка в Америку равносильна изгнанию из Шотландии навечно.
   - Контракт - это не рабство, - заверил его Грэй, однако майор понимал, так же как и он, что различие заключалось только в юридической стороне вопроса, поскольку люди, проданные по контракту, могли получить свободу - если выживут - через определенное время. Во всех других отношениях они были рабами своих хозяев - с ними могли плохо обращаться, подвергать порке или клеймить, законом им также запрещалось покидать усадьбу хозяина без его разрешения.
   Так же как и Джейми Фрейзеру.
   - Вас нельзя отправлять вместе с ними, - Грэй взглянул на него, произнося это. - Вы не просто военнопленный. Вы признаны виновным в предательстве. Кроме того, вы были заключены в тюрьму по воле Его Величества, поэтому ваше наказание не может быть заменено высылкой в Америку без королевского разрешения. А Его Величество не сочли целесообразным дать его.
   Джейми ощущал целый спектр эмоций. Непосредственно за гневом были страх и печаль о судьбе его людей, смешанные со вспышкой недостойного облегчения, связанного с тем, что, какова бы не была его судьба, она не включала морское путешествие. Пристыженный этим чувством, он холодно посмотрел на Грэя.
   - Золото, - сказал он прямо. - Не так ли?
   Пока остается хотя бы малейший шанс, что он может что-то знать об этом полумифическом кладе, английская корона не станет доверять его жизнь морским демонам или американским дикарям.
   Майор, не глядя на него, слегка пожал плечами, что было равносильно согласию.
   - Куда же меня отправят?
   Его собственный голос показался ему грубым и хриплым от пережитого потрясения.
   Грэй занялся уборкой отчетов. Было начало сентября, и легкий ветерок дул в полуоткрытое окно, шевеля листы бумаги.
   - Хелуотер. В Озерном крае. Вы будете жить в поместье лорда Дансейни и выполнять всю черную работу, которую он потребует.
   Грэй взглянул на него, выражение его светло-голубых глаз было непроницаемо.
   - Я буду навещать вас каждый квартал ... чтобы гарантировать ваше благополучие.
  
   Сейчас Фрейзер пристально смотрел на обтянутую красным мундиром спину майора, ехавшего по узкой тропе впереди него, и искал убежище от своих горестей в утешающем видении, как эти большие голубые глаза наливаются кровью и изумлением, когда руки Джейми сжимаются на его тонкой загорелой шее до тех пор, пока маленькое мускулистое тело майора не обмякнет в его руках, как дохлый кролик.
   Воля Его Величества, не так ли? Нет, он не обманывался. Все это было делом рук Грэя, и причиной было золото. Его продали в услужение туда, где Грэй мог следить за ним и злорадствовать. Это была месть майора.
   Каждую ночь он лежал в гостинице перед очагом с ноющими конечностями и остро ощущал каждое движение, каждый поворот и дыхание мужчины на кровати, что очень сильно его раздражало. К моменту, когда занимался серый рассвет, им овладевала ярость, и он жаждал, чтобы мужчина поднялся и сделал что-нибудь такое, что позволило бы ему выпустить свою ярость в угаре убийства. Но Грэй только похрапывал.
   Теперь они ехали по мосту Хелвелин, мимо еще одного заросшего травой озерца, мимо кленов, чьи красные и желтые листья падали на взмокшие бока его лошади и скользили по его лицу с нежным шелестящим звуком.
   Грэй, ехавший впереди, остановился и повернулся в седле, ожидая его. Значит, они приехали. Дорога круто спускалась в долину, где полускрытая среди ярких осенних деревьев располагалась усадьба.
   Хелуотер лежал перед ним, а с ним и перспектива позорного рабства. Он выпрямил спину и пнул лошадь сильнее, чем намеревался.
  
   Грэй был принят в главной гостиной; Лорд Дансейни сердечно простил ему помятую одежду и грязные сапоги, а леди Дансейни, маленькая круглая женщина с поблекшими светлыми волосами, была чрезвычайно гостеприимна.
   - Выпить, Джонни. Вам нужно выпить! И, Луиза, моя дорогая, не позвать ли нам вниз девочек, чтобы они могли поприветствовать нашего гостя?
   Когда леди Дансейни повернулась к лакею, чтобы дать тому распоряжение, Его светлость склонился над стаканом и тихо прошептал майору:
   - Шотландский заключенный ... Вы привезли его с собой?
   - Да, - ответил Грэй. Леди Дансейни оживленно обсуждала с дворецким изменения в обеде и вряд ли услышала бы его, но он посчитал, что лучше говорить шепотом. - Я оставил его в холле ... я не знаю, что вы намереваетесь делать с ним.
   - Вы сказали, что он хорош в обращении с лошадьми, да? Тогда лучше сделать его конюхом, как вы и предлагали, - лорд Дансейни взглянул на свою жену и повернулся так, чтобы оказаться к ней спиной, не желая посвящать ее в предмет разговора.
   - Я не сказал Луизе, кто он такой, - пробормотал баронет. - Все эти страхи насчет горцев ... все графство было в панике во время восстания, вы знаете? А она все еще не пришла в себя после смерти Гордона.
   - Я понимаю, - Грэй успокоительно похлопал старика по руке. Он не думал, что сам Дансейни пришел в себя после смерти сына, но он храбро держался ради жены и дочерей.
   - Я ей просто скажу, что он слуга, которого вы рекомендовали. Э-э ... он безопасен, конечно? Я имею в виду ... девочки ..., - лорд Дансейни бросил встревоженный взгляд на жену.
   - Вполне безопасен, - уверил Грэй хозяина. - Он благородный человек, и он дал клятву. Он не будет заходить в дом или покидать пределы имения без вашего разрешения.
   Хелуотер, как он знал, занимал более шестисот акров земли. Это было далеко от свободы и от Шотландии, но все-таки было лучше, чем давящие камни Ардсмуира или тяготы жизни в далекой Америке.
   Звук открывающейся двери заставил Дансейни с сияющим видом обернуться к двум вошедшим дочерям.
   - Вы помните Женеву, Джонни? - спросил он, подталкивая гостя вперед. - Изобель была еще в детской, когда вы были у нас последний раз. Как летит время, не правда ли?
   И он с легким удивлением покачал головой.
   Изобель, четырнадцатилетняя белокурая девочка, была маленькой, круглой и живой, как ее мать. Грэй, фактически, не помнил Женеву - или скорее помнил, но худая школьница из его воспоминаний имела малого общего с изящной семнадцатилетней девушкой, которая сейчас протягивала ему руку. Если Изобель напоминала свою мать, то Женева скорее пошла в своего отца, по крайней мере, высоким ростом и худобой. Седые волосы Дансейни когда-то, наверное, были такого же ярко-каштанового цвета, а ясные серые глаза она явно унаследовала от него.
   Девочки вежливо приветствовали посетителя, но было видно, что их больше занимало что-то другое.
   - Папа, - сказал Изобель, дергая отца за рукав. - В холле огромный мужчина! Он смотрел на нас все время, пока мы спускались по лестнице. Он такой страшный.
   - Кто это, папа? - спросила Женева. Она была более сдержанна, чем ее сестра, но так же сильно заинтригована.
   - Э-э ... это, должно быть, новый конюх, которого Грэй привез для нас, - ответил лорд Дансейни, заметно нервничая. - Я прикажу лакею отвести его ...
   Баронет был прерван появлением лакея в дверях.
   - Сэр, - сказал лакей, выглядя довольно потрясенным тем, что собирался сообщить, - там в холле шотландец!
   И как бы опасаясь, что ему не поверят, он повернулся и указал рукой на высокую молчаливую фигуру в плаще, которая стояла за его спиной.
   При этих словах незнакомец шагнул вперед и, признав лорда Дансейни, как хозяина, вежливо склонил голову.
   - Меня зовут, Алекс МакКензи, - произнес он с мягким горским акцентом. Он поклонился лорду Дансейни без всякого намека на насмешку. - Ваш покорный слуга, господин.
  
   Для человека, привыкшего к напряженной жизни горского фермера или к тяжкому труду в тюрьме, работа конюха на конном заводе в Озерном крае не представляла большого труда. Но для человека, который в одиночку промаялся в тюремной камере почти два месяца - с тех пор как другие заключенные были отправлены в колонии - это стало тяжелейшим испытанием. В течение первой недели, когда его мускулы заново привыкали к необходимости постоянного движения, Джейми Фрейзер к вечеру настолько уставал, что без сил падал на сеновале на свой тюфяк и спал без всяких сновидений.
   Он явился в Хелуотер в состоянии такого нервного истощения и душевного расстройства, что поначалу поместье казалось ему еще одной тюрьмой - только в ней он был один среди чужих людей и вдали от Шотландии. Потом, когда он достаточно удобно устроился на новом месте, удерживаемый здесь своей клятвой так же прочно, как и тюремными решетками, он почувствовал, что напряжение стало покидать и его ум, и его тело. Его тело окрепло, его разум успокоился в комфортном окружении лошадей, и постепенно к нему вернулась способность мыслить рационально.
   Если он не был по-настоящему свободен, у него, по крайней мере, были свежий воздух, солнечный свет, место, где он мог растянуться после трудового дня, вид на горы и компания прекрасных лошадей, которых разводили в поместье Дансейни. Другие конюхи и слуги относились к нему с подозрением, что было неудивительно. Однако, приняв во внимание его огромные размеры и суровый вид, они оставили его в покое. Это была довольно одинокая жизнь, но он давно примирился с тем, что его жизнь не может быть другой.
   Хелуотер покрылся снегом, и даже официальный визит майора Грэя на Рождество - довольно натянутое и неловкое событие - не нарушил его растущего чувства удовлетворения.
   Со всеми мерами предосторожности он, как смог, наладил связь с Дженни и Иэном. Кроме редких писем от них, которые он получал окольными путями и в целях безопасности уничтожал сразу же после прочтения, единственным напоминанием о доме были буковые четки, которые он носил на шее под рубашкой.
   Дюжину раз в день он касался маленького креста, висящего на груди напротив его сердца, вызывая в памяти любимые лица и вознося за них краткую молитву - за сестру Дженни, Иэна, их детей: его тезку Молодого Джейми, Мэгги, Кэтрин Мэри, двойняшек Майкла и Джанет, малыша Иэна. За всех жителей Лаллиброха, мужчин из Ардсмуира. И всегда его первая молитва утром и последняя вечером - и много молитв между ними - за Клэр. Боже, пусть она будет в безопасности. Она и ребенок.
   Когда снег сошел, и расцвела весна, Джейми Фрейзер имел лишь одну неприятность, портившую его размеренное ежедневное существование - леди Женеву Дансейни.
   Хорошенькая, испорченная и деспотичная, леди Женева привыкла получать все, что хотела, не обращая внимания на чувства того, кто стоял на пути ее желания. Она была хорошей наездницей - Джейми признавал это - но столь злоязычная и капризная, что конюхи тянули соломинки, кому сопровождать ее на ежедневную конную прогулку.
   Однако в последнее время леди Женева сама выбирала сопровождающего, и это всегда был Алекс МакКензи.
   - Ерунда - фыркнула она, когда он сначала умолял ее об осмотрительности, а потом ссылался на временное недомогание, чтобы не сопровождать ее в туманные холмы над Хелуотером, куда ей запрещали ездить из-за скользких троп и опасных туманов. - Не глупите. Никто нас не увидит. Следуйте за мной.
   И ударив каблуками лошадь в бока, она помчалась вперед прежде, чем он смог ее остановить, смеясь над ним через плечо.
   Ее увлечение Джейми было совершенно очевидным для других конюхов, и они начинали усмехаться и перешептываться, как только она появлялась на конюшне. Находясь в ее присутствии, он испытывал сильное желание дать ей хорошего пинка, чтобы привести ее в чувство, но мог только позволить себе упорно молчать и отвечать на попытки разговорить его мрачными междометиями.
   Он надеялся, что этот молчаливый саботаж рано или поздно надоест ей, и она перенесет свое назойливое внимание на кого-нибудь другого. Или - даст Бог - она выйдет замуж и уедет из Хелуотера подальше.
  
   Был солнечный день, редкий для Озерного края, где из-за высокой влажности различие между облаками и почвой было практически незаметно. Однако в этот майский полдень было солнечно и очень тепло, достаточно тепло, чтобы Джейми мог снять рубашку. Здесь в холмах он был совершенно свободен в своих действиях, имея компаньонами только Бесс и Блоссом, двух флегматичных ломовых лошадей, тянувших роллер.
   Это было большое поле, лошади были старые и привычные к работе, так что ему оставалось только иногда направлять их, чтобы они двигались по прямой линии. Роллер был сделан из дерева, а не из камня или железа, между досками были узкие щели, и его внутренности были заполнены компостом, который высыпался через щели при каждом повороте тяжелого устройства.
   Джейми очень понравилось это новшество. Он должен описать его Иэну, нарисовать схему. Слуги говорили, что скоро должны были появиться цыгане. У него, возможно, будет время добавить новую страничку в письмо, которое он продолжал писать, пока у него не появлялась возможность отправить очередную партию листов со странствующими лудильщиками или цыганами, изредка появлявшимися в усадьбе. Доставка письма могла занять месяц, три или шесть, но в конечном счете пакет, передаваемый из рук в руки, оказывался в Лаллиброхе у его сестры Дженни, которая щедро платила за его доставку.
   Ответы из Лаллиброха прибывали такими же окольными путями, поскольку, как заключенный Короны, он мог отправлять или получать что-нибудь по почте, только после осмотра корреспонденции лордом Дансейни. При мысли о письме из Лаллиброха он на мгновение почувствовал волнение, но постарался подавить его - письма ведь могло и не быть.
   - Направо! - закричал он скорее для проформы, чем по необходимости. Бесс и Блоссом прекрасно видели приближающуюся каменную изгородь и, также как и он, знали, что пора разворачиваться. Бесс дернула ухом и фыркнула. Он усмехнулся.
   - Да, я знаю, - сказал он ей, слегка встряхивая вожжами, - но мне платят, чтобы я говорил это.
   Они пошли по новой полосе, и до следующего поворота в начале поля возле фургона, наполненного компостом для роллера, делать было нечего. Солнце теперь светило ему в лицо, и он закрыл глаза, упиваясь ощущением тепла на оголенных груди и плечах.
   Четверть часа спустя высокое лошадиное ржание прервало его сонное состояние. Он открыл глаза и прямо в проеме между ушами Блоссом увидел подъезжающего всадника. Он торопливо сел и натянул рубашку.
   - Вы не должны смущаться меня, МакКензи, - голос Женевы Дансейни был высоким и слегка запыхавшимся, когда она направила свою лошадь рядом с роллером.
   - Ммфм.
   Он увидел, что она была одета в свою лучшую амазонку с топазовой брошью возле горла, и лицо ее пылало несколько ярче, чем могло бы быть из-за теплого дня.
   - Что вы делаете? - спросила она после того, как они проехали несколько минут в молчании.
   - Раскидываю дерьмо, миледи, - ответил он, не глядя на нее.
   - О, - она проехала до середины пути прежде, чем продолжить беседу.
   - Вы знаете, что я выхожу замуж?
   Он знал это, как и все слуги, уже около месяца. Дворецкий Ричард прислуживал в библиотеке, когда обсуждался брачный контракт с поверенным из Дервентуотера. Леди Женева была извещена об этом два дня назад. По словам ее горничной Бетти, новость была встречена без энтузиазма.
   Он ограничился нечленораздельным ворчанием.
   - За Элсмира, - сказала она. Она еще больше покраснела, а губы сжались еще сильнее.
   - Желаю вам счастья, миледи.
   Джейми потянул вожжи, так как они приблизились к концу поля. Он спрыгнул с сидения прежде, чем Бесс остановилась. У него не было никакого желания продолжать беседу с леди Женевой, настроение которой показалось ему чрезвычайно опасным.
   - Счастье?! - закричала она. Ее большие серые глаза вспыхнули, и она хлопнула себя по подолу амазонки. - Счастье! Выйти замуж за человека, годного мне в дедушки?
   Джейми воздержался от замечания, но подумал, что перспективы на счастливую жизнь у графа Элсмира были еще меньше, чем у нее самой. Вместо этого он пробормотал:
   - Прошу прощения, миледи, - и пошел распрягать роллер.
   Женева спрыгнула с лошади и пошла следом за ним.
   - Это грязная сделка между моим отцом и Элсмиром! Он просто продает меня, вот что это значит. Мой отец вовсе не думает обо мне, иначе он никогда не согласился бы на этот брак! Разве вы не думаете, что меня ужасно используют?
   Напротив, Джейми считал, что Дансейни - самый заботливый отец, и что он устроил наилучший брак для своей испорченной старшей дочери. Граф Элсмир был стариком, и весьма вероятно, что в течение нескольких лет Женева станет чрезвычайно богатой молодой вдовой и к тому же графиней. С другой стороны эти доводы вряд ли много значили для упрямой мисс - упрямой испорченной суки, поправился он, видя ее раздраженные глаза и сжатый рот - семнадцати лет.
  
   - Я всегда был уверен, что отец действует в ваших наилучших интересах, миледи, - ответил он сухо. Неужели эта маленькая злюка не уедет?
   Она и не собиралась. Изобразив более приветливое выражение, она подошла и стала близко возле него, мешая открыть люк для загрузки роллера.
   - Но брак с высохшим стариком, - сказала она. - Конечно же, это бессердечно со стороны отца отдать меня такому существу, - она привстала на цыпочки, всматриваясь в Джейми. - Сколько вам лет, МакКензи?
   На мгновение его сердце перестало биться.
   - Гораздо старше вас, миледи, - сказал он твердо. - Прошу прощения, миледи.
   Он осторожно проскользнул мимо нее, стараясь не коснуться ее ненароком, и вскочил на фургон с компостом, куда, как он справедливо полагал, она за ним не последует.
   - Но еще не готов для кладбища, не так ли, МакКензи? - она стояла, прикрыв глаза рукой, глядя вверх на него. Налетел ветерок, и пряди ее каштановых волос развевались вокруг головы. - Вы были когда-нибудь женаты, МакКензи?
   Он скрипнул зубами, ощущая сильное желание вывалить на ее каштановую голову полную лопату удобрения, но справился с этим и воткнул лопату в кучу компоста, просто сказав "Да" тоном, не допускающим дальнейших расспросов.
   Леди Женеву не интересовали чувства других людей.
   - Хорошо, - произнесла она с удовлетворением, - тогда вы знаете, что делать ...
   - Что делать?
   Он резко прекратил копать, поставив одну ногу на лопату.
   - В постели, - сказала она спокойно. - Я хочу, чтобы вы легли со мной в постель.
   В его шокированном мозгу возникло нелепое видение изящной леди Женевы с юбками, задранными на ее лицо, растянувшейся на фургоне с удобрениями.
   Он уронил лопату.
   - Здесь? - каркнул он.
   - Нет, глупый, - сказала она нетерпеливо. - В постели, в настоящей постели. В моей спальне.
   - Вы сошли с ума, - холодно произнес Джейми, шок его немного прошел. - Или я так бы решил, если бы он у вас был.
   Ее лицо вспыхнуло, и она сузила глаза.
   - Как вы смеете так разговаривать со мной!
   - Как смеете вы так разговаривать со мной? - ответил Джейми с горячностью. - Вы, маленькая девчонка, делаете неприличные предложения мужчине старше вас в два раза. И к тому же конюху вашего отца, - добавил он, вспомнив, кто он есть.
   Он подавил дальнейшее высказывание, вспомнив также, что эта ужасная девчонка была леди Женевой, а он был конюхом ее отца.
   - Прошу прощения, миледи, - сказал он, с усилием справившись со злостью. - Солнце слишком печет сегодня, и оно, без сомнения, повлияло на ваш разум. Я думаю, вам нужно вернуться домой и сказать, чтобы ваша горничная сделала вам холодный компресс на голову.
   Леди Женева топнула ножкой в сафьяновом сапожке.
   - Мой разум в совершеннейшем порядке!
   Она уставилась на него, задрав подбородок. Ее подбородок был маленький и заостренный, такие же были у нее зубы, и с этим особым выражением решительности на лице, подумал он, она походила на злобную лисицу, которой и являлась.
   - Послушайте меня, - сказала она. - Я не могу предотвратить этот унизительный брак, но я ... - она некоторое время поколебалась, но решительно продолжила. - Будь я проклята, если я отдам свою девственность такому старому развратному монстру, как Элсмир!
   Джейми вытер рот ладонью. Несмотря ни на что, он чувствовал к ней некоторое сочувствие. Но будь он проклят, если он позволит этому маньяку в юбке вовлечь его в неприятности.
   - Я понимаю, какую честь вы мне оказываете, - произнес он, наконец, с тяжелой иронией, - но я не могу ...
   - Нет, вы можете, - ее глаза уперлись в ширинку его грязных бриджей. - Бетти так говорит.
   Он некоторое время не мог выговорить ни слова, из его рта раздавались только бессвязные звуки. Наконец он собрался и, глубоко вздохнув, произнес со всей твердостью, которую смог выказать:
   - У Бетти нет ни малейших оснований делать заключения о моей способности. Я никогда не притрагивался к этой девице!
   Женева весело рассмеялась.
   - Значит, вы не спали с ней? Она говорила это, но я думала, что она наврала, чтобы избежать порки. Это хорошо, я не могу делить мужчину со своей горничной.
   Он тяжело дышал. К сожалению, удар лопатой по голове или удушение были вне рассмотрения. Его раздражение постепенно отступало. Она могла произносить возмутительные слова, но что она могла сделать? Она не могла вынудить его лечь с ней в постель.
   - Доброго вам дня, миледи, - сказал он настолько вежливо, насколько было возможно. Он повернулся к ней спиной и стал сгребать компост в роллер.
   - Если вы откажетесь, - пропела она сладко, - я скажу отцу, что вы делали мне неприличные предложения. Он прикажет содрать кожу с вашей спины.
   Его плечи непроизвольно напряглись. Она не могла знать. Он был достаточно осторожен, чтобы не показывать никому здесь свою спину.
   Он повернулся и внимательно посмотрел на нее. Триумф сиял в ее глазах.
   - Ваш отец, возможно, не так хорошо знает меня, - сказал он, - но он знает вас с самого рождения. Скажите ему и будьте прокляты!
   Она надулась, как бойцовый петух, сильно покраснев от злости.
   - Даже так? - закричала она. - Хорошо, взгляните-ка сюда и будьте прокляты сами!
   Она залезла за пазуху и вытащила толстое письмо, которым помахала перед его носом. Одного взгляда ему было достаточно, чтобы узнать твердый почерк его сестры.
   - Отдайте!
   Он мгновенно спрыгнул с фургона, но она была слишком быстрой и оказалась в седле прежде, чем он смог схватить ее. Натянув поводья одной рукой, другой она насмешливо махала письмом.
   - Хотите его, не так ли?
   - Да! Отдайте сейчас же!
   Он был так разъярен, что возможно смог бы применить насилие, если бы смог достать ее. К сожалению, ее лошадь, почувствовав его настроение, отступила в сторону, фыркая и тревожно переступая ногами.
   - Я так не думаю, - она кокетливо смотрела на него, краснота постепенно исчезала с ее лица. - В конце концов, моя обязанность передать его моему отцу, не так ли? Он должен знать, что его слуги ведут тайную переписку, не правда ли? Дженни - ваша возлюбленная?
   - Вы прочитали мое письмо? Вы отвратительная маленькая сучка!
   - Какие выражения, - сказала она с упреком. - Это просто моя обязанность помочь моим родителям узнать, какими ужасными вещами занимаются наши слуги, не так ли? А я послушная дочь, не правда ли, ведь я согласилась на этот брак, даже не пикнув.
   Она склонилась к луке седла, насмешливо улыбаясь, и с новым всплеском гнева он понял, что она действительно наслаждается сложившейся ситуацией.
   - Думаю, папа найдет это письмо очень интересным, - сказала она. - Особенно тот кусочек про деньги, которые должны быть отправлены Лочелу25 во Францию. Разве оказание помощи врагам короля не рассматривается как измена? Ц-ц-ц, - она шаловливо пощелкала языком. - Как это ужасно.
   Ему показалось, что его прямо сейчас вырвет от страха. Она не имела ни малейшего понятия, сколько жизней держала в своей ухоженной белой руке. Его сестры, Иэна, их шестерых детей, всех обитателей Лаллиброха - возможно и тех, кто поддерживал сообщение между Шотландией и Францией, передавая деньги для изгнанников-якобитов.
   Он сглотнул раз-другой, прежде чем заговорить.
   - Хорошо, - произнес он. Радостная улыбка вспыхнула на ее лице, и он понял, насколько она еще молода. Хотя, конечно, укус молодой гадюки, также опасен, как и укус старой.
   - Я никому не скажу, - уверила она его с искренним видом. - Я отдам вам письмо позже, и я никому не скажу, что там написано. Я обещаю.
   - Спасибо.
   Он попытался собрать все свои умственные способности, чтобы выработать разумный план. Разумный? Войти в дом своего хозяина, чтобы лишить девственности его дочь, хотя бы и по ее просьбе? Он никогда не слышал о менее разумном плане.
   - Хорошо, - сказал он снова. - Мы должны быть очень осторожны.
   С чувством унылого ужаса он почувствовал себя презренным заговорщиком.
   - Да. Не волнуйтесь, я смогу отослать свою горничную, а лакей пьет, и к десяти часам он всегда засыпает.
   - Тогда устройте это, - сказал он, и его желудок сжался. - Не забудьте про безопасный день.
   - Безопасный день? - переспросила она удивленно.
   - Где-то в течение недели после ваших месячных, - сказал он прямо. - Тогда менее вероятно, что вы забеременеете.
   - О, - она покраснела, но посмотрела на него с новым интересом.
   Они, молча, смотрели друг на друга в течение длительного времени, связанные предстоящим событием.
   - Я дам вам знать, - наконец произнесла она и, развернув лошадь, поскакала через поле. Недавно разбросанный компост разлетался из-под копыт ее кобылы.
  
   Тихо ругаясь, он крался под ветвями лиственниц. Слава Богу, было не полнолуние. Нужно еще быстро пересечь шесть ярдов открытой лужайки, заросшей высокой травой.
   Он оглядел дом, мрачной глыбой нависающий над ним. Да, в окне горела свеча, как она и говорила. Однако он тщательно пересчитал окна, чтобы убедиться. Да помогут ему Небеса, если он попадет не в ту комнату. "Да помогут ему Небеса также, если он попадет в нужную комнату", - подумал он мрачно и решительно взялся за толстую плеть огромного плюща, ползущего по стене дома.
   Листья шумели, как при урагане, и плети, хотя и крепкие, тревожно скрипели и прогибались под его весом. Ничего не оставалось делать, как продолжать взбираться по ним и быть готовым броситься прочь, если откроется какое-либо окно.
   Он влез на небольшой балкон, задыхаясь, с бьющимся сердцем, обливающийся потом, несмотря на ночной холод. Он сделал паузу под неяркими весенними звездами, чтобы отдышаться, еще раз проклял Женеву Дансейни и открыл дверь.
   Она ждала его и конечно слышала, как он лез по плющу. Она поднялась с софы, на которой сидела, и подошла к нему, задрав подбородок.
   Каштановые волосы ее были распущены, и она была одета в ночную рубашку из какого-то тонкого полупрозрачного материала, завязанную на горле шелковой лентой. Одежда совсем не походила на ночную рубашку скромной молодой леди, и он с потрясением понял, что она надела одеяние для первой брачной ночи.
   - Итак, вы пришли.
   Он услышал в ее голосе легкий триумф, а также отметил его дрожание. Значит, она не была уверена в этом?
   - У меня не было большого выбора, - сказал он коротко и повернулся, чтобы закрыть французские двери.
   - Хотите вина?
   Стараясь быть грациозной, она двинулась к столу, где стоял графин и два стакана. "Как она это устроила?" - задался он вопросом, но решил, что выпить чего-нибудь крепкого в данном случае не помешает. Он кивнул и взял из ее рук наполненный до краев стакан.
   Он исподтишка рассматривал ее, потягивая вино. Ночная рубашка мало что скрывала, и его сердце, сильно бьющееся от быстрого подъема, постепенно успокоилось, его первый страх - что он не сможет выполнить свою часть сделки - исчез сам собой. Она имела тонкокостное тело, худые бедра и маленькую грудь, но она определенно была женщиной.
   Закончив пить, он поставил свой стакан. Не имеет никакого смысла затягивать, решил он.
   - Письмо? - спросил он резко.
   - Позже, - ответила она, поджимая губы.
   - Сейчас - или я ухожу.
   Он повернулся к окну, словно собираясь выполнить угрозу.
   - Подождите!
   Он повернул к ней голову, посмотрев на нее с плохо скрываемым нетерпением.
   - Разве вы не доверяете мне? - спросила она, пытаясь казаться привлекательной и очаровательной.
   - Нет, - ответил он прямо.
   Она медлила, выглядя рассерженной с сердито выпяченной нижней губой, но он просто смотрел на нее через плечо с каменным выражением на лице.
   - Ну, хорошо тогда, - сказала она, наконец, пожав плечами.
   Порывшись под слоями вышивок в коробочке для шитья, она вытащила письмо и бросила его на умывальник возле Джейми.
   Он схватил его и развернул, чтобы убедиться, что это то самое письмо. При виде сломанной печати и знакомого почерка Дженни, аккуратного и твердого, он почувствовал смешанное чувство ярости и облегчения.
   - Ну? - нетерпеливый голос Женевы прервал его чтение. - Положите его и подойдите сюда, Джейми. Я готова.
   Он напрягся и направил на нее взгляд синих холодных глаз.
   - Не называйте меня так, - сказал он.
   Она вздернула заостренный подбородок и приподняла выщипанные брови.
   - Почему нет? Это ведь ваше имя. Ваша сестра называет вас так.
   Он колебался мгновение, затем не торопясь отложил письмо в сторону и, нагнув голову, стал развязывать завязки на бриджах.
   - Я обслужу вас должным образом, - сказал он, смотря вниз на свои работающие пальцы, - ради моей чести, как мужчины, и вашей, как женщины. Но ..., - он поднял голову и впился в нее сужеными глазами, - вы затащили меня в свою постель угрозами моей семье, и я не потерплю, чтобы вы называли меня именем, которым меня называют они.
   Он стоял неподвижно, не отрывая взгляда от ее глаз. Наконец она слегка кивнула головой и уставилась на стеганое одеяло, проводя пальцем по его узору.
   - Как тогда я должна называть вас? - спросила она тоненьким голосом. - Я же не могу называть вас МакКензи!
   Уголки его рта немного приподнялись, она выглядела совсем юной, когда сидела на кровати, обхватив колени руками и опустив голову. Он вздохнул.
   - Зовите меня Алексом. Это тоже мое имя.
   Она молча кивнула. Ее волосы упали на лицо, и он увидел, как блеснули ее глаза, когда она украдкой взглянула на него из-под их прикрытия.
   - Все в порядке, - сказал он хрипло. - Вы можете смотреть.
   Он спустил бриджи вместе с чулками, встряхнул их и аккуратно сложил на стул. Потом начал расстегивать рубашку, ощущая на себе ее взгляд, все еще смущенный, но прямой и пристальный. Подумав немного, он повернулся к ней лицом прежде, чем снять рубашку, чтобы избавить ее от вида его спины.
   - О! - восклицание было тихим, но достаточным, чтобы остановить его.
   - Что-то не так? - спросил он.
   - О, ничего ... я только не ожидала, что ...
   Волосы снова закрыли ее лицо, но он увидел, как предательская краска залила ее щеки.
   - Вы не видели прежде голого мужчину? - предположил он.
   Каштановая головка медленно качнулась.
   - Нет, - сказала она неуверенно. - Я видела, но он был не такой ...
   - Да, обычно он не такой, - согласился он, садясь рядом с ней на кровать. - Но если вы собираетесь заняться любовью, он должен быть таким.
   - Понятно, - произнесла она, все еще выглядя неуверенной. Он попытался улыбнуться, чтобы подбодрить ее.
   - Не беспокойтесь. Он не станет больше. И с ним ничего не случится, если вы потрогаете его.
   По крайней мер, он надеялся на это. Находиться голым рядом с полуобнаженной девушкой было для его самообладания большим испытанием. Его предательское тело нисколько не заботило то, что она была маленькой эгоистичной шантажисткой. Может быть, к счастью, она откажется от своего намерения, судя по тому, как она отпрянула к стене. Однако взгляда от него она не отводила. Он в раздумье потер подбородок.
   - Сколько раз ... Я имею в виду, имеете ли вы представление, как это делается?
   Ее пристальный взгляд был ясным и невинным, хотя щеки ее пылали.
   - Ну, полагаю, так же как у лошадей?
   Он кивнул головой, почувствовав острую боль от воспоминания о его первой брачной ночи, когда он тоже думал, что люди совокупляются, как лошади.
   - Нечто похожее, - сказал он, откашливаясь. - Но медленнее, более мягко, - добавил он, заметив ее испуганный взгляд.
   - О, хорошо. Нянечка и горничные рассказывали разные истории о ... мужчинах и замужестве, э, и все такое ... и это казалось скорее пугающим, - она с трудом сглотнула. - Это будет очень больно?
   Она внезапно подняла голову и взглянула ему в глаза.
   - Я не возражаю против боли, - сказала она смело, - но я просто хочу знать, чего ожидать.
   Он неожиданно почувствовал к ней некоторую симпатию. Она могла быть испорченной, эгоистичной и безрассудной, но, по крайней мере, она обладала характером. Храбрость для него была не малым достоинством.
   - Я думаю, будет не больно, - сказал он, - если я буду терпеливым и подготовлю вас к этому. ("Если я смогу быть терпеливым", - поправился он про себя.) Я думаю, это будет не больнее, чем этот щипок.
   Он ущипнул ее за руку. Она подскочила и потерла покрасневшее место, но улыбнулась.
   - Я смогу выдержать.
   - Только в первый раз будет нечто подобное, - уверил он ее. - В следующий раз будет лучше.
   Она кивнула, затем после секундного колебания пододвинулась к нему, осторожно протягивая палец.
   - Я могу потрогать вас?
   На сей раз он действительно рассмеялся, но быстро задушил смех.
   - Я думаю, вам придется, миледи, если я должен сделать то, что вы мне приказали.
   Она медленно провела пальцем по его руке, прикосновение было легким, словно щекотание, и его кожа задрожала в ответ. Все больше набираясь смелости, она обвела ладонью его плечо, пробуя его объем.
   - Вы ... очень большой.
   Он улыбнулся, но остался неподвижным, позволив ей исследовать его тело столько, сколько ей захочется. Он почувствовал, как мускулы его живота напряглись, когда она провела рукой по его бедру и неуверенно обвела изгиб его ягодицы. Ее пальцы приблизились к неровному узловатому шраму на левом бедре и остановились.
   - Все хорошо, - заверил он ее. - Он больше не болит.
   Она не ответила, но медленно провела двумя пальцами вдоль шрама, почти не касаясь его.
   Изучающие руки, становясь более смелыми, погладили его широкие плечи и скользнули назад на спину - здесь они замерли неподвижно. Закрыв глаза, он ждал, чувствуя ее движение по тому, как матрац прогибался под ее телом. Она передвинулась ему за спину и некоторое время молчала. Потом раздался дрожащий вздох, и руки снова коснулись его, мягко скользя по его изуродованной спине.
   - Вы не испугались, когда я сказала, что я заставлю выпороть вас?
   Ее голос был хриплым, но он не открывал глаз.
   - Нет, - сказал он. - Я больше не боюсь этого.
   В действительности он больше боялся, что уже не сможет держать свои руки подальше от нее, или что не сможет быть достаточно нежным, когда придет время. Его яйца болели от желания, и кровь громко стучала в висках.
   Она слезла с кровати и встала перед ним. Он тоже резко поднялся, испугав ее так, что она сделала шаг назад, но он протянул руки и опустил их на ее плечи.
   - Я могу потрогать вас, миледи?
   Тон был слегка дразнящий, но прикосновение было настойчивым. Она только кивнула головой, так как дыхание ее прервалось, и он обнял ее.
   Он держал ее, прижимая к груди, и не двигался, пока дыхание ее не успокоилось. Он испытывал необычайное смешение чувств. Он никогда не обнимал женщину, не чувствуя к ней хотя бы капельку любви, но в данном случае не было никакой любви, да и не могло быть, ради нее самой. Была некоторая нежность к ее юности, жалость к ней из-за ситуации, в которой она оказалась. Гнев на нее за то, что манипулировала им, страх перед величиной преступления, которое он собирался совершить. Но сильнее всего было ужасное вожделение, нужда, которая грызла его тело и заставляла его стыдиться того, что он мужчина, хотя он признавал ее власть. Ненавидя себя, он опустил голову и взял ее лицо между своих ладоней.
   Он поцеловал ее легко и быстро, потом немного сильнее. Она задрожала, когда он развязал ленточку и рубашки и спустил ее с плеч. Потом он поднял девушку и положил на кровать.
   Он лежал рядом с ней, обняв ее одной рукой, а другой ласкал ее груди, сначала одну потом другую, обхватывая их ладонью так, что она чувствовала их вес и теплоту, так же как и он.
   - Мужчине следует отдать должное вашему телу, - сказал он мягко, заставив небольшими круговыми движениями затвердеть каждый ее сосок. - Поскольку вы красивы, и это ваше право.
   Она сделала судорожный выдох и затихла под его ласками. Он не торопился, двигаясь так медленно, как мог себя заставить, поглаживая и целуя ее по всему телу. Ему не нравилась эта девочка, он не хотел быть здесь, не хотел делать этого, но уже более трех лет он не касался женского тела.
   Он пытался определить момент, когда она будет готовой, но как, черт побери, он сможет узнать это? Она вся раскраснелась и тяжело дышала, но лежала неподвижно, как фарфоровое изделие на выставке. Проклятая девчонка, разве не может она дать какую-нибудь подсказку?
   Он провел трясущейся рукой по своим волосам, пытаясь подавить волны запутанных эмоций, сотрясающих все его существо с каждым биением сердца. Он был сердит, испуган и очень сильно возбужден, все это мало помогало ему. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться и найти в себе нежность.
   Нет, конечно, она не могла дать ему подсказку. Она никогда не прикасалась к мужчине прежде. Вынудив его на этот шаг, она с неоправданным доверием оставила все дело на него!
   Он осторожно тронул девушку, нежно поглаживая ее между ног. Она не развела их, но и не сопротивлялась. Там было слегка влажно. Может быть, теперь уже можно?
   - Все хорошо, - прошептал он, - лежи спокойно, mo chridhe.
   Бормоча что-то ободряющее, он лег на нее сверху и коленом раздвинул ей ноги. Он почувствовал, как она дернулась под ним, когда его горячее тело накрыло ее, и его член коснулся ее тела. Он намотал ее волосы на руку, чтобы заставить ее лежать смирно, все еще что-то шепча на мягком гэльском языке.
   Он смутно подумал, что хорошо, что он говорит по-гэльски, так как он уже не обращал внимания на то, что говорил. Ее маленькие твердые груди уперлись в его грудь.
   - Mo nighean26, - шептал он.
   - Подождите, - сказала Женева. - Я думаю, что ...
   Усилие, с которым он контролировал себя, вызывало у него головокружение, но он делал это медленно, войдя в нее только на дюйм.
   - Ух, - выдохнула Женева, и ее глаза широко открылись.
   - М-м-м, - произнес он и вошел в нее немного глубже.
   - Прекратите! Он слишком большой! Выньте его!
   Запаниковав, Женева забилась под ним. Ее груди тряслись и терлись о его грудь так, что его собственные соски напряглись и отвердели от резкого возбуждения.
   Ее сопротивление завершило насилием то, что он пытался сделать нежно. Полуошеломленный он старался удержать ее тело под собой, лихорадочно ища слова, чтобы успокоить ее.
   - Но..., - сказал он.
   - Прекрати!
   - Я ...
   -Вытащи его! - закричала она.
   Он закрыл ей рот одной рукой и высказал единственную связную мысль, о которой он мог думать.
   - Нет, - твердо сказал он и вошел в нее еще глубже.
   То, что возможно было криком, донеслось сквозь его пальцы, как полузадушенное "Иип!" Глаза Женевы были огромными и круглыми, но сухими.
   "Поставил пенни, поставь и фунт". Пословица неожиданно и нелепо всплыла в его памяти, не оставив ничего после своего исчезновения, кроме приливов бессвязной тревоги и между ними чувство страшной необходимости. Только одно он был способен делать сейчас, и он делал это. Его тело, узурпировав контроль, двигалось в ритме неумолимого языческого экстаза.
   Потребовалось лишь несколько толчков, чтобы на него нахлынула волна, горячо прокатившись вниз по хребту и выплеснувшись как прибой, ударяющийся о скалы, смывая остатки сознательных мыслей, которые цеплялись, как улитки к скалам, к его разуму.
   Он пришел в себя мгновение спустя, лежа на боку, от звуков громкого и медленного биения сердца в его ушах. Он приподнял одно веко и увидел в свете лампы мерцание розовой кожи. Он должен убедиться, что не причинил ей большого вреда, но, Боже, только не сию минуту. Он снова закрыл глаз и просто молча дышал.
   - О чем ... о чем вы думаете? - голос был неуверенный и немного дрожал, но без истерики.
   Сам сильно потрясенный, чтобы заметить нелепость этого вопроса, он правдиво ответил:
   - Я удивляюсь, почему мужчины стремятся уложить в постель девственниц.
   Было долгое молчание, затем дрожащий вздох.
   - Я сожалею, - произнесла она тоненьким голосом. - Я не знала, что вам это тоже причиняет боль.
   Его глаза широко открылись от удивления, и он приподнялся на локте, обнаружив, что она глядит на него, как испуганный олененок. Ее лицо было бледно, и она облизывала сухие губы.
   - Причиняет мне боль? - спросил он с огромным удивлением. - Нет, это не причиняет мне боль.
   - Но, - она нахмурилась, проведя взглядом вниз по его телу, - я так подумала. У вас было такое ужасное лицо, как будто вы сильно страдали, и вы ... вы так страшно стонали ...
   - Да, ну, - быстро прервал он ее, чтобы она не успела высказать еще какие-либо замечания о его поведении во время акта, - я имею в виду, что мужчины ... так себя ведут, когда они ...- закончил он сбивчиво.
   Ее потрясение растворилось в любопытстве.
   - Все мужчины так себя ведут, когда они ... делают это?
   - Откуда мне знать? - начал он раздраженно, но остановился, содрогнувшись в осознании того, что он знает ответ.
   - Да, - сказал он коротко. Он подтянулся и сел, убрав волосы со лба. - Мужчины - отвратительные грязные животные, как вам и говорила ваша няня. Я причинил вам сильную боль?
   - Не думаю, - сказала она с сомнением. Она для пробы подвигала ногами. - Действительно, как вы и сказали, было больно только вначале, но сейчас все не так плохо.
   Он с облегчением вздохнул, поскольку увидел, что пятно крови на полотенце было небольшим, и сама она, казалось, не испытывала боли. Она осторожно потрогала себя между ног и скривилась от отвращения.
   - Фу! - сказала она. - Как противно и липко.
   Кровь прилила к его лицу, и он почувствовал смесь негодования и смущения.
   - Сейчас, - сказал он и взял тряпку с умывальника.
   Она, однако, не взяла ее, а раздвинула ноги и слегка выгнула спину, ожидая, что он позаботиться о ней. У него было сильное желание запихнуть тряпку ей в горло, но взгляд на умывальник, где лежало письмо, остановил его. Это была сделка, в конце концов, и она выполнила свою часть.
   Он с мрачным видом намочил тряпку и стал вытирать ее. Однако доверие, с которым она позволила ему делать это, тронуло его. Он продолжил свой уход весьма нежно и в конце обнаружил себя, целующим ее гладкий живот.
   - Ну, вот и все.
   - Спасибо, - сказала она.
   Она подвигала бедрами и протянула руку, чтобы дотронуться до него. Он не двигался, позволив ее пальцам скользнуть вниз по его груди в мягкое углубление пупка. Потом легкое прикосновение сместилось вниз.
   - Вы говорили, что в следующий раз будет лучше, - прошептала она.
   Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. До рассвета еще было далеко.
   - Да, думаю, что так и будет, - произнес он и растянулся рядом с ней.
  
   - Дже ... э, Алекс?
   Он чувствовал себя заторможенным, и потребовалось некоторое усилие, чтобы ответить ей:
   - Миледи?
   Она обвила рукой его шею, и положила голову на его плечо, обдавая теплым дыханием его грудь.
   - Я люблю вас, Алекс.
   Он с трудом приподнялся, чтобы отодвинуть ее от себя, держа ее за плечи и вглядываясь в серые глаза, мягкие как у оленихи.
   - Нет, - мягко сказал он, качая головой. - Это третье правило. У нас может быть только одна ночь. Вы не должны называть меня моим именем. И вы не должны любить меня.
   Серые глаза немного увлажнились.
   - Но если я ничего не могу поделать с этим?
   - Это не любовь, - сказал он, надеясь, что он прав, ради него самого так же как и ради нее. - Это чувство, которое я пробудил в вашем теле. Оно сильное и приятное, но это не любовь.
   - И чем они различается?
   Он сильно провел рукой по лицу. Она могла бы быть философом, пришла ему в голову ироничная мысль. Он глубоко вдохнул и выдохнул прежде, чем ответить ей.
   - Ну, любовь - это то, что вы испытываете только с одним человеком. А то, что вы чувствуете со мной ... это вы можете почувствовать с любым мужчиной, это не является чем-то особенным.
   Только с одним человеком. Он решительно отодвинул мысль о Клэр в глубину памяти и устало склонился, чтобы продолжить свою работу.
  
   Джейми тяжело приземлился на клумбу, не заботясь о том, что сломал несколько нежных растений. Он дрожал. Этот предрассветный час был не только самым темным, но и самым холодным временем суток, и его тело протестовало против того, что его заставили покинуть теплую мягкую постель и бросили в холодную темноту, прикрыв только тонкой рубашкой и брюками.
   Он вспомнил теплую розовую щеку, которую он поцеловал перед уходом. Пальцы его сжимались, помня теплые изгибы ее тела, даже тогда, когда он ощупывал холодные камни конюшенной ограды. Выжатый до невозможности, он с большим усилием перелез через стену, так как не мог рисковать и войти через калитку, которая могла заскрипеть и разбудить главного конюха Хьюиса.
   Он осторожно пробрался через внутренний двор, уставленный повозками и сундуками, приготовленными для поездки леди Женевы в дом мужа после свадьбы, которая должна была состояться в четверг. Он улегся на ледяную солому и натянул на себе старое одеяло, чувствуя себя совершенно опустошенным.
  
  15
  В РЕЗУЛЬТАТЕ НЕСЧАСТНОГО СЛУЧАЯ
  
  Хелуотер
  Январь 1758
   Как обычно бывает в таких случаях, когда весть достигла Хелуотера, непогода бушевала вовсю. Послеобеденная выездка из-за сильного ливня была отменена, и лошади уютно расположились в своих стойлах. Домашние мирные звуки жующих и фыркающих лошадей доносились до сеновала, где в теплом гнезде из сена лежал Джейми Фрейзер с открытой книгой на груди.
   Это была одна из книг, которые он позаимствовал у управляющего, мистера Гривза, и он с увлечением читал ее, несмотря на плохое освещение, которое создавалось только отверстиями для сов под крышей.
  
   Мои губы, которые я подставила так, чтобы он не смог избежать их, воспламенили его и сделали смелым, и сейчас глядя на ту часть платья, которая закрывала главный предмет удовольствия, я увидела там явную выпуклость. А так как я была очень сильно возбуждена, чтобы сдерживать себя или ожидать, пока он преодолеет свою застенчивость, я положила руку на его бедро и почувствовала его твердое тело под бриджами.
  
   - Да? - пробормотал Джейми скептически. Он поднял брови и переместился на сене. Он, конечно, знал, что подобного рода книги существуют, но - с Дженни, которая контролировала все чтение в Лаллиброхе - сам он лично с ними не сталкивался. Для чтения подобных книг требовался менталитет, отличный от того, который был нужен для чтения книг месье Дефо и Филдинга, но он не возражал против некоторого разнообразия.
  
   Его выдающийся размер заставил меня снова отшатнуться, но все же я не могла не испытывать удовольствие, ощущая длину и толщину этого ожившего жезла из слоновой кости, гордая твердость которого натянула кожу, чья гладкость и бархатная мягкость могла соперничать с кожей наиболее нежных представителей нашего пола и чья белизна подчеркивалась завитками черных волос возле его основания. Его широкая и отливающая голубым верхушка, голубые змейки вен - все вместе представляли самый поразительный объект по форме и цвету. В общем, это было потрясающее и восхитительное зрелище.
  
   Джейми взглянул на свою промежность и коротко фыркнул, перелистывая страницу, и звук грома снаружи совсем не привлек его внимания. Он был так поглощен чтением, что также не обратил внимания на шум внизу; тем более, что голоса заглушались стуком ливня по доскам над его головой.
   - МакКензи!
   Громоподобный рев, наконец, достиг его сознания, и он быстро вскочил на ноги, натягивая рубашку по дороге к лестнице.
   - Да?
   Он спустил голову с сеновала и увидел Хьюиса, который открыл рот для повторного зова.
   - А вот ты где.
   Хьюис закрыл рот и помахал ему узловатой рукой, подзывая к себе и при этом подмигивая. Во время непогоды Хьюис сильно страдал от ревматизма и переживал ее, удобно устроившись в своей каморке рядом со сбруйной, где у него были кровать и бутылка крепкого самогона. Аромат этого пойла ощущался с сеновала и заметно усилился, когда Джейми спустился по лестнице.
   - Ты должен сопровождать карету с лордом Дасейни и леди Изобель к Элсмиру, - сказал Хьюис, как только его нога коснулась пола. Старик опасно раскачивался и тихо икал.
   - Сейчас? Ты сумасшедший или просто пьяный?
   Он поглядел на открытую дверь за спиной старшего конюха, ее проем казался сплошной стеной воды. Пока он смотрел наружу, небо осветилось внезапной вспышкой молнии, и стали видны резко очерченные контуры гор. Так же внезапно молния исчезала, оставив изображение, отпечатанное на сетчатке глаз. Он покачал головой, чтобы удалить это изображение, и увидел кучера Джеффриса, который пробирался через двор, опустив голову и удерживая на себе плащ в борьбе с дождем и ветром. Значит, это не только пьяная выдумка Хьюиса.
   - Джеффрису нужно помочь с лошадьми!
   Хьюису пришлось наклониться ближе, чтобы его крик был слышен в шуме бури. На близком расстоянии запах самогона просто сбивал с ног.
   - Да, но почему? Почему лорд Дансейни ... а, мать твою!
   Глаза главного конюха были красными и мутными, и не было никакого смысла расспрашивать его. Чувствуя отвращение, Джейми протиснулся мимо мужчины и полез по лестнице вверх.
   Мгновение, чтобы завернуться в поношенный плащ, мгновение, чтобы спрятать книгу под соломой - конюшенные слуги не питали уважения к чужой собственности - и он снова соскользнул вниз по лестнице и вышел наружу в ревущую бурю.
  
   Это была адская поездка. Ветер сильными порывами налетал сбоку, грозя в любой момент опрокинуть громоздкую карету. Джейми сидел впереди рядом с кучером, и его плащ практически не защищал от проливного дождя, еще меньше от плаща было проку, когда ему приходилось слазить с облучка - а это, как ему казалось, происходило каждые несколько минут - чтобы, упершись плечом в колесо, освободить несчастный экипаж из цепкой хватки очередной грязной ямы.
   Однако физические тяготы поездки его едва ли заботили, он был обеспокоен возможными причинами, вызвавшими ее. Только дело настоятельной важности могло вынудить старого лорда Дансейни отправиться в Элсмир в такое ненастье по сильно разбитой дороге. Оттуда пришло какое-то известие, и оно могло касаться только леди Женевы и ее ребенка.
   Услышав сплетни слуг о том, что леди Женева собирается рожать в январе, он быстро подсчитал сроки, еще раз проклял Женеву Дансейни, а потом вознес краткую молитву о благополучном разрешении ее от бремени. С тех пор он прилагал все усилия, чтобы не думать об этом. В конце концов, он был с ней всего лишь три ночи до свадьбы, и не мог быть полностью уверен.
   Неделю назад леди Дансейни уехала в Элсмир, чтобы быть с дочерью во время родов, и с тех пор она каждый день отправляла посыльных в Хелуотер за дюжиной вещей, которые она забыла, и без которых совершенно не могла обойтись. И каждый посыльный, появившись в усадьбе, заявлял, что новостей нет. Сейчас новости пришли, и, скорее всего, они были плохие.
   Проходя вперед после очередного сражения с грязной ямой, он увидел лицо леди Изобель, выглядывающее из-под приподнятого слюдяного окна.
   - О, МакКензи! - произнесла она с лицом, искаженным от страха и горя. - Далеко еще?
   Он наклонился к ее уху, чтобы перекричать шум потоков, бегущих по обе стороны дороги.
   - Джеффрис говорит еще четыре мили, миледи! Возможно еще часа два езды.
   "Если эта проклятая кособокая карета не перевернется и не сбросит несчастных ездоков в Уотендлат на Эшесском мосту", - добавил он про себя.
   Изобель кивнула в знак благодарности и опустила окно, но он успел заметить, что влага на ее щеках была не только от дождя. Беспокойство змеей сжало его сердце и скользнуло ниже, сжимая внутренности.
   Время приближалось уже к трем часам, когда карета, наконец, вкатилась во двор Элсмира. Лорд Дансейни мгновенно выскочил из экипажа, задержавшись только, чтобы подать руку дочери и заторопился в дом.
   Прошел почти час, пока конюхи распрягли и протерли лошадей, поставили их в конюшню и очистили колеса кареты от грязи. Оцепенелые от холода, голода и усталости Джейми с Джеффрисом отправились на кухню.
   - Бедняги, вы совсем посинели от холода, - заметила повариха. - Садитесь, я дам вам чего-нибудь горячего.
   Женщина была узколицой и худой, но очень проворной и умелой, и уже через несколько минут перед ними стоял огромный аппетитный омлет, большое количество хлеба с маслом и джем.
   - Не дурно, весьма не дурно, - пробормотал Джеффрис, бросая оценивающий взгляд на стол. Он подмигнул поварихе. - Еда лучше пойдет, если чем-нибудь смочить горло, а? Вы именно та женщина, которая может пожалеть двух бедных замерзших парней, не так ли, моя дорогая?
   Благодаря ли ирландской силе убеждения или их мокрой одежде, с которой капала вода, но просьба была принята благосклонно, и на столе появилась бутылка бренди. Джеффрис тут же налил полный стакан и выпил до дна, причмокивая губами.
   - Это гораздо лучше! Вот, парень, бери, - он передал бутылку Джейми и обратился к еде и сплетням служанок. - Ну, что здесь происходит? Ребенок уже родился?
   - О, да, вчера вечером! - ответила одна из судомоек возбужденно. - Мы всю ночь были на ногах, приехал доктор, потребовалось много чистых полотенец и простыней. Весь дом был на ушах. Но младенец - это меньшее из всех проблем.
   - Ну-ка, - прервала ее повариха, нахмурившись. - Нечего стоять и сплетничать, Мэри-Энн; работы много. Поднимись-ка в кабинет и спроси его лордство, что еще нужно подать.
   Джейми, вытирая свою тарелку куском хлеба, отметил про себя, что девица вовсе не была смущена выговором и удалилась из кухни с большой готовностью, из чего он сделал вывод, что в кабинете происходит нечто интересное.
   Получив полное внимание аудитории, повариха после чисто символических колебаний позволила уговорить себя поведать им сплетни.
   - Ну, все началось несколько месяцев назад, когда у леди Женевы появился живот. Его лордство обращался с ней, как с принцессой, со дня свадьбы. Он угождал ей во всем, всегда спрашивал, что ей привести из Ланнона, беспокоился - не замерзла ли она, и что она хочет поесть. В общем, был от нее без ума. Но когда он узнал, что она ждет ребенка! - повариха сделала паузу и осуждающе поджала губы.
   Джейми отчаянно хотелось узнать о благополучии ребенка. Но он не мог найти повода, чтобы расспросить женщину и не вызвать подозрений, так что он сделал слегка заинтересованное лицо и наклонился вперед с поощрительным видом.
   - О, все эти крики, дикие выходки! - повариха вскинула руки, демонстрируя испуг. - Он кричит, она плачет, оба топают ногами, хлопают дверями, он обзывает ее такими словами, которые даже в конюшне стыдно произносить - и я говорю Мэри-Энн, когда она сказала мне ...
   - Разве Его светлость не был рад ребенку? - прервал ее Джейми. Омлет глыбой застыл в его горле. Он сделал большой глоток бренди в надежде протолкнуть его.
   Повариха поглядела на него яркими птичьими глазами, приподняв бровь в признании его догадливости.
   - А вы что думаете, он должен радоваться, не так ли? Ничего подобного! - добавила она выразительно.
   - Почему нет? - спросил слегка заинтересованный Джеффрис.
   - Он говорит, - сказала повариха, понижая голос в шоке от скандальной информации, - что ребенок не его!
   Джеффрис, наслаждающийся вторым стаканом бренди, фыркнул с презрительной усмешкой.
   - Старый козел и молодая девица, да? Совершенно понятно, но как Его светлость узнал, чей это посев? Это мог быть как его, так и другого, если только сама леди не проболталась, а?
   Тонкий рот поварихи растянулся в злорадной усмешке.
   - О, я не говорю, что он знает, чей это ребенок, но ... только в одном случае он может быть твердо уверен, что ребенок не от него, не так ли?
   Джеффрис уставился на повариху, откинувшись на спинку стула.
   - Что? - сказал он. - Вы хотите сказать, что Его светлость не способен?
   Глупая ухмылка от этой пикантной новости появилась на его обветренном лице. Джейми почувствовал, что омлет полез назад из горла и торопливо глотнул бренди.
   - Ну, я не могу сказать, что уверена в этом.
   Повариха сжала губы в тонкую линию, затем разжала их и добавила:
   - Хотя горничная утверждала, что простыни, которые она убирала после брачной ночи, были такими же белыми, как их постелили.
   Это было слишком. Прерывая восхищенное кудахтанье Джеффриса, Джейми с громким стуком поставил стакан на стол и прямо спросил:
   - Ребенок жив?
   Повариха и Джеффрис с удивлением посмотрели на него, и после некоторого замешательства женщина кивнула головой.
   - О, да, конечно. Прекрасный здоровый мальчишка, как я слышала. Я думала, вы уже знаете. Умерла его мать.
   Это заявление наполнило кухню тишиной. Даже Джеффрис притих, потрясенный этим известием. Он быстро перекрестился, и пробормотав: "Да покоится ее душа с миром", проглотил остаток бренди в своем стакане.
   Джейми мог только чувствовать жжение в глотке то ли от бренди, то ли от слез. Потрясение и скорбь перекрыли его горло, словно там застрял клубок пряжи. С трудом он прокаркал:
   - Когда?
   - Этим утром, - ответила повариха, мрачно качая головой. - Прямо перед полднем, бедная девочка. Все думали сначала, что с ней все в порядке, Мэри-Энн видела, как она сидела, держала малыша на руках и смеялась, - женщина тяжело вздохнула. - Но на рассвете она начала кровоточить и довольно сильно. Снова послали за доктором, он прибыл очень быстро, но ...
   Хлопнула открывающаяся дверь. Это была Мэри-Энн с широко открытыми глазами, задыхающаяся от волнения и спешки.
   - Ваш господин зовет вас! - крикнула она в промежуток между Джейми и кучером. - Обоих, быстро и ... О, сэр, - она сглотнула кивая Джеффрису, - он приказа взять пистолеты!
   Кучер кинул на Джейми испуганный взгляд, вскочил на ноги и помчался в направлении конюшен. Как и большинство кучеров, он возил под облучком пару заряженных пистолетов против возможного нападения разбойников.
   Джеффрису потребуется несколько минут, чтобы найти оружие, и еще больше, чтобы проверить не повредился ли запал от влажной погоды. Джейми тоже поднялся и схватил дрожащую служанку за руку.
   - Покажите мне кабинет, - приказал он. - Быстрее!
   Звуки возбужденных голосов указали ему дорогу, как только он поднялся на первую ступеньку лестницы. Без церемоний отодвинув Мэри-Энн, он бросился наверх и остановился около двери, сомневаясь войти ли ему сейчас или дождаться Джеффриса.
   - Это бессердечная наглость с вашей стороны делать такие обвинения! - голос Дансейни дрожал от гнева и горя. - Еще не остыло тело моего бедного ягненка. Вы подлец и трус! Я не потреплю, чтобы ребенок остался хотя бы на одну ночь под этой крышей!
   - Маленький ублюдок останется здесь! - голос Элсмира звучал хрипло. Было совершенно очевидно, что Его лордство был сильно пьян. - Хоть он и ублюдок, он мой наследник, и потому останется со мной! Он куплен и оплачен, и если его мать была шлюхой, по крайней мере, она нагуляла мальчика!
   - Будьте вы прокляты! - голос Дансейни достиг такой высоты пронзительности, что походил на писк, но гнев в нем однозначно присутствовал. - Куплен? Вы ... вы ... вы смеете предполагать ...
   - Я не предполагаю, - голос Элсмира был хриплым, но владел он им лучше. - Вы продали мне испорченный товар, - голос Элсмира, все еще хриплый, звучал саркастически. - Я заплатил тридцать тысяч фунтов за девственницу хорошего происхождения. Первое условие было не выполнено, и у меня есть основания сомневаться насчет второго.
   Из-за дверей послышался звук наливаемой жидкости, сопровождаемый царапаньем стекла по деревянной поверхности стола.
   - Я предполагаю, что вы чрезвычайно злоупотребили алкоголем, сэр, - произнес лорд Дансейни. Его голос дрожал от попыток взять эмоции под контроль. - Только опьянению я могу приписать ваши клеветнические обвинения в адрес моей дочери. Бог вам судья, я забираю своего внука и уезжаю.
   - О, ваш внук, не так ли? - в нечленораздельном голосе Элсмира было слышно глумление. - Вы, кажется, чертовски уверены в чистоте вашей дочери? Уверены, что отродье не ваше? Она сказала ...
   Речь его прервалась вскриком удивления, за которым последовал грохот и звук падения. Не смея ждать дольше, Джейми ворвался в кабинет и обнаружил, что Элсмир и лорд Дансейни катаются на каминном коврике, вцепившись друг в друга и не обращая внимания на близкое пламя.
   Он помедлил мгновение, оценивая ситуацию, затем, выбрав удобный момент, вмешался в драку и, схватив своего хозяина, поставил его на ноги.
   - Успокойтесь, милорд, - произнес он на ухо Дансейни, оттаскивая его от задыхающегося Элсмира. - Прекратите вы, старый дурак, - прошипел он, поскольку Дансенйи продолжал отчаянно бороться, пытаясь изо всех сил достать своего противника. Элсмир был почти также стар, как и Дансейни, но имел более крепкое сложение и пребывал в лучшем здравии, несмотря на свое опьянение.
   Граф, шатаясь, поднялся на ноги, редкие волосы на его голове были взъерошены, а налитые кровью глаза направлены на Дансейни. Он ладонью вытер с лица пятна от плевка, поводя толстыми плечами.
   - Негодяй, - произнес он почти обыденным тоном. - Поднял руки ... на меня, да?
   Все еще задыхаясь, он качнулся к веревке звонка.
   Не было никакой уверенности, что лорд Дансейни удержится на ногах без поддержки, но не было времени беспокоиться об этом. Джейми отпустил своего хозяина и бросился к Элсмиру, хватая его за руку.
   - Нет, милорд, - произнес он насколько мог вежливо. Удерживая лорда Элсмира в крепких медвежьих объятиях, он оттеснил толстого графа назад. - Я думаю, неблагоразумно ... привлекать ... ваших слуг.
   Кряхтя, он усадил лорда Элсмира в кресло.
  
   - Оставайтесь лучше на месте.
   Джеффрис с поднятыми пистолетами в каждой руке осторожно протиснулся в комнату, быстро переводя взгляд с Элсмира, пытающегося изо всех сил подняться с кресла, на лорда Дансейни, с трудом цепляющегося за край стола с лицом, бледным, как бумага.
   Джеффрис поглядел на Дансейни в ожидании указаний, но увидев, что ничего не дождется, инстинктивно взглянул на Джейми. Джейми ощущал страшнейшее раздражение, почему все ожидали, что именно он должен разбираться с этой запутанной ситуацией? Однако было важно, чтобы представители Хелуотера удалились из кабинета как можно быстрее. Он вышел вперед и взял Дансейни за руку.
   - Давайте выйдем, милорд, - произнес он. Оторвав поникшего Дансейни от стола, он повлек старого дворянина к дверям. И когда спасение было уже близко, в дверях объявилось препятствие.
   - Уильям?
   Круглое лицо леди Дансейни, отмеченное следами недавнего горя, выразило скорбное недоумение при виде сцены в кабинете. В ее руках было нечто, напоминающее растрепанный сверток белья для стирки. Она подняла его вопросительным движением.
   - Служанка сказала, что вы приказали принести ребенка. Что ...
   Рев Элсмира прервал ее. Не обращая внимания на пистолеты, граф вскочил с кресла и отпихнул с дороги ошарашенного Джеффриса.
   - Он мой!
   Грубо оттолкнув леди Дансейни к стене, он вырвал сверток из ее рук и, прижав его к груди, отступил к окну. Он впился взглядом в Дансейни, дыша, словно загнанное в угол животное.
   - Он мой, слышите?
   Сверток издал громкий вопль, как будто протестуя против этого заявления, и Дансейни, очнувшись при виде своего внука в руках Элсмира, двинулся вперед с искаженным от ярости лицом.
   - Отдайте его сейчас же!
   - Идите к черту, ничтожество!
   С неожиданным проворством Элсмир отскочил от Дансейни. Отдернув штору, он стал открывать окно одной рукой, в другой сжимая плачущего ребенка.
   - Вон ... из ... моего ... дома! - задыхаясь, прокричал он. С каждым поворотом ручки оконная створка открывалась шире.
   - Убирайтесь! Сейчас же, иначе я сброшу вниз этого ублюдка! Клянусь, я сделаю это!
   Чтобы подчеркнуть свою угрозу, граф толкнул вопящий сверток на подоконник к темной пустоте, где тридцатью футами ниже его ожидали влажные камни внутреннего двора.
   Без всякой осознанной мысли или страха перед последствиями своего поступка, Джейми Фрейзер действовал, как во время сражения. Он выхватил пистолет у замершего Джеффриса, развернулся на каблуках и выстрелил, еще не закончив поворота.
   Звук выстрела заставил всех замолчать. Даже ребенок перестал плакать. Лицо Элсмира сильно побелело, широкие брови удивленно поднялись. Пока он шатался, Джейми прыгнул вперед, отметив с отстраненной ясностью маленькое круглое отверстие в развевающихся пеленках ребенка там, где прошла пуля от пистолета.
   Он стоял примерзший к каминному коврику, не обращая внимания на огонь, обжигающий икры, на все еще шевелящееся тело Элсмира у своих ног, на непрерывные истерические вопли леди Дансейни, пронзительные, как у павлина. Он стоял, тесно зажмурив глаза, дрожа, как лист, не способный двигаться или думать, крепко обхватив руками дергающийся и пронзительно вопящий сверток, в котором был завернут его сын.
  
   - Я хотела бы поговорить с вами, МакКензи. Наедине.
   Леди Дансейни выглядела в конюшне совершенно неуместно. Маленькая, пухленькая в безупречно чистом черном платье, она походила на фарфоровое украшение, изъятое со своего безопасного места на каминной полке и помещенное с риском неизбежной поломки в мир грубых животных и небритых мужчин.
   Хьюис, кинув на хозяйку полный удивления взгляд, поклонился и дернул себя за чуб, прежде чем удалиться в свою берлогу за сбруйной комнатой, оставив МакКензи лицом к лицу с леди Дансейни.
   Ощущение непрочности усиливалось бледностью ее лица, отливающей розовым цветом в углах носа и глаз. Она походила на маленького и очень гордого кролика в трауре. Джейми чувствовал, что он должен пригласить ее присесть, но кроме охапки сена и перевернутой тачки, сесть было некуда.
   - Сегодня состоялось заседание коронерского суда27, МакКензи, - сказала она.
   - Да, миледи.
   Он знал - об этом знали все - и все утро конюхи держались от него подальше. Не из-за уважения, а из-за страха, словно он страдал заразной болезнью. Джеффрис был свидетелем происшествия в кабинете Элсмира, а это значит, что о нем знали все слуги. Хотя никто ничего не говорил.
   - Приговор суда гласит, что смерть лорда Элсмира произошла в результате несчастного случая. Коронер считает, что Его светлость "обезумел", - она сделала легкую гримасу отвращения, - из-за смерти моей дочери.
   Ее голос немного дрожал, но не ломался. Хрупкая леди Дансейни перенесла трагедию лучше, чем ее муж. Слуги говорили, что лорд не поднимался с постели с самого приезда из Элсмира.
   - Да, миледи?
   Джеффрис был вызван на суд в качестве свидетеля, МакКензи не вызывали. Для коронерского суда конюх МакКензи никогда не бывал в Элсмире.
   Леди Дансейни прямо взглянула в его глаза. Ее глаза были зелено-синие, как у ее дочери Изобель, но светлые волосы, которые у той сияли, у матери поблекли и были тронуты на висках сединой, которая сверкала серебром в солнечном свете, падающем из ворот конюшни.
   - Мы благодарны вам, МакКензи, - произнесла она спокойно.
   - Спасибо, миледи.
   - Очень благодарны, - повторила она, все еще пристально глядя на него. - МакКензи не настоящее ваше имя, не так ли? - внезапно спросила она.
   - Нет, миледи.
   Льдинка проскользнула вдоль его хребта, несмотря на солнечное тепло на плечах. Как много сказала леди Женева матери перед своей смертью?
   Она, казалось, почувствовала его напряжение, уголки ее губ приподнялись в улыбке, которую он посчитал подтверждением.
   - Я думаю, я не должна спрашивать, но все же, - сказала она, - у меня к вам есть один вопрос, МакКензи ... Вы хотите домой?
   - Домой? - повторил он тупо.
   - В Шотландию, - она пристально смотрела на него. - Я знаю, кто вы. Не ваше настоящее имя, но то, что вы один из якобитских заключенных Джона. Муж рассказал мне.
   Джейми настороженно наблюдал за ней, но выражение ее лица не казалось необычным; оно было естественным для женщины, которая только что потеряла дочь и приобрела внука.
   - Я надеюсь, вы простите мой обман, миледи, - сказал он. - Его светлость ...
   - Желал оградить меня от волнений, - закончила леди Дансейни за него. - Да, я знаю. Уильям слишком много беспокоится обо мне.
   Однако глубокая морщина между ее бровей немного разгладилась при мысли о мужниной заботе. Отражение этой преданности супругов причинило ему неожиданно острую боль.
   - Мы не богаты ... как вы могли заметить из высказываний Элсмира, - продолжила леди Дансейни. - Хелуотер находится в больших долгах. Мой внук, однако, является обладателем одного из самых больших состояний графства.
   И снова ничего не оставалось, как сказать: "Да, миледи?", хотя это заставляло его чувствовать себя попугаем, который жил в большой гостиной дома. Он видел его, когда вчера на закате дня по клумбам пробирался к дому, пока семья одевалась к обеду, чтобы хотя бы мельком взглянуть в окно на нового графа Элсмира.
   - Мы живем здесь очень уединенно, - продолжала она. - Мы редко посещаем Лондон, и у моего мужа нет связей в высоких кругах, но ...
   - Да, миледи?
   У него появилось некоторое подозрение, почему леди завела такой окольный разговор, и чувство неожиданного волнения опустошило его сердце.
   - Джон ... лорд Грэй, то есть ... происходит из семьи, имеющей значительное влияние. Его отчим ... ну, это не имеет значения.
   Она пожала плечами, отметая подробности.
   - Дело в том, что есть некоторая возможность оказать влияние в вашу пользу с тем, чтобы освободить вас от наказания; тогда вы сможете вернуться в Шотландию. И я пришла спросить вас ... Вы хотите домой, МакКензи?
   Он почувствовал, как у него перехватило дыхание, словно его ударили под дых.
   Шотландия. Избавиться от этого влажного воздуха, вступить на запретную сейчас для него дорогу и пойти по ней широким свободным шагом к скалам и оленьим тропам, чувствовать с каждым шагом, как воздух очищается и наполняется ароматом вереска и можжевельника. Пойти домой!
   Не быть больше чужаком. Уйти от враждебности и одиночества, спуститься в Лаллиброх и увидеть, как лицо сестры загорится от радости при виде его, почувствовать ее руки у себя на талии, ощутить объятия Иэна и похлопывания по спине, цепкие детские руки, дергающие его за одежду.
   Уйти и больше никогда не увидеть своего ребенка, не услышать о нем ничего. Он уставился на леди Дансейни с непроницаемым лицом, стараясь, чтобы она не заметила сумятицу чувств, которую вызвало в нем ее предложение.
   Он, наконец, вчера обнаружил малыша, который спал в корзине, стоящей возле окна детской на втором этаже. Забравшись на непрочные ветви норвежской ели, он напрягал глаза, чтобы видеть через шатер игл, скрывающий сына.
   Лицо ребенка было видно только в профиль, одна полная щечка прижата к плечу. Чепчик сдвинулся на бок, и он смог увидеть его крошечный череп, покрытый бледно-золотистым пухом.
   "Слава Богу, он не рыжий", - была его первая мысль, и он с благодарностью перекрестился.
   "Боже, какой же он маленький!" - была его вторая мысль, смешанная с сильным побуждением влезть в окно и взять ребенка на руки. Гладкая головка красивой формы точно подошла бы к его ладони, и он снова почувствовал бы маленькое барахтающееся тело, которое он держал такое короткое время возле своего сердца.
   "Ты сильный малыш, - шептал он. - Сильный стройный, красивый. Но, боже мой, какой же ты маленький!"
   Леди Дансейни терпеливо ждала. Он уважительно склонил голову, не зная, совершает ли он сейчас ужасную ошибку, но не способный поступить иначе.
   - Я благодарю вас, миледи, но ... я думаю, что мне следует остаться ... пока.
   Одна бледная бровь слегка дрогнула, но она склонила голову с равным изяществом.
   - Как пожелаете, МакКензи. Вам стоит только попросить.
   Она повернулась и ушла, и он остался в мире Хелуотера, который стал для него в тысячу раз больше тюрьмой, чем когда-либо.
  
  16
  ВИЛЛИ
  
   К его чрезвычайному удивлению следующие несколько лет были самыми счастливыми в жизни Джейми Фрейзера, если не считать нескольких лет его брака.
   Свободный от ответственности за своих арендаторов и своих соратников, свободный вообще от кого-либо кроме себя самого, он нашел жизнь достаточно терпимой. В то время как в поле зрения коронерского суда Джейми вообще не попал, Джеффрис поведал достаточно о его роли в смерти Элсмира, и потому остальные слуги обращались с ним с опасливым уважением, не пытаясь, однако, заводить с ним дружеские отношения.
   У него было достаточно еды, была одежда, чтобы согреться и прилично выглядеть, редкие тайные письма из Горной Шотландии, подтверждающие, что там дела также шли неплохо.
   Одним из неожиданных последствий спокойной жизни в Хелуотере стало возобновление полу-дружеских отношений с лордом Грэем. Майор, как и обещал, появлялся в усадьбе каждый квартал и оставался в гостях у Дансейни в течение нескольких дней. Он не делал никаких попыток позлорадствовать над положением Джейми и даже почти не разговаривал с ним, за исключением немногих формальных вопросов.
   Очень медленно Джейми начал понимать, на что намекала леди Дансейни, делая ему предложение. "Джон ... лорд Грэй, то есть ... происходит из семьи, имеющей значительное влияние. Его отчим ... ну, это не имеет значения", - сказала она. Однако это имело значение. Вовсе не по воле Его величества он оказался здесь, а не пересек грозный океан и не попал в Америку в положении раба. Это было влияние Джона Грэя.
   И он сделал это не из-за мести или каких-либо недостойных мотивов, поскольку он никогда не злорадствовал и не делал никаких предложений, и вообще не проявлял ничего кроме обычной вежливости. Нет, он поместил Джейми сюда, потому что это было лучшее из того, что он был в состоянии сделать. Не имея возможности просто освободить его, Грэй приложил все усилия, чтобы сделать терпимыми для него условия заключения, дав ему свежий воздух, солнце и лошадей.
   Потребовались определенные усилия, но он сделал это.
   Когда Грэй в следующий визит появился в конюшне, Джейми подождал, когда майор, любовавшийся статью большого гнедого мерина, останется один, подошел к нему и встал рядом, положив руки на перекладину. Несколько минут они молча наблюдали за лошадью.
   - Королевская пешка на "e4", - наконец, спокойно произнес Джейми, не глядя не мужчину рядом с собой.
   Он почувствовал, как тот удивленно дернулся и взглянул на него, но сам не повернул головы. Потом он услышал скрип дерева и сотрясение перекладины под его руками, когда Грэй снова оперся на ограду.
   - Ферзевый конь на "с3", - ответил Грэй голосом, более хриплым, чем обычно.
   С тех пор в каждый свой приезд Грэй посещал конюшню, где, взгромоздившись на грубый табурет, проводил в разговорах с Джейми весь вечер. У них не было шахматной доски, и они редко играли по памяти, но беседы продолжались до поздней ночи, являясь единственной связью Джейми с миром вне Хелуотера и маленьким удовольствием, которого они с равным нетерпением ожидали каждый квартал.
   Но самое главное, у него был Вилли. В Хелуотере разводили лошадей; и даже прежде, чем мальчик стал твердо стоять на ногах, дедушка посадил его на пони, которого под уздцы водили по загону. К тому времени, когда Вилли исполнилось три года, он уже ездил один под наблюдением конюха МакКензи.
   Вилли был сильным, красивым и храбрым мальчиком. Он обладал ослепительной улыбкой и мог очаровать при желании кого угодно. Он был также очень сильно испорчен. Будучи графом Элсмиром и единственным наследником Элсмира и Хелуотера, не имея ни отца, ни матери, которые могли бы приструнить его, он деспотично управлял безумно любящими его бабушкой, дедушкой и молодой тетей, а также всеми слугами, за исключением МакКензи.
   Противостоять мальчику было очень трудно. Пока хватало только угроз - не разрешить Вилли помогать ему в уходе за лошадьми - чтобы усмирить его дикие выходки в конюшне, но рано или поздно одних угроз будет недостаточно, и конюх МакКензи задавался вопросом, что случится, если он потеряет контроль и даст затрещину маленькому извергу.
   В детстве Джейми Фрейзера избивал до бесчувствия любой родственник мужского пола, находящийся поблизости, если он осмеливался разговаривать с женщинами так, как разговаривал Вилли со своей тетей и служанками, и желание затащить Вилли в пустое стойло и попытаться исправить его манеры становилось все сильнее.
   Но по большому счету Вилли доставлял ему только радость. Мальчик обожал МакКензи, и, когда подрос, то проводил с Джейми много времени, катаясь на огромных лошадях, тянущих тяжелый роллер на пашнях, или возвышаясь на наполненных сеном телегах, спускающихся с верхних пастбищ.
   Однако мирное существование было под угрозой, и угроза эта росла с каждым месяцем. Как ни странно, она исходила от самого Вилли, и этому ничем нельзя было помочь.
   - Какой красивый мальчик! И такой прекрасный наездник! - говорила леди Грозьер, стоя на веранде с леди Дансейни и восхищаясь Вилли, который кружил на своем пони по лужайке.
   Бабушка смеялась, нежно глядя на мальчика.
   - О, да. Он очень любит своего пони. Ужасно трудно затащить его в дом, даже для того, чтобы покормить. Еще больше он любит своего конюха. Мы иногда шутим, что он так много проводит времени с МакКензи, что даже начинает походить на него!
   Леди Грозьер, которая до этого не обращала внимания на конюха, поглядела в его сторону.
   - Да ведь вы правы! - воскликнула она удивленно. - Только посмотрите, у Вилли точно такой же вихор на голове и такая же осанка! Как забавно!
   Джейми вежливо поклонился леди, но почувствовал, что холодный пот выступил на его лице.
   Он видел это растущее сходство, но надеялся, что оно не настолько явно, чтобы его замечал кто-нибудь кроме него. Вилли, будучи младенцем, был пухлым и круглолицым и не походил ни на кого. По мере того, как он взрослел, пухлость исчезала с его лица, и хотя нос был еще по-детски бесформенным, уже очевидно проявлялись широкие высокие скулы, а серо-голубые младенческие глаза стали ярко-синими с длинными густыми ресницами и слегка косым разрезом.
   Как только леди удалились в дом, и Джейми убедился, что за ним никто не наблюдает, он украдкой провел рукой по своему лицу. Неужели сходство так заметно? Волосы Вилли были мягкие с каштановым отливом как у его матери. И эти большие просвечивающие уши - неужели его уши также торчат?
   Проблема заключалась в том, что Джейми Фрейзер практически не видел себя в зеркале на протяжении нескольких лет. У конюхов не было зеркал, а общества девиц, у которых их можно было достать, он избегал.
   Подойдя к корыту с питьевой водой, он с небрежным видом наклонился над ним, как если бы наблюдал за бегающими по воде водомерками. Со сверкающей поверхности, где плавали соломинки, и оставляли рябь бегающие жучки, на него взглянуло его собственное лицо.
   Он глотнул и увидел движение своего горла в отражении. Сходство не было полное, однако оно, несомненно, присутствовало. Скорее всего, оно было в посадке и форме головы и плеч, как заметила леди Грозьер, но более всего в глазах. Глазах Фрейзеров. У его отца Бриана были такие же, и у его сестры Дженни. Как только детская припухлость окончательно спадет с лица, кости проступят сквозь кожу, и детский курносый нос станет прямым и длинным, а скулы еще шире - их сходство станет очевидно любому.
   Отражение в корыте исчезло, когда он выпрямился и остался стоять, слепо уставившись на конюшню, которая было его домом на протяжении нескольких лет. Был июль, и солнце грело во всю, но не смогло прогнать холод, который заледенил его пальцы и спину.
   Настало время поговорить с леди Дансейни.
  
   К середине сентября все было устроено. Королевское прощение было получено, и лорд Джон Грэй доставил его вчера вечером. Джейми накопил немного денег, достаточно для путешествия, и леди Дансейни выделила ему хорошую лошадь. Ему осталось только попрощаться с обитателями Хелуотера - и с Вилли.
   - Завтра я уеду, - сказал Джейми обыденным голосом, не отводя взгляда от щетки над копытом гнедой кобылы. С роговых наростов на копыте, которые он спиливал, падали хлопья и ложились на пол черными опилками.
   - Куда? В Дервенуотер? Я могу поехать с тобой?
   Уильям, виконт Дансейни, девятый граф Элсмир, спрыгнул с загородки стойла с глухим стуком, заставившим кобылу дернуться и зафыркать.
   - Не делайте так, - сказал Джейми машинально. - Я же говорил вам не делать резких движений возле Милли? Она очень пугливая.
   - Почему?
   - Вы тоже дернетесь, если я ущипну вас.
   Большая рука протянулась и ущипнула мальчика выше колена. Вилли с писком дернулся и захихикал.
   - Я могу покататься на Миллифлауэр, когда ты закончишь, Мак?
   - Нет, - терпеливо ответил Джейми двенадцатый раз за этот день. - Я говорил вам тысячу раз, она пока слишком велика для вас.
   - Но я хочу прокатиться на ней!
   Джейми вздохнул, но ничего не ответил, переместившись на другую сторону Миллифлауэр и поднимая левое копыто.
   - Я сказал, я хочу прокатиться на Милли!
   - Я слышал.
   - Тогда оседлай ее мне. Сейчас же!
   Девятый граф Элсмир выпятил подбородок так далеко, как только смог, но в его дерзком взгляде промелькнуло что-то вроде сомнения, когда он перехватил пристальный взгляд холодных синих глаз конюха. Джейми медленно опустил копыто лошади и так же медленно встал, вытянувшись во все свои шесть футов четыре дюйма28. Уперев руки в бока, он посмотрел вниз на графа, три фута шесть дюймов29, и ровным голосом сказал: "Нет".
   - Да! - Вилли топнул ногой по усыпанному сеном полу. - Ты должен делать то, что я приказываю!
   - Нет.
   - Да!
   - Нет, я ... - сильно тряхнув головой, так что медные волосы упали ему на уши, он тесно сжал губы и присел на корточки перед мальчиком.
   - Послушайте, - сказал он. - Я не должен делать то, что вы приказали, поскольку я больше не ваш конюх. Я сказал, что я завтра уезжаю.
   Лицо Вилли побледнело от потрясения, и на носу выступили темные веснушки.
   - Ты не можешь! - сказал он. - Ты не можешь уехать.
   - Я должен.
   - Нет! - маленький граф сжал челюсти, что сделало его потрясающе похожим на своего прадеда со стороны отца. Джейми возблагодарил звезды за то, что, скорее всего, никто в Хелуотере не видел Саймона Фрейзера, лорда Ловата. - Я не позволю тебе уехать!
   - На этот раз вы ничего не сможете поделать, милорд, - твердо ответил Джейми; его боль от расставания несколько уменьшилась от возможности, наконец, сказать мальчику все, что было у него на душе.
   - Если ты уедешь ... - Вилли беспомощно огляделся вокруг в поисках достаточной угрозы и быстро нашел ее. - Если ты уедешь, - повторил он более уверенно, - я буду плакать и кричать и испугаю всех лошадей!
   - Только пикните, маленький дьяволенок, и я вас хорошенько отшлепаю!
   Свободный от обычных ограничений и встревоженный от того, что этот испорченный ребенок испугает чувствительных ценных лошадей, он сердито посмотрел на мальчика.
   Глаза графа выпучились от гнева, а лицо пошло красными пятнами. Он глубоко вздохнул, потом повернулся и бросился бежать по конюшне, размахивая руками и крича.
   Миллифлауэр, итак взвинченная подрезанием копыт, взбрыкнула и встала на дыбы, громко заржав. К ее испугу присоединились лошади из соседних стойл, которые лягались и ржали, пока Вилли вопил все ругательства, которые он знал - довольно много - и бешено пинал двери стойл.
   Джейми изловчился и схватил кобылу за недоуздок; с большим усилием он вывел Милли в загон и привязал ее там к забору. Потом вернулся в конюшню разобраться с Вилли.
   - Проклятие! Проклятие! Проклятие! - вопил граф. - Хрен! Дерьмо!
   Без слов Джейми схватил мальчика за воротник, поднял его над землей и понес его, вырывающегося и пинающегося, к стулу, который он использовал для подковки лошадей. Здесь он сел, перегнул мальчика через колено и пять-шесть раз сильно шлепнул по попе, потом вздернул мальчика на ноги.
   - Я ненавижу тебя! - перепачканное слезами лицо виконта было ярко-красным, а сжатые в кулаки руки дрожали от злости.
   - Я тоже не особенно люблю тебя, маленький ублюдок! - рявкнул Джейми.
   Вилли вытянулся, сжав кулаки, багровый от гнева.
   - Я не ублюдок! - закричал он. - Нет! Нет! Извинись сейчас же! Извинись, я сказал!
   Джейми испуганно уставился на мальчика. Значит, Вилли слышал эти разговоры. Он слишком долго откладывал свой отъезд.
   Он глубоко вздохнул раз-другой, надеясь, что голос его не будет дрожать.
   - Я извиняюсь, - сказал он тихо. - Мне не следовало так говорить, милорд.
   Ему хотелось встать на колени и обнять мальчика, или поднять его и прижать к своей груди, но конюх не мог позволить себе такое поведение по отношению к графу, даже такому юному, как Вилли. Ладонь его левой руки горела, и он крепко сжал пальцы - единственная нежность, которую он мог проявить к своему сыну.
   Вилли знал, как должен вести себя граф, и делал героические усилия, чтобы унять слезы, шмыгая носом и утирая лицо рукавом.
   - Позвольте мне, милорд, - Джейми встал на колени и начал вытирать зареванное лицо мальчика своим грубым носовым платком. Покрасневшие горестные глаза Вилли смотрели на него из-за сгиба платка.
   - Тебе действительно нужно уехать, Мак? - спросил он тоненьким голосом.
   - Да, нужно.
   Он поглядел в яркие синие глаза, так похожие на его собственные, и внезапно ему стало все равно - правильно ли он поступает, и может ли кто-нибудь увидеть их. Он резко притянул Вилли к себе и крепко прижал его голову к своему плечу, чтобы тот не увидел слез, которые падали на пышные мягкие волосы мальчика.
   Вилли обвил его шею руками и тесно прижался к нему. Он мог чувствовать, как крепкое маленькое тело сотрясалось от сдерживаемых рыданий. Он гладил спину мальчика, его волосы и бормотал по-гэльски, надеясь, что мальчик не поймет его.
   Наконец, он снял его руки со своей шеи и нежно отстранил.
   - Пойдем в мою комнату, Вилли, я дам тебе кое-что на память.
   Он давно перебрался с сеновала в уютную комнату Хьюиса возле сбруйной - сразу же, как главный конюх вышел в отставку. Это была маленькая каморка, очень бедно обставленная, но у нее было два достоинства: тепло и уединение.
   Помимо кровати и табурета в ней был маленький стол, на котором лежали немногие принадлежащие ему книги, стояла большая свеча в глиняном подсвечнике и маленькая свечка, широкая и низкая, перед статуей Девы Марии. Эта была дешевая деревянная статуэтка, которую ему прислала Дженни, но она была сделана во Франции и не без некоторого мастерства.
   - Для чего эта маленькая свеча? - спросил Вилли. - Бабушка говорит, только подлые паписты жгут свечи перед языческими изображениями, да?
   - Ну, я тот самый подлый папист, - ответил Джейми с кривой усмешкой. - И это не языческое изображение, а статуя Пресвятой богородицы.
   - Ты? - было совершенно ясно, что это открытие только добавило привлекательности Джейми в глазах мальчика. - А зачем паписты жгут свечи перед статуями?
   Джейми провел рукой по своим волосам.
   - Ну, наверное, это такой способ молиться ... и помнить. Вы зажигаете свечу, молитесь и думаете о людях, которых вы любите. И пока она горит, пламя напоминает вам о них.
   - А кого ты помнишь?
   Вилли поглядел на него, волосы его торчали в разные стороны, растрепанные от слушившейся выходки, но ясные синие глаза были полны интереса.
   - О, об очень многих людях. Моей семье в Горной Шотландии - сестре и ее семье. О друзьях. О моей жене.
   А иногда свеча горела в память о юной безрассудной девушке по имени Женева, но об этом он промолчал.
   Вилли нахмурился.
   - У тебя нет жены.
   - Да, больше нет, но я всегда помню о ней.
   Вилли вытянул маленький указательный палец и осторожно коснулся статуэтки. Руки женщины были раскинуты в приветственном жесте, на прекрасном лице запечатлено выражение нежного материнства.
   - Я тоже хочу быть подлым папистом, - сказал Вилли твердо.
   - Вы не можете! - воскликнул Джейми немного удивленный, немного растроганный этим заявлением. - Ваша бабушка и ваша тетя будут в бешенстве.
   - И у них изо рта пойдет пена, как у бешеной лисы, которую ты убил? - обрадовался Вилли.
   - Я бы не удивился, - ответил Джейми сухо.
   - Я хочу это! - его маленькое лицо было полно решимости. - Я ничего не скажу бабушке и тете Изобель, я никому не скажу. Пожалуйста, Мак! Пожалуйста, разреши мне. Я хочу быть, как ты!
   Джейми колебался, тронутый страстной просьбой мальчика, и желая оставить на память сыну нечто большее, чем деревянная лошадка, которую он для него вырезал в качестве прощального подарка. Он попытался вспомнить, что отец МакМюррей рассказывал им в школе о крещении. Наверное, можно провести крещение мирянину, решил он, учитывая чрезвычайные обстоятельства и отсутствие под рукой священника.
   Вряд ли существующую ситуацию можно назвать чрезвычайной, но ... повинуясь внезапному импульсу, он взял с подоконника кувшин с водой.
   Широко раскрытые глаза, похожие на его собственные, серьезно смотрели на него, когда он аккуратно убрал мягкие каштановые волосы с высокого лба. Он опустил три пальца в воду и тщательно нарисовал на этом лбу крест.
   - Я нарекаю вас Уильямом Джеймсом, - мягко произнес он, - во имя Отца и Сына и Святого духа. Аминь.
   Вилли моргнул, скосив глаза, когда капелька побежала по его носу. Он высунул язык и слизнул ее, заставив Джейми невольно рассмеяться.
   - Почему ты назвал меня Уильямом Джеймсом? - с любопытством спросил Вилли. - Мои другие имена - Кларенс Генри Джордж.
   Он скривился, "Кларенс" не казался ему подходящим именем.
   Джеймс спрятал улыбку.
   - Вы получаете новое имя при крещении. Джеймс - это ваше специальное папистское имя. Это также и мое имя.
   - Да? - обрадовался Вилли. - Я теперь подлый папист, как ты?
   - Да, насколько я мог это сделать.
   Он улыбнулся Вилли, потом осененный внезапной мыслью, полез за ворот рубашки.
   - Вот. Держи это, чтобы помнить меня.
   Он осторожно надел буковые четки на Вилли.
   - И ради Бога, не говори никому, что ты папист.
   - Я не скажу, - пообещал Вилли, - ни одной душе.
   Он затолкал четки под рубашку, похлопав себя по груди, чтобы убедиться, что они надежно спрятаны.
   - Хорошо, - Джейми протянул руку и взъерошил волосы Вилли, отпуская его. - Время для вашего чая, вам лучше пойти домой.
   Вилли направился к двери, но на полпути остановился, прижав руки к груди, внезапно обеспокоенный какой-то мыслью.
   - Ты сказал, чтобы я хранил это в память о тебе. Но мне нечего тебе дать, чтобы ты помнил меня.
   Джейми с трудом улыбнулся. Его сердце так сильно сжалось, что он не мог дышать, не то чтобы говорить, но он справился.
   - Не волнуйся, - сказал он. - Я всегда буду помнить тебя.
  
  17
  ПОДЪЕМ МОНСТРА
  
  Лох-Несс
  Август 1968
  
   Брианна мигнула, откидывая назад яркую гриву волос, растрепанных ветром.
   - Я почти забыла, как выглядит солнце, - сказала она, прищурившись на объект разговора, который с непривычной свирепостью сиял над темными водами Лох-Несса.
   Ее мать с наслаждением потянулась, радуясь легкому ветерку.
   - Не говоря о том, на что похож свежий воздух. Я чувствую себя поганкой, которую выращивали в темноте несколько недель - бледной и размякшей.
   - Из вас получились бы хорошие ученые, - усмехнулся Роджер.
   Все трое находились в прекрасном настроении. После того, как напряженная изнурительная работа с тюремными архивами сузила их поиски до Ардсмуира, удача улыбнулась им. Записи из Ардсмуира были полными и - в отличие от записей многих других тюрем - четкие и ясные. Ардсмуир использовался в качестве тюрьмы только пятнадцать лет, и после того, как он был перестроен заключенными-якобитами, в нем разместился небольшой постоянный гарнизон. А его заключенные были распределены по другим местам - большинство было выслано в американские колонии.
   - Я до сих пор не могу понять, почему Фрейзера не выслали в Америку вместе с другими заключенными, - сказал Роджер. В тот момент им овладела паника, когда снова и снова просматривая списки заключенных, отправленных в Америку, он не находил в них имени Фрейзера. Он уже решил, что Джейми Фрейзер умер в тюрьме, и он покрылся холодным потом при мысли о том, что ему придется сообщить об этом женщинам, когда, перевернув страницу, он обнаружил документ о направлении Фрейзера в место под названием Хелуотер.
   - Я не знаю, - сказала Клэр, - но это чертовски хорошо, что его не отправили. Он не переносит... он не переносил ..., - поправилась она, но недостаточно быстро, чтобы Роджер не заметил ее оговорку. - Он ужасно страдал от морской болезни.
   Она махнула рукой на поверхность озера, покрытую мелкой рябью.
   - Даже на такой воде он уже через минуту стал бы зеленым.
   Роджер с интересом взглянул на Брианну.
   - А ты страдаешь морской болезнью?
   Она покачала головой, яркие волосы взметнулись, поднятые ветром.
   - Не-а - она самодовольно похлопала себя по голому животу. - Чугунный.
   Роджер рассмеялся.
   - Тогда, может быть, поплаваем на лодке. В конце концов, это ваш праздник.
   - Ух-ты! А можно? Здесь можно ловить рыбу?
   Брианна заслонила глаза от солнца, увлеченно глядя на темную воду.
   - Конечно. Я много раз ловил угрей и лососей в Лох-Нессе, - уверил ее Роджер. - Пойдемте, мы арендуем небольшую лодку в Друмнадрохите.
  
   Поездка в Друмнадрохит была восхитительна. День был одним из тех ясных августовских дней, которые заставляют туристов с юга толпами бросаться в Шотландию. С обильным завтраком Фионы в желудке, не менее обильным обедом в стоящей в ногах корзинке и Брианной Рэндалл, сидящей рядом с развевающимися по ветру волосами, мир казался Роджеру устроенным совершенно правильно и чудесно.
   Он позволил себе пребывать в довольном состоянии от результатов их поисков. Правда, ему пришлось взять дополнительный отпуск в колледже, но это того стоило.
   После обнаружения бумаги об условном освобождении Джейми Фрейзера, потребовалось еще две недели непрерывного напряженного труда и исследований, в том числе быстрая - в течение уикенда - поездка с Брианной в Озерный край и другая поездка всех троих в Лондон. И там, в Британском музее документ, при виде которого Брианна издала громкий возглас, нарушив священную тишину читального зала, в результате чего им пришлось спешно удалиться, спасовав перед волнами ледяного неодобрения. Этим документом был королевский указ о помиловании с печатью короля Англии, Георга III, датированный 1764 годом и содержащий имя Джеймса Александера МакКензи Фрейзера.
   - Мы совсем близко, - сказал Роджер, торжествующе глядя на фотокопию приказа о помиловании - Чертовски близко!
   - Близко? - спросила Брианна, но вид приближающегося автобуса отвлек ее внимание, и она оставила свой вопрос. Однако Роджер поймал на себе взгляд Клэр, уж она-то хорошо понимала, что он имел в виду.
   Она, конечно, думала об этом, и он задался вопросом, задумывалась ли об этом Брианна. Клэр исчезла в 1945 во время экскурсии к кругу камней под названием Крэйг-на-Дун и попала в 1743 год. Она жила с Джейми Фрейзером почти три года, затем вернулась домой с помощью тех же камней, когда в ее мире также прошло 3 года, в апреле 1948 года.
   Все это означало - только вероятно - что если бы она решилась вернуться в прошлое, то она попала бы туда через двадцать прошедших лет - то есть в 1766 год. А последнее сообщение о том, что Джейми Фрейзер был жив и здоров, датировалось 1764 годом. Если он выжил за оставшиеся два года, и Роджер смог бы найти его ...
   - Вон там! - внезапно произнесла Брианна. - Лодки для аренды.
   Она указала на вывеску в окне паба, и Роджер втиснул автомобиль в узкий просвет на стоянке, больше не думая о Джейми Фрейзере.
  
   - Интересно, почему низкорослые мужчины так обожают высоких женщин?
   Голос Клэр сзади него в точности повторил мысль Роджера - и не в первый раз.
   - Синдром свечи и мотылька, вероятно, - предположил Роджер, хмуро разглядывая маленького бармена, очарованного Брианной. Он и Клэр задержались возле стойки, ожидая, пока клерк выпишет квитанцию, а Брианна в это время покупала кока-колу и темное пиво к обеду.
   Молодой бармен, достающей ей только до подмышек, прыгал перед ней туда и сюда, предлагая маринованные яйца и копченый язык, и не сводил обожающего взгляда с рыжеволосой богини. Судя по ее смеху, Бриана считала молодого человека симпатичным.
   - Я всегда говорила Бри не связываться с мужчинами маленького роста, - заметила Клэр, посматривая на дочь.
   - Да? - сказал Роджер сухо. - Я как-то не верю, что вы любите давать материнские советы.
   Она рассмеялась, игнорируя обиду в его голосе.
   - Ну, я действительно не люблю. Но когда дело касается принципиальных вопросов, то дать совет - мой материнский долг.
   - Тогда, что не так с невысокими мужчинами? - спросил Роджер.
   - Как правило, они становятся довольно неприятными, если что-то пойдет не так, как им хочется, - ответила Клэр. - Как маленькие тявкающие собачки. Симпатичные и пушистые, но стоит рассердить их, и они тут же вцепятся вам в лодыжку.
   Роджер рассмеялся.
   - Я так понимаю, что это результат многолетнего опыта?
   - О, да, - она кивнула, глядя на него. - Я никогда не встречала дирижеров более пяти футов ростом. И практически все они были злобными экземплярами. Но высокие мужчины ... - ее губы слегка дрогнули в улыбке, когда она посмотрела на фигуру шести футов трех дюймов ростом, - высокие мужчины почти всегда милые и нежные.
   - Милые, да? - сказал Роджер, презрительно глядя на бармена, который нарезал заливного угря для Брианны. Ее лицо выразило легкое отвращение, но она наклонилась вперед и, сморщив нос, взяла в рот кусочек угря, поднесенный ей на вилке.
   - С женщинами, - подчеркнула Клэр. - Я полагаю, это от того, что они понимают, что им не нужно ничего доказывать. Совершенно очевидно, что они могут делать все, что им нравится, хотите ли вы этого или нет. Им нет необходимости это доказывать.
   - В то время, как мужчина-коротышка ... - подтолкнул ее Роджер.
   - В то время, как мужчина-коротышка знает, что ничего не сможет сделать, если вы ему не позволите, и он сходит с ума от этого знания. Поэтому он всегда что-то пытается сделать, просто чтобы доказать, что он может.
   - Ммфм, - Роджер произвел в горле шотландский звук, выражающий и одобрение остроумием Клэр, и подозрение насчет того, что бармен хочет доказать Брианне.
   - Спасибо, - сказал он клерку, наконец, положившему на стойку квитанцию, и спросил, - Бри, ты готова?
  
   Озеро было спокойно, и рыба не торопилась ловиться. Но на воде было приятно, августовское солнце пригревало их спины, и с ближайшего берега доносились ароматы малиновых зарослей и нагретых солнцем сосен. Наполненные обедом, они стали сонливыми, и вскоре Брианна свернулась на носу лодки, подложив под голову пиджак Роджера. Клэр, моргая, сидела на корме, но не спала.
   - А как насчет маленьких и высоких женщин? - спросил Роджер, возобновляя их беседу и продолжая медленно грести веслами. Он оглянулся на удивительно длинные ноги Брианны, неудобно подогнутые под ней. - То же самое? Маленькие женщины - противные?
   Клэр задумчиво покачала головой, завитки ее волос выбились из-под заколки.
   - Нет, я полагаю, что это не зависит от роста. Скорее всего, это зависит от того, видят ли они в мужчине врага, или только мужчину, и нравятся ли они им в принципе.
   - О, дело в женской эмансипации, не так ли?
   - Нет, ничего подобного, - сказала Клэр. - Я наблюдала те же самые отношения между мужчинами и женщинами в 1743 году. Разумеется, есть некоторые различия в их поведении, но в их отношениях между собой практически ничего не изменилось.
   Она всматривалась вдаль над темными водами озера, затенив глаза рукой. Она могла следить за выдрами или плавающими бревнами, но Роджер думал, что этот дальнозоркий пристальный взгляд видел дальше, чем утесы противоположного берега.
   - Вам нравятся мужчины, не так ли? - спросил он. - Высокие мужчины.
   Она коротко улыбнулась, не глядя на него.
   - Один, - сказал она мягко.
   - Вы вернетесь туда ... если я смогу найти его?
   Он на мгновение опустил весла, наблюдая за ней. Она глубоко вдохнула прежде, чем ответить. Ветер окрасил ее щеки розовым и облепил тканью рубашки ее тело, выявив высокую грудь и тонкую талию. "Слишком молодая, чтобы быть вдовой, - подумал он, - и слишком прекрасная, чтобы остаться одинокой".
   - Я не знаю, - ответила она немного дрожащим голосом. - Мысль об этом ... или точнее, мысли об этом! С одной стороны, найти Джейми, и ... с другой стороны, снова пройти через камни.
   Она содрогнулась, закрыв глаза.
   - Это неописуемо, - сказала она, все еще не открывая глаз, словно мысленно видела эти камни на Крэйг-на-Дун. - Ужасно, но это не тот ужас, который вы можете сравнить с чем-нибудь, чтобы описать его.
   Она открыла глаза и криво улыбнулась ему.
   - Немного похоже на то, как если бы объяснять мужчине, на что похожи роды. Он может, более или менее, понять, что это болезненный процесс, но он не сможет понять, на что эта боль похожа.
   Роджер хмыкнул с веселым изумлением.
   - Вот как? Однако различие все же есть. Вы знаете, я ведь тоже слышал эти проклятые камни.
   Он невольно вздрогнул. Воспоминание о той ночи трехмесячной давности, когда Джиллиан Эдгарс ушла сквозь камни, не было тем, о чем он хотел бы помнить, но оно возвращалось к нему несколько раз в его кошмарных снах. Он сильно налег на весла, пытаясь избавиться от этой мысли.
   - Словно вас разрывают на куски, не так ли? - спросил он, не сводя с Клэр внимательных глаз. - Как если бы вас растягивают, рвут и не только снаружи ... но и изнутри, и вы чувствуете, что ваш мозг может разлететься на куски в любой момент. И этот противный шум.
   Он снова вздрогнул. Лицо Клэр побледнело.
   - Я не знала, что вы слышите их, - сказала она. - Вы не говорили.
   - Я не думал, что это важно, - он внимательно поглядел на нее, потом добавил спокойно. - Бри тоже его слышала.
   - Понятно.
   Она оглянулась назад, чтобы посмотреть на расходящийся углом след от их лодки. Далеко позади волны от прохода большой лодки отразились от береговых утесов и соединились в центре озера, образовав длинную выпуклую линию блестящей воды, так называемую стоячую волну - явление на озере, которое часто принимали за поднявшегося к поверхности монстра.
   - Оно находится там, вы знаете? - внезапно произнесла она, кивая на черную торфяную воду.
   Он открыл рот, чтобы спросить, о чем она говорит, но тут же понял, что знает ответ. Он прожил большую часть жизни на берегу Лох-Несса и слышал - и смеялся над ними - множество историй о "внушающих страх тварях", которые рассказывались в барах Друмнадрохита и Форта Аугустуса.
   Наверное, сама нереальность ситуации - когда он сидел и обсуждал с женщиной рисковать ей или нет, возвращаясь в далекое прошлое - или по иной причине, но ему внезапно показалось, что совершенно возможно, что темная вода озера скрывает неизвестную, но обладающую плотью тайну.
   - Как вы думаете, что это такое? - спросил он для того, чтобы дать время своим чувствам успокоиться, а также из простого любопытства.
   Клэр склонилась над бортом лодки, наблюдая за дрейфующим бревном.
   - Тот, которого я видела, был, вероятно, плезиозавром, - ответила она, наконец. Она не смотрела на Роджера, уставившись взглядом на корму. - Хотя я не знала в то время.
   Ее рот немного искривился, но это не могло быть улыбкой.
   - Сколько еще каменных кругов существует? - спросила она неожиданно. - В Великобритании, в Европе? Вы знаете?
   - Где-то несколько сотен, - ответил он осторожно. - Вы думаете, что все они ...
   - Откуда мне знать, - сказала она нетерпеливо. - Дело в том, что они могут быть. Их строили, чтобы что-то пометить, значит, есть чертовски много мест, в которых это что-то происходит.
   Она наклонил голову набок, убирая пряди с лица, и улыбнулась ему одним уголком рта.
   - Это все бы объяснило.
   - Объяснило что?
   Роджер почувствовал, что запутался в быстрой смене тем разговора.
   - Монстра, - она указала на воду. - Что если есть такое же место на дне озера?
   - Коридор времени ... проход ... что еще?
   Роджер уставился на кильватер, пораженный идеей.
   - Это многое бы объяснило.
   Улыбка проскользнула в уголках ее рта за занавесом волос, раздуваемых ветром. Он не мог сказать, говорит ли она серьезно или шутит.
   - Лучшие кандидаты в монстры - существа, которые вымерли сотни тысяч лет назад. Если на дне озера есть временной канал, то это решает проблему.
   - Это также объясняет, почему сообщения так различаются, - сказал Роджер, все более увлекаясь этой идеей. - Потому что в наше время проникают разные существа.
   - И это объясняет также, почему существо - или существа - не так часто видны и ни разу не были пойманы. Возможно, они возвращаются назад и не проводят много времени в озере.
   - Какая великолепная идея! - воскликнул Роджер, и они с Клэр улыбнулись друг другу.
   - Знаете что? - сказала она. - Я держу пари, что эта идея не попадет в список самых популярных теорий.
   Роджер рассмеялся, поймав леща30, и капельки воды упали на Брианну. Она фыркнула, резко села, моргая, с раскрасневшимся от сна лицом, затем снова улеглась и через несколько секунд снова сонно засопела.
   - Она вчера поздно легла, помогала мне упаковывать последние бумаги, чтобы вернуть их в Лидский университет, - сказал Роджер, выступая в качестве ее защитника.
   Клэр рассеяно кивнула, глядя на дочь.
   - Джейми мог также, - сказал она тихо, - лечь и уснуть где угодно.
   Она замолчала. Роджер упорно греб, направляясь к месту, где среди сосен лежали мрачные развалины замка Уркухарт.
   - Дело в том, - наконец, прервала молчание Клэр, - что с каждым разом становится труднее. Прохождение в первый раз было самой ужасной вещью, которая когда-либо случалась со мной, но возвращение было в тысячу раз хуже.
   Ее взгляд был направлен на развалины замка.
   - Я не знаю, было ли это из-за того, что я возвращалась в неправильный день. Когда я переместилась в первый раз, был Бельтайн31, а возвращалась я за две недели до него. Джили ... Джиллиан - она переместилась тоже в Бельтайн.
   Несмотря на теплый день, Роджер почувствовал холод, вспомнив, как фигура женщины, бывшей и его прародительницей, и его современницей, на мгновение высветилась в ярком свете костра перед тем, как навсегда исчезнуть в расщелине между камней.
   - В ее записной книжке написано, что дверь открыта в праздники солнца и огня. Возможно, она частично открыта в период, близкий к этим праздникам. И, возможно, она вообще не была права, когда считала, что нужна человеческая жертва, чтобы открыть ее.
   Клэр с трудом сглотнула. Пропитанные бензином останки Грэга Эдгарса, мужа Джиллиан, были извлечены полицией из каменного круга в Майский праздник32. О его жене они написали: "Сбежала, местонахождение неизвестно".
   Клэр склонилась к борту, опустив руку в воду. Маленькое облачко наплыло на солнце, покрыв озеро серым покрывалом; рябь на воде стала сильнее, так как ветер усилился. Внизу рядом с лодкой вода была темной и непроницаемой. Семьсот футов глубины и вечный холод. Какое существо может жить в таком месте?
   - Вы пошли бы туда в глубину, Роджер? - спросила она медленно. - Прыгнуть за борт, нырнуть и спускаться вниз сквозь темноту, пока ваши легкие не взорвутся, зная, что, может быть, внизу вас ожидают существа с большими зубами и огромными тяжелыми телами?
   Роджер почувствовал, как волосы на его руках поднялись и не только от того, что внезапно поднялся холодный ветер.
   - Но это еще не весь вопрос, - продолжала она, все еще смотря в черную таинственную воду. - Вы пошли бы туда, если бы там была Брианна?
   Она выпрямилась и повернулась, глядя прямо на него.
   - Вы пошли бы?
   Янтарные глаза, немигающие, как у ястреба, внимательно смотрели на него.
   Он облизал высохшие и потрескавшиеся от ветра губы и бросил быстрый взгляд через плечо на спящую Брианну, потом повернулся и взглянул на Клэр.
   - Да, я думаю, что я смог бы.
   Она смотрела на него долгое время, потом кивнула, не улыбаясь.
   - Я тоже.
  
  ЧАСТЬ ПЯТАЯ
  Домой ты больше не вернёшься
  
  18
  КОРНИ
  
  Сентябрь 1968
   Женщина, сидящая рядом со мной, вероятно, весила все триста фунтов. Она храпела во сне, и ее легкие работали вовсю, с усилием поднимая ее массивную грудь во время дыхания. Ее толстое бедро и пухлая рука, неприятно влажные, были прижаты к моему телу.
   Спасения не было, с другой стороны меня подпирал изогнутый корпус самолета. Я подняла руку и включила верхний свет, чтобы посмотреть на часы. Десять-тридцать по лондонскому времени, еще, по крайней мере, шесть часов до спасения, то есть до приземления в Нью-Йорке.
   Самолет был наполнен вздохами и храпом дремлющих пассажиров. Ко мне сон не шел. Смиренно вздохнув, я вытянула из кармана на спинке кресла полузаконченный любовный роман. Книга была написана моим любимым автором, но я не могла сосредоточиться на чтении - внимание мое то возвращалось к Брианне и Роджеру, которых я оставила в Эдинбурге продолжать поиск, то перемещалось к тому, что меня ожидало в Бостоне.
   Я не знала, что меня там ожидает, и это было частью проблемы. Я должна была вернуться, хотя бы и на короткое время. Мой отпуск, который я несколько раз продлевала, был давно истрачен, и за это время накопилось множество дел в больнице и множество счетов, которые нужно было оплачтить. Дом и двор, за которыми надо было ухаживать, были запущены - я содрогалась, думая о том, какой высоты достигла трава на лужайке заднего двора. Нужно было позвонить друзьям.
   Особенно одному другу, Джозефу Абернати. Прежде, чем я приду к какому-нибудь решению - и скорее всего, безвозвратному - я хотела бы поговорить с ним. Я закрыла книгу и, положив ее на колени, водила пальцем по завитушкам названия, слегка улыбаясь. Между прочим, пристрастием к любовным романам я была обязана Джо.
  
   Я знала Джо с начала моего обучения на медицинском факультете. Он, как и я, выделялся среди молодых специалистов в Бостонской общей больнице: я была единственной женщиной среди молодых докторов, а он был единственным черным доктором.
   Наша обособленность невольно сближала нас, мы оба ее ощущали, хотя никогда не говорили об этом. Нам хорошо работалось вместе, но развивать отношения мы не спешили, и вплоть до конца интернатуры они оставались слишком неопределенными, чтобы их можно было назвать дружбой.
   В тот день я сделала свою первую самостоятельную операцию по удалению аппендицита у здорового во всех других отношениях подростка. Операция прошла успешно, и у меня не было никаких оснований опасаться послеоперационных осложнений. Однако я испытывала к своему первому пациенту что-то вроде собственнического чувства и не хотела уходить домой, пока он не выйдет из наркоза, хотя моя смена уже закончилась. Я переоделась и пошла в ординаторскую на третьем этаже.
   Ординаторская не пустовала. Джозеф Абернати сидел на одном из неудобных офисных стульев, очевидно поглощенный чтением "Ю.С. ньюс энд уорлд рипорт". Он взглянул на меня, когда я вошла, и, кивнув головой, вернулся к чтению журнала.
   В комнате были стопки журналов, натащенных сюда из комнат ожидания, и книги в помятых обложках, оставленные выписанными пациентами. Чтобы отвлечься, я пролистала шестимесячной давности журнал "Гастроэнтерологические исследования", растрепанный Тайм, стопку брошюр Свидетелей Иеговы. Наконец, выбрав одну из книг, я уселась читать.
   Книга была без обложки, но на первом листе я прочитала название - "Пылкий пират". Строка под названием гласила: "Чувственная неотразимая история любви, безграничной, как Карибское море". Как Карибское море, да? "Для того чтобы отвлечься, это совершенно подходит", - подумала я и наугад открыла книгу. Она открылась на сорок второй странице.
   "Гордо вздернув нос, Тесса откинула пышные белокурые волосы назад, не осознавая, что из-за этого ее чувственные груди стали еще больше видны в глубоком вырезе платья. Глаза Вальдеса расширились, но он не подал вида, что зрелище этой красоты впечатлило его.
   - Я думаю, что мы должны познакомиться поближе, сеньорита, - предложил он низким страстным голосом, от которого дрожь предчувствия пробежала по ее спине.
   - У меня нет желания знакомиться с ... грязным презренным пиратом! - сказала она.
   Зубы Вальдеса блеснули, когда он улыбнулся, поглаживая ручку кинжала на его поясе. Он был очарован ее бесстрашием, такая смелая и порывистая ... и такая красивая."
   Я подняла брови, но продолжала заинтересовано читать
   "С видом властного обладания Вальдес обнял Тессу за талию.
   - Не забывайте, сеньорита, - прошептал он ей на ушко, щекоча чувствительную мочку, - Вы военный трофей, а у капитана пиратского корабля есть право первого выбора!
   Тесса билась в его сильных руках, когда он принес и положил ее на кровать с изукрашенным покрывалом на ней. Она изо всех сил пыталась успокоить свое дыхание, со страхом наблюдая, как он раздевается, снимает свой синий бархатный камзол, а затем тонкую льняную рубашку. Его грудь была великолепна, гладкая, как сияющая бронза. Кончики ее пальцев трепетали от желания прикоснуться к нему, а сердце оглушительно застучало в ушах, когда он взялся за пояс своих брюк.
   - Подождите, - сказал он, остановившись. - Неприлично с моей стороны, пренебрегать вами, сеньорита. Позвольте мне.
   С неотразимой улыбкой он взял груди Тессы в свои мозолистые ладони, наслаждаясь их чувственной тяжестью сквозь тонкий шелк ее рубашки. С тихим вскриком Тесса отодвинулась от его прикосновения, прижавшись спиной к вышитым пуховым подушкам.
   - Вы сопротивляетесь? Жаль, но придется испортить такую прекрасную одежду.
   Он дернул лиф ее шелкового платья нефритового цвета, и ее прекрасные белые груди выпрыгнули наружу, как пара испуганных куропаток."
   Я хмыкнула, заставив доктора Абернати взглянуть на меня поверх "Ю.С. ньюс энд уорлд рипорт". Торопливо приняв занятый вид, я перевернула страницу.
   "Черные кудри Вальдеса коснулись ее груди, когда он наклонился и взял горячими губами ее бледно-розовый сосок, посылая мучительные волны желания через ее тело. Ослабленная необычным чувством, которое его страсть пробудила в ней, Тесса не могла двинуться, когда он поднял подол ее платья и легко провел пальцем вдоль ее стройного бедра.
   - Ах, mi amor, - простонал он. - Такая прекрасная, такая чистая. Вы заставляете меня сходить с ума от желания, mi amor. Я захотел вас сразу же, как только увидел в первый раз, такую гордую и холодную на корабле вашего отца. Сейчас вы не так холодны, не правда ли?
   Поцелуи Вальдеса привели Тессу в смятение. Как она могла испытывать такие чувства к мужчине, который хладнокровно пустил на дно корабль ее отца и убил сотню мужчин своими собственными руками? Она должна оттолкнуть его, но вместо этого она, задыхаясь, отдавалась его пылкими поцелуями, изгибаясь всем телом, чтобы теснее прижаться к его восставшей мужественности.
   - Ах, mi amor, - задыхался он. - Я не могу ждать. Но ... я не хочу причинить вам боль. Спокойнее, mi amor, спокойнее.
   Тесса задохнулась, почувствовав его возрастающее желание между своих ног.
   - О! - сказал она. - О, пожалуйста! Вы не должны! Я не хочу!"
   ("Самое время начать протестовать", - цинично подумала я.)
   "- Не волнуйтесь, mi amor. Доверьтесь мне.
   Постепенно она расслабилась вод влиянием его гипнотической нежности, чувствуя, как в животе разрастается тепло. Его губы, ласкающие ее грудь, бормочущие заверения, ослабили ее сопротивление. И ее бедра раскрылись сами по себе. Двигаясь с бесконечной нежностью, его огромный ствол преодолел пленку ее невинности."
   Я издала невольный возглас и попыталась схватить книгу, которая скользнула с моих колен и с хлопком упала возле ног доктора Абернати.
   - Извините, - пробормотала я со вспыхнувшим лицом и наклонилась, чтобы подобрать книгу. Когда я распрямилась с "Пылким пиратом" в потной руке, то увидела, что обычно строгое лицо доктора Абернати широко ухмылялось.
   - Позвольте, я угадаю, - сказал он. - Вальдес только что преодолел пленку ее невинности?
   - Да, - ответила я и, не сдержавшись, снова захихикала. - Как вы узнали?
   - Ну, вы не далеко продвинулись, - сказал он, взяв книгу из моей руки. Его короткие тупые пальцы быстро пролистали страницы. - Это должно быть здесь или на семьдесят третьей странице, где он омывает ее розовые холмы голодным языком.
   - Что он делает?
   - Посмотрите сами, - он сунул книгу мне в руки, указывая на место посредине страницы.
   " ... откинув покрывало в сторону, он склонил свою голову с черными, как смоль, волосами и омыл ее розовые холмы голодным языком. Тесса застонала и ..."
   Я издала удрученный звук.
   - Вы действительно читаете это? - спросила я, отрывая взгляд от Тессы и Вальдеса.
   - О, да, - широко усмехнулся он. В глубине его рта с правой стороны блеснул золотой зуб. - Два или три раза. Роман не из лучших, но не так уж и плох.
   - Не из лучших? Так есть еще романы, подобные этому?
   - Конечно. Сейчас посмотрим ...
   Он поднялся и стал рыться в груде потрепанных книг в мягкой обложке на столе.
   - Вы должны искать книги без обложек, - пояснил он. - Они самые лучшие.
   - А я думала, что вы не читаете ничего, кроме "Скальпеля" и журнала американского медицинского общества, - сказала я.
   - Что? Вы думаете, я тридцать шесть часов по локти роюсь в человеческих кишках, а после этого я иду сюда и читаю "Успехи в резекции желчного пузыря"? Черт, нет ... я вместе с Вальдесом рассекаю под парусом Карибское море.
   Он с интересом смотрел на меня, сохраняя на лице улыбку.
   - Я тоже не думал, что вы читаете что-то кроме журнала "Медицина в Новой Англии", леди Джейн, - сказал он. - Внешний вид обманчив, не так ли?
   - Должно быть так, - сказала я сухо. - Почему "Леди Джейн"?
   - О, это начал Хохштайн, - сказал он, откинувшись назад и сцепив пальцы на колене. - Этот голос, это произношение, из-за которых кажется, что вы только что пили чай с королевой. В вас есть нечто, что удерживает парней от того, чтобы быть хуже, чем они есть на самом деле. Видите ли, вы разговариваете, как Уинстон Черчилль - то есть, если бы Уинстон Черчилль был женщиной - и это немного пугает их. В вас есть еще что-то такое, хотя ... - он задумчиво смотрел на меня, покачиваясь на стуле. - Вы говорите с таким видом, словно уверены, что добьетесь своего, а если нет, то вы знаете почему. Где вы этому научились?
   - На войне, - ответила я, улыбаясь его описанию.
   Он приподнял брови.
   - Корея?
   - Нет, я была медсестрой во время Второй мировой войны во Франции. Я видела много главных медсестер, которые могли превратить в желе молодых докторов и санитаров одним взглядом.
   И позже у меня был большой опыт, когда вид непререкаемой властности - хотя может быть и притворный - не раз пригодился мне в общении с людьми, обладающими гораздо большей властью, чем сестринский персонал и молодые врачи Бостонской общей больницы.
   Он кивнул, внимательно слушая мои объяснения.
   - Да, в этом есть смысл. Я сам использовал Уолтера Кронкайта33.
   - Уолтера Кронкайта, - вытаращила я на него глаза.
   Он снова усмехнулся, показав свой золотой зуб.
   - Вы можете найти кого-нибудь лучше? Кроме того, я должен был слушать его каждую ночь по радио и ТВ. Ради моей мамы - она хотела, чтобы я стал проповедником, - он улыбнулся с легкой грустью. - Если бы я говорил, как Уолтер Кронкайт, там, где мы тогда жили, то вряд ли дожил бы, чтобы пойти на медицинский факультет.
   Во втором качестве Джо Абернати нравился мне больше.
   - Надеюсь, ваша мама не была разочарована от того, что вы стали врачом, а не проповедником.
   - Сказать по правде, я не уверен, - ответил он, усмехаясь. - Когда я сказал ей, она в изумлении смотрела на меня в течение минуты, потом вздохнула и сказала: "Хорошо, по крайней мере, ты можешь покупать мне лекарство от ревматизма по дешевой цене".
   Я рассмеялась.
   - Мой муж не выразил такого энтузиазма, когда я сказала ему о своем намерении стать врачом. Он долго смотрел на меня, а потом сказал, что если мне стало скучно, почему бы мне не вызваться писать письма для обитателей частных санаториев.
   Глаза Джо были золотисто-коричневые, словно ириски. И в них вспыхнул смех, когда он взглянул на меня.
   - Да, некоторые люди думают, что могут говорить вам в лицо, что вы не можете делать то, что делаете. "Почему вы здесь, маленькая леди, а не дома, чтобы заботиться о своем муже и ребенке?" - произнес он, подражая этим людям.
   Потом он усмехнулся и похлопал меня по руке.
   - Не беспокойтесь, они перестанут рано или поздно. Сейчас меня почти не спрашивают, почему я не чищу туалеты, как предназначил мне Бог.
   Потом пришла медсестра с сообщением, что мой оперируемый очнулся, и я уехала домой, но дружба, начатая на сорок второй странице, продолжилась. Джо Абернати стал одним из лучших моих друзей, возможно, единственным человеком, который действительно понимал, что я делала и почему.
  
   Я улыбнулась, поглаживая гладкий рельеф обложки. Потом я наклонилась вперед и положила книгу в карман. Может быть, я не хотела уходить прямо сейчас.
   Снаружи залитые лунным светом облака закрыли от нас землю. Здесь вверху было тихо, красиво и безмятежно, такой контраст с суматошной жизнью внизу.
   У меня было странное чувство, словно я была обернута в неподвижный кокон одиночества, даже тяжелое дыхание спящей рядом женщины казалось мне частью белого шума, из которого состояла тишина, вместе с жужжанием кондиционеров и шарканьем туфель стюардессы по ковру. В то же время, я знала, что мы неуклонно мчались через пространство, перемещаясь на сотни миль в час к какому-то концу - и будет ли этот конец счастливый, оставалось только надеяться.
   Я закрыла глаза. Сзади в Шотландии Роджер и Брианна ищут Джейми. Впереди в Бостоне меня ждут работа и Джо. А сам Джейми? Я попыталась подавить мысль, решив не думать о нем, пока решение не будет принято.
   Я почувствовала, как волосы мои шевельнулись, и один локон коснулся щеки, легкий, как поцелуй любовника. Но конечно, это было только движение воздуха от вентилятора наверху, и только мое воображение виновато в том, что за запахами парфюма и сигарет возник аромат леса и вересковой пустоши.
  
  19
  ИЗГНАТЬ ПРИЗРАК
  
   Наконец я дома на Фьюри-стрит, где жила с Фрэнком и Брианной почти двадцать лет. Азалии, растущие перед дверью, еще не совсем засохли, но листья уже обмякли и безжизненно повисли, а также толстым слоем лежали на сухой земле под кустами. Лето было жаркое - в Бостоне другого лета не бывает - а августовские дожди так и не пришли, хотя уже была середина сентября.
   Я оставила сумки перед дверью и пошла, включить шланг. Он лежал на солнце, как зеленая резиновая змея, и так нагрелся, что обжигал руки. Я перебрасывала его в ладонях, пока он, дернувшись, словно живой, не охладился от бурлящего потока воды.
   Сказать по правде, азалии мне не нравились. Я давно могла убрать их, но ради Брианны решила ничего не менять в доме после смерти Фрэнка. Смерть отца и первый год обучения в университете стали для нее большим потрясением, и мне не хотелось усугублять ее состояние какими-либо переменами. Кроме того, я так долго игнорировала этот дом, что могла продолжать делать это и дальше.
   - Ну, - сказала я ворчливо, обращаясь к азалиям, и выключила воду, - Надеюсь, вы счастливы, потому что это все, что вы получите. Я собираюсь пойти в дом и что-нибудь выпить. И принять ванну, - добавила я, заметив их забрызганные грязью листья.
   Я сидела на краю большой ванны в домашнем халате и смотрела, как вода с шумом льется в нее, создавая облако ароматной морской пены. Над бурлящей поверхностью поднимался пар, значит, вода будет очень горячей.
   Я выключила воду - один быстрый поворот ручки крана - и некоторое время сидела, вслушиваясь. Дом был совершенно тих, только мыльные пузыри лопались с треском, напоминающим слабые звуки отдаленного сражения. Я хорошо понимала, что со мной происходит все это время, начиная с того момента, как я ступила на борт "Летучего шотландца" в Инвернессе и почувствовала, как дрогнул пол самолета под моими ногами. Я проверяла себя.
   Я внимательно относилась к технике - ко всяким техническим приспособлениям современной жизни - и более того, признавала ее. Поезд до Эдинбурга, самолет в Бостон, такси от аэропорта, и множество небольших механических приспособлений - торговые автоматы, уличное освещение, туалет в самолете высоко над землей с сине-зеленым дезинфицирующим средством, в котором отходы и микробы смывались при одном нажатии на кнопку. Рестораны с сертификатами от Департамента здравоохранения, гарантирующими, что, по крайней мер, вы не получите здесь пищевого отравления. В моем собственном доме вездесущие кнопки включали свет, тепло, воду и обеспечивали приготовление пищи.
   Вопрос в том - насколько мне это важно? Я опустила руку в воду и стала водить ею взад и вперед, наблюдая пляшущие тени от возникающих завихрений на мраморном дне ванной. Смогу ли я обходиться без этих привычных больших и маленьких удобств?
  
   Я спрашивала себя об этом с каждым нажатием кнопки, с каждым включением мотора и была вполне уверена, что ответ был положительный. Не имело никакого значения время, в которое я жила, и в моем городе можно найти районы, где люди жили без многих привычных для меня удобств; за границей были целые страны, где благополучно жили люди, не имея ни малейшего представления об электричестве.
   Что касается меня, то отсутствие бытовых удобств меня мало волновало. Я жила со своим дядей Лэмбом, известным археологом, с пяти лет, с тех пор как умерли мои родители. Можно сказать, что я выросла в условиях, которые многие могли назвать "примитивными", поскольку я сопровождала его во всех экспедициях. Да, горячие ванны и электрическое освещение - хорошая вещь, но были периоды в моей жизни, когда я обходилась без них - во время войны, например - и никогда не страдала от их отсутствия.
   Вода уже достаточно остыла. Я сбросила на пол халат и вошла в ванну, чувствуя приятную дрожь в теле от контраста между прохладой на плечах и теплом в ногах.
   Я легла и расслабилась, вытянув ноги. Сидячие ванны восемнадцатого столетия походили скорее на широкие бочки, в них приходилось мыться по частям - сначала погружаешь середину тела со свисающими наружу ногами, потом нужно встать ногами в воду и вымыть верхнюю часть тела, пока ноги отмокали. Однако более часто мытье производилось с помощью кувшина с водой, тазика и кусочка ткани.
   Нет, удобства и комфорт - не самое главное. Ничего существенного, без чего я не смогла бы обойтись.
   Они не были единственной или даже сколько бы значительной проблемой. Прошлое было опасным для людей. Но даже так называемые блага цивилизации абсолютно не гарантировали безопасности. Я жила во время двух больших войн - фактически принимала участие в одной из них - и почти каждый вечер видела по телевизору репортажи о всяческих военных конфликтах.
   "Цивилизованная" война была гораздо более ужасающей, чем ее более древние версии. Обыденная жизнь могла быть безопасной, если только вы были достаточно осторожны. Районы современного Роксбери были так же опасны, как и аллеи Парижа, по которым я ходила двести лет назад.
   Я вздохнула и вытянула пробку пальцами ноги. Бесполезно размышлять о таких безличных вещах, как ванны, бомбы и насильники. Наличие канализации было не более чем незначительной мелочью. Реальная проблема заключалась - и всегда была - в людях, которых это касалось. Меня, Брианны и Джейми.
   Последняя вода, вращаясь, исчезла в сливе. Я встала, чувствуя легкое головокружение, и стерла остатки пены. Большое зеркало покрылось слоем влаги, но достаточно тонким, чтобы в нем отражалось мое тело, розовое, как вареная креветка.
   Опустив полотенце, я оглядела себя, подняла вверх согнутые руки, проверяя, не потеряли ли они форму. Нет, бицепсы и трицепсы прекрасно очерчены, дельтовидные мышцы аккуратно закруглены, переходя в большие грудные мышцы. Я повернулась из стороны в сторону, напрягая и расслабляя пресс - косая мышца живота в приличном состоянии, прямая мышца плоская, почти впалая.
   - Хорошая вещь - семейная нерасположенность к полноте, - пробормотала я. Дядя Лэмб оставался стройным и подтянутым до самой своей смерти в семьдесят пять лет. Полагаю, что и мой отец, брат дяди Лэмба, имел такую же конституцию. Внезапно я подумала, как выглядела моя мать сзади, что ни говори, но у женщин всегда есть излишнее количество жировой ткани, с которой приходится бороться.
   Я развернулась и посмотрела в зеркало через плечо. Длинные колоннообразные мышцы влажно блестели, талия все еще просматривалась, и притом вполне тонкая.
   Что касается моей задней стороны. "Ну, по крайней мере, никакого целлюлита", - сказала я громко и развернулась, уставившись на свое отражение.
   - Могло быть и хуже, - сказала я ему.
  
   Чувствуя себя приободренной, я надела ночную рубашку и стала готовиться ко сну. Не было никаких кошек, которых нужно выставить на улицу, никаких собак, которых нужно накормить - Бозо, последний наш пес, умер от старости год назад, и я не стала заводить другую собаку, так как Брианна была в университете, а я большую часть времени проводила в больнице.
   Выставить нужную температуру на термостате, проверить - закрыты ли окна и двери, убедиться, что горелки газовой печи выключены. Вот и все. В течение восемнадцати лет до того, как Брианна уехала в университет, мой ежевечерний маршрут включал также и ее комнату.
   Повинуясь привычке и внезапному импульсу, я открыла дверь ее комнаты и щелкнула выключателем. Некоторые люди обладают умением обращаться с вещами, некоторые - нет. Бри умела; едва ли на стене оставался дюйм площади, свободный от постеров, фотографий, засушенных цветов, кусочков выцветшей ткани, сертификатов в рамках и прочих вещей.
   Некоторые люди могут так подбирать вещи, что они означают не только предмет сам по себе и его связь с другими предметами, но более того, в них присутствует аура их владельца. Я здесь, потому что Брианна поместила меня сюда, казалось, говорила каждая вещь в комнате. Я здесь, потому что она такая, какая есть.
   Удивительно, что у Брианны было это качество. У Фрэнка оно тоже было. Когда я забирала вещи из университетского офиса после его смерти, мне пришло в голову, что все эти книги, бумаги, маленькие безделушки, словно окаменевшие останки некогда существовавшего животного, точно отражали форму и склад исчезнувшего ума, который когда-то обитал там.
   В некоторых предметах связь с Брианной была очевидна - фотографии мои, Фрэнка, Бозо, друзей. Кусочки ткани, которые были образцами ее любимых цветов - переливающийся бирюзовый, насыщенное индиго, фуксия, ясный желтый цвет. Но другие вещи казались не связанными с ней напрямую. Вот, например, почему россыпь раковин пресноводных улиток на бюро говорит мне о Брианне? Также как и этот округлый кусочек пемзы, подобранный на пляже в Труро, не отличающийся от ста тысяч других ничем, кроме того, что она подобрала его?
   У меня не было особого отношения к вещам. Я никогда не испытывала желания приобретать и украшать - Фрэнк часто жаловался на спартанскую обстановку дома, пока Брианна не повзрослела достаточно, чтобы взять этот вопрос в свои руки. Было ли это результатом моего кочевого воспитания, или это была моя сущность, но я жила сама по себе, не испытывая желания изменять с помощью вещей окружающую среду так, чтобы она отражала меня.
   Джейми был такой же. Он хранил набор небольших предметов, имеющих утилитарное значение или являющихся талисманами, которые он обычно носил в спорране, но кроме того, не имел других вещей и не заботился о них. Даже во время короткого периода нашей жизни в Париже, и более длительного в Лаллиброхе, он не стремился ничего приобретать.
   Возможно, это явилось результатом обстоятельств его ранней молодости, когда он жил, как преследуемое животное, не имея ничего, кроме оружия, от которого зависело его выживание. Но, возможно, для него являлось естественной эта изолированность от мира вещей, это чувство самодостаточности - одна из причин, которые заставили нас искать собственную целостность друг в друге.
   Странно, что Брианна так походила на обоих своих отцов в их разных проявлениях. Я тихо пожелала спокойной ночи духу отсутствующей дочери и выключила свет.
   Мысль о Фрэнке сопровождала меня в спальню. Вид большой двуспальной кровати под темно-синим атласным покрывалом заставил меня вспомнить о нем так живо и отчетливо, как я не вспоминала уже многие месяцы.
   Я подумала, что это воспоминание вызвано необходимостью принять решение об отъезде. Ведь в этой комнате, на этой кровати я сказала ему последнее "прощай".
  
   - Ложись спать, Клэр. Уже полночь.
   Фрэнк посмотрел на меня, оторвавшись от чтения. Он уже был в постели и читал книгу, положив ее на колени. Мягкий свет от лампы окружал его, словно он плавал в теплом пузыре, уютно изолированном от холодной темноты остальной части комнаты. Было начало января, и, несмотря на то, что отопление было включено на всю мощность, единственное по-настоящему теплое место было на кровати под одеялом.
   Я улыбнулась ему и поднялась с кресла, сбрасывая с плеч тяжелый шерстяной халат.
   - Я не даю тебе спать? Извини. Я думала об утренней операции.
   - Да, я знаю, - сухо заметил он. - Можно догадаться, глядя на тебя. Глаза отрешенные, рот открыт.
   - Извини, - снова повторила я, подражая его тону. - Я не могу нести ответственность за то, как мое лицо выглядит, когда я думаю.
   - Ну и что толку от твоих размышлений? - спросил он, положив закладку в книгу. - Ты сделала, что могла - твое беспокойство сейчас ничего не изменит ... а, да ладно.
   Он раздраженно пожал плечами и закрыл книгу.
   - Я тебе уже говорил об этом.
   - Да, - ответила я коротко.
   Я легла в кровать, слегка дрожа от холода, и обернула рубашку вокруг ног. Фрэнк машинально пододвинулся ко мне, я подкатилась ему под бок, и мы тесно прижались друг к другу, чтобы противостоять холоду.
   - О, подожди. Нужно перенести телефон.
   Я откинула одеяло и выбралась из постели, чтобы перенести аппарат со стороны Фрэнка на мою. Ему нравилось сидеть в постели по вечерам, разговаривая со своими студентами и коллегами, в то время как я читала или делала хирургические заметки рядом с ним, но его возмущали поздние звонки, которыми меня иногда вызывали из больницы. Его недовольство было так велико, что мне пришлось позаботиться, чтобы в больницу меня вызывали только при абсолютной необходимости, или когда я давала указание информировать меня о состоянии отдельных пациентов. Сегодня вечером я как раз оставила такое указание. Была сложная резекция кишечника, и если что-то пойдет не так, мне придется срочно ехать в больницу.
   Фрэнк что-то проворчал, когда я выключила свет и снова скользнула под одеяло, но через мгновение он подкатился ко мне и положил руку на мой живот. Я повернулась на бок и прижалась к нему, расслабляясь, по мере того как мои замерзшие ноги согревались.
   Я мысленно прогнала все этапы операции, ощутила холод в ногах от кондиционеров в операционной и тревожный жар в животе моего пациента, когда мои руки в перчатках скользнули внутрь. Увидела саму пораженную кишку, свернувшуюся, словно гадюка, усыпанную бордовыми пятнами экхимоза34 и медленно истекающую кровью через крошечные разрывы.
   - Я тут подумал, - голос Фрэнка в темноте был преувеличено беззаботный.
   - Мм? - я все еще была поглощена мыслями об операции, но изо всех сил старалась быть внимательной. - О чем?
   - О моем творческом отпуске.
   Его отпуск начинался через месяц. Он запланировал предпринять ряд коротких поездок по северо-восточным штатам, собирая материал, затем провести полгода в Англии и вернуться в Бостон, посвятив оставшиеся три месяца написанию книги.
   - Я решил ехать прямо в Англию, - сказал он осторожно.
   - Почему бы и нет? Погода там будет ужасная, но если ты собираешься большую часть времени проводить в библиотеках ...
   - Я хочу взять с собой Брианну.
   Я замерла, весь холод комнаты внезапно собрался в маленький сгусток подозрения у меня под ложечкой.
   - Она не может поехать сейчас. У нее остался только семестр до выпуска. Уверена, ты можешь подождать, когда мы присоединимся к тебе летом. Я запланировала большой отпуск на это время и ...
   - Я уезжаю сейчас. Навсегда. Без тебя.
   Я отодвинулась от него, села и включила свет. Фрэнк лежал и, моргая, смотрел на меня, его темные волосы были взъерошены. На висках они поседели, и это придавало ему романтичный вид, который производил сильный эффект на впечатлительных студенток. Я чувствовала себя удивительно спокойной.
   - Почему сейчас, так внезапно? Твоя последняя слишком на тебя давит, не так ли?
   Страх, промелькнувший в его глазах, был столь очевиден, что показался мне смешным. Я рассмеялась, хотя и без всякого веселья.
   - Ты действительно думал, что я ничего не знаю? Боже, Фрэнк! Ты такой ... наивный человек!
   Он сел в кровати, тесно сжав челюсти.
   - Я думал, что был осторожен.
   - Возможно, - сказала я иронически. - Я насчитала шесть любовниц за прошедшие десять лет - и если на самом деле их было около дюжины, то ты действительно образец осторожности.
   Его лицо редко выражало сильные эмоции, но сейчас побелевшая кожа возле рта показала, что он сильно рассержен.
   - На этот раз она что-то особенное? - спросила я, сложив руки на груди и прислонившись к спинке кровати с небрежным видом. - Но все же, почему бежать в Англию сейчас и зачем брать с собой Бри?
   - Она может учиться в школе-интернате последний семестр, - сказал он коротко. - Это станет для нее новым опытом.
   - Уверена, ей не нужен этот опыт, - сказала я. - Она не захочет расставаться со своими друзьями, особенно перед окончанием школы. И, конечно, она не жаждет пойти в английскую школу-интернат!
   Я задрожала от этой мысли. Будучи ребенком, я чудом избежала заточения в одно из подобных заведений. Запахи в нашем больничном кафетерии иногда вызывали во мне воспоминание о такой школе, и оно было полно чувства испуганной беспомощности, которое я ощутила, когда однажды дядя Лэмб взял меня туда.
   - Немного дисциплины никогда никому не вредило, - сказал Фрэнк. Он обрел обычное самообладание, хотя черты его лица были напряжены. - Возможно, и тебе будет лучше.
   Он махнул рукой, оставляя этот вопрос.
   - Во всяком случае, я решил надолго вернуться в Англию. Мне сделали хорошее предложение в Кембридже, и я решил принять его. Ты, конечно, не оставишь свою больницу. Но я не хочу оставлять свою дочь.
   - Твою дочь?
   На мгновение я потеряла способность говорить. Итак, у него новая работа и новая любовница. Он планировал это уже некоторое время. Полностью новая жизнь, пусть так, но без Брианны.
   - Мою дочь, - сказал он спокойно. - Ты, конечно, можешь приезжать, когда захочешь.
   - Ты проклятый ублюдок! - крикнула я.
   - Клэр, будь разумна.
   Он прикрыл глаза, обращаясь со мной по сценарию "А" - многострадальное терпение, используемое для студентов, получивших неудовлетворительные оценки.
   - Ты практически не бываешь дома. Если я уеду, некому будет заботиться о Бри.
   - Ты говоришь так, словно ей восемь, а не восемнадцать лет! Ради Бога, она уже взрослая.
   - Тем более, ей нужны забота и присмотр, - резко сказал он. - Если бы ты знала, что я видел в университете - пьянство, наркотики ...
   - Я знаю и вижу это, - процедила я сквозь зубы. - Очень часто, в отделении экстренной помощи. Я уверена, Бри не такая ...
   - Проклятие, она такая же, как все! У девочек в таком возрасте нет ума. Она свяжется с первым попавшимся парнем, который ...
   - Не будь идиотом! Бри очень умна. Кроме того, все молодые люди экспериментируют, так они учатся. Ты не можешь держать ее в коробочке с ватой всю жизнь.
   - Лучше держать ее в вате, чем она будет трахаться с черным мужиком! - выкрикнул он в ответ. На его скулах проступили красные пятна. - Какая мать, такая и дочь, а? Но этого не будет, черт побери, если я могу хоть что-нибудь сделать!
   Я встала с кровати и стояла, уставившись на него горящими глазами.
   - Ты, - сказала я, - закрой свой проклятый, грязный рот! Не смей так говорить о Бри!
   Я дрожала от гнева, и мне пришлось прижать кулаки к бедрам, чтобы удержаться и не ударить его.
   - Ты имеешь наглость сказать мне, что оставляешь меня ради одной из своих многочисленных любовниц и подозреваешь меня в шашнях с доктором Абернати? Именно на это ты намекаешь, не так ли?
   У него хватило приличия опустить глаза.
   - Все так думают, - пробормотал он. - Ты все время проводишь с этим человеком. Для Бри это не хорошо. Ты толкаешь ее в ситуации, когда ей может грозить опасность и ... встреча с такими людьми ...
   - Черными людьми, как я полагаю, ты это имеешь в виду?
   - Да, черт побери, - сказал он, поднимая на меня вспыхнувшие глаза. - Достаточно плохо уже то, что на всех вечеринках ты появляешься с Абернати, но он хотя бы образованный человек. А как насчет того толстяка, которого я встретил в их доме, с дикими татуировками и грязными волосами? Или той отталкивающей ленивой ящерицы с масляным голосом? А молодой Абернати, который крутится вокруг Бри дни и ночи и таскает ее на эти марши, собрания и оргии в низкопробных забегаловках ...
   - Не думаю, что бывают высокопробные забегаловки, - сказала я, подавляя неуместное желание рассмеяться над злобными, но точными определениями, которые Фрэнк дал двум эксцентричным друзьям Леонарда Абернати. - Ты знаешь, что Ленни сменил имя, он сейчас Мухаммед Ишмаэль Шабаз?
   - Да, он говорил мне, - ответил он коротко, - и я не хочу, чтобы моя дочь стала миссис Шабаз.
   - Я не думаю, что Бри испытывает к Ленни что-нибудь подобное, - уверила я его, изо всех сил пытаясь подавить раздражение.
   - И не будет. Она едет со мной в Англию.
   - Нет, если она не захочет, - решительно возразила я.
   Без сомнения, Фрэнк чувствовал свое невыгодное положение; он сел на кровати и принялся нащупывать шлепанцы.
   - Мне не нужно твое разрешение, чтобы забрать мою дочь в Англию, - сказал он. - И Бри еще маленькая, она послушает меня. Я буду благодарен, если ты найдешь ее медицинскую карту. В новой школе она понадобится.
   - Твоя дочь? - снова повторила я. Я смутно осознавала, что в комнате было холодно, но была так рассержена, что вся горела. - Бри - моя дочь! И ты, черт побери, никуда не заберешь ее!
   - Ты не сможешь остановить меня, - холодно сказал он, хватая свой халат с изножья кровати.
   - Черта с два, не могу, - сказала я. - Ты хочешь развестись со мной? Прекрасно. Используй любую причину, какую захочешь, за исключением прелюбодеяния, которого ты не сможешь доказать, потому что его не было. Но если ты захочешь забрать Бри с собой, то у меня есть что сказать о прелюбодеянии. Хочешь знать, сколько твоих любовниц приходило сюда, чтобы встретиться со мной и попросить, чтобы я оставила тебя?
   Его челюсть изумленно отвисла.
   - Я отвечала им, что я оставлю тебя через минуту, как только ты попросишь меня.
   Я сложила руки на груди, затолкав ладони подмышки, так как снова почувствовала холод.
   - Я спрашивала себя, почему ты не разводишься со мной, и решила, что из-за Брианны.
   Его бескровное лицо белело в полумраке с другой стороны кровати, словно череп.
   - Хорошо, - сказал он, безуспешно пытаясь восстановить самообладание. - Я не думаю, что ты возражала бы. Ты никогда не делала попыток остановить меня.
   Я озадачено уставилась на него.
   - Остановить тебя? - переспросила я. - Что я должна была сделать? Вскрывать твои письма и махать ими перед твоим носом? Устроить сцену на рождественской вечеринке? Пожаловаться декану?
   Его губы на мгновение тесно сжались, потом расслабились.
   - Ты могла бы показать, что для тебя это имело значение, - сказал он ровно.
   - Имело, - ответила я задушенным голосом.
   Он покачал головой, не отрывая от меня глаз, темных в искусственном освещении.
   - Недостаточно.
   Он некоторое время молчал, его бледное лицо как бы плавало в воздухе над халатом, потом обошел кровать и встал рядом со мной.
   - Иногда я задавался вопросом, могу ли я законно обвинить тебя, - сказал он почти задумчиво. - Он был похож на Бри, не так ли? Он походил на нее?
   - Да.
   Он тяжело почти с одышкой задышал.
   - Я мог видеть это по твоему лицу. Когда ты смотрела на нее, я видел, что ты думала о нем. Проклятие, Клэр Бьючемп, - сказал он очень тихо. - Черт побери тебя и твое лицо, которое не может скрыть ни твоих чувств, ни твоих мыслей.
   После этого наступила та особенная тишина, когда вы можете услышать малейшие звуки скрипящего дерева и тихое дыхание дома - только для того, чтобы притвориться, что вы не слышали того, что было сказано.
   - Я действительно любила тебя, - сказала я мягко. - Когда-то.
   - Когда-то? - отозвался он эхом. - Я должен быть благодарным тебе за это?
   Чувствительность возвращалась к моим онемевшим губам.
   - Я говорила тебе, - сказала я. - А когда ты не ушел ... Фрэнк, я действительно пыталась.
   Независимо от того, что он услышал в моем голосе, он на мгновение замер.
   - Я старалась, - произнесла я тихо.
   Он отвернулся и подошел к моему туалетному столику, где стал беспокойно трогать вещи, переставляя их с места на место.
   - Я не мог оставить тебя одну, беременную. Только подлец мог сделать такое. А потом ... Бри.
   Он невидящим взглядом смотрел на мою помаду, которую держал в руке, потом аккуратно положил ее на столик.
   - Я не мог оставить ее, - сказал он мягко.
   Он повернулся, чтобы посмотреть на меня; его глаза казались темными отверстиями на затененном лице.
   - Ты знала, что у меня не может быть детей? Я ... проверялся несколько лет назад. Я бесплоден. Ты знала об этом?
   Я безмолвно покачала головой, не доверяя своему голосу.
   - Бри моя, моя дочь, - сказал он, как бы про себя. - Единственный ребенок, который у меня есть. Я не мог оставить ее.
   Он коротко хохотнул.
   - Я не мог оставить ее, а ты не могла смотреть на нее и не думать о нем, не так ли? Интересно, без этого постоянного напоминания, ты забыла бы его со временем?
   - Нет.
   Слово, сказанное шепотом, казалось, поразило его, как удар грома. Он мгновение стоял, оцепенев, затем повернулся к туалету и стал торопливо надевать одежду прямо на пижаму. Я стояла, обхватив себя руками, наблюдая, как он надел пальто и вышел из комнаты, не глядя на меня. Воротник его синей шелковой пижамы нелепо высовывался над каракулевым воротником.
   Мгновение спустя я услышала, как закрылась передняя дверь - он с силой хлопнул ею; потом послышался звук заводимого двигателя. Свет фар прочертил след на потолке спальни, когда автомобиль выезжал на дорогу, и затем он уехал, оставив меня дрожать возле развороченной кровати.
  
   Фрэнк не возвращался. Я попыталась уснуть, но лежала без сна в холодной постели, вновь переживая все перипетии нашего спора, и прислушивалась, надеясь услышать звук шин на дорожке. Наконец, я встала, оделась и, оставив записку для Бри, вышла из дома.
   Из больницы не звонили, но я могла пойти и взглянуть на своего пациента, это лучше, чем ворочаться без сна всю ночь. И честно говоря, я ничего не имела против того, чтобы вернувшийся домой Фрэнк не застал меня дома.
   Скользкие от гололедицы улицы блестели, как стекло, под светом уличных фонарей. В их желтом сияющем ореоле кружились снежинки. В течение часа лед, сделавший улицы гладкими, покроется тонким слоем снега и станет дважды опасным для езды. Хорошо, что в четыре часа утра на улицах никого не было. Никого, кроме меня.
   В больнице я укуталась, как в одеяло, в теплоту и привычность душного больничного воздуха, оставив снежную черную ночь снаружи.
   - С ним все хорошо, - прошептала мне медсестра, как если бы громкий голос мог разбудить спящего человека. - Состояние стабильное, показатели хорошие. Кровотечения нет.
   Я сама могла видеть это, бледное лицо пациента имело слабый розовый оттенок, как прожилки на лепестке белой розы, а пульс в ямке на горле был сильный и регулярный.
   Я выдохнула, оказывается, я задерживала дыхание, даже не осознавая этого.
   - Это хорошо, - сказала я. - Очень хорошо.
   Медсестра тепло улыбнулась, и мне вдруг захотелось прижаться к ней и расплакаться. Больница вдруг показалась мне единственным на свете убежищем.
   Идти домой не имело никакого смысла. Я быстро обошла других своих пациентов и спустилась в кафетерий. В нем все еще пахло школой-интернатом, но мне было все равно; я села за столик с чашкой кофе и, медленно потягивая напиток, думала, что я скажу Бри.
   Наверное, прошло около получаса, когда в дверях появилась медсестра из отделения экстренной помощи, которая при виде меня застыла, как вкопанная. Потом она очень медленно двинулась вперед.
   Я сразу все поняла. Я слишком часто видела, как врачи и медсестры сообщали людям о смерти их близких, чтобы не узнать эти признаки. Очень спокойно, не чувствуя вообще ничего, я поставила почти полную чашку на столик, вдруг поняв, что всю жизнь буду помнить щербинку на краю чашки и почти стертую букву "Б" позолоченной надписи.
   - ... сказали, что вы здесь ... удостоверение личности в бумажнике ... полиция сказала ... снег поверх гололеда, занос ... скончался по дороге в больницу, - бормотала сестра, пока я быстро шагала через залитые ярким белым светом залы, не смотря на нее и замечая, как медсестры на посту замедленным движением поворачивают головы в мою сторону, еще ничего не зная, но видя по моему лицу, что случилось что-то непоправимое.
   Он лежал на каталке в одной из кабинок отделения экстренной помощи. Снаружи стояла санитарная машина, возможно, доставившая его сюда. Двухстворчатые двери в конце коридора были открыты навстречу ледяному рассвету. Красный свет от мигалок санитарной машины пульсировал в коридоре, как кровь в артерии.
   Я дотронулась до тела и ощутила неподвижность недавно умершей плоти, словно прикоснулась к тяжелому пластику. Это ощущение не совпадало с внешним видом Фрэнка, казавшимся удивительно живым, так как не было заметно никаких видимых повреждений. Если они и имелись, то были скрыты под одеялом.
   Я стояла, положив руку ему на грудь, и смотрела на него, как давно уже не смотрела. Сильный и изящный профиль, чувственные губы, точеные нос и нижняя челюсть. Красивый мужчина, несмотря на глубокие складки возле рта - складки разочарования и невысказанного гнева, складки, который даже смерть не могла разгладить.
   Я стояла неподвижно и прислушивалась. Я слышала сирену приближающейся санитарной машины, голоса в коридоре, скрип колес каталок, потрескивание полицейской рации и легкое жужжание флуоресцентных ламп. Внезапно я поняла, что прислушиваюсь к Фрэнку, словно ожидая ... чего? Того, что его призрак все еще находится поблизости, стремясь завершить наш неоконченный разговор?
   Я закрыла глаза, чтобы не видеть вспышки красно-белого света.
   - Фрэнк, - произнесла я тихо в ледяной воздух, - если ты все еще рядом, чтобы слышать меня, я действительно любила тебя. Когда-то. Я любила.
   Потом появился Джо, проталкивающийся через переполненный коридор, с беспокойным лицом над зеленым хирургическим костюмом. Он пришел сразу после операции, на линзах очков были маленькие брызги крови, и пятна крови - на груди.
   - Клэр, - сказал он. - Боже, Клэр!
   И я стала дрожать. Все десять лет он не называл меня иначе, как "Джэйн" или "Эльджей"35. Если он использовал мое настоящее имя, значит все по-настоящему. В мигающем свете моя рука казалась то белой, то красной в его черной ладони. Я повернулась к нему, надежному, как ствол дерева, и, положив голову на его грудь, наконец, заплакала.
  
   Я прижалась лбом к окну моей спальни на Фьюри-стрит. Сентябрьский вечер был горячий и влажный, наполненный звуками цикад и водяных разбрызгивателей на лужайках. Но я видела только черно-белую зимнюю ночь два года назад - гололед, белые больничные простыни и размывающий все серый рассвет.
   Мои глаза наполнились слезами при воспоминании о деловой суете в коридоре и пульсирующем красном свете, наполняющем кабинку, где я впервые оплакала Фрэнка.
   Теперь я оплакивала его в последний раз, и пока слезы катились по моим щекам, я поняла, что, в действительности, мы расстались с ним навсегда двадцать с лишним лет назад на вершине зеленого шотландского холма.
   Закончив плакать, я подошла к кровати и положила руку на гладкое синее покрывало, закрывающее подушку слева - со стороны Фрэнка.
   - Прощай, дорогой, - прошептала я и вышла, чтобы лечь спать внизу, подальше от призраков.
  
   Утром с импровизированной кровати, устроенной на диване, меня поднял звонок в дверь.
   - Телеграмма, мэм, - сказал посыльный, пытаясь не пялиться на мою длинную ночную рубашку.
   Эти маленькие желтые конвертики, вероятно, были причиной гораздо большего количества сердечных приступов, чем что-либо другое, за исключением жирного бекона на завтрак. Мое собственное сердце сжалось в тугой кулак, а потом тяжело и тревожно забилось.
   Я дала чаевые посыльному и пошла с телеграммой по прихожей. Казалось очень важным открыть ее в относительной безопасности ванной комнаты, словно это было адская машина, взрыв которой будет не так разрушителен под водой.
   Мои пальцы дрожали и мяли бумагу, когда я открывала телеграмму, сидя на краю ванной и для устойчивости прижавшись спиной к плиткам стены.
   Это было короткое сообщение. "Конечно, шотландцы очень скупы на слова", - пришла мне в голову несуразная мысль.
   "НАШЛИ ЕГО ТОЧКА, - было написано в ней. - ВЫ ВЕРНЕТЕСЬ ВОПРОС РОДЖЕР"
   Я аккуратно свернула телеграмму и вложила ее в конверт. Я еще долго сидела на краю ванной, уставившись на него, потом встала и пошла одеваться.
  
  20
  ДИАГНОЗ
  
   Джо Абернати сидел за столом, хмуро глядя на маленькую прямоугольную карточку, которую он держал обеими руками.
   - Что это? - спросила я, без церемоний присаживаясь на край стола.
   - Визитная карточка.
   Он подал ее мне, выглядя при этом и удивленным, и раздраженным одновременно.
   Это была серая карточка на бумаге верже36, очень дорогая, с текстом, напечатанным изящным шрифтом. "Мухаммед Ишмаэль Шабазз III" было написано по ее центру, ниже были указаны адрес и телефон.
   - Ленни? - спросила я, смеясь. - Мухаммед Ишмаэль Шабазз Третий?
   - Угу.
   Веселое изумление, казалось, победило. Золотой зуб блеснул в улыбке, когда он забрал у меня карточку.
   - Ленни говорит, что не хочет называться именем белого человека. "Никаких рабских имен". Он собирается заявить о своем африканском происхождении, - сказал Джо сардонически. - "Хорошо", сказал я ему и спросил, не собирается ли он вставить кость в нос? Это еще не все, он отрастил на голове копну из кудрей, - Абернати растрепал руками свои коротко стриженые волосы, - и он всюду расхаживает в хламиде до колен длиной, которая смотрится так, как будто ее сшила его сестренка на уроках по домашней экономике. Ленни - извиняюсь, Мухаммед - собирается стать настоящим африканцем.
   Джо махнул рукой на окно, из которого открывался его любимый вид на парк.
   - Я говорю ему, оглянись вокруг, парень, где ты видишь львов? Это напоминает тебе Африку?
   Он откинулся на спинку стула, вытянув ноги, и удрученно покачал головой.
   - Бесполезно что-нибудь говорить мальчишке в таком возрасте.
   - Да, - согласилась я, - но почему "третий"?
   В ответ мне снова блеснуло золото, когда он неохотно улыбнулся.
   - Ну, он болтает что-то об утерянных традициях, недостающей истории и прочее. Он говорит: "Как мне держать себя с достоинством с этими парнями из Йельского университета, которых зовут Кадволдер четвертый или Сьюил Лодж младший, тогда как я не знаю даже имени собственного дедушки, не говоря о том, откуда я родом?"
   Джо фыркнул.
   - Я сказал ему: "Хочешь знать, откуда ты родом, взгляни в зеркало. Не похоже, что ты прибыл на Мейфлауэре37", а?
   Он снова взял в руки карточку, глядя на нее с неохотной усмешкой.
   - Он говорит, если он принимает свое происхождение, почему не принять его во всех отношениях? Если дедушка не смог дать ему свое имя, он сам даст имя дедушке. Единственный вопрос, - сказал Джо и взглянул на меня, изогнув брови, - каково мое положение между ним и дедушкой. Похоже, я должен стать Мухаммедом Ишмаэлем Шабаззом младшим, чтобы Ленни мог быть гордым афроамериканцем.
   Он оттолкнулся от стола и, опустив голову на грудь, зло посмотрел на бледно-серую карточку.
   - Ты счастливая, Эльджей, - сказал он. - По крайней мере, Бри не достает тебя вопросами о своем дедушке. Все о чем тебе нужно беспокоиться, это чтобы она не принимала наркотики и не забеременела от какого-нибудь парня, удравшего от армии в Канаду.
   Я с иронией рассмеялась.
   - Вот как ты так думаешь?
   - Да?
   Он с интересом взглянул на меня, изогнув одну бровь, снял очки в золотой оправе и вытер их концом галстука.
   - Ну, и как там Шотландия? - спросил он, глядя на меня. - Бри понравилось?
   - Она осталась там, - сказала я. - Ищет свою историю.
   Джо открыл рот, собираясь что-то сказать, но негромкий стук в дверь отвлек его.
   - Доктор Абернати?
   Полный молодой человек в рубашке-поло с сомнением заглядывал в офис из-за большой картонной коробки, которую он прижимал к своему обширному животу.
   - Называйте меня Ишмаэлем, - сказал Джо радушно.
   - Что? - рот молодого человека открылся, и он посмотрел на меня в замешательстве, смешанном с надеждой. - Вы доктор Абернати?
   - Нет, - ответила я, - это он, если он не возражает.
   Я поднялась со стола, приглаживая юбку.
   - Оставляю тебя с твоей проблемой, но если у тебя будет свободное время ...
   - Нет, подожди минутку, Эльджей, - прервал меня Джо, поднимаясь.
   Он взял коробку у молодого человека, потом вежливо пожал ему руку.
   - Вы должно быть мистер Томпсон? Джон Уиклоу звонил мне, что вы придете. Рад знакомству.
   - Гораций Томпсон, - представился молодой человек, слегка моргая. - Я принес, э, экземпляр ...
   Он махнул рукой в сторону картонной коробки.
   - Да, конечно. Я с удовольствием взгляну на него, но думаю, что доктор Рэндалл будет здесь также весьма полезна.
   Он поглядел на меня с озорной искрой в глазах.
   - Я просто хочу посмотреть, можешь ли ты сделать это мертвому человеку, Эльджей.
   - Что сделать мертвому ..., - начала я, когда он открыл коробку и осторожно вытащил череп.
   - О, симпатичный, - сказал он восхищенно, крутя его в руках.
   Симпатичный - это не то определение, которое пришло бы мне в голову при первом взгляде на него. Череп был весь в пятнах и обесцвечен, кость была насыщено коричневого цвета. Джо поднес его к окну и держал на свету, его большие пальцы мягко поглаживали выступы над глазными впадинами.
   - Симпатичная леди, - нежно сказал он, обращаясь как к черепу, так и ко мне, и Горацию Томпсону. - Взрослая, может быть где-то около пятидесяти или чуть больше. У вас есть ноги? - спросил он внезапно, поворачиваясь к молодому человеку.
   - Да, прямо здесь, - заверил его Гораций Томпсон и полез в коробку. - Более того, у нас есть весь скелет.
   Вероятно, Гораций Томпсон из офиса коронера, подумала я. Иногда оттуда приносили изувеченные тела, найденные на улицах, чтобы Джо определил причину смерти. На этот раз тело выглядело хуже некуда.
   - Вот, доктор Рэндалл, - Джо наклонился и осторожно положил череп в мои руки. - Посмотрите, была ли леди в добром здравии, а я пока взгляну на ее ноги.
   - Я? Я не судебный медэксперт.
   Все же я автоматически глянула вниз. Череп или был очень стар, или подвергся сильному воздействию непогоды; кость была гладкая с блеском, которого у свежих экземпляров не бывает, пятнистая от депигментации из-за взаимодействия с почвой.
   - Ну, ладно.
   Я медленно крутила череп в руках, рассматривая кости и вспоминая их названия. Гладкий изгиб теменной кости, переходящий во впадины височных костей, небольшие углубления, где крепились челюстные мышцы, выступающая лобная кость, соединяющаяся с верхнечелюстной костью. У женщины были прекрасные скулы, высокие и широкие. На верхней челюсти были почти все зубы - прямые и белые.
   Глубокие глазные впадины. Кость за ними была в тени, и даже наклоняя череп, нелегко было найти положение, в котором свет полностью заполнил бы впадину. Череп был легкий и хрупкий. Я провела рукой по лбу, потом по затылку, нащупывая отверстие в основании черепа, foremen magnum38, через которое проходят все сообщения нервной системы к мозгу и обратно.
   Прижав череп к животу и закрыв глаза, я почувствовала, как печаль заполняет его внутренность, словно бегущая вода. И странное слабое чувство - удивление?
   - Ее убили, - сказала я. - Она не хотела умирать.
   Я открыла глаза и увидела, что Гораций Томпсон с побледневшим лицом смотрел на меня, широко открыв глаза. Я очень аккуратно вложила череп ему в руки.
   - Где вы нашли ее? - спросила я.
   Мистер Томпсон обменялся взглядами с Джо, потом повернулся ко мне.
   - Она из пещеры с одного из островов в Карибском море, - ответил он. - С нею было еще много вещей. Ее возраст где-то от ста пятидесяти до двухсот лет.
   - Что?
   Джо широко ухмыльнулся, наслаждаясь своей шуткой.
   - Наш друг, доктор Томпсон работает на кафедре антропологии в Гарварде, - сказал он. - Его друг Уиклоу - мой знакомый, он попросил меня взглянуть на скелет.
   - Не смешно! - сказала я с негодованием. - Я думала, это неопознанное тело из офиса коронера.
   - Но она и является неопознанной, - указал Джо. - И конечно таковой и останется.
   И он, как терьер, зарылся в коробку, на откинутой крышке которой было написано "САХАРНАЯ КУКУРУЗА".
   - Ну-с, что мы здесь имеем? - произнес он, очень осторожно вытаскивая пластиковый пакет, содержащий части позвоночника.
   - Она была уже по частям, когда мы ее получили, - объяснил Гораций.
   - "О, череп присоединяем к шее39, - тихо напевал Джо, раскладывая позвонки вдоль стола. Его короткие пальцы ловко передвигали и выравнивали кости. - Шею присоединяем к позвоночнику ..."
   - Не обращайте на него внимания, - сказала я Горацию. - Иначе вы только поощрите его.
   - "А теперь внемлите ... слову ... господню!" - закончил он торжествующе. - Иисус Христос, Эльджей, ты это что-то! Посмотрите сюда.
   Гораций Томпсон и я покорно наклонились к ряду остроконечных позвонков. У широкого осевого позвонка была глубокая впадина, задний зигапофиз40 был полностью отломан, и ровный раскол шел через центр кости.
   - Сломанная шея? - спросил Томпсон, с интересом всматриваясь в кости.
   - Да, но не просто сломанная, я полагаю, - палец Джо двинулся вдоль линии перелома. - Смотрите. Кость не просто раскололась. Кто-то пытался отрезать леди голову. Тупым лезвием, - закончил он с удовольствием.
   Гораций Томпсон подозрительно посмотрел на меня.
   - Как вы узнали, что она была убита, доктор Рэндалл?
   Я покраснела.
   - Я не знаю, - ответила я. - Я ... она ... интуиция, вот и все.
   - Действительно? - он несколько раз моргнул, но не стал больше нажимать на меня. - Как странно ...
   - Она всегда делает это, - сообщил ему Джо, не поднимая глаз от бедра, которое он измерял с помощью кронциркуля. - Хотя, главным образом, на живых людях. Лучший диагностик из всех, кого я знаю.
   Он записал показания кронциркуля и взял маленькую пластмассовую линейку.
   - В пещере, вы сказали?
   - Мы думаем, что это было ... э ... секретное захоронение рабов, - объяснил мистер Томпсон, краснея, и я вдруг поняла, почему он показался таким смущенным, когда выяснил, кто из нас был доктором Абернати. Джо стрельнул в него острым взглядом и вернулся к работе. Он продолжал тихо напевать: "Сухие кости, сухие кости", измеряя размеры таза, потом вернулся к ногам, на сей раз, обратив внимание на голень. Наконец, он выпрямился и покачал головой.
   - Не рабыня, - произнес он.
   Гораций моргнул.
   - Она должна быть рабыней, - сказал он. - Вещи, которые мы нашли с ней ... явно африканского происхождения.
   - Нет, - категорически сказал Джо. Он звонко постучал ногтем по длинной бедренной кости. - Она не была черной ...
   - Вы можете утверждать это, основываясь на костях? - Гораций Томпсон казался взволнованным. - Но я думал - статья Дженсена, я имею в виду - теории о расовых физических различиях ... в значительной мере опровергнуты ...
   Он снова покраснел и замолчал.
   - О, вот как, - сказал Джо с сухой усмешкой. - Если вы полагаете, что черные и белые под кожей ничем друг от друга не отличаются, то добро пожаловать ко мне в гости, но это не так с научной точки зрения.
   Он повернулся и вытащил книгу с полки позади него. "Таблицы различий скелетов" - гласило название.
   - Посмотрите сюда, - пригласил Джо. - Вы можете увидеть различия в строении костей, а особенно костей ног. У афроамериканцев совершенно другое соотношение длины бедра к голени, чем у белых. И эта леди, - он постучал по скелету на столе, - была белой, европейкой. Без всякого сомнения.
   - О, - пробормотал Гораций Томпсон. - Хорошо. Нужно подумать - я имею в виду - было очень любезно с вашей стороны посмотреть скелет. Э, спасибо, - добавил он с неуклюжим поклоном.
   Мы, молча, наблюдали, как он собрал кости в коробку из-под сладкой кукурузы и ушел, остановившись в дверях, чтобы еще раз кивнуть нам головой.
   Джо коротко хохотнул, когда дверь за ним закрылась.
   - Держу пари, что он потащит скелет к Рутгерсу, чтобы узнать его мнение.
   - Академики не отказываются легко от своих теорий, - сказала я, пожимая плечами. - Я знаю, потому что достаточно долго жила с одним из них.
   Джо снова фыркнул.
   - Ага. Ну, теперь, когда мы разобрались с мистером Томпсоном и его мертвой белой леди, вернемся к тебе, Эльджей. Что я могу сделать для тебя?
   Я глубоко вздохнула и повернулась к нему.
   - Мне нужно честное мнение того, кого я считаю объективным. Нет, - поправилась я, - не так. Я нуждаюсь в твоем мнении - и в зависимости от мнения - возможно, в помощи.
   - Нет проблем, - уверил меня Джо. - Особенно относительно моего мнения. Это моя специальность.
   Он откинулся на спинку стула, взял очки с золотой оправой и одел их на свой широкий нос. Потом он сложил руки на груди, сцепив пальцы, и кивнул головой.
   - Давай.
   - Я сексуально привлекательна? - спросила я.
   Его глаза с их теплым золотисто-коричневым цветом всегда напоминали мне капли кофе. Теперь они совершенно округлились, еще больше усиливая сходство.
   Потом глаза сузились, но он продолжал молчать. Он внимательно осмотрел меня с головы до ног.
   - Это проверка, не так ли? - сказал он. - Я отвечаю, и тут из-за двери выскакивает одна из поборниц женских прав и с воплями "Женоненавистническая свинья!" ударяет меня по голове плакатом, на котором написано "Кастрировать шовинистов-мужчин". Да?
   - Нет, - заверила я его. - Мне нужен как раз ответ мужчины-шовиниста.
   - О, ну, хорошо. Тогда буду откровенен.
   Он, прищурившись, возобновил свой осмотр, и я невольно вытянулась.
   - Тощая белая, слишком много волос, но задница вполне приличная, - сказал он, наконец. - Титьки тоже хорошие, - добавил он с добродушным кивком. - Ты это хотела знать?
   - Да, - ответила я, расслабляясь. - Это точно то, что я хотела знать. Ведь такой вопрос нельзя задать любому.
   Он наморщил губы, тихо присвистнув, потом откинул голову и восхищенно загоготал.
   - Леди Джейн! У тебя появился мужчина!
   Я почувствовала, как кровь прилила к моим щекам, но попыталась держаться с достоинством.
   - Я не знаю. Возможно. Только возможно.
   - Только возможно? Господи Боже, Эльджей, давно пора!
   - Будь добр, перестань кудахтать, - сказала я, усаживаясь в кресло посетителя. - Это не к лицу человеку твоего возраста и положения.
   - Моего возраста? Ого, - сказал он, внимательно разглядывая меня сквозь очки. - Он моложе тебя? Вот почему ты волнуешься?
   - Немного, - сказала я. - Но я не видела его двадцать лет. Ты единственный человек, который знал меня на протяжении долгого времени. Скажи, я ужасно изменилась с момента нашей первой встречи?
   Я прямо смотрела на него, требуя честного ответа.
   Он посмотрел на меня, снял очки, прищурился, потом снова надел.
   - Нет, - произнес он, - ты не могла измениться, если только не растолстела бы.
   - Не могла измениться?
   - Нет. Ты когда-нибудь встречалась с одноклассниками из средней школы?
   - Я не училась в средней школе.
   - Нет? А я учился. И я говорю тебе, ЭльДжей, когда ты встречаешь человека, которого не видел двадцать лет, первое, что приходит в голову - это мысль: "Боже, как он изменился!", а потом вдруг кажется, что он совсем не изменился, словно этих двадцати лет не было, - он энергично потер голову, пытаясь выразить свою мысль. - Ты видишь, что у него появилась седина, морщины, и он не такой, каким был прежде, но через две минуты шок проходит, и ты не видишь этих изменений. Он тот же самый, что и раньше, и тебе приходится прилагать усилия, чтобы вспомнить, что ему уже не восемнадцать лет.
   - Ну, а если человек располнел, - продолжал он задумчиво, - это многое меняет. Труднее увидеть, кем он был, потому что лицо изменилось. Но ты, - он, снова прищурившись, посмотрел на меня, - ты никогда не располнеешь, у тебя не та генетика.
   - Полагаю, что нет, - сказала я и посмотрела на свои руки, сжатые на коленях. По крайней мере, запястья были еще тонкие. Кольца на пальцах мерцали в свете осеннего солнца.
   - Это отец Бри? - спросил он тихо.
   Я вскинула голову и уставилась на него.
   - Как, черт возьми, ты узнал? - произнесла я удивленно.
   Он слегка улыбнулся.
   - Как долго я знаю Бри? По крайней мере, лет десять.
   Он покачал головой.
   - В ней есть многое от тебя, Эльджей, но я никогда не видел в ней ничего от Фрэнка. У ее отца рыжие волосы, да? - спросил он. - И он огромный сукин сын, или все, что я знаю о генетике - ложь.
   - Да, - сказала я, чувствуя какое-то безумное волнение от этого простого признания. Пока я не сказала Бри и Роджеру о Джейми, я не произносила его имя почти двадцать лет. Радость от того, что можно было свободно говорить о нем, была опьяняющей.
   - Да, он огромный и рыжий, и он шотландец, - сказала я, заставив глаза Джо снова округлиться.
   - А Бри сейчас в Шотландии?
   - Как раз Бри и нужна помощь.
   Два часа спустя я навсегда покинула больницу, оставив в администрации заявление об увольнении, все необходимые документы по управлению моей собственностью, пока Брианна не достигнет совершеннолетия, и документ, передающий ей все мое состояние по достижению ею необходимого возраста. Когда я выезжала со стоянки автомобилей, то испытывала смешанное чувство паники, сожаления и восторга. Я была на пути к Джейми.
  
  21
  Q.E.D.41
  
  Инвернесс
  5 октября 1968
   - Я нашел дарственную на поместье.
   Лицо Роджера пылало от возбуждения. Он едва сдерживал себя, горя от нетерпения, пока Брианна целовала меня, а он укладывал мои сумки в багажник. Он начал рассказывать, как только усадил нас в свой крошечный Моррис42 и завел мотор.
   - Что? Лаллиброх? - я наклонилась вперед между ним и Брианной, чтобы слышать за шумом двигателя.
   - Да, некто Джейми - ваш Джейми - отписал собственность своему племяннику, молодому Джейми.
   - Документ в пасторском доме, - вставила Брианна, повернувшись ко мне. - Мы не рискнули взять его с собой. Роджеру пришлось буквально поклясться кровью, чтобы получить его из архива.
   Ее светлая кожа порозовела от возбуждения и холодного воздуха, капли дождя блестели в рыжих волосах. Для меня было волнительно снова увидеть ее после разлуки - матери всегда считают своих детей красивыми, но Бри действительно была красавица.
   Я улыбнулась ей, испытывая любовь, окрашенную паникой. Могла ли я подумать о том, чтобы оставить ее? Ошибочно приняв мою улыбку за удовольствие от известия, она продолжила, с волнением ухватившись за спинку сидения.
   - Ты никогда не догадаешься, что еще мы нашли!
   - Что ты нашла, - поправил Роджер, сжав ее колено одной рукой, другой направляя оранжевый автомобильчик в объезд. Она кинула на него быстрый взгляд и прикоснулась к нему с таким видом, словно между ними существует какая-то близость. Этот жест тут же заставил зазвенеть мои тревожные материнские колокола. Вот уже как, да?
   Мне показалось, что тень Фрэнка с обвинением смотрит через мое плечо. Хорошо, что Роджер не был черным. Я кашлянула и спросила:
   - Интересно, что это?
   Они обменялись взглядами и широко улыбнулись друг другу.
   - Подожди и увидишь, - сказала Бри с раздражающе самодовольным видом.
  
   - Видишь? - сказала она двадцать минут спустя, когда я склонилась над столом в кабинете пасторского дома.
   На потертой поверхности стола преподобного Уэйкфилда лежала пачка пожелтевших бумаг, выцветших и коричневых по краям. Сейчас они были аккуратно помещены в защитный пластиковый пакет, но когда-то с ними обращались весьма небрежно, края были оборваны, один лист был порван почти посредине, и на всех листах были сделаны заметки и примечания, написанные на полях и даже в самом тексте. Это был, по всей видимости, какой-то черновик.
   - Это текст статьи, - пояснил мне Роджер, роясь в груде огромных фолиантов, которые лежали на диване. - Она была опубликована в журнале "Форрестер", изданном печатником Александером Малкольмом в Эдинбурге в 1765 году.
   Я сглотнула, почувствовав, как кофточка сильно жмет в подмышках; 1765 год, почти двадцать лет с тех пор, как я покинула Джейми.
   Я уставилась на корявые буквы, выцветшие от времени. Они были написаны неуклюжей рукой, местами сжатые, местами растянутые, со слишком большими петлями у букв "д" и "з". Возможно, человек был леворук и с трудом писал правой рукой.
   - Вот, изданная версия, - Роджер принес открытый фолиант и положил его на стол. - Видите дату? Это 1765 год, и статья соответствует рукописному оригиналу, не включены только несколько последних примечаний.
   - Да, - сказала я, - а дарственная ...
   - Вот она, - Брианна стала торопливо рыться в ящике стола и вытащила довольно помятую бумагу, также заключенную в защитный пакет. Для этого документа защита еще больше запоздала, чем в случае с рукописью; он был когда-то забрызган дождем, был грязен и порван, многие слова расплылись и выцвели до неузнаваемости. Но три подписи внизу листа были видны отчетливо.
   Для меня верхняя подпись казалась выполненной так аккуратно, что только преувеличенная петля буквы "з" говорила о сходстве с текстом небрежной рукописи - "Джеймс Александер Малкольм МакКензи Фрейзер". И ниже две строчки, где расписались свидетели. Изящным тонким почерком - "Мурта ФицГиббонс Фрейзер", и еще ниже моим большим круглым почерком - "Клэр Бьючемп Фрейзер".
   Внезапно ноги мои отказали, и я села, инстинктивно положив руку на документ, словно не веря в его реальность.
   - Вот то, что нужно, не так ли? - сказал Роджер. Его внешнему спокойствию противоречили руки, которые слегка дрожали, когда он положил рукопись рядом с дарственной. - Вы это подписали. Это могло бы стать доказательством, если бы в нем была необходимость, - добавил он, быстро взглянув на Бри.
   Она покачала головой, и волосы упали на ее лицо. Они не нуждались ни в каких доказательствах. Исчезновение Джейли Дункан сквозь камни пять месяцев назад явилось достаточным свидетельством правдивости моей истории.
   Однако увидеть эту правду, написанную черным по белому, было потрясением. Я убрала руку и посмотрела на дарственную, потом перевела взгляд на рукопись.
   - Почерк тот же самый, мама? - спросила Бри, нетерпеливо склонившись над листами, ее волосы мягко касались моей руки. - Статья не подписана, то есть, подписана, но это псевдоним, - она коротко улыбнулась, - "Q.E.D." Оба почерка выглядят одинаково, но мы не графологи, а отдавать документы на экспертизу не хотели, пока ты не увидишь их.
   - Я думаю - да.
   Я чувствовала, что задыхаюсь, но в тоже время испытывала уверенность, и недоверчивая радость росла во мне.
   - Да, я почти уверена. Это писал Джейми.
   Q.E.D., надо же! У меня было безрассудное желание вытащить листы из пластикового пакета и сжать их в руках, почувствовать чернила и бумагу, которых он касался, свидетелей того, что он выжил.
   - Более того. Вот еще одно свидетельство, - голос Роджера выдал его гордость. - Видите? Это статья против закона об акцизах 1764 года, в которой защищается отмена ограничений на экспорт спиртного из Горной Шотландии в Англию. Вот, - его двигающийся палец внезапно остановился на фразе. - ... Так с давних пор известно, что "Свобода с виски ходят вместе!"43 Видите, как он поместил эту шотландскую фразу в кавычки? Он узнал ее от кого-то другого.
   - Он узнал ее от меня, - сказала я тихо. - Я процитировала эти стихи, когда он собирался украсть портвейн у принца Чарльза.
   - Ага, - кивнул Роджер, его глаза возбужденно сияли.
   - Но это цитата из Бернса, - сказала я, нахмурившись. - Возможно, автор ее уже написал - он жил в эти годы?
   - Да, - с довольным видом сказала Бри, опередив Роджера, - но Роберту Бернсу в 1765 году было всего шесть лет.
   - А Джейми было сорок четыре.
   Внезапно все показалось реальным. Он живой - был жив, поправилась я, стараясь взять себя в руки. Я положила ладонь с дрожащими пальцами на рукопись.
   - И если ..., - произнесла я, но должна была остановиться, чтобы снова сглотнуть.
   - И если время течет параллельно, как мы думаем ...
   Роджер также замолчал, глядя на меня. Потом перевел взгляд на Брианну.
   Она сильно побледнела, но глаза и рот были решительны, а пальцы, когда она прикоснулась к моей руке, были теплые.
   - Тогда ты можешь вернуться, мама, - сказала она мягко. - Ты можешь найти его.
  
   Пластиковые вешалки стучали о металлическую стойку, когда я медленно просматривала наряды.
   - Могу я вам помочь, мисс?
   Продавщица, словно услужливый пекинес, всматривалась в меня обведенными голубыми тенями глазами, которые еле виднелись из-под длинной челки.
   - У вас еще есть платья в духе прошлого? - я указала на стойку, заполненную одеждой с кружевами по корсажу, с длинными юбками из полосатого хлопка и плюша.
   Рот продавщицы был покрыт таким толстым слоем помады, что казалось, при улыбке она пойдет трещинами, но этого не произошло.
   - О, да, - ответила она. - Как раз сегодня мы получили новую партию одежды от Джессики Гутенберг. Посмотрите, разве они не хороши, эти старомодные платья?
   Она восхищенно провела пальцем по коричневому бархатному рукаву, затем развернулась на ножках, одетых в балетки, и указала в центр магазина.
   - Вон там, видите? На табличке написано.
   На табличке, прикрепленной на верху круглой стойки, большими белыми буквами было написано: "Пленитесь очарованием восемнадцатого столетия". Ниже причудливыми завитушками была выведена подпись - Джессика Гутенберг.
   Раздумывая о полной невозможности того, что кого-то могли называть Джессикой Гутенберг, я перебирала содержимое стойки, остановившись на действительно превосходном платье из кремового бархата со вставками атласа и большим количеством кружев.
   - Выглядит великолепно, не правда ли? - в девушке снова проявился пекинес, курносый нос засопел в надежде на продажу.
   - Возможно, - сказала я, - но не очень практично. Оно загрязнится сразу же после выхода из магазина.
   Я с легким сожалением отодвинула платье, переходя к десятому размеру.
   - О, мне так нравятся красные платья!
   Девушка восторженно сжала руки перед блестящим гранатовым платьем.
   - Мне тоже, - пробормотала я, - но мы не хотим выглядеть слишком яркими. Не дай Бог, примут за проституток, не так ли?
   Девушка удивленно взглянула на меня, но потом решила, что я пошутила, и захихикала.
   - Посмотрите это, - сказал она решительно, протягивая руку мимо меня. - Совершенно прекрасное платье, и цвет вам подходит.
   Действительно, оно было великолепно. Длиной до пола, с рукавами три-четверти, обрамленными кружевами. Из тяжелого шелка глубокого золотисто-коричневого цвета с мерцающими оттенками янтаря и хереса.
   Я аккуратно сняла его со стойки и держала на весу, рассматривая. Немного вычурно, но пойдет. Пошив был вполне приличным, никаких болтающихся ниток и распущенных швов. Машинные кружева были лишь слегка приметаны к лифу, но это можно легко поправить.
   - Хотите примерить? Примерочная там.
   Продавщица крутилась возле меня, ободренная моим интересом. И не удивительно. Бросив быстрый взгляд на ценник, я поняла, что она может рассчитывать на хорошие комиссионные. Я вздохнула, подумав, что за его цену можно оплатить месячную аренду лондонской квартиры, но потом пожала плечами. В конце концов, для чего нужны деньги?
   Однако я колебалась.
   - Я не знаю ..., - сказала я с сомнением, - оно милое, но ...
   - О, не беспокойтесь, если оно выглядит слишком молодежным для вас, - ободрила меня девушка. - Вы не выглядите старше двадцати пяти лет! Ну, может быть ... тридцати, - неубедительно закончила она, взглянув на мое лицо.
   - Спасибо, - сказала я сухо. - Меня это не волнует. Полагаю, у вас нет чего-нибудь без застежки-молнии, не так ли?
   - Без застежки-молнии? - ее маленькое круглое лицо выразило сомнение. - Ээ ... нет. Не думаю.
   - Ладно, не беспокойтесь, - сказала я, перекидывая платье через руку и направляясь в примерочную. - Если я доведу дело до конца, застежки-молнии будут моей наименьшей проблемой.
  
  22
  КАНУН ДНЯ ВСЕХ СВЯТЫХ
  
   - Две золотые гинеи, шесть соверенов, двадцать три шиллинга, восемнадцать девятипенсовых монет, десять полупенсов и ... двенадцать фартингов.
   Роджер бросил последнюю монету на звякнувшую кучку, потом полез в карман и с сосредоточенным выражением на худом лице стал что-то там искать.
   - О, вот еще.
   Он вытащил маленький пластиковый пакет и аккуратно высыпал из него еще горстку медных монеток.
   - Дойты44, - пояснил он. - Монета наименьшего достоинства, чеканившаяся в Шотландии в то время. Я собрал их как можно больше. Думаю, в основном, вам придется использовать их. Монеты большего достоинства пригодятся, если только вы станете покупать лошадь или еще что-нибудь крупное.
   - Я знаю.
   Я взяла несколько соверенов и потрясла их в ладонях, заставив монеты зазвенеть. Они были тяжелые, эти золотые монеты размером около дюйма в диаметре. Роджер и Бри потратили в Лондоне четыре дня, переходя от одного торговца редкими монетами к другому, прежде чем смогли собрать это маленькое состояние, мерцающее сейчас передо мной в электрическом свете.
   - Забавно, что сейчас эти монеты стоят гораздо дороже их номинальной стоимости, - сказала я, беря золотую гинею, - но в покупной способности тогда они стоили столько же, сколько и сейчас. Вот эта гинея - полугодовой доход мелкого фермера.
   - Я забыл, - сказал Роджер, - что вы хорошо знаете, сколько тогда стоили вещи.
   - Забыть легко, - сказала я в ответ, не сводя взгляда с денег. Уголком глаза я увидела, как Бри сделала шаг к Роджеру, и его рука автоматически потянулась к ней.
   Я глубоко вздохнула и оторвала взгляд от кучки серебра и золота.
   - Ну что ж, дело сделано. Идем обедать?
  
   Обед в одном из пабов на Ривер-стрит проходил в молчании. Клэр и Брианна сидели на диванчике напротив Роджера. Они почти не смотрели друг на друга во время еды, но Роджер видел, как их руки, локти, пальцы постоянно соприкасались легкими короткими касаниями.
   Как бы он справился с этим, задавался он вопросом, если бы это был его выбор, или выбор одного из его родителей? Расставание неизбежно в каждой семье, но чаще всего узы, связывающие родителя и ребенка, разрывало только вмешательство смерти. В данном случае был элемент выбора, который все делал значительно труднее. "Хотя расставание никогда не было легким делом", - подумал он, подцепляя вилкой кусок картофельной запеканки с мясом.
   Когда они поднялись, чтобы уйти, он положил свою ладонь на руку Клэр.
   - Просто ради шутки, - сказал он, - вы не сделаете мне одолжение?
   - Полагаю, да, - улыбнулась она. - Что за одолжение?
   Он кивнул на дверь.
   - Закройте глаза и выйдите в двери, когда будете снаружи, откройте их. Потом вернитесь сюда и расскажите, что увидели первым.
   Ее губы дернулись в веселой усмешке.
   - Хорошо. Надеюсь, это будет не полицейский, который арестует меня за появление в пьяном виде и нарушение общественного порядка, а вам придется вносить за меня залог, чтобы вытащить из тюрьмы.
   - Что бы ни было, лишь бы не утка.
   Клэр удивленно взглянула на него, но послушно повернулась к двери и закрыла глаза. Брианна смотрела, как мать вышла в двери, вытянув руки, чтобы не потерять направление. Она повернулась к Роджеру, приподняв свои медные брови.
   - Ты о чем, Роджер? Какая утка?
   - Ничего особенного, - ответил он, не сводя глаз с входа. - Это просто старый обычай. Сейчас Самайн - Хэллоуин. Один из праздников, когда согласно традиции можно предсказать будущее. И один из способов гадания - это выйти из дома с закрытыми глазами, и первое, что вы увидите за дверью, будет предсказанием.
   - Утки - это плохо?
   - Зависит от того, что они делают, - рассеяно ответил он, не отрывая взгляда от входа. - Если они прячут голову под крыло - это смерть. Почему она задерживается?
   - Может быть, выйти и посмотреть, - сказала Брианна нервно. - Я не думаю, что в Инвернессе много спящих уток, но река здесь очень близко ...
   Не успели они подойти к двери, как на ее стекле появилась тень, и дверь распахнулась, впустив слегка возбужденную Клэр.
   - Вы ни за что не поверите, кого я увидела первым, - сказала она, смеясь, когда увидела их.
   - Не утку с головой под крылом? - с тревогой спросила Брианна.
   - Нет, - ответила мать, удивленно взглянув на нее. - Полицейского. Я повернула направо и врезалась прямо в него.
   - Он направлялся к вам? - спросил Роджер, почувствовав необъяснимое облегчение.
   - Ну, да, пока я не налетела на него, - сказала она. - Потом мы немного повальсировали на тротуаре, обнимая друг друга, - она рассмеялась, выглядя смущенной и хорошенькой, ее глаза цвета коричневого хереса искрились в янтарных огнях паба. - Что?
   - Это удача, - сказал Роджер, улыбаясь. - Увидеть в Самайн, что к вам идет мужчина, означает, что вы найдете то, что ищете.
   - Да? - она с недоумением посмотрела не него, потом ее лицо осветилось внезапной улыбкой. - Замечательно! Пойдемте домой, и отпразднуем это!
   Тягостная скованность, которая охватила их во время обеда, внезапно исчезла, сменившись каким-то нервным возбуждением, они смеялись и шутили всю дорогу до пасторского дома. Придя туда, они пили за прошлое и будущее - Клэр и Роджер - шотландский виски, Брианна - кока-колу - и говорили о планах на завтрашний день. Брианна настояла на том, чтобы вырезать из тыквы фонарь, и теперь он стоял на буфете, благосклонно улыбаясь большим зубатым ртом.
   - У вас теперь есть деньги, - повторил Роджер в десятый раз.
   - И плащ, - вмешалась Брианна.
   - Да, да, - сказала Клэр нетерпеливо. - Все в чем я нуждаюсь или, по крайней мере, самое необходимое, - поправилась она.
   Она помолчала, потом взяла Бри и Роджера за руки.
   - Спасибо вам обоим, - сказала она, сжимая их руки. Ее глаза влажно заблестели, а голос стал хриплым. - Спасибо. Я не могу выразить, что я чувствую. Я не могу, но ... мои дорогие, я так буду скучать по вас!
   И потом они с Бри обнялись. Голова Клэр уткнулась в шею дочери, и они крепко сжали друг друга, словно пытаясь силой объятий, выразить всю глубину их любви друг к другу.
   Когда они разомкнули объятия, глаза их блестели от слез. Клэр прикоснулась ладонью к щеке девушки.
   - Мне лучше подняться к себе, - прошептала она. - Еще нужно кое-что сделать. Увидимся утром, доченька.
   Она поднялась на цыпочки и поцеловала дочь в кончик носа, затем повернулась и поспешно вышла из комнаты.
   После ухода матери Брианна снова села со стаканом кока-колы в руке и тяжело вздохнула. Она сидела, молча, смотрела на огонь и медленно вертела в руках стакан.
   Роджер стал приводить в порядок комнату перед сном, закрывая окна, убирая со стола справочники, которые он использовал, помогая Клэр готовиться к путешествию. Он помедлил перед фонарем из тыквы, но тот выглядел таким веселым со светом, струящимся из раскосых глаз и зазубренного рта, что он не смог затушить свечу.
   - Я не думаю, что он может вызвать пожар, - сказал он. - Не будем гасить свечу.
   В ответ было только молчание. Тогда он поглядел на Брианну и увидел, что она сидела неподвижно, словно камень, уставившись на огонь. Она не слышала его. Он сел рядом и взял ее руку.
   - Может быть, она сможет вернуться, - сказал он мягко. - Мы не знаем.
   Брианна покачала головой, не отрывая взгляда от пляшущего в камине пламени.
   - Я так не думаю, - сказала она тихо. - Она рассказывала нам, как все происходит. Она может даже не пройти через это.
   Длинные пальцы беспокойно постукивали по бедру, затянутому в джинсы.
   Роджер поглядел на дверь, убедиться, что Клэр ушла, и сел рядом с Брианной на софу.
   - Она принадлежит ему, Бри, - сказал он. - Разве ты не видишь по тому, как она говорит о нем?
   - Я вижу. Я знаю, он нужен ей, - полная нижняя губа слегка задрожала. - Но ... я тоже нуждаюсь в ней!
   Руки Брианны, лежащие на коленях, сильно сжались, и она наклонилась вперед, словно испытывая внезапную боль.
   Роджер погладил ее волосы, поражаясь мягкости блестящих прядей, скользящих сквозь его пальцы. Ему хотелось обнять и утешить ее, но она была напряжена и не отвечала.
   - Ты выросла, Бри, - сказал он мягко. - Ты живешь самостоятельно, не так ли? Ты любишь ее, но ты не нуждаешься в ней больше - по крайней мере, не так, как в детстве. Разве она не имеет право на счастье?
   - Да, но ... Роджер, ты не понимаешь! - вспыхнула она. Она сильно сжала губы и с трудом сглотнула. Потом посмотрела на него темными от горя глазами.
   - Она все, что у меня осталось, Роджер! Только она действительно знает меня. Она и папа - Фрэнк, - поправилась она, - они знали меня с самого моего рождения, видели, как я училась ходить, гордились мной, когда я делала что-то хорошее, и кто ...
   Она прервалась, и из ее глаз потекли слезы, оставляя на щеках блестящие дорожки.
   - Это звучит глупо, - сказала она с внезапным надрывом. - Действительно глупо! Но это ... - она замолчала, безнадежно подыскивая слова, потом, не имея сил сидеть спокойно, вскочила на ноги.
   - Это ... есть вещи, которых я о себе не знаю! - сказала она, шагая взад и вперед быстрыми сердитыми шагами. - Ты думаешь, я помню, как я выглядела, когда училась ходить, или какое слово я произнесла первым? Нет, а мама помнит! Это глупо, потому что это все мелочи, не имеющие значения, но это важно, потому что она так считает, и ... О, Роджер, если она уйдет, в мире не останется ни души, которой будет не безразлично, что я из себя представляю, или которая будет считать меня особенной не по какой-то причине, а просто потому что я - это я! Она единственный человек в мире, которому действительно не все равно, что я родилась, и если она уйдет ...
   Она застыла на каминном коврике с мокрым от слез лицом, сжимая руки и кривя губы, пытаясь овладеть своими эмоциями. Потом ее плечи опустились, и напряжение покинуло ее.
   - И это действительно глупо и эгоистично, - сказала она почти спокойным голосом. - Ты, наверное, думаешь, что я ужасная?
   - Нет, - сказал Роджер спокойно. - Я так не думаю.
   Он подошел и встал сзади, обняв ее за талию и прижимая к себе. Она сначала сопротивлялась, тело ее было напряжено, но потом уступила потребности в утешении и расслабилась, позволив ему положить подбородок на ее плечо и прижаться головой к ее голове.
   - Я никогда не понимал до сих пор, - сказал он. - Помнишь эти коробки в гараже?
   - Какие? - спросила она, фыркнув. - Там их сотни.
   - Те, на которых написано "Роджер".
   Он слегка сжал ее, скрестив руки на ее груди, мягко прижимая к себе.
   - Они полны вещей, когда-то принадлежавших моим родителям, - сказал он. - Открытки, письма, детская одежда, книги и всякий старый храм. Пастор собрал все это, когда взял меня к себе. Он обращался с ними, как со своими драгоценными историческими документами - двойные стенки, защита от моли и все такое.
   Он медленно покачивался взад и вперед, качая ее вместе с собой, глядя на огонь из-за ее плеча.
   - Однажды я спросил его, зачем он хранит все это - мне эти реликвии совершенно не нужны. Но он сказал, что мы все равно будем хранить их, потому что это история, моя история, а история нужна всем.
   Брианна вздохнула, и ее тело, казалось, окончательно расслабилось, включаясь в ритм полубессознательного покачивания.
   - Ты когда-либо смотрел в них?
   Он покачал головой.
   - Неважно, что там находится, - произнес он, - важно, что они есть.
   Он отпустил ее и сделал шаг назад, таким образом, вынудив Бри повернуться к нему. Ее лицо было покрыто красными пятнами, и длинный, изящный нос немного распух.
   - Ты не права, - сказал он мягко и протянул к ней руку, - ты не безразлична не только своей матери.
  
   Брианна уже давно ушла спать, а Роджер все сидел, глядя на затухающий огонь в камине. Хэллоуин всегда казался ему беспокойной ночью, наполненной бодрствующими духами. А эта ночь в особенности, учитывая то, что должно произойти утром. Фонарь из тыквы на столе выжидающе ухмылялся, наполняя комнату запахом домашней сдобы.
   Звук шагов на лестнице отвлек его от мыслей. Он подумал сначала, что не спится Брианне, но это была Клэр.
   - Я подумала, что ты, может быть, еще не спишь, - сказала она. Она была в ночной рубашке из белого атласа, бледно мерцающей на фоне темного коридора.
   Он улыбнулся и протянул руку, предлагая ей войти.
   - Нет, я никогда не могу спать в ночь всех святых. После всех тех историй, которые рассказывал мой отец, мне всегда казалось, что я слышу разговор привидений под моим окном.
   Она улыбнулась, входя в свет камина.
   - И о чем они говорили?
   - "Ты заметил эту большую серую голову с челюстями, на которых нет мяса?" - процитировал Роджер. - Вы знаете историю о маленьком портном, который провел ночь в церкви с призраками и встретил там голодное приведение?
   - Да. Думаю, если бы я услышала такой разговор под моим окном, я провела бы остаток ночи, зарывшись с головой под одеяло.
   - О, я так обычно и делал, - заверил ее Роджер. - Хотя однажды, когда мне было семь лет, я набрался храбрости, вылез из кровати и написал на подоконник - пастор сказал, если помочиться на дверные косяки, то призраки не смогут войти в дом.
   Клэр восхищенно рассмеялась, свет от камина затанцевал в ее глазах.
   - Ну и как, сработало?
   - Ну, было бы лучше, если бы окна были открыты, - ответил Роджер, - но призраки в дом не входили, нет.
   Они засмеялись вместе, но потом между ними возник один из маленьких неудобных периодов молчания - внезапное осознание того, как огромна пропасть, лежащая под туго натянутым канатом их разговора. Клэр сидела рядом, смотря на огонь, руки ее беспокойно двигались по складкам рубашки. Свет от огня мерцал на двух ее обручальных кольцах, золотом и серебряном.
   - Я буду заботиться о ней, - наконец, тихо произнес Роджер. - Вы это знаете, не так ли?
   Клэр кивнула, не глядя на него.
   - Я знаю, - сказала она мягко. Он мог видеть, как слезинки дрожали на концах ее ресниц, сверкая в свете каминного огня. Она пошарила в кармане и вытянула длинный белый конверт.
   - Ты решишь, что я ужасный трус, - сказала она, - и на самом деле это так. Но я ... я действительно не думаю, что смогу ... сказать Бри "прощай".
   Она остановилась, чтобы успокоить свой голос, и протянула ему конверт.
   - Я написала ей здесь все ... все, что я смогла. Ты ...?
   Роджер взял конверт. Он был согрет теплом ее тела. От какого-то неосознанного убеждения, что конверт должен остаться теплым до передачи его Бри, он сразу же затолкал его в нагрудный карман.
   - Да, - сказал он хриплым голосом. - Значит, вы уйдете ...
   - Рано, - сказала она, глубоко вздохнув. - На рассвете. Я наняла автомобиль.
   Она сжала лежащие на коленях руки, переплетя пальцы.
   - Если я ..., - она прикусила губу, потом умоляюще посмотрела на Роджера.
   - Вы понимаете, я не знаю, - сказала она. - Не знаю, смогу ли я сделать это. Я очень сильно боюсь. Боюсь идти, и боюсь не идти. Просто ... боюсь.
   - Я бы тоже боялся.
   Он протянул руку, и она взяла ее. Он долго держал ее руку, чувствуя, как под его пальцами легко и быстро бьется пульс на ее запястье.
   После продолжительного времени она мягко пожала его руку и отпустила.
   - Спасибо, Роджер, - сказала она. - За все.
   Она наклонилась и легко поцеловала его в губы, потом встала и вышла, словно белый призрак в темноте коридора, рожденный ветром Хэллоуина.
   Роджер сидел некоторое время один, все еще чувствуя ее теплое прикосновение на своей коже. Свеча в тыкве почти сгорела. Восковой запах разлился в тревожном воздухе, и языческие боги последний раз взглянули через глаза, изливающие пламя.
  
  23
  КРЭЙГ-НА-ДУН
  
   Воздух раннего утра был холодным и туманным, и я была рада плащу. Прошло почти двадцать лет с тех пор, как я носила нечто подобное. Удивительно, но портной в Инвернессе, который сшил его для меня, не посчитал странным заказ на старинный шерстяной плащ с капюшоном.
   Я, не отрываясь, смотрела на вершину, покрытую туманом. Автомобиль, из которого я вышла, стоял на дороге у подножия холма.
   - Здесь? - спросил водитель, выглядывая в окно и с сомнением всматриваясь в пустынную местность. - Вы уверены, мэм?
   - Да, - ответила я, едва дыша от страха. - Это здесь.
   - Да? - он колебался, несмотря на крупную банкноту, которую я ему вручила. - Хотите, чтобы я подождал вас, мэм? Или мне подъехать попозже, чтобы забрать вас?
   Я испытывала сильное желание сказать "да". В конце концов, могу я потерять присутствие духа? В данный момент мой контроль над этой ненадежной субстанцией был весьма слаб.
   - Нет, - ответила я, сглатывая. - Нет, в этом нет необходимости.
   Если я не смогу, я просто пойду в Инвернесс пешком, или, может быть, сюда приедут Роджер с Брианной. "Будет плохо, - подумала я, - если я позорно отступлю". Или это станет большим облегчением?
   Я скользила по гранитным окатышам, и комья грязи с тропинки падали вниз в ручей. "Неужели я собираюсь сделать это на самом деле?" - думала я. Монеты, зашитые во внутренний карман юбки, стучали о бедро, своей уверенной тяжестью напоминая о реальности моего намерения.
   Нет, я не могу. Мысли о Брианне, которая мирно спала, когда прошлой ночью я пришла проститься с ней, не давали мне покоя. И по мере приближения к камням, ко мне с вершины холма тянулись щупальца незабываемого страха. Вопли, хаос, и чувство, словно ты разрываешься на части. Нет, я не могу.
   Я не могла, но я продолжала подниматься; ладони мои вспотели, ноги двигались так, словно не принадлежали мне.
   К тому времени, когда я достигла вершины холма, полностью рассвело. Туман остался внизу, и камни резко чернели на фоне кристально чистого неба. Их вид заставил меня похолодеть от тревоги, но я продолжала двигаться вперед и вошла в круг.
   Они стояли возле расщепленного камня, глядя друг на друга. Брианна услышала мои шаги и повернулась мне навстречу.
   Я уставилась на нее, потеряв дар речи от изумления. Она была одета в платье от Джессики Гуттенберг, очень похожим на мое, только ярко-зеленого цвета с нашитыми на корсете пластмассовыми украшениями.
   - Этот цвет тебе ужасно не идет, - сказала я.
   - Это было единственное платье шестнадцатого размера, - спокойно ответила она.
   - Что, ради Бога, вы здесь делаете? - спросила я сердито, немного придя в себя.
   - Мы приехали проводить тебя, - сказала она, и намек на улыбку скользнул по ее губам. Я взглянула на Роджера, который пожал плечами в ответ и криво улыбнулся.
   - О, да. Хорошо, - произнесла я.
   Камень за спиной Брианны был в два человеческих роста высотой, и сквозь его расщелину, в фут шириной, я могла видеть, как поднявшееся солнце сияло на траве, растущей за кругом.
   - Идешь ты, - сказала она твердо, - или я.
   - Ты! Ты сошла с ума?
   - Нет, - сказала она, глядя на расщелину. Возможно, из-за цвета платья ее лицо казалось белым, как мел. - Я смогу ... пройти. Я знаю, что смогу. Когда Джейли Дункан прошла через камни, я слышала их зов. Роджер тоже слышал.
   Она посмотрела на него, как бы прося подтверждения, потом твердо взглянула на меня.
   - Я не знаю, смогу ли я найти Джейми Фрейзера; вероятно, сделать это можешь только ты. Но если ты откажешься, я попробую.
   Я открыла рот, но ничего не смогла сказать.
   - Разве ты не понимаешь, мама? Он должен знать ... должен знать, что все, что он сделал для нас, было не зря.
   Ее губы задрожали, она сжала их и молчала долгое время.
   - Это наш долг перед ним, мама, - сказала она тихо. - Кто-то должен найти его и все рассказать.
   - О, Бри, - сказала я, в горле у меня стоял комок, и я едва могла говорить. - О, Бри!
   Она взяла мои руки, крепко сжав их.
   - Он отдал тебя мне, - сказала она так тихо, что я едва могла слышать ее. - Теперь я должна вернуть тебя ему.
   Затуманенные слезами глаза, так похожие на глаза Джейми, смотрели на меня.
   - Если ты найдешь его, - прошептала она, - когда ты найдешь моего отца, дай ему это?
   Она нагнулась и поцеловала меня, отчаянно и нежно, потом отвернулась к камню.
   - Иди, мама! - сказала она, задыхаясь. - Я люблю тебя. Иди!
   Уголком глаза я увидела движение Роджера в ее направлении. Я сделала шаг, другой и услышала слабый гул. Я сделала еще один шаг, и мир исчез.
  
  ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
  Эдинбург
  
  24
  A. МАЛКОЛЬМ, ПЕЧАТНИК
  
   Моя перввя связная мысль была: "Идет дождь. Это должно быть Шотландия". Моя вторая мысль была о том, что этот вывод не остановил хаотичную круговерть случайных образов, столкновения которых порождали в моей голове маленькие взрывы ощущения нереальности.
   Я с трудом приоткрыла один глаз. Веко было тяжелое, словно свинцовое, а мое лицо казалось мне холодным и опухшим, как у затопленного трупа. Я слегка вздрогнула от этой мысли и сразу же почувствовала промокшую насквозь одежду, облепившую мое тело.
   Действительно шел дождь. Он был не очень сильный, но стучал по земле, не переставая, и над зеленым торфяником висел туман из отскочивших от земли капелек. Я села, чувствуя себя бегемотом, вылезающим из болота, и сразу же упала назад.
   Я моргнула и прикрыла глаза, закрывая их от дождя. Осознание того, кем я была - и где я была - начало постепенно приходить ко мне. Бри. Ее лицо внезапно возникло в моей памяти, словно резкий удар в живот, заставивший меня задохнуться. Острое чувство потери и боль расставания набросились на меня - слабое отражение ощущений, испытанных мною в хаосе перехода.
   Джейми. Вот мой единственный якорь, за который я цеплялась, и который держал меня в здравом уме. Я дышала медленно и глубоко, положив руки на бешенно бьющееся сердце, вызывая в памяти лицо Джейми. На мгновение мне показалось, что я не смогу увидеть его, но затем оно отчетливо возникло перед моим мысленным взором.
   Я снова попыталась подняться и на этот раз осталась сидеть, упершись в землю вытянутыми руками. Да, это, несомненно, была Шотландия, и при этом она была Шотландией прошлого. По крайней мере, я на это надеялась. В любом случае, она не была страной, которую я оставила. Деревья и кусты располагались по-другому, и прямо подо мной был участок с молодой кленовой порослью, которой не было, когда я поднималась на холм. Когда? Этим утром? Два дня назад?
   Я понятия не имела, сколько времени прошло с тех пор, как я вошла в этот каменный круг, или как долго я пролежала здесь без сознания. Достаточно долго, если судить по моей одежде; она промокла насквозь, и холодные ручейки сбегали по моему телу под платьем.
   В занемевшей щеке стало покалывать, и, притронувшись к ней рукой, я почувствовала на ней какие-то отпечатки. Я посмотрела вниз и увидела гроздья рябиновых ягод, мерцающих красным и черным цветом среди травы. "Совершенно к месту", - подумала я с усмешкой. Я упала под рябиной, которая по горским поверьям служила защитой от чар и колдовства.
   Я ухватилась за гладкий ствол дерева и с усилием поднялась на ноги. Все еще держась за рябину, я повернулась к северо-востоку. Дождь закрыл горизонт сплошной пеленой, но я знала, что Инвернесс лежит в той стороне. Не больше часа езды на машине по современной дороге.
   Дорога и сейчас существовала, я могла видеть ее очертания - темная серебряная линия на влажно мерцающем торфянике, которая вилась вдоль подножия холма. Однако сорок с лишним миль пешком, это совсем не поездка на автомобиле.
   Мой самочувствие улучшилось, пока я стояла. Слабость моих членов уменьшилась вместе с ослаблением чувства распада моего сознания. Это прохождение было таким же ужасным, как я и боялась, а может быть - даже хуже. Я внезапно почувствовала рядом угрожающее присутствие камней, и мою кожу укололи иглы холодного страха.
   И все же я сталась жива. Жива, и с чувством уверенности, горящим, как маленькое солнце в моей груди. Он был здесь. Сейчас я знала это, хотя, когда я ступила сквозь камни, такой уверенности у меня не было. Была только вера. И мысль о Джейми стала той веревкой, брошенной мне в неистовый поток хаоса, которая вытащила меня на берег разума.
   Я промокла, замерзла и чувствовала себя избитой, словно меня кидало на скалы в волнах разъяренного прибоя. Но я была здесь. И где-то здесь в этой незнакомой стране прошлого был мужчина, которого я искала. Память о боли и ужасе отступили, когда я поняла, что на кону стоит моя жизнь. Обратный переход определенно станет для меня смертельным. И как только я осознала, что пути назад нет, все колебания и страхи сменились странным, почти ликующим спокойствием. Я не могу вернуться, и мне не оставалась ничего, как идти вперед - искать Джейми.
   Проклиная мою непредусмотрительность - ведь могла бы попросить портного сделать в плаще водонепроницаемую прокладку - я теснее завернулась в этот пропитанный водой предмет одежды. Даже влажная, шерсть держала немного тепла. Если я начну двигаться, я согреюсь. Похлопав по карманам, я обнаружила, что сверток с бутербродами совершил путешествие вместе со мной. Это хорошо; мысль идти пешком сорок миль на пустой желудок, меня не прельщала.
   Хотя, если повезет, мне не придется идти пешком. Я могла бы найти деревню или ферму, где могла купить лошадь. А если не повезет, то я была готова. Я намеревалась добраться до Инвернесса - любым способом - а там сесть в почтовую карету до Эдинбурга.
   Никаких сведений о том, где Джейми находится в настоящее время, у меня не было. Он мог быть в Эдинбурге, где была напечатана его статья, но он также мог быть и в любом другом месте. Если я не смогу найти его там, я могу поехать в его родной дом, в Лаллиброх. Конечно, его семья должна знать, где он находится ... если они все еще были там. Эта мысль обдала меня холодом, и я вздрогнула.
   Я вспомнила о маленькой книжной лавке, мимо которой я проходила каждое утро, направляясь от автомобильной стоянки к больнице. В ней продавали различные постеры, и когда я в последний раз уезжала от Джо, там были выставлены психоделические45 образцы этой продукции.
   "Сегодня первый день оставшейся части вашей жизни", - гласила надпись на одном постере над картинкой, изображавшей нелепого цыпленка, который с глупым видом высовывал голову из яичной скорлупы. В другом окне на другом постере была изображена гусеница, ползущая вверх по цветочному стеблю. Над цветком порхала ярко раскрашенная бабочка, а внизу был девиз: "Путешествие в тысячу миль начинается с одного шага".
   Сильнее всего в клише раздражает, то, решила я, что они зачастую верны. Я отпустила ствол рябины и двинулась вниз по холму навстречу своему будущему.
  
   Поездка из Инвернесса в Эдинбург была длинная и такая тряская, что я несколько раз прикусила зубами щеку. В большой карете со мной ехали две леди, маленький плаксивый сын одной из них и четыре джентльмена различной комплекции и склада характера.
   Мистер Грэхем, маленький и живой джентльмен средних лет, сидевший рядом со мной, носил на шее мешочек с камфорой и асафетидой46, и их аромат вызывал слезы у всех остальных в карете.
   - Превосходное средство от гриппа, - пояснил он мне, как кадилом, размахивая мешочком перед моим носом. - Я надеваю это ежедневно в осенние и зимние месяцы, и я не болел ни дня в течение тридцати лет.
   - Потрясающе! - вежливо сказала я, пытаясь задержать дыхание. Я не сомневалась в истинности его утверждения; эфирные пары, вероятно, держали людей на таком расстоянии, что микробы не достигали его.
   Однако на маленького мальчика это средство не произвело такого благоприятного впечатления. После нескольких громких и непочтительных замечаний о запахе в карете, мастер Джорджи уткнулся в грудь матери, откуда изредка выглядывал с довольно зеленым лицом. Я внимательно посматривала на него, а также на горшок под сиденьем напротив, готовая к быстрым действиям в случае необходимости.
   Я пришла к заключению, что данный горшок служил для использования в ненастную погоду или в других чрезвычайных обстоятельствах, поскольку скромность леди требовала остановок каждый час, во время которых пассажиры рассыпались по кустам, словно выводок перепелок. Даже те, кому не требовалось опорожнить мочевой пузырь или кишечник, выходили из кареты в поисках избавления от зловонной асафетиды мистера Грэхема.
   После нескольких остановок мистер Грэхем обнаружил, что его место возле меня занял мистер Уоллес, упитанный молодой адвокат, возвращающийся в Эдинбург, как он объяснил мне, после продажи имущества своего пожилого родственника.
   Подробности его юридической практики не представлялись мне столь захватывающими, как ему самому, но при данных обстоятельствах его очевидное ухаживание вселяло надежду, и я провела несколько часов, играя с ним в маленькие шахматы, которые он достал из кармана и положил себе на колени.
   Мое внимание отвлекалось от неудобств поездки и от сложностей шахмат мыслями о том, что я могла найти в Эдинбурге. "А. Малкольм". Это имя звучало для меня, как гимн надежды. "А. Малкольм". Это должен быть Джейми, просто должен быть! Джеймс Александер Малкольм МакКензи Фрейзер.
   - Принимая во внимание, как преследовались шотландские мятежники после Каллодена, было бы разумно с его стороны использовать в Эдинбурге вымышленное имя, - пояснил мне Роджер Уэйкфилд. - Особенно, если он официально был признан преступником. Что, по-видимому, у него вошло в привычку, - добавил он, глядя на рукопись с корявым почерком, критикующую налоговую политику правительства. - Для того времени, это практически мятеж.
   - Да, это похоже на Джейми, - сказала я ровным голосом, но мое сердце подпрыгнуло при виде этих каракулей со смело сформулированными мыслями. Мой Джейми. Я коснулась маленького твердого прямоугольника в кармане юбки, размышляя, как скоро мы достигнем Эдинбурга.
   Погода была не по сезону прекрасной с небольшими случайными дождями, которые практически не препятствовали нашей поездке, и менее чем через два дня, после четырех остановок на почтовых станциях наше путешествие закончилось.
   Карета остановилась во дворе позади бойдовского трактира "Белая лошадь" в начале Королевской мили47. Пассажиры выползли из кареты, как куколки из коконов, со сбитыми набок париками и со слегка дергаными из-за длительной поездки движениями. После полумрака кареты даже серый свет дня в Эдинбурге казался ослепительным.
   У меня покалывало в ногах после долгого сидения, но я заторопилась прочь, надеясь покинуть двор, пока мои бывшие спутники были заняты багажом. Увы, мистер Уоллес догнал меня возле выхода на улицу.
   - Миссис Фрейзер! - сказал он. - Могу я просить вашего дозволения проводить вас до места назначения? Вам, разумеется, необходима помощь в доставке ваших вещей.
   Он оглянулся на карету, где кучера разгружали багаж, подавая в толпу сумки и чемоданы, под аккомпанемент кряхтений и выкриков.
   - Э ... - сказала я. - Спасибо, но я ... э, оставляю мой багаж под ответственность хозяина гостиницы. Мой ... мой, - я отчаянно искала слова. - Слуга моего мужа заберет его позже.
   Его пухлое лицо выразило разочарование при слове "муж", но он благородно справился с этим чувством и, взяв мою руку, склонился над ней.
   - Понимаю. Могу я выразить мое глубокое удовлетворение от вашей компании в этом путешествии, миссис Фрейзер? Возможно, мы еще встретимся, - он выпрямился, оглядывая людей, проходящих мимо нас. - Ваш муж встречает вас? Я был бы рад познакомиться с ним.
   Хотя интерес мистера Уоллеса был лестен для меня, сам он быстро становился досадной помехой.
   - Нет, он присоединится ко мне позже, - сказала я. - Было приятно встретить вас, мистер Уоллес. Буду надеяться, что когда-нибудь мы встретимся.
   Я с энтузиазмом потрясла руку мистера Уоллеса, чем привела его в смущение, и, воспользовавшись этим, исчезла в толпе пассажиров, кучеров и торговцев.
   Я не отважилась остановиться на выходе из двора, боясь, что он выйдет следом за мной, а повернулась и двинулась вверх по Королевской миле, двигаясь сквозь толпу так быстро, как мне позволяли мои длинные юбки. К счастью, был базарный день, и я вскоре затерялась среди продавцов лакенбутов48 и устриц, толпившихся на улице.
   Запыхавшись, как удирающий вор-карманник, я остановилась на полпути к замку. Здесь был общественный фонтан, и я села на его бровку, чтобы отдышаться.
   Я была здесь. Я действительно была здесь. Эдинбург поднимался по склону надо мной к сияющим высотам Эдинбургского замка и спускался подо мной к величественной громаде дворца Холируд.
   Последний раз, когда я стояла возле этого фонтана, принц Красавчик Чарли обращался к собравшимся горожанам, пытаясь вдохновить их своим королевским присутствием. Он изящно прыгнул с бровки к центральной фигуре фонтана, и, держась рукой за одну из голов скульптуры, кричал: "На Англию!" Толпа ревела, восхищенная этим проявлением юношеского задора и атлетической силы. Я сама была бы впечатлена этим жестом, если бы не заметила, что вода в фонтане была предусмотрительно отключена.
   Интересно, где сейчас находится Чарли? Полагаю, после Каллодена он отправился в Италию, доживать свою жизнь в постоянном изгнании. Чем он занимается, я не знала и не хотела знать. Он ушел с исторической сцены и из моей жизни тоже, оставив за собой гибель и разрушение. Осталось только узнать, что еще можно было спасти.
   Очень хотелось есть. Я не ела ничего со времени торопливого завтрака из каши и вареной баранины, которым нас кормили рано утром на почтовой станции в Дундафе. И хотя в кармане у меня оставался бутерброд, я не стала есть его в карете под любопытными взглядами попутчиков.
   Сейчас я вытащила его и аккуратно развернула. Арахисовое масло и джем на белом хлебе. И хотя джем растаял, просочившись пурпурными пятнами сквозь мягкий хлеб, а сам бутерброд превратился в смятый бесформенный кусок, он был восхитителен.
   Я съела его, с наслаждением смакуя вкус арахисового масла. Как много времени я провела, намазывая его на бутерброды для школьных завтраков Брианны? Твердо отстранив эту мысль, я оглянулась вокруг, чтобы отвлечься. Они не сильно отличались от моих современников, жители восемнадцатого века, хотя и мужчины, и женщины в своей массе были несколько ниже, очевидно, в результате плохого питания. И все-таки во мне было удивительное чувство узнавания - я их знала, и, слушая глубокий раскатистый говор на улице после многих лет привычки к ровному носовому выговору бостонцев, я почувствовала, что вернулась домой.
   Я проглотила последний сладкий кусок моей прежней жизни и смяла обертку. Я оглянулась вокруг, но никто не смотрел в мою сторону. Тогда я разжала руку и позволила пластиковому пакетику упасть на землю. Он прокатился несколько дюймов по булыжнику, расправляясь и дергаясь, словно живой, потом легкий ветерок поймал его, и маленький прозрачный прямоугольник взлетел, порхая, словно падающий осенний лист, над серыми камнями.
   Сквозняк от проезжающей телеги ломового извозчика затянул его под колеса, он последний раз сверкнул отраженным солнечным светом и исчез с глаз прохожих. Я подумала, будет ли мое анахроничное присутствие здесь таким же незаметным и безвредным.
   "Ты трусишь, Бьючемп, - сказала я себе. - Время идти".
   Я глубоко вздохнула и встала.
   - Извините, - сказала я, схватив за рукав проходящего мимо ученика пекаря. - Я ищу печатника ... мистера Малкольма. Александера Малкольма.
   Внутри меня бурлило смешанное чувство страха и возбуждения. Что если в Эдинбурге нет никакой издательской лавки Александера Малкольма?
   Лавка все же была. Лицо мальчика немного покривилось в раздумье, потом разгладилось.
   - О, да, мэм. Вниз по улице и налево. Переулок Карфакс.
   И поправив хлебные батоны, которые он локтями прижимал к бокам, мальчик поклонился и исчез в толпе.
   Переулок Карфакс. Я осторожно вошла в толпу, держась ближе к стенам, чтобы не попасть под струи помоев, иногда выливающихся из окон верхних этажей. В Эдинбурге насчитывалось несколько тысяч жителей; отходы их жизнедеятельности текли по сточным канавам мощеных улиц, и только сила и частота дождей держали город, пригодным для житья.
   Узкий темный вход в переулок Карфакс зиял передо мной через улицу. Я замерла; мое сердце стучало так громко, что его можно было услышать за ярд.
   Дождя не было, но воздух был напитан влагой, и волосы мои завивались кольцами. Я убрала завиток со лба, поправляя волосы, как могла без зеркала. Потом я увидела впереди большое стеклянное окно и заторопилась к нему.
   Стекло было туманным от испарений, но все же давало тусклое отражение, в котором я увидела свое горящее от волнения лицо с широко-распахнутыми глазами, выглядевшее, впрочем, вполне прилично. Однако мои волосы, пользуясь возможностью, выбились из-под шпилек и беспорядочно вились в разные стороны в совершенном подобии кудрей медузы. Я нетерпеливо выдернула шпильки и стала убирать кудри.
   Внутри помещения была женщина, склонившаяся над прилавком. Там были еще три ребенка, и я уголком глаза увидела, как она оторвалась от своего дела и стала что-то выговаривать детям, замахиваясь сумочкой на мальчика, который баловался с веточками аниса в стоящем на полу ведре с водой.
   Это была аптекарская лавка, взглянув вверх, я прочла название, "Хоу", и ощутила еще одно чувство узнавания. Я покупала здесь травы во время нашего короткого пребывания в Эдинбурге. Украшение окна с тех пор немного изменилось, в нем была выставлена банка с подкрашенной водой, в которой плавало нечто человекоподобное. Эмбрион свиньи или младенец бабуина; с прижатой к закругленному стеклу мордочкой, это существо, казалось, злобно смотрело на меня.
   - Ну, по крайней мере, я выгляжу лучше, чем ты! - пробормотала я, борясь с упорной прядью.
   Я выглядела так же лучше, чем женщина внутри лавки, решила я. Она закончила свои дела и с хмурым лицом складывала покупки в сумку. У нее был бледный вид городского жителя, лицо покрывали морщины, глубокие складки пролегли от носа к уголкам рта, брови были нахмурены.
   - Черт побери тебя, маленький крысеныш, - сердито выговаривал она мальчику, когда они с шумом вывалились из лавки, - сколько раз тебе говорить, чтобы ты держал руки в карманах?
   - Извините, - выступила я вперед, движимая непреодолимым любопытством.
   - Да?
   Оторвавшись от материнских наставлений, она равнодушно смотрела на меня. Вблизи она выглядела еще более изможденной. Углы ее рта были опущены, а рот запал - без сомнения, из-за отсутствия зубов.
   - Я не могу сдержать восхищения вашими детьми, - произнесла я со всем восхищением, которое смогла изобразить. Я любезно улыбнулась им. - Такие симпатичные ребятишки! Скажите, сколько им лет?
   Она отрыла рот, подтверждая отсутствие ряда зубов, несколько раз моргнула, потом заговорила.
   - О, ну, это очень мило с вашей стороны, мэм. Ага ... Вот Мэйсри, ей десять, - сказала она, кивая головой на старшую девочку, которая вытирала нос рукавом платья. - Джою восемь. Вытащи палец из носа, - прошипела она, затем повернулась и с гордостью провела рукой по головке младшей дочери, - и маленькая Полли, только что исполнилось шесть лет в мае.
   - Неужели? - я уставилась на женщину, выражая удивление. - Вам не дашь столько лет, чтобы иметь таких взрослых детей. Вы, должно быть, очень рано вышли замуж?
   Она стала прихорашиваться, улыбаясь
   - О, нет. Совсем не рано, мне было девятнадцать, когда родилась Мэйсри.
   - Удивительно, - сказала я, именно это и подразумевая. Я покопалась в кармане и дала каждому ребенку по пенни, которые они взяли с застенчивыми кивками благодарности.
   - Добрый день вам и вашей прекрасной семье, - сказала я женщине и ушла с улыбкой и взмахом руки на прощание.
   Девятнадцать лет, когда родилась старшая девочка, а Мэйсри сейчас было десять. Женщине было только двадцать девять лет. А я, благодаря хорошему питанию, гигиене и лечению зубов, не изможденная многочисленными родами и тяжелой физической работой, выглядела гораздо моложе ее. Я глубоко вздохнула и, откинув назад волосы, вошла в тень переулка Карфакс.
  
   Это был длинный извилистый переулок, и издательская лавка находилась в его конце. По обеим сторонам переулка располагались деловые конторы и сдаваемые в аренду квартиры, но я не видела ничего, кроме опрятной белой вывески рядом с дверью.
   "А. МАЛКОЛЬМ
   ПЕЧАТНИК И ПРОДАВЕЦ КНИГ"
   было написано на ней, и ниже "Книги, визитные карточки, брошюры, плакаты и т.д."
   Я протянула руку и коснулась черных букв. А. Малкольм. Александер Малкольм. Джеймс Александер Малкольм МакКензи Фрейзер. Вероятно.
   Еще минута, и я не выдержу. Я толкнула дверь и вошла.
   Впереди через всю комнату шел прилавок, имеющий проход с откинутой крышкой над ним на одном конце и стойку с несколькими полками, заполненными печатной продукцией, на другом. Плакаты и бланки всех сортов были прикреплены на противоположной стене, являясь, без сомнения, образцами производимой продукции.
   Дверь в соседнюю комнату была открыта, через нее виднелся угол печатной машины. И там, склонившись над ней и повернувшись ко мне спиной, стоял Джейми.
   - Это ты, Джорди? - спросил он, не оборачиваясь. Он был одет в рубашку и бриджи, и в руках держал какой-то маленький инструмент, которым он ковырял внутри пресса. - Долго же ты. Ты принес ...
   - Это не Джорди, - сказала я необычно тонким голосом. - Это я, - сказала я, - Клэр.
   Он очень медленно выпрямился. У него были длинные волосы, связанные в толстый хвост густого медного цвета. Я успела заметить, что лента, которой хвост был завязан, была зеленая, а потом он обернулся.
   Он молча уставился на меня. Дрожь пробегала по его горлу, когда он глотал, но, тем не менее, он ничего не говорил.
   Это было то же самое широкое приветливое лицо с темно-синими слегка раскосыми глазами, высокие плоские скулы викинга, длинный рот с приподнятыми уголками, словно он вот-вот улыбнется. Морщины вокруг глаз и рта стали, конечно, глубже. Немного изменился нос. Тонкая переносица утолщилась в результате старого, плохо излеченного перелома. Из-за этого он стал выглядеть более свирепым, подумала я, но зато вид надменной сдержанности почти исчез, и в его внешности появилось новое грубоватое очарование.
   Я вошла в открытую створку прилавка, видя только этот немигающий взгляд. Я откашлялась.
   - Когда ты сломал нос?
   Углы широкого рта немного приподнялись.
   - Через три минуты после того, как я последний раз видел тебя ... сассенах.
   В том, как он произнес это имя, было сомнение и вопрос. Нас разделял только фут пространства. Я осторожно протянула руку и коснулась тонкого шрама на месте перелома, белого на его бронзовой коже.
   Он вздрогнул и уклонился, как если бы между нами пробежала электрическая искра, спокойное выражение на его лице исчезло.
   - Ты настоящая, - прошептал он.
   Я полагала, что он и до этого был бледен. Но теперь все краски сбежали с его лица. Его глаза закатились, и он внезапно грохнулся на пол, сопровождаемый ливнем из бумаг и различных приспособлений, которые он смахнул с пресса. "Он упал вполне изящно для такого большого мужчины", - подумала я отстраненно.
   Это был просто обморок. Его веки затрепетали к тому времени, когда я встала на колени возле него и ослабила галстук на его шее. У меня не было сомнений, но, тем не менее, я расстегнула рубашку и посмотрела. Он, конечно, был там, маленький треугольный шрам прямо над ключицей, оставленный ножом Джонатана Рэндалла, эсквайра, капитана восьмого полка королевских драгун.
   Нормальный здоровый цвет возвращался на его лицо. Я сидела на полу, скрестив ноги и положив его голову на свое бедро. Его волосы были густыми и мягкими в моей руке. Наконец, глаза его открылись.
   - Неужели так плохо? - улыбаясь, спросила я, повторяя те самые слова, которые он сказал, держа мою голову на своих коленях, в день нашей свадьбы двадцать лет назад.
   - Плохо и еще хуже, сассенах, - ответил он, и рот его дернулся в подобии улыбки. Потом он резко сел и уставился на меня.
   - Боже, ты настоящая!
   - И ты тоже, - сказала я, поднимая голову, чтобы взглянуть на него. - Я д-думала, ты умер.
   Я хотела говорить спокойно, но голос предал меня. Слезы потекли из глаз, намочив грубую ткань его рубашки, когда он тесно прижал меня к себе.
   Я сотрясалась от плача, и только через некоторое время поняла, что он тоже дрожал, и по той же самой причине. Я не знаю, сколько мы сидели на пыльном полу, выплакивая в объятиях друг друга двадцатилетнюю тоску.
   Его пальцы судорожно зарылись в мои волосы, распустив прическу, так что пряди волос упали на шею. Вылетевшие заколки посыпались со стуком на пол, словно шарики града. Мои пальцы вцепились в его предплечья, со всей силой ухватившись за полотно рубашки, как будто я боялась, что он исчезнет, если не держать его крепко.
   Словно захваченный тем же страхом, он внезапно схватил меня за плечи и отстранил от себя, отчаянно глядя мне в лицо. Он протянул руку и стал водить ею по моему лицу, не обращая внимания на мои слезы и бегущий нос.
   Я громко хлюпнула носом, что, казалось, привело его в чувство, поскольку он отпустил меня и торопливо вытащил из рукава носовой платок, которым неуклюже вытер сначала мое лицо, потом свое.
   - Дай мне, - я схватила кусочек ткани и решительно высморкалась. - Теперь ты.
   Я вручила ему платочек и смотрела, как он сморкается с шумом, словно полузадушенный гусь. Я хихикнула, не удержавшись.
   Он тоже улыбнулся, вытирая слезы костяшками пальцев, неспособный отвести от меня взгляд.
   Внезапно я почувствовала, что не могу перенести нашу разъединенность и бросилась к нему. Он раскрыл руки как раз вовремя, чтобы подхватить меня. Я сжимала его изо всех сил, так что ребра его трещали, и он гладил мою спину, все повторяя и повторяя мое имя.
   Наконец, я смогла отпустить его и немного отодвинулась. Он мельком взглянул на пол меж своих ног и поморщился.
   - Ты что-то потерял? - спросила я с удивлением.
   Он взглянул на меня и смущенно улыбнулся.
   - Я уже боялся, что описался, но все в порядке. Я только сел на кувшин с элем.
   Действительно, лужа ароматной коричневой жидкости медленно растекалась из-под него. С тревожным писком я вскочила на ноги и помогла ему встать. После безуспешной попытки оценить ущерб, нанесенный ему элем сзади, он пожал плечами и расстегнул бриджи. Он спустил их на бедра, потом остановился и взглянул на меня, покраснев.
   - Все в порядке, - сказала я, и сильный румянец окрасил мои щеки. - Мы женаты.
   Тем не менее, я опустила глаза, чувствуя, что немного задыхаюсь.
   - По крайней мере, я так думаю.
   Он смотрел на меня долгое мгновение, потом улыбка изогнула его широкий мягкий рот.
   - Да, мы женаты, - сказал он, и, отпихнув ногой мокрые бриджи, шагнул ко мне.
   Я протянула руку, и удерживая его, и привлекая. Большего всего на свете я хотела прикоснуться к нему, но была необъяснимо застенчива. После стольких лет разлуки, как нам все начать сначала?
   Он тоже испытывал напряжение. Остановившись в нескольких дюймах от меня, он взял мою руку, поколебался мгновение, потом склонил голову, и его губы слегка коснулись моей ладони. Его пальцы нащупали серебряное кольцо и остановились там, держа его между большим и указательным пальцами.
   - Я никогда не снимала его, - быстро сказала я. Казалось важным, чтобы он знал об этом. Он слегка сжал мою руку, но не отпустил.
   - Я хочу ... - он замолчал, сглатывая и все еще держа мою руку. Его пальцы нашли и еще раз потрогали серебряное кольцо. - Я очень хочу поцеловать тебя, - сказал он тихо. - Я могу?
   Слезы стояли в моих глазах. Еще две слезинки, и они пролились; я чувствовала, как крупные круглые слезы текли по моим щекам.
   - Да, - прошептала я.
   Он медленно привлек меня к себе, держа мои руки у себя на груди.
   - Я давно не делал этого, - сказал он. Я видела надежду и страх в его синих глазах. Я взяла его дар и вернула ему в ответ свой.
   - Я тоже, - сказала я мягко.
   Он с нежностью обхватил мое лицо ладонью и прижал свой рот к моему.
   Я не знала, чего я ждала. Повторение яростной близости, сопровождавшей наше окончательное прощание? Я всегда помнила ее, часто переживая эти мгновения, не в силах ничего изменить. Бесконечные часы немного грубого обладания в темноте нашего брачного ложа? Я так жаждала их, пробуждаясь в поте и дрожи при воспоминании о них.
   Но теперь мы были незнакомцами, слегка соприкасаясь, отыскивая путь к взаимному сближению, медленно, осторожно ища и давая непроизнесенное согласие молчаливыми губами. Мои глаза были закрыты, и я знала, не глядя, у Джейми тоже. Мы просто боялись смотреть друг на друга.
   Не поднимая головы, он стал поглаживать меня, слегка нажимая, словно заново знакомился с моим телом. Наконец его рука двинулась вниз по моей руке и схватила мою правую ладонь. Его пальцы блуждали по ней, пока снова не нашли кольцо, и стали гладить его, ощущая переплетенное серебро горского узора, стертого со временем, но все еще различимого.
   Его губы сместились с моего рта к моим щекам и глазам. Я нежно гладила его спину, чувствуя сквозь рубашку отметины, которые я не могла видеть, следы старых шрамов, как мое кольцо, изношенные, но различимые.
   - Я видел тебя много раз, - сказал он, шепча мне на ухо теплым голосом. - Ты часто являлась мне. Когда я спал. Когда лежал в лихорадке. Когда я боялся и был так одинок, что думал, что умру. Когда я нуждался в тебе. Я всегда видел тебя, с улыбкой на губах и кудрями вокруг твоего лица, но ты никогда не разговаривала со мной и не прикасалась ко мне.
   - Я могу прикоснуться к тебе сейчас.
   Я потянулась и нежно провела рукой по его виску, щеке и подбородку. Моя рука скользнула ему на затылок под массу бронзовых волос, и он, наконец, поднял голову и взял в ладони мое лицо. Любовь пылала в его темно-синих глазах.
   - Не бойся, - сказал он нежно. - Теперь мы вместе.
  
   Вероятно, мы могли стоять вот так, глядя друг на друга, бесконечно, если бы не зазвенел дверной звонок. Я отпустила Джейми и, резко оглянувшись, увидела маленького тощего человека с растрепанными волосами, стоящего в дверях с открытым от удивления ртом. В одной руке он держал пакет.
   - А, это ты Джорди! Что тебя задержало? - сказал Джейми.
   Джорди ничего не ответил, уставившись подозрительно на своего работодателя, стоящего посреди лавки в одной рубашке без брюк; бриджи, ботинки и чулки разбросаны по полу, в объятиях хозяина я в помятом платье и с распущенными волосами. Узкое лицо Джорди строго нахмурилось.
   - Я ухожу, - сказал он с богатыми западно-горским акцентом. - Печать - это одно, и я здесь с вами, не сомневайтесь, но я принадлежу к Свободной церкви49, и мой отец принадлежал к ней, и мой дед. Работать на паписта - это одно, деньга паписта, не хуже других, да? - но работать на безнравственного паписта - это другое. Делайте, что угодно с вашей душой, человек, но если дело дошло до оргий в лавке - это слишком, вот что я вам скажу. Я ухожу!
   Он положил пакет на прилавок, развернулся и последовал к двери. Снаружи на башне Толбута50 стали бить городские часы. Джорди повернулся в дверях и с упреком взглянул на нас.
   - Даже еще полдень не настал! - сказал он. Дверь лавки захлопнулась за ним.
   Джейми некоторое время смотрел ему вслед, потом медленно осел на пол, хохоча так, что слезы выступили на его глазах.
   - Даже полдень еще не настал! - повторял он, отирая слезы со щек. - О, Боже, Джорди!
   Он раскачивался взад и вперед, обхватив колени руками.
   Я тоже не смогла сдержать смех, хотя была немного встревожена.
   - Я не хотела доставлять тебе неприятности, - сказала я. - Ты думаешь, он вернется?
   Он вздохнул и вытер лицо полой рубашки.
   - О, да. Он живет через дорогу, в переулке Уикхэм. Я навещу его попозже ... и объясню, - сказал он. Он поглядел на меня и добавил: - Бог знает как!
   Некоторое время казалось, что он снова собирается рассмеяться, но он подавил импульс и встал.
   - У тебя есть запасные бриджи? - спросила я, поднимая мокрые брюки и расстилая их на прилавок для просушки.
   - Да, наверху. Подожди немного.
   Он протянул к тумбе под прилавком длинную руку и вытащил табличку, на которой было написано "ВЫШЕЛ". Повесив ее снаружи на дверь, он запер ее и повернулся ко мне.
   - Ты поднимешься наверх со мной? - он приглашающе согнул руку, глаза его блестели. - Если ты не считаешь это безнравственным?
   - Почему бы и нет? - сказала я. Смех готов был вырваться наружу, искрясь в крови, как пузырьки в шампанском. - Ведь мы женаты, не так ли?
   Верхний этаж состоял из двух комнат, находящихся по обе стороны от лестничной площадки, и маленького туалета. Задняя комната, без сомнения, предназначалась для хранения печатной продукции, дверь была приоткрыта, и я могла видеть деревянные ящики с книгами, высокие связки брошюр, аккуратно перевязанные бечевкой, бочонки со спиртом и чернильным порошком, сваленные кучей железки, как я полагала, запасные части к печатной машине.
   Передняя комната была скудной, как келья монаха. В ней был комод с глиняным подсвечником на нем, умывальник, табурет и узкая кровать, не шире походной раскладушки. Я выдохнула, только теперь поняв, что задерживала дыхание. Он спал один.
   Быстрый взгляд вокруг подтвердил, что в комнате нет никаких признаков присутствия женщины, и мое сердце снова забилось ровно. Совершенно очевидно, что здесь никто не жил, кроме Джейми. Он отодвинул занавеску в углу, и там на нескольких крючках висели пара рубашек, пальто, длинный жилет серого цвета, серый плащ и сменные бриджи, за которыми он пришел.
   Он повернулся ко мне спиной, пока заправлял рубашку и застегивал бриджи, и я могла видеть неловкость в напряженной линии его плеч. Я чувствовала такую же напряженность в моих плечах. Отойдя от потрясения нашей встречи, мы стали стесняться. Я увидела, как плечи его распрямились, и он повернулся ко мне. Истерический смех оставил нас, и слезы тоже, хотя их следы еще оставались на его лице так же, как и на моем.
   - Очень рад видеть тебя, Клэр, - сказал он мягко. - Я думал, что я никогда ... ладно.
   Он слегка пожал плечами, словно льняная рубашка жала ему в плечах. Он сглотнул, потом прямо посмотрел на меня.
   - Ребенок? - спросил он. Все, что он чувствовал, отражалось на его лице - упорная надежда, отчаянный страх, и борьба, чтобы сдерживать оба чувства.
   Я улыбнулась и протянула руку.
   - Подойди сюда.
   Я много думала, что мне взять с собой, если мое путешествие удастся. Учитывая предыдущие проблемы с обвинением в колдовстве, я была очень осторожна. Но было нечто, что я должна была обязательно взять с собой, несмотря на любые последствия, если кто-нибудь увидит это.
   Я потянула его, заставив сесть рядом со мной на кровать, и вынула из кармана маленький прямоугольный пакет, который я с любовью собирала в Бостоне. Я сняла водонепроницаемое покрытие и дала содержимое пакета ему в руки.
   - Вот, - сказала я.
   Он взял их, осторожно, словно брал незнакомое и возможно опасное вещество. Фотографии некоторое время лежали на его ладонях, как в рамке. Круглое лицо новорожденной Брианны на верхнем снимке было безмятежно, крошечные кулачки сжаты на одеяльце, раскосые глаза закрыты, маленький ротик открыт во сне.
   Я взглянула ему в лицо, оно было абсолютно бледное от шока. Он прижал фотографии к груди, не двигаясь, уставившись широко открытыми глазами, словно был пронзен арбалетным болтом - и я полагала, что именно так он себя чувствовал.
   - Это отправила твоя дочь, - сказала я. Я повернула его бледное лицо к себе и нежно поцеловала его в губы. Это вывело его из транса, он моргнул, и его лицо ожило.
   - Моя ... она ..., - его голос был хриплым от потрясения. - Дочь. Моя дочь. Она ... знает?
   - Да. Посмотри остальные.
   Я вытащила следующую фотографию из пачки, на которой была изображена Брианна, щедро украшенная кремом с ее первого торта ко дню рождения, с торжествующей улыбкой, показывающей все четыре зуба, и с триумфом размахивающая новым плюшевым зайцем над головой.
   Джейми издал слабый невнятный звук, и его пальцы ослабели. Я взяла пачку из его рук и стала давать ему по одной карточке.
   Брианна в два года, коротышка в зимнем комбинезоне, щечки круглые и красные, как яблоки, волосы, словно легкое облачко, высовываются из-под капюшона.
   Бри в четыре, волосы гладкие, блестящие, одно колено положено на другое, улыбка, предназначенная для фотографа. Чинная воспитанная девочка в белом переднике.
   Пять лет. Гордо держит свою первую коробку с завтраком в ожидании школьного автобуса.
   - Она не позволила мне пойти с ней, она хотела пойти одна. Она очень смелая, ничего не б-боялась ...
   Слезы душили меня, когда я объясняла ему, показывая фотографии, которые выпадали из его рук и скатывались на пол, когда он брал новую.
   - О, Боже! - сказал он, увидев фотографию, где Бри было десять лет. Она сидела на кухне на полу, обнимая Смоки, огромного ньюфаундленда. Эта фотография была цветная, и ее волосы сияли на фоне черной шерсти собаки.
   Его руки так сильно дрожали, что он не мог больше держать фотографии, и несколько последних снимков я показала ему сама. Взрослая улыбающаяся Бри с пойманной ею самой рыбиной на леске; Бри, стоящая задумчиво возле окна; Бри с покрасневшим лицом и растрепанными волосами оперлась на топор, которым она рубила дрова для камина. Снимки показывали ее лицо в различных проявлениях чувств, которые я могла схватить объективом. Но всегда то же самое лицо с длинным носом и широким ртом, с высокими и широкими скулами викинга и слегка раскосыми глазами - более тонкая, более изящная копия своего отца, мужчины, который сидел рядом со мной на кровати с кривящимися губами и слезами, текущими по его щекам.
   Он простер дрожащую руку над фотографиями, не касаясь их сияющей поверхности, потом повернулся ко мне и стал медленно клониться с удивительной грацией падающего высокого дерева. Он уткнулся лицом в мое плечо и совершенно затих, потрясенный до глубины души.
   Я прижала его к своей груди, обхватив руками его широкие напряженные плечи, и мои слезы падали на его голову, оставляя темные пятнышки на рыжих волосах. Я прижалась щекой к его макушке и шептала всякие утешающие глупости, словно он был Брианной. Мне пришла в голову мысль, что произошедшее сейчас, возможно, похоже на операцию - она уже проведена, повреждения устранены, но выздоровление все равно происходит болезненно.
   - Как ее зовут?
   Он поднял, наконец, лицо, вытирая нос рукавом. Он бережно собрал снимки и держал их так, словно боялся повредить их.
   - Как ты назвала ее?
   - Брианна, - сказала я гордо.
   - Брианна? - переспросил он, хмуро глядя на фотографии. - Какое ужасное имя для маленькой девочки!
   Я отшатнулась, пораженная таким откликом.
   - Совсем не ужасное! - выкрикнула я. - Это красивое имя, и кроме того, ты сам сказал назвать ребенка так! Что ты имеешь в виду, говоря, что это ужасное имя?
   - Я сказал назвать ее так?
   Он моргнул.
   - Разумеется! Когда мы ... когда мы ... когда я в последний раз видела тебя.
   Я крепко сжала губы, чтобы не расплакаться снова. Спустя некоторое время я взяла себя в руки и добавила:
   - Ты сказал назвать нашего ребенка именем твоего отца. Его звали Бриан, не так ли?
   - Да, я говорил.
   Казалось, улыбка вот-вот появится на его лице.
   - Да, - повторил он, - да, ты права. Только ... ну, я думал, что если это будет мальчик ...
   - И ты жалеешь, что она не мальчик?
   Я метнула на него сердитый взгляд и начала собирать разбросанные фотографии. Его руки легли на мои и остановили меня.
   - Нет, - сказал он, - конечно же, нет! - Его губы слегка искривились. - Но должен признаться, что все так неожиданно ... и она, и ты тоже, сассенах.
   Я мгновение сидела, не двигаясь, и смотрела на него. У меня были месяцы, чтобы подготовиться к встрече, и, тем не менее, у меня подгибались колени и крутило в животе. Для него же мое появление явилось совершенно неожиданным, неудивительно, что у него все смешалось в голове.
   - Полагаю, что так. Ты жалеешь, что я появилась? - спросила я, сглотнув. - Ты хочешь ... чтобы я ушла?
   Его руки так сильно сжали мои, что я вскрикнула. Поняв, что причинил мне боль, он ослабил хватку, но продолжал крепко держать их. Его лицо сильно побледнело. Он глубоко вдохнул и выдохнул.
   - Нет, - сказал он с некоторым подобием спокойствия. - Нет, я ... - он внезапно замолчал, сжав челюсти. - Нет, - повторил он снова очень твердо.
   Он сжал одной рукой мою руку, другой взял фотографии. Он положил их на колено и глядел на них, наклонив голову, так что я не могла видеть его лица.
   - БриАнна, - сказал он мягко. - Ты произносишь его неправильно, сассенах. Надо говорить БрИанна.
   Он произнес имя со странным горским переливом, делая ударение на первом слоге, второй же лишь еле обозначая. Брина.
   - Брина? - спросила я удивленно. Он кивнул, не отрывая глаз от снимков.
   - Брианна - это красивое имя, - произнес он.
   - Рада, что тебе нравится,- сказала я.
   Он поглядел не меня с улыбкой, скрытой в уголках его длинного рта.
   - Расскажи мне о ней, - он провел указательным пальцем по пухлой фигурке в зимнем комбинезоне. - Какая она была маленькая? Какое первое слово она произнесла?
   Он обнял меня, привлекая к себе, и я прижалась к нему. Он был большой и твердый и пах чистым бельем и чернилами, а также теплым мужским запахом, волновавшим меня, так как был хорошо мне знаком.
   - "Собака", - сказала я. - Это было ее первое слово, а второе было "Нет!"
   Улыбка расползлась по его лицу.
   - Да, они быстро учатся этому слову. Значит, ей нравятся собаки? - Он раздвинул карточки, найдя фотографию со Смоки. - Прекрасная собака. Какой породы?
   - Ньюфаундленд, - я наклонилась, вглядываясь в снимки. - Здесь есть еще одна со щенком, которого подарил ей мой друг ...
   Серый дневной свет уже начал затухать, и дождь уже некоторое время барабанил по крыше, когда наш разговор был прерван громким урчанием, возникшим под поясом моего платья от Джессики Гутенберг. Да, прошло много времени с того бутерброда с арахисовым маслом.
   - Голодная, сассенах? - спросил Джейми совершенно излишне, как подумала я.
   - Ну, да. Ты еще держишь какую-нибудь еду в верхнем ящике?
   Когда мы поженились, у меня появилась привычка держать немного еды под рукой, так как ему постоянно хотелось есть. И в верхнем ящике комода, где бы мы ни жили, всегда был набор рулетов, кексов или кусочки сыра.
   Он рассмеялся и потянулся.
   - Да, держу. Сейчас там ничего нет, кроме пары засохших лепешек. Лучше пойдем в таверну ...
   Счастливый вид от просмотра фотографий Брианны исчез, сменившись выражением тревоги. Он быстро взглянул в окно, где серость дня начала сменяться багрянцем заката, и его вид стал еще более тревожным.
   - Таверна! Христос! Я забыл про мистера Уилоуби!
   Он вскочил на ноги и с головой зарылся в ящики комода, прежде чем я успела что-то сказать. Появившись оттуда мгновение спустя с лепешками в одной руке и парой свежих чулок в другой, он бросил лепешки мне на колени, а сам сел на стул, торопливо натягивая чулки.
   - Кто такой мистер Уилоуби?
   Я откусила кусочек лепешки, рассыпая крошки.
   - Проклятие, - сказал он больше себе, чем мне, - я сказал, что приду за ним в полдень, но совсем забыл! Сейчас уже, наверно, четыре часа!
   - Да, я слышала, часы били недавно.
   - Проклятие! - повторил он. Толкнув ноги в башмаки с оловянными пряжками, он вскочил, схватив пальто с крючка, и остановился.
   - Ты идешь со мной? - спросил он с тревогой.
   Я облизала пальцы и встала, заворачиваясь в плащ.
   - Дикие лошади не остановят меня51, - уверила я его.
  
  25
  ВЕСЕЛЫЙ ДОМ
  
   - Кто такой мистер Уилоуби? - спросила я, когда мы остановились у выхода из переулка, выглядывая на мощеную улицу.
   - Э ... он мой партнер, - сказал Джейми, заботливо взглянув на меня. - Надень капюшон, идет дождь.
   Дождь шел довольно сильно, сплошной поток воды изливался на наши головы сверху и несся по сточным канавам, очищая улицы от мусора. Я глубоко вдохнула чистый влажный воздух, чувствуя возбуждение от непредсказуемости вечера и близости Джейми, высокого и сильного рядом со мной. Я нашла его. Я нашла его, и не имеет значение, какие неожиданности еще преподнесет жизнь, ничего не имеет значения. Я чувствовала себя беззаботной и неуязвимой.
   Я взяла его руку и сжала, он посмотрел вниз и улыбнулся мне, возвращая пожатие.
   - Куда мы идем?
   - В "Конец мира".
   Рев бегущей воды и шум дождя сделали беседу невозможной. Без дальнейших разговоров Джейми взял меня под локоть, поддерживая на скользких булыжниках, и мы направились вниз по Королевской миле. К счастью таверна под названием "Конец мира" была не более чем в ста ярдах от переулка, так что, несмотря на сильный дождь, плечи моего плаща лишь немного намокли, когда мы нырнули под низкую притолоку узкого входа.
   Теплый задымленный зал был переполнен людьми, которые зашли сюда в поисках убежища от непогоды. В зале было несколько женщин, сидящих на скамьях вдоль стены, но большинство посетителей были мужчинами. Тут и там сидели купцы в добротной одежде, но в основном, это были постоянные клиенты, различный сброд, состоящий из солдат, портовых крыс52, работников, подмастерьев, разбавленный для разнообразия пьяницами.
   При нашем появлении поднялись головы и раздались приветственные крики, а также звуки передвижений, когда нам освобождали место за одним из длинных столов. Ясно, что Джейми здесь хорошо знали. Несколько любопытных взглядов было брошено в мою сторону, но никто ничего не сказал. Завернувшись в плащ, я следовала за Джейми через переполненную таверну.
   - Нет, мистрис, мы не останемся, - сказал он молодой буфетчице, устремившейся к нам с ожидающей улыбкой. - Мы пришли за ним.
   Девушка закатила глаза.
   - О, да. Не прошло и полгода! Мать спустила его в подвал.
   - Да, я опоздал, - сказал Джейми извиняющимся тоном. - Меня задержало ... одно дело.
   Девушка взглянула на меня с любопытством, потом пожала плечами и улыбнулась Джейми.
   - О, ничего страшного, сэр. Гарри унес ему кружку бренди, и его с тех пор не слышно.
   - Да, бренди, - сказал Джейми смиренно. - Все еще не спит, не так ли?
   Он достал из кармана кожаный мешочек и извлек из него несколько монет, которые положил в протянутую руку буфетчицы.
   - Думаю, нет, - охотно ответила она, пряча деньги в карман. - Я слышала, как он недавно пел. Спасибо, сэр!
   Поклонившись, Джейми нырнул в дверь задней комнаты, пригласив меня жестом следовать за ним. За залом находилась небольшая кухня с закругленным потолком, над огнем в очаге кипел котел, по-видимому, с устричной похлебкой. Она пахла восхитительно, и я почувствовала, как мой рот наполнился слюной от ее густого аромата. Я надеялась, что мы сможем решить наши дела с мистером Уилоуби за ужином.
   Толстая женщина в замызганном платье стояла на коленях возле очага, толкая в огонь поленья. Она взглянула на Джейми и кивнула головой, но с колен не поднялась.
   Он поднял руку в ответ и подошел к маленькой дверце в углу. Вытащив болт, он толкнул дверь, за которой оказалась длинная темная лестница, ведущая вниз, очевидно, в самые недра земли. Далеко внизу мерцал свет, как если бы гномы добывали там алмазы.
   Плечи Джейми заполнили узкую лестничную площадку, закрывая мне обзор. Когда он спустился ниже, я смогла увидеть массивные дубовые стропила и ряд огромных бочек, стоящих на досках вдоль каменной стены.
   Единственный факел горел у подножия лестницы. Остальная часть подвала была погружена в сумрак, и его пещероподобные внутренности казались пустынными. Я прислушалась, но не услышала ничего, кроме приглушенного шума из таверны наверху. Абсолютно никакого пения.
   - Ты уверен, что он здесь?
   Я наклонилась, чтобы заглянуть за бочки, полагая, что любящий выпить мистер Уилоуби был побежден бренди и устроился там спать.
   - О, да, - голос Джейми был полон мрачного смирения. - Я думаю, маленький негодяй прячется. Он знает, что я не люблю, когда он пьет в общественных местах.
   Я подняла бровь, услышав это, но он шагнул в тень, бормоча что-то себе под нос. Подвал тянулся далеко, и я могла слышать, как он осторожно пробирался в темноте, еще долго после того, как он исчез из вида. Стоя в свете факела, я с интересом огляделась вокруг.
   Помимо бочек здесь были деревянные ящики, сложенные в центре помещения, возле странного вида стены пяти футов высотой, которая уходила далеко в темноту.
   Я слышала об этом сооружении, когда мы были в Эдинбурге двадцать лет назад с Его высочеством принцем Чарльзом, но, занятая другими делами, не смогла осмотреть его. В подвале находился остаток стены, построенной отцами города после сокрушительного поражения в битве при Флоддене53 в 1513 году. Придя к заключению - до некоторой степени правильному - что ничего хорошего не выйдет из отношений с англичанами, они построили стену, определяющую, как границу города, так и границу цивилизованного мира Шотландии. Очевидно, "Конец мира" и несколько таверн с подобными названиями были построены на этих остатках тщетных надежд шотландцев.
   - Проклятый маленький негодяй, - Джейми появился из тени с паутиной в волосах и хмурым выражением на лице. - Он, должно быть, за стеной.
   Повернувшись, он приставил ладони ко рту и что-то прокричал. Фраза прозвучала, как тарабарщина - даже не по-гэльски. Я заткнула одно ухо пальцем, сомневаясь, не пострадал ли мой слух во время перехода.
   Внезапно уголком глаза я поймала быстрое движение, которое заставило меня поднять голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как нечто ярко-голубое слетело с древней стены и врезалось Джейми в спину.
   Тот с грохотом повалился на пол, и я подбежала к упавшему телу.
   - Джейми! С тобой все в порядке?
   Распростертая фигура сделала ряд грубых гэльских замечаний и медленно села, потирая лоб, которым приложилась к полу. Нечто синее тем временем превратилось в фигуру очень маленького китайца, который пьяно хихикал, и желтое круглое лицо которого сияло от веселья и бренди.
   - Мистер Уилоуби, полагаю? - сказала я этому явлению, не спуская с него настороженного взгляда.
   Он, казалось, признал свое имя, потому что улыбнулся и энергично закивал головой, сузив глаза в блестящие щелочки. Он указал на себя пальцем, сказал что-то на китайском языке, потом подпрыгнул в воздух и сделал несколько задних сальто, вскочив в конце на ноги с триумфальным видом.
   - Чертова блоха.
   Джейми встал, осторожно вытирая ободранные руки о пальто. Быстрым движением он схватил китайца за воротник и дернул к себе.
   - Пошли, - сказал он, поставив человечка на лестничную ступеньку и решительно толкнув его сзади. - Нам нужно уходить, и быстро.
   В ответ фигурка в синем просто осела на ступеньку, словно мешок с бельем для стирки.
   - Он неплохой, когда трезвый, - объяснил мне Джейми извиняющимся голосом и забросил китайца на одно плечо. - Но ему нельзя пить бренди. Он страшный пьяница.
   - Понятно. И где же ты его нашел? - поинтересовалась я, следуя за Джейми вверх по лестнице и наблюдая, как косички мистера Уилоуби покачиваются, словно маятник метронома, на фоне серого пальто Джейми.
   - В доках.
   Но прежде чем он смог объяснить подробнее, дверь сверху открылась, и мы снова оказались на кухне. Крупная полная хозяйка, увидев наше появление, подошла к нам, неодобрительно раздувая щеки.
   - Мистер Малкольм, - начала она, хмурясь, - вы хорошо знаете, что вам здесь всегда рады, и вы также знаете, что я не привередливая женщина; это не годится, когда держишь такое заведение, как таверна. Но я вам уже говорила, что ваш желтый человечек не ...
   - Да, вы говорили, миссис Паттерсон, - прервал ее Джейми. Он порылся в кармане и вытащил монету, которую он с поклоном вручил хозяйке. - Я очень ценю ваше терпение. Больше такого не случится. Я надеюсь, - добавил он себе под нос. Он надел шляпу, еще раз поклонился госпоже Паттерсон и нырнул через низенькую дверь в главный зал.
   Наше возвращение снова вызвало отклик, на этот раз отрицательный. Люди замолчали или вполголоса ругались, из чего я сделала заключение, что мистер Уилоуби был здесь не самым популярным посетителем.
   Джейми прокладывал свой путь через толпу, которая неохотно расступалась. Я следовала за ним, не отставая, и старалась не встречаться ни с кем глазами, а также пыталась не дышать. Мне, непривычной к антисанитарным условиям восемнадцатого столетия, смрад множества немытых тел в ограниченном пространстве был невыносим.
   Около двери, однако, нам встретилось препятствие в лице миловидной молодой женщины, чье платье была гораздо ярче серой одежды владелицы таверны и ее дочери. Вырез же ее платья был гораздо ниже, и мне не представило большого труда определить род ее занятий. Она была поглощена кокетливой беседой с двумя подмастерьями, когда мы вышли из кухни. Но когда мы проходили мимо нее, она взглянула на нас и вскочила на ноги с пронзительным криком, опрокинув кружку эля.
   - Это он! - визжала она, указывая трясущимся пальцем на Джейми. - Грязный ублюдок!
   Ее глаза были не сфокусированы, и я поняла, что пролитый эль был не первой кружкой алкоголя, которую она выпила сегодня, хотя было еще довольно рано.
   Ее собутыльники заинтересовано уставились на Джейми, а молодая особа двинулась к нему, тыча пальцем в воздухе, как дирижер хора.
   - Он! Маленькая гнида, я говорю вам ... тот, который делал мне гнусные предложения!
   Я присоединилась к остальным, глядя на Джейми с интересом, но быстро поняла, что молодая женщина имела в виде не его, а ношу на его плече.
   - Вонючий кусок дерьма! - вопила она, обращаясь к синим шелковым шароварам мистера Уилоуби. - Скупердяй! Пьяница!
   Вид девического горя не оставил равнодушными ее дружков. Один из них, высокий большой парень, встал, сжав кулаки, и оперся на стол с глазами, блестящими от пива и агрессии.
   - Он, да? Пырнуть его ножом, Мэгги?
   - Даже не пытайся, парень, - коротко посоветовал ему Джейми, поправляя свою ношу. - Пей свое пиво, мы уходим.
   - Вот как? А ты сводник этого вшивого ублюдка, да? - парень гнусно фыркнул, обернувшись ко мне. - По крайней мере, твоя другая шлюха не желтая ... давай-ка глянем на нее.
   Он протянул руку и схватил край моего плаща, открывая низкий вырез платья от Джессики Гуттенберг.
   - Выглядит довольно розовой, - сказал его друг с очевидным одобрением. - Она везде такая?
   Прежде чем я смогла отойти, он схватился за шнуровку моего лифа. Не предназначенная для суровой жизни восемнадцатого столетия, непрочная ткань порвалась почти до талии, выявив довольно много моего розового тела.
   - Прекрати, ты, сукин сын! - Джейми развернулся со сверкающими глазами, свободная рука сжалась в кулак.
   - Кого ты обзываешь, ты, долговязая моча!
   Первый подмастерье, не имеющий возможности выбраться из-за стола, запрыгнул на него и бросился на Джейми, который ловко уклонился, позволив парню врезаться лицом в стену.
   Джейми сделал один гигантский шаг к столу и опустил кулак на голову второго парня, приложив того челюстью об стол, потом схватил меня за руку и вытащил на улицу.
   - Идем! - сказал он, с кряхтением поправляя сползающее тело китайца. - Они сейчас погонятся за нами.
   Они действительно погнались; я слышала крики позади нас, когда наиболее агрессивные элементы высыпали из таверны на улицу. Джейми свернул в темный узкий вход первого переулка, и мы с плеском пронеслись через грязь и какие-то помои, нырнули под арку и побежали по другой вьющейся дорожке, которая, казалось, вела через самые трущобы Эдинбурга. Промелькнули темные стены, треснутые деревянные двери, и, завернув за угол, мы ввалились в маленький двор, где остановились отдышаться.
   - Что ... ради Бога ... он сделал? - выдохнула я.
   Я не могла вообразить, что маленький китаец мог сделать такой здоровой и распутной девице, как Мэгги. Судя по ее виду, она могла раздавить его, как муху.
   - Ну, это все ноги, - объяснил Джейми, поглядев на мистера Уилоуби с видом смиренного раздражения.
   - Ноги? - я невольно взглянула на ноги маленького китайца, одетые в аккуратные тапочки из черного сатина на войлочной подошве.
   - Не его, - сказал Джейми, поймав мой взгляд. - Женские.
   - Каких женщин? - спросила я.
   - Ну, пока только ноги шлюх, - ответил он, глядя через арку в поисках преследователей, - но нельзя сказать, что он не будет пытаться дальше. Никаких гарантий, - пояснил он коротко. - Он язычник.
   - Понятно, - сказала я, хотя ничего не поняла. - Что ...
   - Они там! - крик в дальнем конце переулка прервал мой вопрос.
   - Проклятие, я думал, они прекратят погоню. Давай, сюда!
   Мы бросились вниз по переулку, назад на Королевскую милю, пробежали немного вниз по улице и снова нырнули в переулок. Я слышала крики сзади нас на главной улице, Джейми схватил меня за руку и втащил через ворота во двор, заставленный бочонками, тюками и ящиками. Он быстро осмотрелся, потом поднял безвольное тело мистера Уилоуби и сбросил его в большую бочку, заполненную мусором. Задержавшись на мгновение, чтобы накинуть на голову китайца кусок тряпки, он потянул меня в сторону фургона, нагруженного ящиками, и усадил меня на землю рядом с собой.
   Я задыхалась от непривычных физических упражнений, и сердце мое сильно стучало, подгоняемое адреналином. Лицо Джейми раскраснелось от холода и возбуждения, волосы его растрепались, но дышал он совершенно ровно.
   - С тобой всегда происходит такое? - спросила я, прижимая руку к груди в тщетном усилии заставить мое сердце успокоиться.
   - Не всегда, - ответил он, выглядывая из-за фургона в поисках погони.
   Эхо от бегущих ног ослабевало, и, наконец, вообще исчезло, и, если бы не стук дождя по ящикам, стало бы совсем тихо.
   - Они пробежали мимо. Но нам лучше посидеть здесь на всякий случай.
   Он спустил вниз ящики для меня и потом для себя, и сел, вздыхая, откидывая волосы со лба одной рукой.
   Он криво усмехнулся мне.
   - Мне жаль, сассенах. Я не подумал, что будет так ...
   - Много событий? - закончила я за него, улыбнувшись в ответ, и вытащила платочек, которым вытерла нос. - Все в порядке, - я посмотрела на бочку, из которой доносились шорохи, свидетельствующие о том, что мистер Уилоуби стал приходить в более или менее сознательное состояние. - Э ... как ты узнал про ноги?
   - Он сам сказал. Он любит выпить, ты знаешь, - объяснил он, взглянув на бочку, в которой лежал его компаньон. - И когда он напивается, он начинает говорить о женских ногах и обо всех этих ужасных вещах, которые он хотел бы сделать с ними.
   - Какие ужасные вещи можно сделать с ногами? - спросила я, сильно заинтригованная, - Уверена, возможности здесь ограничены.
   - Нет, - сказал Джейми мрачно. - Но это не то, о чем можно говорить в общественном месте.
   Тихое монотонное бормотание раздалось из бочки позади нас. Трудно было понять, о чем он говорит, но судя по интонации, мистер Уилоуби о чем-то спрашивал.
   - Заткнись, ты, глиста, - грубо прикрикнул Джейми. - Еще слово, и я сам пройдусь по твоему лицу, посмотрим, как тебе это понравится.
   Раздалось пронзительное хихиканье, и бочка затихла.
   - Он хочет, чтобы кто-то ходил по его лицу? - спросила я.
   - Да. Ты, - ответил Джейми коротко. Он с извинением пожал плечами и еще сильнее покраснел. - У меня не было времени, сказать ему, кто ты.
   - Он говорит по-английски?
   - О, да, немного, но мало кто его понимает. Я в основном разговариваю с ним по-китайски.
   Я уставилась на него.
   - Ты говоришь на китайском языке?
   Он пожал плечами, наклонив голову со слабой улыбкой.
   - Ну, я говорю по-китайски примерно так же, как мистер Уилоуби говорит по-английски, но у него нет большого выбора, так что он учит меня.
   Мое сердце постепенно возвращалось к нормальному ритму, и я прислонилась к боку фургона, натянув пониже капюшон.
   - Где он получил это имя "Уилоуби"? - спросила я.
   И хотя китаец меня интересовал, мне больше хотелось знать, каким образом почтенный эдинбургский печатник заимел с ним дела, но я колебалась, боясь совать нос в жизнь Джейми. Только что вернувшись из мертвых - или из ситуации, равной этой - я не могла требовать отчета обо всех подробностях его жизни. По крайне мере, прямо сейчас.
   Джейми утер нос рукой.
   - Ну, его настоящее имя Ю Тиен Го. Он говорит, что оно означает "прислоняться к небесам".
   - Слишком трудно выговорить для шотландцев?
   Зная ограниченность большинства шотландцев, я не удивилась, что они не были склоны пускаться в незнакомые лингвистические воды. Джейми, с его даром к языкам, был генетической аномалией.
   Он улыбнулся, блеснув в темноте белыми зубами.
   - Нет, не совсем так. Если произнести его имя чуточку по-другому, получится очень грубое гэльское ругательство. Я подумал, что Уилоуби будет лучше.
   - Понятно.
   Я подумала, что при данных обстоятельствах, мне не следует выяснять, какое же это гэльское ругательство. Я оглянулась, все было тихо.
   Джейми увидел мой жест и поднялся, кивая.
   - Да, мы можем идти; парни, наверно, уже вернулись в таверну.
   - Разве мы не должны пройти мимо "Конца мира", возвращаясь в лавку? - спросила я с сомнением. - Или есть другой путь?
   Уже полностью стемнело, и мысль, пробираться назад через помойки и грязь задних дворов, меня не прельщала.
   - А ... нет. Мы не пойдем в лавку.
   Я не смотрела в его лицо, но в его поведении определенно чувствовалось напряжение. Вероятно, у него есть еще одно место жительства в городе? Я почувствовала в душе пустоту, комната над лавкой была скорее кельей монаха, но, возможно, у него был дом в другом месте, где ... жила его семья. В печатной лавке у нас не было времени прояснить этот вопрос. Я совершенно не знала, как он жил эти двадцать лет, и что он делает сейчас.
   Однако он явно был рад - если не сказать больше - видеть меня, и его озабоченный вид скорее относился к своему пьяному товарищу, чем ко мне.
   Он склонился над бочкой и что-то произнес на китайском языке с шотландским акцентом. Это были самые странные звуки, которые я когда-либо слышала. Скорее визг настраиваемой волынки, подумала я, забавляясь происходящим.
   Что бы он ни сказал, мистер Уилоуби ответил многоречиво, прерывая себя хихиканьем и фырканьем. Наконец, китаец появился из бочки; его маленькая фигура вырисовалась в свете отдаленного фонаря. Он довольно ловко спрыгнул на землю и распростерся у моих ног.
   Принимая во внимание, что Джейми сказал мне о ногах, я быстро отступила назад, но Джейми положил успокаивающую ладонь на мою руку.
   - Все в порядке, сассенах, - сказал он. - Он только просит извинения за непочтительность, проявленную к тебе ранее.
   - О, хорошо.
   Я с сомнением посмотрела на мистера Уилоуби, который что-то быстро говорил в землю под своим носом. Растерявшись, я наклонилась и похлопала его по голове. Очевидно, я поступила правильно, так как он быстро вскочил на ноги и поклонился мне еще несколько раз, пока Джейми с нетерпением не приказал ему остановиться, и мы двинулись назад к Королевской миле.
   Здание, к которому Джейми привел нас, пряталось в маленьком переулке выше церкви Каннонгейт-кирк, или около четверти мили выше дворца Холируд. Я увидела горящие фонари у входа во дворец и слегка задрожала. Мы жили в нем с Чарльзом Стюартом почти пять недель в победоносный период его короткой карьеры. Здесь же умер дядя Джейми, Колам МакКензи.
   Дверь после громкого стука Джейми открылась, и все мои мысли о прошлом исчезли. Женщина, которая, держа свечу, вглядывалась в темноту, была темноволосой, миниатюрной и изящной. Увидев Джейми, она вскрикнула от радости, обняла его и поцеловала в щеку. Мой желудок болезненно сжался, но потом я успокоилась, услышав, что он обратился к ней, как "Мадам Жанна". Так не называют жену и так не обращаются - я надеялась - к любовнице.
   Однако в женщине было что-то такое, что заставило меня ощутить неудобство. Она определенно была француженкой, но по-английски говорила хорошо - и неудивительно, ведь Эдинбург был морским портом и довольно космополитичным городом. Она была одета пристойно, богато и со вкусом в платье из тяжелого шелка, однако на ее лице было больше румян и пудры, чем у обычной шотландки. Меня же встревожило выражение лица, с которым она смотрела на меня - хмурое, с очевидным чувством неприязни.
   - Месье Фрейзер, - сказала она, прикоснувшись к плечу Джейми с видом собственницы, что мне совершенно не понравилось. - Могу я поговорить с вами конфиденциально?
   Джейми, вручавший свое пальто девице, которая тоже вышла нас встречать, бросил быстрый взгляд на меня и сразу же прочитал ситуацию.
   - Конечно, мадам Жанна, - сказал он вежливо, выдвигая меня вперед. - Но сначала ... позвольте представить вам мою жену, мадам Фрейзер.
   Мое сердце на мгновение замерло и забилось вновь с такой силой, что я была уверена, в маленькой прихожей его было слышно всем. Глаза Джейми встретились с моими, и он улыбнулся, сжав пальцы на моей руке.
   - Ваша ... жена? - Я не могла сказать, удивление или ужас преобладали в лице мадам Жанны. - Но месье Фрейзер ... вы привели ее сюда? Я думала ... привести сюда женщину ... нельзя оскорблять наших девочек, но если это ваша жена ...
   Она замолчала с некрасиво открытым ртом, показывая несколько гнилых коренных зубов. Потом внезапно успокоилась, и склонила голову в мою сторону, пытаясь выглядеть приветливой.
   - Бонсуар, мадам.
   - Добрый вечер, мадам, - ответила я вежливо
   - Моя комната готова, мадам Жанна? - спросил Джейми. Не дожидаясь ответа, он двинулся к лестнице, ведя меня за собой. - Мы проведем здесь ночь.
   Он оглянулся на мистера Уилоуби, который вошел следом за нами. Китаец уселся на пол, и сидел с мечтательным выражением на маленьком плоском лице, заливая пол стекающей с одежды водой.
   - Э ...?
   Джейми сделал легкий вопросительный кивок в направлении мистера Уилоуби, глядя на мадам Жанну, приподняв брови. Она некоторое время смотрела на маленького китайца, как бы изумляясь, откуда тот появился, потом, опомнившись, резко хлопнула в ладоши, подзывая девушку.
   - Посмотри, пожалуйста, Полина, свободна ли мадемуазель Луиза, - сказала она. - А потом принеси горячей воды месье Фрейзеру и его ... жене.
   Последнее слово она произнесла с каким-то недоверчивым изумлением, как если бы все еще не могла поверить в это.
   - О, еще одно, если будете так добры, мадам, - Джейми перегнулся через перила, улыбаясь ей. - Моей жене нужно новое платье; с ее гардеробом произошел несчастный случай. Могли бы вы достать что-нибудь подходящее к утру? Спасибо, мадам Жанна. Бонсуар!
   Я не разговаривала, следуя за ним через четыре пролета закручивающийся лестницы на последний этаж. Я была слишком занята мыслями, мой ум был в смятении. "Сводник", - назвал его парень в таверне. Но, разумеется, это было только ругательством - такая вещь была абсолютно не возможна. Не возможна для Джейми Фрейзера, которого я знала, поправилась я, глядя на широкие плечи, обтянутые темно-серой саржой. А для этого мужчины?
   Я не представляла, чего я ожидала, но комната оказалась весьма обычной, маленькой и чистой - что было не совсем обычно - снабженная табуретом, простой кроватью и комодом, на котором стоял тазик, кувшин и глиняный подсвечник со свечой, которую Джейми тут же зажег от принесенной с собой тоненькой свечки.
   Он небрежно сбросил влажное пальто на табурет и, сев на кровать, стал стаскивать мокрые башмаки.
   - Боже, - сказал он, - я умираю от голода. Надеюсь, повар еще не лег спать.
   - Джейми ... - сказала я.
   - Снимай плащ, сассенах, - сказал он, заметив, что я еще стою возле двери, - ты промокла.
   - Да. Хорошо ... - я сглотнула, потом продолжила. - Есть нечто, что я хотела бы ... э ... Джейми, почему у тебя постоянная комната в борделе? - выпалила я.
   Он потер подбородок, выглядя слегка смущенным.
   - Мне жаль, сассенах, - сказал он. - Я знаю, что было неправильно приводить тебя сюда, но это единственное место, где мы можем быстро решить проблему с твоим платьем, не говоря уже о горячем ужине. А потом нужно было пристроить мистера Уилоуби туда, где он не вляпается в неприятности, и поскольку мы все равно уже здесь ... ну, - он поглядел на кровать, - здесь намного удобнее, чем на моем топчане в лавке. Но, возможно, это была плохая идея, мы можем уйти, если тебе ...
   - Нет, я не возражаю, - прервала я его. - Вопрос в том, почему у тебя комната в борделе? Ты здесь постоянный клиент ...
   - Постоянный клиент? - он смерил меня взглядом, приподняв брови. - Здесь? Боже, сассенах, что ты обо мне думаешь?
   - Черт побери, если я знаю, - ответила я. - Именно поэтому я и спрашиваю. Ты собираешься отвечать на мой вопрос?
   Он уставился на свои ноги, одетые в чулки, шевеля пальцами. Наконец, он взглянул на меня и спокойно сказал:
   - Да, я отвечу. Я не клиент Жанны, но она мой клиент ... и очень хороший. Она держит комнату для меня, потому что мне часто приходится задерживаться допоздна по делам, и мне нужно место, куда я могу прийти в любое время, и где меня всегда ждут кровать и еда. Комната - часть моего соглашения с ней.
   Оказывается, я задерживала дыхание, теперь я наполовину выдохнула.
   - Хорошо, - сказала я. - Тогда у меня возникает следующий вопрос. В каком же деле могут вместе участвовать владелица борделя и печатник?
   Нелепая мысль, что он, возможно, печатает для мадам Жанны рекламные проспекты, мелькнула в моей голове, мелькнула и тут же исчезла.
   - Ну, - медленно проговорил он. - Нет. Я не думаю, что это правильный вопрос.
   - Что?
   - Нет.
   Одним скользящим движением он вскочил с кровати и оказался рядом со мной достаточно близко, чтобы я смогла разглядеть его лицо. У меня возникло настойчивое желание сделать шаг назад, но я не сделала - в значительной мере потому, что было некуда.
   - Вопрос в том, сассенах, зачем ты вернулась? - сказал он тихо.
   - Это дьявольски трудный вопрос для меня! - мои ладони прижимались к грубому дереву двери. - А как ты думаешь, черт тебя побери, почему я вернулась?
   - Я не знаю, - бархатный шотландский голос казался холодным, но даже в тусклом свете я могла видеть, как быстрый пульс бился в расстегнутом вороте его рубашки.
   - Ты пришла, чтобы снова стать моей женой? Или только чтобы рассказать о дочери?
   Как если бы почувствовав, что его близость нервирует меня, он внезапно развернулся и подошел к окну.
   - Ты мать моего ребенка ... и за это одно, я должен тебе мою душу ... за то, что я знаю, что моя жизнь была не напрасна.
   Он снова повернулся ко мне, глядя мне в лицо пристальным взглядом синих глаз.
   - Но прошло много времени с тех пор, сассенах, когда мы с тобой были единым целым. У тебя была своя жизнь там ... а у меня своя жизнь здесь. Ты не знаешь о том, что я делал, кем я был. Ты пришла сейчас, потому что хотела ... или потому что думала, что должна?
   Мое горло сжал спазм, но я встретила его взгляд.
   - Я пришла сейчас, потому что раньше ... я думала, что ты мертв. Я думала, ты умер в Каллодене.
   Он опустил взгляд на подоконник и взял с него щепку.
   - Да, я понимаю, - сказал он мягко. - Ну, ... я хотел умереть, - он улыбнулся без всякого веселья, продолжая глядеть не щепку. - Я пытался.
   Он снова взглянул на меня.
   - Как ты узнала, что я не умер? Откуда узнала, где найти меня?
   - Мне помогли. Молодой историк по имени Роджер Уэйкфилд нашел записи и по ним отследил тебя в Эдинбурге. А когда я увидела надпись "А.Малкольм", я знала ..., я подумала, что это мог быть ты, - закончила я, запинаясь. Время для деталей еще придет.
   - Да, понимаю. И ты пришла. Но все-таки ... зачем?
   Я уставилась на него, неспособная некоторое время говорить. Как если бы почувствовав потребность в воздухе, он стал возиться с задвижкой ставен, потом толкнул их, наполовину открыв, и впустил в комнату шум бегущей воды и холодный свежий запах дождя.
   - Ты пытаешься сказать мне, что не хочешь, чтобы я осталась? - сказала я, наконец. - Потому что, если так ... Я имею в виду, что я знаю, что у тебя своя жизнь ... может быть, у тебя ... другие связи.
   Необычайно обострившимся слухом я могла слышать в доме приглушенные звуки активности даже за порывами бури и громким стуком моего сердца. Мои ладони были мокры, и я тайком вытерла их об юбку.
   Он повернулся от окна и изумленно уставился на меня.
   - Христос! - сказал он. - Не хочу, чтобы ты осталась?
   Его лицо теперь было бледно, а глаза неестественно блестели.
   - Я жаждал тебя двадцать лет, сассенах, - сказал он тихо. - Разве ты не знаешь это? Иисус!
   Ветер раздул пряди его волос, и он нетерпеливо отбросил их с лица.
   - Но я не тот человек, которого ты знала двадцать лет назад, не так ли? - он отвернулся с расстроенным жестом. - Мы знаем теперь друг друга хуже, чем когда поженились.
   - Ты хочешь, чтобы я ушла?
   Кровь стучала у меня в ушах.
   - Нет! - он бросился ко мне и сильно схватил за плечи, заставив меня невольно отступить. - Нет, - сказал он более спокойно. - Я не хочу, чтобы ты уходила. Я сказал тебе это, и это правда. Но ... я должен знать.
   Он склонил ко мне голову, и его лицо было полно тревожного ожидания.
   - Ты хочешь меня, сассенах? - прошептал он. - Ты примешь меня ... и рискнешь связаться с человеком, которым я стал, ради человека, которого ты знала?
   Я почувствовала глубокую волну облегчения, смешанного со страхом. Она пробежала от его рук на моих плечах до кончиков пальцев ног и заставила подогнуться колени.
   - Слишком поздно спрашивать об этом, - сказала я, дотрагиваясь до его щеки, где уже начала пробиваться щетина. Она пружинила под моими пальцами, как жесткий плюш. - Поскольку я уже рискнула всем, что имела. Но кем бы ты ни был сейчас, Джейми Фрейзер - да. Да, я хочу тебя.
   Пламя свечи пылало синим цветом в его глазах, когда он протянул ко мне руки, и я без слов ступила в его объятия. Я уткнулась лицом в его грудь, изумляясь ощущению его тела в своих объятиях, такого большого, такого твердого и теплого. Реального, после стольких лет тоски по призраку, которого я не могла коснуться.
   Освободившись через некоторое время, он посмотрел вниз на меня и коснулся очень нежно моей щеки. Он легко улыбнулся.
   - У тебя дьявольская смелость, да? Но ты всегда была такая.
   Я попыталась улыбнуться ему в ответ, но губы мои дрожали.
   - А что насчет тебя? Ты ведь не знаешь, какая я. Ты тоже не знаешь, что я делала эти двадцать лет. Я могу оказаться ужасной персоной, почем ты знаешь?
   Улыбка с его губ переместилась в глаза, осветив их весельем.
   - Могу предположить, что ты могла бы. Но знаешь ли, сассенах ... я думаю, что мне все равно.
   Я мгновение смотрела на него, потом издала глубокий вздох, который распорол еще несколько стежков на моем платье.
   - Мне тоже.
   Казалось абсурдным стесняться его, но я стеснялась. Вечерние приключения и его слова показали печальную действительность - двадцать одиноких лет, пролегших пропастью между нами, и неизвестное будущее, лежащее впереди. Сейчас мы пришли туда, где должны снова узнать друг друга и понять, остались ли мы теми же людьми, которые однажды были одной плотью и кровью - и сможем ли мы снова стать единым целым.
   Стук в дверь нарушил напряженную атмосферу. Вошла маленькая служанка с подносом. Она, застенчиво кивнув мне и улыбнувшись Джейми, сноровисто сервировала ужин - холодное мясо, горячая похлебка и теплый овсяный хлеб с маслом - потом также быстро разожгла огонь и оставила нас, пробормотав: "Доброго вечера вам".
   Мы медленно ели, разговаривая только на нейтральные темы; я рассказала, как добиралась от Крейг-на-дун до Инвернесса, и заставила его смеяться над историями о мистере Грэхеме и мастере Джорджи. Он, в свою очередь, рассказал мне о мистере Уилоуби, как он нашел маленького китайца, полуживого от голода и в стельку пьяного, лежащего за бочками в доках Бернтайланда, одного из портов вблизи Эдинбурга.
   Мы ничего не говорили о себе, но пока мы ели, я все больше становилась чувствительной к его телу, наблюдая его красивые длинные пальцы, когда он наливал вино или резал мясо, видя движения его мощного торса под рубашкой и изящную линию шеи, когда он наклонился, чтобы поднять упавшую салфетку. Несколько раз мне показалось, что я видела, как его пристальный взгляд задерживался на мне с таким же выражением - что-то вроде нерешительного желания - но он каждый раз быстро отводил глаза, прикрывая их, так что я не могла сказать, на что он смотрел и что чувствовал.
   Когда, наконец, ужин закончился, нами владела одна и та же мысль. И неудивительно, учитывая место, в котором мы оказались. Дрожь страха и предвкушения пробегала по моему телу.
   Наконец, он выпил свой бокал, поставил его и прямо посмотрел на меня.
   - Ты ... - он остановился, сильно покраснев, но встретив мой взгляд, сглотнул и продолжил. - Ты ляжешь со мной? Я имею в виду, - заторопился он, - очень холодно, и мы оба промокли и ...
   - И здесь нет кресла, - закончила я за него. - Хорошо.
   Я вытащила свою руку из его ладони и пошла к кровати, чувствуя странное смешение неуверенности и возбуждения, отчего мое дыхание прерывалось.
   Он быстро снял бриджи и чулки, потом поглядел на меня.
   - Извини, сассенах; мне следовало бы подумать, что тебе нужно помочь со шнуровкой.
   "Итак, он не часто раздевал женщин", - подумала я невольно, и мои губы изогнулись в улыбке при этой мысли.
   - Ну, дело не в шнурках, - пробормотала я. - Если ты положишь руку сюда ...
   Я отложила в сторону плащ и повернулась к нему спиной, подняв волосы на затылке и обнажив шею.
   Некоторое время стояла озадаченная тишина. Потом я ощутила палец, двигающийся вдоль углубления моей спины.
   - Что это? - спросил он изумленным голосом.
   - Это называется застежка-молния, - сказала я, улыбаясь, хотя он не мог видеть меня. - Видишь, небольшое ушко вверху, возьмись за него и тяни прямо вниз.
   Зубцы молнии разъединились с приглушенным рвущимся звуком, и остатки платья от Джессики Гутенберг обвисли. Я вытащила руки из рукавов, позволив платью тяжело упасть у моих ног, и быстро, пока не потеряла смелость, повернулась к Джейми.
   Он дернулся назад, пораженный этим возникновением куколки из кокона. Потом моргнул и уставился на меня.
   Я стояла перед ним, имея на себе только башмаки и шелковые розовые чулки с подвязками. У меня было сильное желание схватить платье и прикрыться им, но я воспротивилась ему. Я выпрямила спину, подняла подбородок и ждала.
   Он не говорил ни слова. Его глаза мерцали в свете свечи, когда он шевелил головой, но у него была все та же способность скрывать свои мысли за непроницаемой маской.
   - Черт побери, ты скажешь что-нибудь? - спросила я, наконец, слегка дрожащим голосом.
   Его рот открылся, но ни одного слова не появилось оттуда. Он медленно покачал головой.
   - Иисус, - прошептал он, наконец. - Клэр ... ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.
   - Ты, - сказала я обвиняющим тоном, - теряешь свое зрение. Это, должно быть, глаукома, для катаракты ты слишком молод.
   Он рассмеялся немного нервно, и я увидела, что он действительно плохо видит - его наполненные слезами глаза влажно блестели. Он сильно мигнул и протянул ко мне руку.
   - Я, - сказал он с возмущением, - вижу, как ястреб. Иди ко мне.
   Немного неохотно, я взяла его руку и вышла из жалкого убежища, состоящего из остатков моего платья. Он, сидя на кровати, мягко привлек меня к себе, поставив между колен. Затем нежно поцеловал каждую грудь и положил голову между ними, обдавая теплым дыханием мою кожу.
   - Твои груди, как слоновая кость, - сказал он, произнося слово "груди" с сильным горским акцентом, который становился сильнее, когда он действительно волновался.
   - Только, чтобы увидеть их, такие полные, такие круглые ... Боже, я могу вечно держать на них мою голову. Касаться тебя, моя сассенах ... тебя с твоей кожей, словно белый бархат, твоего прекрасного стройного тела ...
   Он замолчал, и я могла чувствовать движение его горла, когда он сглатывал, его рука медленно двигалась вниз по изгибам моей талии и бедер, по выпуклостям моих ягодиц.
   О, Боже, - сказал он, все еще тихо. - Я не могу глядеть на тебя, сассенах, и не тянуть к тебе руки, не могу находиться рядом, и не хотеть тебя.
   Он поднял голову и поцеловал меня в грудь напротив сердца, затем его рука медленно скользнула вниз по мягкой округлости моего живота, слегка касаясь маленьких растяжек, оставленных рождением Брианны.
   - Ты не думаешь, что это ... некрасиво? - сказала я нерешительно, проводя ладонью по своему животу.
   Он улыбнулся мне с каким-то грустным видом, немного помедлил и задрал свою рубашку.
   - А ты? - спросил он.
   Шрам тянулся от середины бедра почти до самого паха, восемь дюймов беловатой неровной ткани. Я не смогла подавить резкий вздох при его виде и упала на колени.
   Я тесно прижалась щекой к его бедру, как если бы я могла помочь ему сейчас - если не могла помочь ему тогда. Я чувствовала под моими пальцами медленные глубокие удары крови в бедренной артерии - не более чем в дюйме от уродливого углубления скрученного шрама.
   - Он не пугает тебя, не вызывает отвращения, сассенах? - спросил он, гладя мои волосы. Я подняла голову и уставилась на него.
   - Конечно, нет!
   - Хорошо, - он протянул руку к моему животу, не отрывая взгляда от моих глаз. - И если у тебя есть шрамы от твоих собственных сражений, сассенах, - сказал он нежно, - они не пугают меня тоже.
   Он посадил меня на кровать рядом с собой и наклонился, чтобы поцеловать меня. Я скинула свои башмаки и подобрала под себя ноги, чувствуя тепло его тела. Мои руки нащупали пуговицы на горле его рубашки и завозились, расстегивая их.
   - Я хочу видеть тебя.
   - Ну, смотреть особенно не на что, сассенах, - сказал он с неуверенным смешком. - Но все, что есть, все твое - если ты хочешь.
   Он стянул рубашку через голову и бросил ее на пол, затем откинулся назад, опершись на вытянутые руки, показывая свое тело.
   Я совсем не знала, чего я ожидала, но вид его обнаженного тела прервал мое дыхание. Он оставался, конечно же, высоким и прекрасно сложенным, длинные кости были покрыты гладкими мускулами, сильными и элегантными. Он светился в пламени свечи, как если бы свет исходил изнутри его тела.
   Он, несомненно, изменился, но изменился незначительно, словно его поместили в духовку, где он покрылся твердой корочкой, Он выглядел так, словно и мускулы и кожа ужались и стали ближе к костяку, так что он выглядел более поджарым, и последний намек на его юношескую припухлость исчез без следа.
   Его кожа слегка потемнела и стала, в основном, бледно-золотистой, загорелая до бронзового цвета на лице и шее, светлея к низу до чисто белого с синими прожилками вен между бедер. Волосы на его лобке торчали густым рыжим кустом, и было совершенно очевидно, что он хотел меня, и очень сильно.
   Мои глаза встретились с его, и его губы внезапно изогнулись.
   - Я говорил тебе когда-то, что буду честным с тобой, сассенах.
   Я засмеялась, чувствуя в тоже время, как слезы жгут мои глаза, и поток запутанных эмоций затопил меня.
   - Я тоже.
   Я неуверенно потянулась к нему, и он взял мою руку. Сила и теплота его руки была так неожиданна, что я слегка дернулась. Потом я крепче сжала ее, и он встал на ноги, глядя мне в лицо.
   Мы стояли, не шевелясь, испытывая неловкость. Мы сильно чувствовали друг друга - а как же иначе? Это была довольно маленькая комната, и атмосфера в ней, словно статическим электричеством, была полна напряжением, таким интенсивным, что оно казалось видимым. У меня захолодело в животе от страха, подобного тому, который возникает на американских горках.
   - Ты боишься так же, как я? - наконец, сказала я голосом, звучащим хрипло, даже для моих собственных ушей.
   Он внимательно оглядел меня и приподнял одну бровь.
   - Не думаю, - сказал он. - У тебя гусиная кожа. Ты боишься, сассенах, или замерзла?
   - И то, и другое, - ответила я, и он рассмеялся.
   - Иди сюда, - сказал он. Он выпустил мою руку и нагнулся, чтобы откинуть одеяло.
   Я продолжала дрожать даже тогда, когда он скользнул под одеяло рядом со мной, хотя его тело было поразительно горячим.
   - Боже, ты совсем не замерз! - сказала я. Я повернулась к нему, и его тепло прокатилось по моей коже от головы до пят. Словно притянутая магнитом, я тесно прижалась к нему, все еще дрожа. Я почувствовала, как мои соски, напряженные и твердые, прижались к его груди, и испытала шок от прикосновения к его голой коже.
   Он засмеялся немного натянуто.
   - Нет, не замерз. Полагаю, я должен бояться, да?
   Его руки ласково обняли меня, и я прикоснулась к его груди, чувствуя, как сотни пупырышек возникают под кончиками моих пальцев среди рыжих вьющихся волос.
   - Когда мы боялись друг друга, - прошептала я, - в нашу первую брачную ночь, ты держал мои руки. Ты сказал, что будет легче, если мы будем касаться друг друга.
   Он издал тихий звук, так как мой палец коснулся его соска.
   - Да, я помню, - сказал он, слегка задыхаясь. - Боже, тронь меня еще раз.
   Его руки напряглись, прижимая меня к себе.
   - Дотронься до меня, - сказал он нежно, - и позволь мне трогать тебя, моя сассенах.
   Его рука обхватила мою грудь, сжимая ее и поглаживая, и она лежала в его ладони, тугая и тяжелая. Я продолжала дрожать, но сейчас он дрожал вместе со мной.
   - Когда мы венчались, - прошептал он, обдавая мою щеку теплым дыханием, - и я увидел тебя, такую красивую в белом платье ... я мог думать только о том, как мы останемся одни, и я смогу развязать шнуровку на нем и лечь с тобой, обнаженной, в кровать.
   - Ты хочешь меня теперь? - спросила я и поцеловала его в загорелую кожу в ямке над ключицей. Его кожа была слегка соленой на вкус, а его волосы пахли дровяным дымом и острым запахом мужчины.
   Он не ответил, но внезапно переместился, и я почувствовала его твердый член, вжавшийся в мой живот.
   Страх и желание заставили меня прижаться к нему. Да, я хотела его, мои груди болели, и мой живот сжимало от желания; непривычная скользкая влажность между ног открывала меня для него. Но таким же сильным, как вожделение, было желание, чтобы меня взяли силой, чтобы он овладел мною и подавил мои сомнения, взяв меня грубо и стремительно так, чтобы заставить меня забыться.
   Я могла чувствовать, что он также хотел этого, желание дрожало в его руках, сжимающих мои ягодицы, проявлялось в невольных подергиваниях его бедер, когда он резко останавливал себя.
   "Сделай это, - думала я, испытывая мучительные опасения. - Ради бога, сделай это сейчас же и не будь нежным!"
   Но я не могла произнести просьбу вслух. Я видела такую же жажду в его лице, но он тоже не мог ничего сказать. Было слишком рано, и в то же время слишком поздно для таких слов.
   Однако мы владели другим языком, и наши тела все еще помнили его. Я резко прижалась к нему бедрами и обняла, сильно сжав его ягодицы руками. Я подняла лицо, требуя поцелуя, в тот же самый момент, когда он резко наклонился, чтобы поцеловать меня.
   Мой нос столкнулся с его лбом с противным звуком. Из моих глаз щедро полились слезы, и я откатилась от него, закрыв лицо руками.
   - Ой!
   - Христос! Я причинил тебе боль, Клэр?
   Мигая сквозь слезы, я увидела его лицо, с тревогой наклонившееся надо мной.
   - Нет, - сказала я глупо, - хотя мой нос сломан.
   - Нет, не сломан, - сказал он, осторожно трогая мою переносицу. - Когда ломаешь нос, раздается такой отвратительный хруст, и кровь течет, как из зарезанной свиньи. Все в порядке.
   Я потрогала под носом, он был прав, крови не было. Боль тоже быстро прошла. Когда я поняла это, я также осознала, что мои ноги широко раздвинуты, а он лежит на мне, опираясь на свои руки, и его член слегка касается моего живота, на волосок от решительного момента.
   Я увидела, что в его глазах также появилось осознание этой близости. Ни один из нас не двигался, и мы едва дышали. Потом его грудь расширилась, когда он глубоко вздохнул. Он взял своей рукой обе мои руки и прижал их над моей головой. Я лежала под ним, вытянувшись, с беспомощно распростертым телом.
   - Дай мне свой рот, сассенах, - сказал он нежно и склонился ко мне. Его голова закрыла свет, и я ничего не видела, кроме тусклого мерцания и темного силуэта. Его губы прижались к моим, мягко касаясь, затем нажимая сильнее, и я открыла рот с легким вздохом. Его язык скользнул внутрь, ища мой язык.
   Я укусила его губу, и он вздрогнул, слегка отдернув голову.
   - Джейми, - сказала я ему в рот, ощущая теплое дыхание между нами. - Джейми!
   Это все что я могла сказать, но мои бедра толкнулись в его тело, раз-другой, настойчиво требуя насилия. Я повернула голову и укусила его в плечо.
   В глубине его горла раздался тихий звук, и он резко вошел в меня. У меня было узко и тесно, как у девственницы, и я вскрикнула, выгибаясь под ним.
   - Не останавливайся! - сказала я. - Ради Бога, не останавливайся.
   Его тело услышало меня и ответило на том же языке, его хватка на моих запястьях усилилась, и он стал яростно вонзаться в меня, доставая каждым ударом до самой матки.
   Потом он опустил мои запястья и почти упал на меня, прижав к кровати весом своего тела. Подсунув руки вниз, он крепко схватил мои бедра, удерживая меня неподвижной.
   Я хныкала и ерзала под ним, и он укусил меня в шею.
   - Не двигайся, - сказал он мне на ухо.
   Я не двигалась, потому что не могла. Мы лежали, прижавшись друг к другу, и дрожали. Я чувствовала удары сердца по моим ребрам, но не могла понять, чье сердце стучало, его или мое.
   Потом он двинулся во мне, совсем немного. Этого было достаточно; в ответ я забилась под ним и почувствовала, как судороги моей разрядки ударили его, схватили и освободили, призывая присоединиться ко мне.
   Он поднялся на обеих руках, выгнув спину и откинув голову назад, с закрытыми глазами и тяжелым дыханием. Потом очень медленно он наклонил голову и открыл глаза. Он поглядел на меня с невыразимой нежностью, и пламя свечи блеснуло на его мокрых то ли от пота, то ли от слез щеках.
   - О, Клэр, - прошептал он. - О, Боже, Клэр.
   И глубоко во мне началась его разрядка, он не двигался, только тело его сотрясалось, так что дрожали руки, на которые он опирался, и рыжие волосы трепетали в тусклом свете. Потом он опустил голову с рыдающим звуком, волосы закрыли его лицо, и он стал изливаться в меня, и каждое подергивание его плоти отзывалось эхом наслаждения внутри моего тела.
   Когда все закончилось, он еще долго лежал на мне неподвижный и тяжелый, как камень. Потом очень осторожно он сполз с меня, прижался головой к моей голове и остался лежать неподвижно, словно мертвый.
  
   Я, наконец, пошевелилась, выходя из глубокого оцепенения, и положила руку на место, где в основании его грудины бился медленный и сильный пульс.
   - Думаю, это похоже на езду на велосипеде, - сказала я.
   Моя голова мирно покоилась на его плече, а моя рука лениво играла с красно-золотыми завитками волос, в изобилии растущими на груди. - Ты знаешь, что на груди у тебя стало гораздо больше волос?
   - Нет, - ответил он сонно, - я обычно не считаю их. А что, у вело ... велосипеда много волос?
   Эти слова застали меня врасплох, и я рассмеялась.
   - Нет, - сказала я. - Я имела в виду, что мы, кажется, не разучились делать это.
   Джейми приоткрыл один глаз и посмотрел на меня задумчиво.
   - Было бы довольно странно забыть это, сассенах, - сказал он. - Я мог испытывать недостаток в практике, но я все же не потерял своих способностей.
   Некоторое время мы лежали тихо и неподвижно, чувствуя дыхание друг друга и остро ощущая каждое наше движение. Мы тесно прижались друг к другу, моя голова уютно лежала на его плече; его тело, теплое под моей рукой, незнакомое и знакомое одновременно, было территорией, которую мне предстояло снова открыть.
   Здание было солидно построено, и шум бури за окном заглушал почти все звуки в доме, но иногда снизу до нас смутно доносились звуки шагов и голоса, мужской смех или более высокий женский, полный профессионального флирта.
   Слыша это, Джейми неловко заерзал.
   - Возможно, лучше было повести тебя в таверну, - сказал он. - Только ...
   - Все в порядке, - заверила я его. - Хотя должна признаться, что из всех мест, где я полагала снова быть с тобой, я никогда не думала о борделе, - я поколебалась, не желая быть излишне настойчивой, но любопытство победило. - Ты ... э, ... не владелец этого места, Джейми?
   Он отодвинулся, уставившись на меня.
   - Я? Господь с тобой, сассенах, что ты думаешь обо мне?
   - А что же мне думать? - сказала я немного резко. - Не успеваю я увидеть тебя, как ты падаешь в обморок, а когда встаешь на ноги, тащишь меня в подозрительную таверну, откуда мы удираем через весь Эдинбург с ненормальным китайцем и оказываемся в борделе, владелица которого оказывается твоей очень хорошей знакомой, должна я добавить.
   Кончик его ушей порозовели, и он, казалось, разрывался между возмущением и смехом.
   - Потом ты стаскиваешь свою одежду, объявляешь себя ужасным человеком с преступным прошлым и тащишь меня в постель. Что, по-твоему, я могла подумать?
   Смех победил.
   - Ну, я не святой, сассенах, - сказал он, смеясь, - но я и не сводник.
   - Рада слышать, - сказала я, помолчала и добавила. - Ты собираешься сказать мне, кто ты, или мне придется перечислять все постыдные предположения, пока я не натолкнусь на правду?
   О, да? - сказал он, позабавленный моим предложением. - И какое же твое лучшее предположение?
   Я внимательно посмотрела на него. Он непринужденно развалился среди простыней, подложив одну руку под голову, и усмехался мне.
   - Хорошо, бьюсь об заклад, что ты не печатник, - сказала я.
   Усмешка стала шире.
   - Почему нет?
   Я сильно ткнула его в ребра.
   - Ты слишком поджарый. Большинство мужчин за сорок обрастают брюшком, а у тебя здесь нет и унции жира.
   - Это оттого, что мне некому готовить, - сказал он уныло. - Если все время питаться в таверне, то растолстеть довольно трудно. К счастью, видно, что ты питалась хорошо.
   Он похлопал меня по заду и ловко уклонился, смеясь, когда я стукнула его по руке.
   - Не пытайся отвлечь меня, - сказала я, обретая строгий вид. - По крайней мере, ты не заработал бы такие мускулы, горбатясь над печатным станком.
   - Ты когда-нибудь пробовала работать на нем, сассенах?
   - Нет, - я нахмурила брови. - Полагаю, что ты не занимаешься разбоем на дорогах?
   - Нет, - ответил он, ухмыляясь еще шире. - Подумай еще.
   - Хищение чужого имущества?
   - Нет.
   - Может быть, похищение людей с целью выкупа, - сказала я и стала загибать пальцы на руках, убирая предположения один за другим. - Карманное воровство? Нет. Пиратство? Нет, ты не смог бы, если не нашел способа преодолеть свою склонность к морской болезни. Ростовщичество? Едва ли.
   Я опустила руку и уставилась на него.
   - Ты был преступником, когда я последний раз видела тебя, но это, кажется, едва ли подходящий способ зарабатывать на жизнь.
   - О, я все еще преступник, - уверил он меня. - Меня только недавно судили.
   - Недавно?
   - Я провел несколько лет в тюрьме за измену, сассенах, - сказал он немного мрачно. - За восстание. Но это было давно.
   - Я знала.
   Его глаза расширились.
   - Ты знала?
   - Это и еще что-то, - ответила я. - Расскажу позже. Но оставим этот вопрос в стороне и вернемся к нашему рассмотрению - как ты зарабатываешь на жизнь сейчас?
   - Я печатник, - сказал он, широко ухмыляясь.
   - И преступник?
   - И преступник, - подтвердил он, кивая головой. - Я был арестован за подстрекательство к мятежу шесть раз за последние два года, и два раза арестовывалось мое помещение, но суд ничего не смог доказать.
   - А что случится, если однажды суд сможет доказать?
   - О, - сказал он, беззаботно махнув рукой, - позорный столб. Прибитие ушей. Телесное наказание. Заключение. Высылка. Что-то подобное, но не повешение.
   - Какое облегчение, - сказала я сухо, чувствуя легкую пустоту в душе. Я даже не пыталась представить себе, какой будет жизнь, когда я встречу его. Но сейчас я была озадачена.
   - Я предупреждал тебя, - сказал он. Веселое поддразнивание ушло, а его темно-синие глаза были серьезны и насторожены.
   - Да, предупреждал, - сказала я и глубоко вздохнула.
   - Ты теперь захочешь уйти? - он говорил вполне небрежно, но я видела, что его пальцы сжались на одеяле так, что суставы побелели, резко выделившись на фоне его загорелой кожи.
   - Нет, - сказала я и улыбнулась ему так весело, как могла. - Я не затем вернулась, чтобы один раз заняться с тобой любовью. Я пришла, чтобы быть с тобой ... если ты хочешь меня, - закончила я нерешительно.
   - Если я хочу тебя?!
   Он выпустил дыхание, которое задерживал, и сел на кровати, скрестив ноги и глядя на меня. Он взял мои руки и поместил между своими ладонями.
   - Я ... даже выразить не могу, что я почувствовал, когда дотронулся до тебя сегодня, сассенах, и понял, что ты настоящая, - сказал он. Его взгляд скользил по мне, и я почувствовала жар его тоски, и растворилась в нем. - Найти тебя ... и снова потерять ...
   Он остановился, горло его дергалась, когда он несколько раз сглотнул.
   Я коснулась его лица, проводя по прекрасной чистой линии его скулы.
   - Ты не потеряешь меня, - сказала я. - Никогда снова, - я улыбнулась, заправляя ему за ухо рыжую прядь. - Никогда, даже если я узнаю, что ты стал двоеженцем и пьяницей.
   Он вдруг резко дернулся, и я удивленно опустила руку.
   - Что?
   - Ну ..., - начал он и остановился. Он сжал губы и быстро взглянул на меня. - Только ...
   - Только что? Что еще ты не сказал мне?
   - Ну, печатать мятежные брошюры не так уж и выгодно, - сказал он в качестве объяснения.
   - Полагаю, что так, - сказала я, и сердце мое забилось в тревожном предчувствии. - Что еще ты делаешь?
   - Ну, я еще немного занимаюсь контрабандой, - сказал он извиняющимся тоном. - На берегу.
   - Контрабандой? - я выпучила глаза. - Какой контрабандой?
   - Ну, главным образом, виски, ром время от времени, немного французского вина и ткани.
   - Вот как! - сказала я.
   Части головоломки складывались вместе - мистер Уилоуби, эдинбургские доки и загадка нашего теперешнего окружения.
   - Так вот какая связь у тебя с этим местом - ты это имел в виду, когда говорил, что мадам Жанна - твой клиент?
   - Да, именно, - кивнул он головой. - Эта схема хорошо работает. Мы храним ликер из Франции в одном из подвалов внизу. Часть его мы продаем Жанне, другую часть она хранит, пока мы не погрузим его на корабль.
   - Хм. И взамен, - сказала я тактично, - ты, э ...
   Синие глаза сузились.
   - Ответ на то, что думаешь, сассенах, нет, - сказал он очень твердо.
   - О, неужели? - сказала я, чувствуя себя чрезвычайно довольной. - Читаешь мои мысли, не так ли? И о чем же я думаю?
   - Ты думаешь, получаю ли иногда я свою плату натурой, да?
   Он приподнял одну бровь, глядя на меня.
   - Допустим, - согласилась я. - Впрочем, это не мое дело.
   - О, не твое?
   Он поднял обе рыжие брови и взял меня за плечи, склоняясь ко мне.
   - А это? - спросил он мгновение спустя, немного запыхавшись.
   - Да, - ответила я, тоже запыхавшись. - И ты не ...
   - Нет. Иди сюда.
   Он обнял меня и притянул к себе. Память тела отличается от памяти разума. Когда я думала, сомневалась и беспокоилась, я была неловкой и неуклюжей. Без вмешательства разума мое тело сразу узнало его и ответило, словно с нашего последнего прикосновения прошло мгновение, а не много лет.
   - В этот раз я боялась больше, чем в нашу первую ночь, - пробормотала я, уставившись на медленное и сильное биение пульса во впадине под его горлом.
   - Ты боялась тогда? - его рука сдвинулась и напряглась. - Я напугал тебя, сассенах?
   - Нет, - я прижала палец к ямке с бьющимся пульсом, вдыхая его глубокий мускусный запах. - Только ... в первый раз ... я не думала, что это будет навсегда. Я тогда намеревалась уйти.
   Он издал тихий звук; пот слабо мерцал во впадине в центре его груди.
   - И ты действительно ушла и вернулась назад, - сказал он. - Ты здесь, и больше ничего не имеет значения.
   Я немного приподнялась, чтобы поглядеть на него. Его раскосые кошачьи глаза были прикрыты длинными ресницами, удивительный цвет которых я хорошо помнила, темно-рыжие на концах к векам они бледнели, становясь почти белесыми у основания.
   - А что ты думал, когда мы первый раз были вместе? - спросила я.
   Темно-синие глаза медленно отрылись и уставились на меня.
   - Для меня это было навсегда, сассенах, - сказал он просто.
   Некоторое время спустя мы уснули под звук дождя, тихо стучащего в ставни, и приглушенный шум деловой жизни снизу.
  
   Это была беспокойная ночь. Я сильно устала, чтобы бодрствовать, и была слишком возбужденной от счастья, чтобы спать крепко. Возможно, я боялась, что он исчезнет, если я усну. Возможно, он чувствовал то же самое. Мы лежали, обнявшись, и дремали, слишком сильно осознавая присутствие друг друга, чтобы спать по-настоящему. Я ощущала каждое движение его мускулов, каждый его вздох, и знала, что он испытывает то же самое.
   В полудремоте мы поворачивались и двигались вместе в каком-то сонном замедленном балете, не прерывая нашего касания ни на мгновение и заново вспоминая язык наших тел. Где-то в тихий час глубокой ночи он без слов повернулся ко мне, а я - к нему, и мы занялись любовью, наполненной медленной невысказанной нежностью.
   Моя легкая рука, словно полет мотылька в темноте, коснулась его ноги и нашла глубокий ручеек шрама. Мои пальцы прошлись по всей его длине и затихли, слегка нажимая в бессловесном вопросе "Как?"
   Его дыхание изменилось со вздохом, и его рука легла на мою.
   - Каллоден, - произнес он, тихое слово, воскресившее в памяти трагедию. Смерть. Пустоту. И ужасное расставание, разделившее нас.
   - Я никогда не оставлю тебя, - прошептала я. - Никогда снова.
   Его голова на подушке повернулась - черты лица, невидимые в темноте - и его губы коснулись моих губ, легкие, как прикосновение крыла насекомого. Потом он повернулся на спину, притянув меня к себе, и положил тяжелую руку на мое бедро, удерживая рядом.
   Немного погодя я почувствовала, как он пошевелился и откинул одеяло. Прохладный сквозняк прошелся по моему предплечью, подняв волоски на коже, потом руку согрело его теплое прикосновение. Я открыла глаза, и увидела, что он лежал на боку, поглощенный видом моей руки. Она лежала на стеганом одеяле, словно вырезанная из слоновой кости, белея в сером свете медленно наступающего утра.
   - Опиши мне ее, - прошептал он, склонив голову и поглаживая мои пальцы, казавшиеся темными и призрачными под его прикосновениями.
   - Что у нее от меня, что от тебя? Ты можешь рассказать мне? У нее руки, как у тебя, Клэр, или похожи на мои? Опиши мне ее, чтобы я смог ее увидеть.
   Он положил свою ладонь рядом с моей. Это была красивая рука с длинными пальцами, с изящными суставами и квадратными коротко подстриженными чистыми ногтями.
   - Как у меня, - сказала я.
   Мой голос был хрипловатым от сна и едва перекрывал стук дождя по ставням. Внизу в доме было тихо. Я на дюйм приподняла пальцы для иллюстрации.
   - У нее длинные тонкие руки, как у меня, но больше по размеру, тыльная сторона широкая, и глубокий изгиб здесь, около запястья. И у нее пульс бьется в том же месте, как у тебя.
   Я коснулась того места, где вена пересекала его лучевую кость, как раз у основания запястья. Он был тих и неподвижен, так что я могла чувствовать биение его сердца под моими пальцами.
   - Ее ногти такие же, как у тебя, квадратные, а не овальные, как у меня. Но у нее такой же, как у меня, изогнутый мизинец на правой руке, - сказала я, поднимая его. - Дядя Ламберт говорил, что у моей мамы был такой же.
   Моя мать умерла, когда мне было пять лет. Я почти ее не помнила, но всегда думала о ней, когда случайно бросала взгляд на свою руку. Я положила свою ладонь с искривленным пальцем на его руку, потом дотронулась до его лица.
   - У нее такие же очертания, - сказала я мягко, обводя крутой изгиб от виска к щеке. - Точно такие же глаза, ресницы и брови. Фрейзеровский нос. Ее рот больше похож на мой, с полной нижней губой, но более широкий, как у тебя. Заостренный подбородок, как у меня, но шире. Она большая девочка - почти шесть футов.
   Я почувствовала его удивленное движение и толкнула его коленкой.
   - У нее длинные ноги, как у тебя, но очень женственные.
   - У нее есть маленькая голубая жилка вот здесь? - его рука коснулась моего лица, ласково проведя большим пальцем по виску. - И уши, как маленькие крылья?
   - О, она всегда жаловалась на свои уши - говорила, что они торчат, - произнесла я, чувствуя, как слезы жгут мои глаза при воспоминании о Брианне.
   - Они проколоты, ты ведь не возражаешь? - стала быстро говорить я, чтобы удержать слезы. - Фрэнк возражал, он говорил, что это выглядит дешево, но она сильно хотела, и я разрешила ей, когда ей было шестнадцать. У меня ведь проколоты, и потому запрещать ей неправильно, и все ее друзья прокололи уши, и я ... не хотела ...
   - Ты была права, - сказал он, прерывая поток полуистеричных слов. - Ты все сделала хорошо, - повторил он ласково, но твердо, прижимая меня к себе. - Ты была замечательной матерью, я знаю.
   Я снова плакала, прижавшись к нему и сотрясаясь от беззвучных рыданий. Он ласково обнимал меня, поглаживая спину, и тихо повторял:
   - Ты все сделала правильно. Ты была права.
   Вскоре я перестала плакать.
   - Ты подарила мне ребенка, mo nighean donn54, - произнес он нежно в облако моих волос. - Мы вместе навсегда. Она в безопасности, и мы будем жить вечно, ты и я.
   Он нежно поцеловал меня и положил голову на подушку рядом с моей.
   - Брианна, - прошептал он со странным горским выговором, который делал ее имя принадлежащим только ему. Потом он глубоко вздохнул и тут же заснул. В следующий момент уснула и я. Последнее, что я увидела, был его широкий милый рот, смягченный во сне полуулыбкой.
  
  26
  ПОЗДНИЙ ЗАВТРАК
  
   За годы материнства и работы врачом я развила в себе способность мгновенно и полностью просыпаться даже от самого глубокого сна. Вот и сейчас я проснулась, сразу же ощутив смятые простыни, обвившиеся вокруг меня, услышав капание воды с водосточного желоба и уловив теплый запах тела Джейми, смешанный с прохладным свежим воздухом, проникающим сквозь щели в ставнях.
   Самого Джейми в постели не было; даже не открывая глаз и не протягивая руки, я уже знала, что место рядом со мной было пусто. Все же он находился где-то рядом. Поблизости слышались звуки осторожного движения и скрип. Я повернула голову на подушке и открыла глаза.
   Комната была наполнена серым светом, обесцветившим вещи, но очертания его бледного тела были хорошо видны; оно выделялось в сумраке комнаты, словно вырезанное из слоновой кости. Он был обнажен и стоял, повернувшись спиной ко мне над ночным горшком, который он вытащил из-под умывальника.
   Я восхитилась твердой округлостью его ягодиц, маленькими ямками на каждой из них и ощущением их бледной уязвимости. Углубление его позвоночника тянулось изящным гладким изгибом от ягодиц к плечам. Когда он немного шевельнулся, на спине слабым серебряным светом блеснули шрамы, и у меня перехватило дыхание.
   Потом он обернулся со спокойным и слегка отстраненным выражением на лице. Увидев, что я смотрю на него, он слегка дернулся.
   Я улыбнулась ему, но молчала, не зная, что сказать. Однако я продолжала смотреть на него, а он смотрел на меня с ответной улыбкой на губах. Также ничего не говоря, он подошел к кровати и сел на матрац, прогнувшийся под его тяжестью. Он положил раскрытую ладонь на одеяло, и я без колебаний вложила в нее свою руку.
   - Хорошо спал? - спросила я глупо.
   Усмешка на его лице стала шире.
   - Нет, - сказал он, - а ты?
   - Нет, - я могла чувствовать тепло его тела даже на расстоянии - Ты разве не замерз?
   - Нет.
   Мы снова замолчали, не отрывая глаз друг от друга. Я внимательно смотрела на него в разгорающемся свете, сравнивая мои воспоминания с действительностью. Узкое лезвие раннего солнца прорезалось сквозь щель в ставне, осветив бронзовый локон его волос, позолотив изгиб его плеча, его гладкий плоский живот. Он выглядел больше, чем я помнила, точнее чертовски большим.
   - Ты больше, чем я помню, - осмелилась я. Он поднял голову и взглянул на меня, забавляясь.
   - А ты немного меньше, я думаю.
   Его рука охватила мое запястье. Во рту у меня пересохло, и я сглотнула, облизывая губы.
   - Давным-давно ты спросил меня, знаю ли я, что между нами происходит, - сказала я.
   Он смотрел на меня такими темно-синими глазами, что они казались черными.
   - Я помню, - сказал он мягко. Его пальцы на мгновение сжали мою руку. - Что это ... когда я прикасаюсь к тебе, когда я лежу с тобой.
   - Я ответила, что не знаю.
   - Я тоже не знал, - улыбка его немного померкла, но все еще была в уголках его рта.
   - Я все еще не знаю, - сказала я, - но ...
   Я остановилась, чтобы откашляться.
   - Но это все еще есть, - закончил он за меня, и улыбка переместилась в его глаза, осветив их. - Да?
   Да. Я все еще ощущала сильную неловкость от его присутствия, словно от заряда динамита по соседству, но что-то между нами изменилось. Мы уснули, как единое целое, объединенные нашим общим ребенком, но проснулись, как люди ... связанные чем-то иным.
   - Да. Это не только ... из-за Брианны, не так ли?
   Хватка на моих пальцах усилилась.
   - Я хочу тебя, потому что ты мать моего ребенка? - он скептически приподнял рыжую бровь. - Нет. Не потому что я не благодарен тебе, - добавил он торопливо. - Но ... нет.
   Он нагнул голову, внимательно рассматривая меня; солнце осветило его узкую переносицу и засияло на его длинных ресницах.
   -Нет, - повторил он. - Я думаю, я могу часами смотреть на тебя, сассенах, чтобы увидеть, что у тебя изменилось, а что осталось прежним. Только чтобы видеть твое милое лицо, очертания твоего подбородка, - он прикоснулся к моей скуле, скользнул ладонью за голову, поглаживая большим пальцем мочку моего уха, - или твои уши и маленькие дырочки в них. Они такие же, как и были. Твои волосы ... я называл тебя mo nighean donn, ты помнишь? Моя каштановолосая.
   Его голос был не больше, чем шепот, и он медленно пропускал мои кудри между своими пальцами.
   - Думаю, они немного изменились, - сказала я.
   Я не поседела, но в моих волосах появились светлые пряди там, где каштановый цвет сменился на бледно-золотистый, а местами сияли серебряные нити.
   - Как буковый лес в дождь, - сказал он, улыбаясь и гладя завиток указательным пальцем. - И капли с листьев стекают по коре.
   Я потянулась и погладила его бедро, касаясь длинного шрама не нем.
   - Я хотела бы быть здесь тогда, чтобы заботиться о тебе, - сказала я мягко. - Это самое ужасное из того, что я когда-либо сделала ... оставила тебя, зная, что ... что ты намеревался дать им убить себя.
   Я едва смогла произнести последние слова.
   - Ну, я очень старался, - сказал он с гримасой на лице, которая заставила меня рассмеяться, несмотря на боль воспоминания. - И не моя вина, что я не смог.
   Он без выражения посмотрел на длинный толстый шрам, пересекающий его бедро.
   - И не вина англичанина со штыком.
   Я приподнялась на локте, скосившись на шрам.
   - Это сделано штыком?
   - Да. Но, видишь ли, рана загноилась, - объяснил он мне.
   - Я знаю, мы нашли дневник лорда Мелтона, который отослал тебя домой с поля битвы. Он не был уверен, что ты переживешь это путешествие.
   Моя рука на его колене напряглась, как если бы я хотела убедиться, что он действительно здесь со мной, живой.
   Он фыркнул.
   - Ну, я был чертовски близок к этому. Я был почти мертв, когда меня выгрузили из повозки в Лаллиброхе.
   Его лицо потемнело от воспоминания.
   - Боже, я иногда просыпаюсь по ночам, видя во сне эту повозку. Поездка длилась два дня; меня бросало то в жар, то в холод. Я был укрыт соломой, и соломинки лезли мне в глаза и уши, кололи сквозь рубашку, блохи прыгали по мне, съедая меня заживо, а моя нога убивала меня болью при каждом толчке. Дорога была очень ухабистая, - добавил он задумчиво.
   - Это ужасно, - сказала я, чувствуя, что слова совсем не выражают ужаса его положения.
   - Да. Я вынес это только потому, что воображал, что я сделаю с Мелтоном, если встречу его снова, как жестоко отомщу ему за то, что не застрелил меня.
   Я снова рассмеялась, и он мельком взглянул на меня с кривой улыбкой на губах.
   - Я смеюсь, не потому что это забавно, - сказала я, слегка сглотнув. - Я смеюсь, потому что иначе я заплачу, а я не хочу ... не сейчас, когда все позади.
   -Да, я знаю, - он сжал мою руку.
   Я глубоко вздохнула.
   - Я ... я старалась не оглядываться назад. Я не думала, что смогу вынести то, что ... узнаю.
   Я прикусила губу, мое поведение казалось мне предательством.
   - Я не пыталась ... я не хотела ... забыть, - сказала я, безнадежно ища слова. - Я не смогла бы забыть тебя, ты не должен так думать. Никогда. Но я...
   - Не беспокойся, сассенах, - прервал он меня, поглаживая ласково мою руку. - Я знаю, что ты хочешь сказать. Я тоже старался не оглядываться назад.
   - Но если бы я не боялась, - сказала я, уставившись вниз на простыни. - Если бы я попыталась ... я могла бы найти тебя раньше.
   Слова висели между нами, как обвинение, как напоминание о горьких годах потерь и разлуки. Наконец, он глубоко вздохнул и приподнял мое лицо пальцем за подбородок.
   - Если бы ты попыталась? - сказал он. - Ты оставила бы девочку без матери? Или пришла бы ко мне после Каллодена, когда я не мог позаботиться о тебе, и только мог смотреть, как ты страдаешь вместе со всеми, чувствуя свою вину за то, что обрек тебя на такую судьбу? Может быть, даже увидел твою смерть от голода и болезней, осознавая, что я убил тебя?
   Он вопросительно поднял бровь, потом покачал головой.
   - Нет, я сказал тебе уйти, и я сказал тебе забыть. Разве я могу обвинять тебя, сассенах, за то, что ты сделала, как я сказал? Нет.
   - Но у нас было бы больше времени! - сказала я. - Мы могли бы...
   Он остановил меня, просто наклонившись и прижав свой рот к моему. Его губы были теплыми и мягкими, и щетина на его лице слабо колола мою кожу.
   Спустя некоторое время он отпустил меня. Свет становился ярче, возвращая краски на его лицо. Его кожа сияла бронзой, вспыхивая медью щетины. Он глубоко вздохнул.
   - Да, мы могли бы. Но если подумать - мы не могли.
   Его глаза пристально смотрели на меня.
   - Я не смог бы жить, оглядываясь назад, сассенах, - сказал он просто. - Если бы у нас не было ничего, кроме прошлой ночи и этого мгновения, этого вполне достаточно.
   - Нет, для меня недостаточно! - воскликнула я, и он рассмеялся.
   - Маленькая жадина, не так ли?
   - Да, - сказала я.
   Напряженность исчезла. Я вернулась к шраму на его ноге, чтобы отвлечься от болезненных сожалений о потерянном времени и утраченных возможностях.
   - Ты начал рассказывать, как образовался такой шрам.
   - Да.
   Он отклонился назад, смотря искоса на белую линию шрама на его бедре.
   - Ну, это Дженни, моя сестра, ты помнишь ее?
   Я действительно помнила Дженни, ростом вполовину меньше брата, темноволосая, тогда как он был ярко-рыжий, но такая же упрямая - или даже больше - как и он.
   - Она заявила, что не позволит мне умереть, - сказал он с грустной улыбкой. - И она не позволила. Мое мнение, как оказалось, не имело никакого значения, поскольку она не потрудилась спросить его.
   - Это очень похоже на Дженни.
   Я почувствовала некоторое утешение при мысли о своей невестке. Джейми не остался тогда один, как я боялась, Дженни Мюррей стала бы бороться с самим дьяволом, чтобы спасти своего брата - и, очевидно, боролась.
   - Она поила меня лекарствами от жара и делала припарки на ногу, чтобы вытянуть гной из раны, но ничего не помогало, только становилось хуже. Нога раздулась и воняла, а когда по ней пошли черные пятна, они стали думать, что ее надо отрезать.
   Он говорил об этом легко, но я почувствовала легкое головокружение, услышав это.
   - Но они не сделали, - произнесла я. - Почему?
   Джейми почесал нос и провел рукой по голове, откидывая назад густую гриву волос.
   - Из-за Иэна, - сказал он. - Он не позволил ей. Он заявил, что хорошо знает, что значит жить с одной ногой. И хотя он сам уже привык, вряд ли мне понравится это ... учитывая все, что произошло, - добавил он и, взглянув на меня, махнул рукой, включив в это движение все - проигранное сражение, потерю меня, дома, средств к существованию - утрату всей нормальной жизни. Я подумала, что Иэн, возможно, был очень прав.
   - И тогда Дженни привела трех фермеров, которых усадила на меня, чтобы я не мог двигаться, потом разрезала мое бедро до самой кости кухонным ножом и промыла рану кипяченой водой, - сказал он небрежно.
   - Иисус Харольд Христос55! - выдохнула я с ужасом.
   Он слабо улыбнулся в ответ на мое выражение.
   - Да это помогло.
   Я сильно сглотнула, чувствуя во рту привкус желчи.
   - Она вычистила рану так хорошо, как могла, и зашила ее. Она сказала, что не позволит мне умереть, не позволит мне остаться калекой, не позволит мне лежать целыми днями и жалеть себя ... - он покорно пожал плечами. - Когда она закончила перечислять то, что она мне не позволит, мне не осталось ничего, как выздороветь.
   Я рассмеялась вместе с ним, и он продолжил, широко улыбаясь при воспоминании.
   - Как только я смог вставать, она заставила Иэна выводить меня вечерами на прогулку. Боже, ну, и видок был у нас, наверное - Иэн с деревянной ногой и я с палочкой ковыляем туда и сюда по дороге, как пара хромых цапель!
   Я снова засмеялась, сморгнув слезинки с ресниц. Я так хорошо представила себе, как две высокие фигуры хромают в темноте по дороге, борясь с болью и опираясь друг на друга для поддержки.
   - Ты ведь жил в пещере некоторое время? Мы нашли историю об этом.
   Он удивленно приподнял брови.
   - Историю? Обо мне?
   - Ты знаменитая горская легенда, - сказала я суховато. - Или станешь ею, по крайней мере.
   - Из-за того, что я жил в пещере? - он выглядел немного польщенным и немного смущенным. - Ну не глупо ли делать из этого историю?
   - Устроить так, чтобы тебя за плату сдали англичанам, было более драматичным событием, не так ли? - сказала я еще более сухо. - Довольно рискованно, согласись.
   Кончик его носа покраснел, и он стал более смущенным.
   - Ну, - сказал он неловко, - я не думал, что тюрьма будет чем-то ужасным, и все обдумав ...
   Я говорила так спокойно, как могла, но мне хотелось схватить его и хорошенько потрясти, я вдруг почувствовала неожиданную и нелепую ярость от этого экскурса в прошлое.
   - Тюрьма, моя задница! Ты прекрасно знал, что тебя могли повесить, не так ли? И ты, черт побери, все равно сделал это!
   - Я должен был что-то сделать, - сказал он, пожимая плечами. - И если англичане были такими дураками, чтобы платить хорошие деньги за мой паршивый каркас ... то ведь нет законов против того, чтобы использовать дураков.
   Один уголок его рта дернулся вверх, и во мне возникла борьба между желанием поцеловать его и желанием хорошенько стукнуть.
   Однако я ничего из этого не сделала, а сидела на кровати, расчесывая свои спутанные волосы пальцами.
   - Я сказала бы, что это открытый вопрос, кто был дураком, - произнесла я, не глядя на него, - но даже если это так, тебе все равно следует знать, что твоя дочь гордится тобой.
   - Да? Она?
   Он казался таким потрясенным, что я рассмеялась, несмотря на свое возмущение.
   - Конечно, она. Ты, проклятый герой!
   Он пошел красным по всему лицу и встал на ноги, абсолютно смущенный.
   - Я? Нет!
   Он запустил руку в волосы. Это была его привычка, когда он думал или волновался.
   - Нет. Я полагаю, - начал он медленно, - здесь не было ничего героического. Просто я больше не мог выносить этого. Я имею в виду, видеть, как они голодают, и быть не в состоянии им помочь - Дженни, Иэн, их дети, арендаторы и их семьи.
   Он беспомощно посмотрел вниз на меня.
   - Меня действительно не волновало, повесят меня англичане или нет, - произнес он. - Хотя я думал, что не повесят, сассенах, исходя из того, что ты рассказала мне. Но даже если бы я знал точно, что мой поступок приведет меня на виселицу, я бы поступил также. Но это было не геройство ... ничего подобного, - он расстроено вскинул руки и отвернулся. - Я больше ничего не мог сделать!
   - Понимаю, - сказала я мягко. - Я понимаю.
   Он стоял все еще голый возле комода и, услышав мои слова, полуобернулся, чтобы посмотреть на меня.
   - Да, правда?
   Его лицо было серьезно.
   - Я знаю тебя, Джейми Фрейзер, - сказала я с уверенностью, которой еще не чувствовала с момента перехода сквозь камни.
   - Да, правда? - повторил он, и слабая улыбка коснулась его рта.
   - Я думаю так.
   Улыбка его стала шире, и он открыл рот, собираясь что-то сказать, но прежде чем он заговорил, в дверь комнаты постучали.
   Я дернулась, словно коснулась горячей плиты. Джейми рассмеялся и, направляясь к двери, наклонился и похлопал меня по бедру.
   - Думаю, что это горничная с нашим завтраком, сассенах, а не констебль. И мы ведь женаты, не так ли?
   Одна его бровь насмешливо приподнялась.
   - Даже в этом случае, не стоит ли тебе что-нибудь надеть? - спросила я, когда он коснулся ручки двери.
   Он мельком взглянул на себя.
   - Я не думаю, что мой вид кого-нибудь в этом доме шокирует, сассенах. Но ради твоей чувствительности ...
   Он усмехнулся мне и взял с умывальника льняное полотенце, которое небрежно обернул вокруг бедер, прежде чем открыть дверь.
   Я увидела фигуру высокого мужчины, стоящего на пороге, и быстро натянула одеяло на голову. Это был просто панический жест; если бы появился эдинбургский констебль или его помощники, вряд ли стеганое одеяло смогло бы меня спасти. Но когда посетитель заговорил, я по-настоящему обрадовалось, что меня в данный момент не видно.
   - Джейми?
   Голос казался потрясенным. Несмотря на то, что я не слышала этот голос двадцать лет, я сразу же узнала его. Повернувшись, я потихонечку приподняла уголок одеяла и поглядела в образовавшуюся щелочку.
   - Ну, конечно, это я, - ответил Джейми немного раздраженно. - У тебя что глаз нет, человек?
   Он втянул своего шурина Иэна в комнату и закрыл дверь.
   - Я отлично вижу, что это ты, - сказал Иэн с сердитой нотой в голосе. - Я просто не могу поверить своим глазам!
   Его прямые коричневые волосы тронула седина, а лицо покрыли морщины от многолетней изнурительной работы. Но Джо Аберанти был прав, с первыми сказанными им словами его новый облик растворился в старом, и передо мной стоял Иэн Мюррей, которого я хорошо знала.
   - Я пришел сюда, потому что парень в лавке сказал, что тебя там не было, а Дженни отправляла тебе письма по этому адресу, - сказал он.
   Он оглядел маленькую комнатку подозрительными глазами, как будто ожидал, что кто-нибудь выскочит из-за шкафа. Потом его пристальный взгляд остановился на шурине, который пытался закрепить свою самодельную набедренную повязку.
   - Никогда не думал, что найду тебя в веселом доме, Джейми! - сказал он. - Я не был уверен, когда леди открыла дверь внизу, но когда ...
   - Это не то, что думаешь, Иэн, - коротко сказал Джейми.
   - О, это не то, да? А Дженни волнуется, что ты заболеешь, потому что долго живешь без женщины! - фыркнул Иэн. - Я скажу ей, что ей не надо беспокоиться о твоем здоровье. Где же тогда мой сын, внизу в зале с другими проститутками?
   - Твой сын? - удивление Джейми было очевидным. - Какой?
   Иэн уставился на Джейми, гнев на его длинном немного простоватом лице сменился тревогой.
   - Он не у тебя? Маленький Иэн не здесь?
   - Молодой Иэн? Христос, человек, ты думаешь, я приведу четырнадцатилетнего парня в бордель?
   Иэн открыл рот, затем закрыл и сел на стул.
   - Сказать правду, Джейми, я уже не знаю, что и думать о тебе, - сказал он ровным голосом. Он поглядел на шурина, сжав челюсти. - Когда-то я знал, но не сейчас.
   - Что, черт побери, ты имеешь в виду?
   Я могла видеть, что Джейми сердито покраснел.
   Иэн посмотрел на кровать и отвел глаза. Краснота не ушла с лица Джейми, но уголки его рта дрогнули. Он поклонился шурину с подчеркнутой вежливостью.
   - Прошу прощения, Иэн, я забыл свои манеры. Позволь представить тебе мою подругу.
   Он отступил в сторону и отдернул одеяло.
   - Нет! - вскрикнул Иэн и быстро вскочил на ноги, отчаянно глядя на пол, на шкаф, куда угодно, но только не на кровать.
   - Что, ты даже не поприветствуешь мою жену, Иэн? - спросил Джейми.
   - Жену? - Иэн с ужасом уставился на Джейми. - Ты женился на шлюхе? - прокаркал он.
   - Я бы не сказала, что это так, - произнесла я.
   Услышав мой голос, Иэн дернул головой в моем направлении.
   - Привет, - сказала я, дружески махая ему рукой из моего постельного гнезда. - Давно не виделись, не правда ли?
   Я всегда считала, что описание поведения людей, когда они встречали призраков, довольно преувеличено, но в свете происходящих в последнее время событий была вынуждена пересмотреть свою точку зрения. Джейми грохнулся в обморок, увидев меня, и хотя у Иэна волосы не стояли дыбом, было видно, что он испуган до умопомрачения.
   Глаза его были выпучены, рот открывался и закрывался, и он издавал тихие кудахтающие звуки, что, казалось, страшно забавляло Джейми.
   - Это научит тебя не думать обо мне плохо, - сказал он с очевидным удовлетворением.
   Наконец, сжалившись над шурином, Джейми налил в стакан бренди и вручил ему.
   - Не судите, да не судимы будете, да?
   Я думала, что Иэн выльет бренди на свои брюки, но ему удалось поднести стакан ко рту и сделать глоток.
   - Что ... - прохрипел он, уставившись на меня увлажнившимися глазами. - Как ...?
   - Это длинная история, - сказала я, взглянув на Джейми.
   Он коротко кивнул. Мы были заняты другими делами эти двадцать четыре часа и не подумали, как объяснить мое появление, но учитывая сложившиеся обстоятельства, эти объяснения могли подождать.
   - Думаю, я не знаю младшего Иэна. Он исчез? - вежливо спросила я.
   Иэн механически кивнул, не сводя с меня глаз.
   - Он тайно ушел из дома в прошлую пятницу, - ответил он все еще ошеломленным голосом. - Оставил записку, что отправился к своему дяде.
   Он сделал еще глоток, закашлялся, утер глаза и сел прямо, глядя на меня.
   - Это происходит не в первый раз, - пояснил он мне. Он, казалась, успокоился, убедившись, что я из плоти и крови, и что я не собираюсь вставать и разгуливать, держа свою голову под мышкой, как принято у горских призраков.
   Джейми сел на кровать рядом со мной и взял меня за руку.
   - Я не видел молодого Иэна с тех пор, как отослал его домой с Фергюсом полгода назад, - сказал он. Вид у него стал таким же встревоженным, как у Иэна. - Ты уверен, что он действительно написал, что едет ко мне?
   - Ну, у него нет другого дяди, насколько я знаю, - сказал Иэн довольно едко. Он выпил остатки бренди и поставил стакан на пол.
   - Фергюс? - прервала я его. - Значит с Фергюсом все в порядке?
   Я почувствовала радость при мысли о французском мальчике-сироте, которого Джейми когда-то нанял в Париже, как вора-карманника, и взял с собой в Шотландию в качестве слуги.
   Отвлекшись от своих мыслей, Джейми поглядел на меня.
   - О, да, Фергюс теперь красивый молодой человек. Немного изменился, конечно, - какая-то тень появилась на его лице, но быстро исчезла; он улыбнулся, пожимая мою руку. - Он с ума сойдет от радости, увидев тебя, сассенах.
   Незаинтересованный разговором о Фергюсе, Иэн поднялся и стал ходить туда и сюда, скрипя половицами.
   - Он не взял лошадь, - бормотал он. - И значит, не было смысла его грабить.
   Он развернулся к Джейми.
   - Когда последний раз ты забирал его, каким путем вы ехали? Вы объезжали устье Форта или пересекли его на лодке?
   Джейми потер подбородок, нахмурившись в раздумье.
   - Я не приезжал за ним в Лаллиброх. Они с Фергюсом прошли через Карриарикский проход и встретились со мной возле Лагганского озера. Мы спустились вниз через Струан и Вим и ... да, вспомнил. Мы не стали ехать по землям Кэмпбеллов, а проехали на восток и пересекли устье Форта возле Донибрисла.
   - Думаешь, он поехал этим же путем? - спросил Иэн. - Это единственный путь, который он знает?
   Джейми с сомнением покачал головой.
   - Он мог бы. Но он знает, что на побережье опасно.
   Иэн возобновил свое хождение, сцепив руки за спиной.
   - Я избил его так, что он не мог стоять, не говоря о том, чтобы сидеть, когда он убежал в прошлый раз, - сказал он, покачав головой. Губы его были тесно сжаты, и я подумала, что младший Иэн был источником переживаний для его отца. - Ты думаешь, маленький дурак не будет больше устраивать такие трюки, а?
   Джейми фыркнул, но не без сочувствия.
   - Разве битье, когда-нибудь мешало тебе сделать то, что ты задумал?
   Иэн прекратил свою ходьбу и сел на табурет, вздохнув.
   - Нет, - честно признался он, - но я думаю, это приносило облегчение отцу.
   Его лицо искривилось в неохотной улыбке, а Джейми рассмеялся.
   - С ним все будет в порядке, - заявил Джейми уверенно. Он встал и позволил полотенцу упасть на пол, когда потянулся за бриджами. - Я пойду и поспрашиваю о нем. Если он в Эдинбурге, мы узнаем об этом еще до вечера.
   Иэн бросил взгляд на меня и торопливо встал.
   - Я пойду с тобой.
   Я подумала, что увидела тень сомнения на лице Джейми, но он только кивнул и стал натягивать рубашку через голову.
   - Хорошо, - произнес он, когда его голова появилась в ее вороте. Нахмурившись, он поглядел на меня.
   - Боюсь, тебе придется остаться здесь, сассенах, - сказал он.
   - Полагаю, что да, - сказала я сухо. - У меня нет платья.
   Девица, которая принесла нам ужин, забрала с собой мое платье, и пока ничего взамен не появилось.
   Пушистые брови Иэна взлетели почти к линии роста волос, но Джейми просто кивнул.
   - Я скажу Жанне на выходе, - сказал он. Он замешкался, нахмурившись. - Это займет некоторое время, сассенах. У меня есть неотложные дела.
   Он сжал мою руку, и выражение его лица смягчилось, когда он посмотрел на меня.
   - Я не хочу оставлять тебя, - сказал он мягко. - Но я должен. Ты останешься здесь, пока я не вернусь?
   - Не волнуйся, - уверила я, махнув рукой на полотенце, которое он бросил. - Вряд ли я выйду куда-нибудь в этом.
   Глухой стук их шагов затих внизу в шуме просыпающегося дома. По строгим меркам Эдинбурга бордель просыпался довольно поздно. Я слышала снизу приглушенные стуки, грохот открываемых ставень, крик "Поберегись!" и секунду спустя плеск вылитых помоев на мостовой.
   Голоса в холле далеко внизу, краткие неразличимые фразы, стук двери. Казалось, само здание потягивалось и вздыхало, поскрипывая деревянными покрытиями и ступеньками лестниц. Из холодного очага внезапно повеяло теплом и запахом угля от разожженного огня в очаге этажом ниже.
   Я откинулась на подушки, чувствуя себя довольно сонной и не выспавшейся. У меня немного, но приятно болело в некоторых непривычных местах, и в то время, как я сожалела об уходе Джейми, было хорошо на время остаться в одиночестве, чтобы все обдумать.
  
   Я чувствовала себя так, словно мне вручили запечатанную шкатулку с давно потерянным сокровищем. Я с удовольствием ощущала ее вес и форму и радовалась обладанию, но я все еще точно не знала, что в ней находится.
   Я умирала от желания знать все о том, что он делал, говорил и думал, кем он был все эти долгие дни, пролегшие между нами. Я, конечно, всегда понимала, что если он переживет Каллоден, у него будет своя жизнь - и, зная Джейми Фрейзера, полагала, что вряд ли она будет простой. Но осознание этого и действительность были совершенно разными вещами.
   Он так долго был в моей памяти, сияющий, но статичный, как насекомое, увязнувшее в янтаре. А потом Роджер провел свои изыскания, которые стали как бы взглядами в замочную скважину, показавшими отдельные картинки его жизни, как изображения стрекозы с крыльями, поднятыми под разными углами, как отдельные кадры кинофильма. Теперь время снова потекло, и стрекоза была в полете, порхая с места на место, так что я не видела ничего, кроме блеска ее крыльев.
   Было много вопросов, задать которые у нас еще не было возможности - о его семье в Лалиброхе, сестре Дженни и ее детях. Иэн был жив и здоров, несмотря на деревянную ногу, но как остальные? Как арендаторы пережили гонения, которым подверглось Высокогорье? Если все в порядке, почему Джейми находится в Эдинбурге?
   И если они живы, что мы можем сказать им о моем неожиданном появлении? Я закусила губу, думая о том, было ли этому какое-нибудь вразумительное - за исключением правды - объяснение? Это зависит от того, как Джейми объяснил им мое исчезновение после Каллодена. Хотя вряд ли ему нужно было что-нибудь придумывать, совершенно естественно было предположить, что я погибла во время восстания, став одним из многочисленных трупов, умерев от голода или будучи убита англичанами.
  
   Ну, с этим мы справимся, когда будет нужно. Меня сейчас больше волновала степень опасности незаконной деятельности Джейми. Контрабанда и подстрекательство к мятежу, не так ли? Я знала, что контрабанда на шотландском высокогорье считалась таким же благородным делом, как кража скота двадцать лет назад, и могла вестись с относительно небольшим риском. Подстрекательство к мятежу - это нечто иное, и казалось довольно сомнительным - с точки зрения безопасности - занятием для экс-якобита.
   В этом, как я полагала, крылась причина для использования вымышленного имени - или, по крайней мере, одна из причин. И хотя я была взволнована и возбуждена, когда прошлой ночью мы явились в бордель, я заметила, что мадам Жанна использовала настоящее имя Джейми. Таким образом, контрабандой он, по-видимому, занимался под своим именем, а публикацией - законной или не законной - как Александер Малкольм.
   Я видела, слышала и чувствовала достаточно в течение наших коротких часов, чтобы увериться, что Джейми Фрейзер, которого я знала, все еще существовал. Насколько он теперь стал другим человеком, предстояло еще узнать.
   Мои мысли прервал осторожный стук в дверь. "Завтрак, - подумала я, - как раз во время". Я был очень голодна.
   - Входите, - крикнула я и села в кровати, подняв выше подушки, на которые оперлась.
   Дверь открылась очень медленно, и через некоторое время в щель просунулась голова, словно улитка, высовывающая голову из раковины после ливня.
   На голове была шевелюра из плохо подстриженных коричневых волос, настолько густых, что подрезанные концы далеко выступали над парой больших растопыренных ушей. Лицо под шапкой волос было длинным и костлявым, и скорее добродушным, чем симпатичным, если бы не пара красивых карих глаз, огромных и мягких, как у оленя, которые смотрели на меня со смешанным выражением интереса и неуверенности.
   Голова и я некоторое время рассматривали друг друга.
   - Вы женщина мистера Малкольма? - наконец, спросила она.
   - Полагаю, можно сказать так, - ответила я осторожно. Очевидно, что это была не горничная с моим завтраком. И никто из служащих заведения, так как это был мужчина, хотя и очень молодой. Он казался мне неопределенно знакомым, хотя я не была уверена, что видела его раньше. Я натянула простынь повыше.
   - А вы кто? - спросила я.
   Голова подумала некоторое время, потом с такой же осторожностью ответила:
   - Я Иэн Мюррей.
   - Иэн Мюррей? - я резко выпрямилась, успев в последний момент подхватить простынь.
   - Входи, - сказала я приказным тоном.- Если ты тот, о ком я думаю, почему ты не там, где должен быть, и что ты делаешь здесь?
   Лицо стало встревоженным и выразило намерение исчезнуть.
   - Стой! - позвала я и вытащила ногу, чтобы последовать за ним.
   Большие коричневые глаза расширились при виде моей голой ноги, и парень замер.
   - Входи, - сказала я.
   Я медленно убрала ногу под одеяло, и так же медленно, словно следуя за ней, он вошел в комнату.
   Он был высоким и неуклюжим, как неоперившийся аистенок, весом, вероятно, всего в восемь стоунов, скудно распределенных по его шестифутовому каркасу. Теперь, когда я знала, кем он был, его схожесть с отцом стала очевидной. Хотя у него была бледная кожа его матери, которая сейчас полыхала красным цветом от того, что он стоял возле постели обнаженной женщины.
   - Я ... э ... искал моего ... мистера Малкольма, - пролепетал он, не отрывая взгляда от половиц под его ногами.
   - Если ты имеешь в виду своего дядю Джейми, то его нет, - сказала я.
   - Нет, ... нет.
   Он ничего не смог добавить к сказанному и стоял, уставившись в пол, отставив одну ногу в сторону, словно собирался поджать ее, как птица, которую он напоминал.
   - Вы не знаете, где ... - начал он, поднимая глаза, но встретив мой взгляд, снова опустил их и покраснел.
   - Он ищет тебя, - сказала я, - вместе с твоим отцом. Они уехали полчаса назад.
   Его голова на тощей шее вскинулась.
   - Мой отец? - выдохнул он. - Мой отец был здесь? Вы его знаете?
   - Конечно, - сказала я, не подумав. - Я знаю Иэна уже давно.
   Он был племянником Джейми, но у него не было способности Джейми сохранять непроницаемое выражение лица. Все, что он думал, отражалось на его лице; я легко могла проследить смену его настроений. Первоначальный шок от известия, что отец был в Эдинбурге, потом своего рода благоговейный страх при мысли о давнем знакомстве отца с женщиной, как ему казалось, определенного рода занятий, и, наконец, сердитое выражение, когда молодой человек стал пересматривать свое мнение относительно характера и поведения отца.
   - Э ... - начала я, немного встревожившись. - Это не то, о чем ты подумал. Твой отец и я, то есть я имею в виду, твой дядя и я ...
   Я замешкалась, пытаясь найти слова, чтобы объяснить ему ситуацию, не углубляясь в подробности, но он развернулся на каблуках и пошел к двери.
   - Подожди минутку, - сказала я.
   Он остановился, но не обернулся. Его хорошо вымытые уши торчали, как маленькие крылья, и утренний свет просвечивал сквозь них, окрашивая их в розовый цвет.
   - Сколько тебе лет? - спросила я.
   Он обернулся и поглядел на меня с достоинством.
   - Мне будет пятнадцать лет через три недели, - ответил он. Краснота снова залила его щеки. - Не беспокойтесь, я достаточно взрослый, чтобы знать ... что это за место.
   Он дернул головой, пытаясь изобразить изысканный поклон.
   - Не имею в виду ничего оскорбительного для вас, мистрис. Если дядя Джейми ... я имею в виду ... - он пытался найти подходящие слова, но не смог и, выпалив, - очень рад был встретить вас, мэм! - он развернулся и вылетел в дверь, которая закрылась за ним с такой силой, что затряслась в своей колоде.
   Я откинулась на подушки, разрываясь между тревогой и смехом. Я задавалась вопросом, что старший Иэн скажет своему сыну, когда они встретятся - и наоборот. Я так же размышляла, что привело Иэна сюда в поисках Джейми. Очевидно, он знал, где можно найти своего дядю, но, судя по его смущенному виду, он был здесь в первый раз.
   Он узнал о борделе от Джорди в лавке? Это казалось маловероятным. И если так, то о связи дяди с этим местом он узнал из другого источника. И наиболее вероятно от самого Джейми.
   Но тогда, скорее всего, Джейми уже знал, что его племянник в Эдинбурге, но почему он притворялся, что не видел мальчика? Иэн был старинным другом Джейми, они вместе выросли. И если Джейми по какой-то причине обманывал своего шурина, это было что-то серьезное.
   Мои дальнейшие размышления были прерваны стуком в дверь.
   - Входите, - сказала я, разглаживая одеяло в ожидании подноса с завтраком.
   Когда дверь открылась, я была вынуждена опустить свой взгляд ниже, так как он был направлен на пять футов выше пола, где я ожидала увидеть лицо горничной. До этого, когда появился младший Иэн, мне пришлось, наоборот, поднять взгляд выше.
   - Что, черт побери, вы здесь делаете? - спросила я сердито, когда маленькая фигурка мистера Уилоуби вползла в двери на локтях и коленях. Я села и торопливо подобрала под себя ноги, натягивая на плечи не только простыни, но и одеяло.
   В ответ китаец, подобравшись к изножью кровати, с громким стуком ударился головой об пол. Потом он поднял ее и с большим старанием стукнулся об пол еще раз, произведя неприятный звук, словно дыню раскололи топором.
   - Прекратите сейчас же! - воскликнула я, поскольку он собрался проделать это в третий раз.
   - Тысяча извинений, - сказал он, садясь на пятки и моргая глазами. Он был сильно потрепан, и красная отметина на его лбу от ударов об пол не добавила к его внешности ничего хорошего. Я надеялась, что он не собирался биться головой о половицы тысячу раз, хотя не была уверена. У него, по-видимому, было ужасное похмелье, так что его попытки впечатляли.
   - Все в порядке, - сказала я, осторожно отодвигаясь к стене, - вам не за что извиняться.
   - Да, извиняться, - настаивал он. - Цей-ми сказал жена. Леди - первая почетная жена, не вонючая шлюха.
   - Большое спасибо, - сказала я. - Цей-ми? Вы имеете в виду Джейми? Джейми Фрейзер?
   Человечек кивнул, очевидно, причинив этим боль своей голове. Он сжал ее обеими руками и закрыл глаза, которые почти исчезли в складках его щек.
   - Цей-ми, - подтвердил он, все еще не открывая глаз. - Цей-ми сказал просить прощения высокочтимая первая жена. Ю Тиен Го - ваш покорный слуга.
   Он поклонился, все еще держа голову руками.
   - Ю Тиен Го, - добавил он, открыв глаза и ударяя себя в грудь, как бы показывая этим, что это он, чтобы я вдруг не перепутала его с другим покорным слугой.
   - Все в порядке, - сказала я. - Э... рада знакомству.
   Очевидно, ободренный этими словами, он снова повалился на пол, распростершись ниц передо мной.
   - Ю Тиен Го - слуга леди, - сказал он. - Первая жена может наступить на покорный слуга, если хочет.
   - Ха, - сказала я холодно. - Я слышала про это. Наступить на вас? Ничего подобного!
   В узких разрезах показались мерцающие черные глаза, и он захихикал так заразительно, что я тоже не смогла сдержать смех. Он снова сел на пятки, приглаживая грязные черные волосы, которые торчали на его голове, как иглы дикобраза.
   - Я мыть ноги первой жене? - предложил он, широко ухмыляясь.
   - Конечно, нет, - ответила я. - Если вы действительно хотите сделать что-нибудь полезное, идите и скажите, чтобы мне принесли завтрак. Нет, подождите минуту, - сказала я, передумав. - Сначала скажите, где вы встретили Джейми. Если не возражаете, - добавила я, желая быть вежливой.
   Он сидел на пятках, покачивая головой.
   - Доки, - сказал он. - Два года назад. Я ехать из Китай, долгий путь, нет еды. Прятаться бочка, - объяснил он, показывая кольцо вытянутыми руками и демонстрируя таким образом способ транспортировки.
   - Зайцем?
   - Торговое судно, - кивнул он головой. - Здесь воровать еду. Ночью воровать бренди, напиться отвратительно. Холодно спать, собирался умирать, но Цей-ми нашел.
   Он снова ткнул себя в грудь большим пальцем.
   - Покорный слуга Цей-ми. Покорный слуга первой жены.
   Он поклонился мне, опасно накренившись при этом, но удержался и благополучно принял вертикальное положение.
   - Бренди вас погубит, - заметила я. - К сожалению, я не могу ничего дать вам от головной боли, у меня сейчас нет никаких лекарств.
   - О, не волнуйтесь, - уверил он меня. - У меня есть здоровые шары.
   - Как мило, - произнесла я, пытаясь решить, готовится ли он повторить попытку относительно моих ног или просто слишком пьян, чтобы разбираться в основах анатомии. Или, может быть, в китайской философии есть какая-то связь между здоровой головой и мужскими яичками? На всякий случай, я огляделась в поисках того, что могла бы использовать в качестве оружия, если бы он проявил намерение залезть ко мне под одеяло.
   Вместо этого он залез в широкий синий рукав и с видом фокусника вытащил оттуда белый шелковый мешочек. Он перевернул его, и на его ладонь выкатились два шара. По размеру они были больше, чем шарик для детских игр, но меньше, чем бейсбольный мяч, фактически размером со среднее яичко. Однако намного тяжелее и сделаны из отполированного камня зеленоватого цвета.
   - Здоровые шары, - пояснил мистер Уилоуби, катая их на ладони. Они издавали приятное пощелкивание. - Полосатый нефрит из Кантона, - сказал он. - Лучшие здоровые шары.
   - Действительно? - сказала я зачаровано. - Они обладают лекарственным действием - вы это хотели сказать?
   Он энергично кивнул и остановился со слабым стоном. После паузы он распрямил ладонь и стал катать по ней шары ловкими движениями пальцев.
   - Все тело - одна часть, рука - все части, - сказал он.
   Указательным пальцем он деликатно тыкал в открытую ладонь между гладкими шарами.
   - Там голова, желудок там, печень там, - приговаривал он. - Шары делают пользу всем.
   - Хорошо, я полагаю, что они так же эффективны, как алка-зельтцер, - сказала я. Возможно, упоминание о желудке вызвало в моем животе сильное бурчание.
   - Первая жена хочет кушать, - заметил мистер Уилоуби прозорливо.
   - Как проницательно с вашей стороны, - сказала я. - Да, я действительно хочу есть. Вы можете пойти и сказать кому-нибудь?
   Он сложил лечебные шары в мешочек и, вскочив на ноги, глубоко поклонился.
   - Покорный слуга уходит, - сказал он и пошел, по дороге довольно сильно ударившись о дверной косяк.
  
   "Это становится нелепым", - подумала я. У меня были существенные сомнения, что уход мистера Уилоуби приведет к появлению еды. Ему повезет, если он спустится с лестницы, не сломав себе шею, насколько я могла судить о его состоянии.
   Вместо того чтобы сидеть здесь в голом виде, принимая случайных визитеров из внешнего мира, я решила предпринять шаги со своей стороны. Поднявшись и тщательно завернувшись в одеяло, я выглянула в коридор.
   Коридор казался пустынным. Кроме комнаты, из которой я вышла, на этаже было еще две двери. Подняв голову вверх, я увидела неприкрытые стропила. Значит, мы находились на чердаке, и, вероятно, две другие комнаты занимали слуги, которые сейчас были заняты внизу.
   Я могла слышать слабые шумы, достигающие лестничной площадки. Также сюда долетал аромат жареной колбасы. Громкий ропот в желудке показал, что он тоже уловил этот запах; мой живот не рассматривал один бутерброд с арахисовым маслом и одну миску супа, которые я съела за двадцать четыре часа, как адекватный уровень питания.
   Я затолкала концы одеяла над грудью, соорудив подобие саронга, и, подобрав подол, последовала за запахом вниз по лестнице.
   Запах, а также позвякивание, плеск и голоса множества едящих людей раздавались из-за закрытой двери на первом этаже. Я толкнула ее и обнаружила, что стою в конце длинной комнаты, оборудованной, как столовая.
   Вокруг стола сидели чуть более двадцати женщин, одетых весьма разнообразно, некоторые в дневных платьях, а некоторые в дезабилье, по сравнению с которым мое одеяло выглядело весьма скромно. Женщина, сидящая на конце стола, увидела, что я колеблюсь в дверях, и позвала меня, подвинувшись, чтобы освободить место на длинной скамье.
   - Ты новенькая, да? - спросила она, рассматривая меня с интересом. - Ты немного старше, чем мадам обычно берет - ей нравится, чтобы девушкам было не больше двадцати пяти лет. Но ты неплохо выглядишь, - заверила она меня торопливо. - Уверена, что все будет в порядке.
   - Хорошая кожа и симпатичное лицо, - заметила темноволосая девушка напротив нас, оглядывая меня с видом оценщика лошадей. - И прекрасные малыши, как я вижу.
   Она слегка приподняла подбородок, указывая через стол на ложбинку между моими грудями.
   - Мадам не любит, когда мы берем постельное белье, - сказала с упреком моя первая знакомая. - Ты должна надеть сорочку, если у тебя еще нет хорошего платья.
   - Да, будь аккуратна с одеялом, - посоветовала темноволосая девушка, все еще рассматривая меня. - Мадам урежет тебе зарплату, если ты посадишь на нем пятно.
   - Как тебя зовут, дорогуша? - низенькая, довольно пухленькая девушка с круглым дружелюбным лицом наклонилась из-за локтя темноволосой, чтобы улыбнуться мне. - Мы тут болтаем, даже не познакомившись с тобой. Я Доркас, это Пегги, - она ткнула большим пальцем в темноволосую девушку, потом показала через стол на светловолосую женщину возле меня - а это Молли.
   - Меня зовут Клэр, - сказала я, улыбаясь и натягивая одеяло повыше.
   Я не знала, как исправить их ошибочное мнение, что я была новобранцем мадам Жанны, и в настоящий момент это казалось не таким важным, как завтрак.
   Очевидно догадываясь о моем голоде, дружелюбная Доркас потянулась к буфету позади нее и передала мне деревянную тарелку, потом подтолкнула ко мне большое блюдо с сосисками.
   Еда была хорошо приготовлена, а поскольку я была страшно голодна, она показалась мне божественной. "Гораздо лучше, чем завтраки в больничном кафетерии", - заметила я про себя, накладывая в тарелку жареного картофеля.
   - Что, сразу же попался грубый клиент, да?
   Молли, сидящая рядом со мной, кивнула на мою грудь. Взглянув мельком вниз, я была подавлена видом большого красного пятна, выглядывающего из-за края одеяла. Я не могла видеть свою шею, но руководствуясь направлением заинтересованного взгляда Молли, поняла, что болезненные покалывания, которые я ощущала на ней, были следствием укусов.
   - И нос у тебя немножко распух, - сказала Пегги, нахмурившись с критическим видом.
   Она протянулась через стол и потрогала его, не обращая внимания на то, что полоса ткани, которой она была обернута, упала, открывая ее до талии.
   - Ударил тебя, да? Если они становятся слишком грубыми, надо кричать. Мадам не позволяет клиентам плохо обращаться с нами. Кричи громче, и тут же появится Бруно.
   - Бруно? - сказала я слабым голосом.
   - Швейцар, - объяснила Доркас, деловито заталкивая в рот ложечку с яйцом. - Большой, как медведь - вот почему мы называем его Бруно. А какое у него настоящее имя? - спросила она, обращаясь ко всему столу. - Гораций?
   - Теобальд, - поправила ее Молли. Она повернулась к служанке, находящейся в конце комнаты. - Джейни, не принесешь ли немного пива? У новой девушки ничего нет.
   - Да, Пегги права, - сказал она, оборачиваясь ко мне. Она не была красавицей, но у нее был красивый рот и приятное выражение лица. - Если у тебя клиент, который любит быть немного грубым, это одно дело, тогда напускать Бруно на хорошего клиента не надо, а то тебя заставят платить штраф. Но если ты уверена, что тебя действительно могут изуродовать, кричи во всю мочь. Бруно по ночам всегда находится здесь. О, вот и пиво, - добавила она, беря большую оловянную кружку у служанки и ставя его передо мной.
   - Ничего серьезного, - сказала Доркас, закончив осматривать видимые части моей персоны. - Немного саднит между ног, да? - проницательно добавила она, усмехаясь мне.
   - Ой, посмотрите, она покраснела, - сказала Молли, восхищенно хихикая. - Ой, да ты совсем новенькая!
   Я сделала большой глоток пива. Оно было темное с терпким насыщенным вкусом, и я обрадовалась ему, как из-за того, что могла спрятать за огромной кружкой свое лицо, так и из-за его хорошего качества.
   - Не обращай внимания, - сказала Молли, ласково погладив мою руку. - После завтрака я покажу тебе, где находится ванная. Ты можешь полежать в теплой воде, и к вечеру будешь, как новенькая.
   - Покажи также, где находятся банки, - вставила Доркас. - Душистые травы, - объяснила она мне. - Насыпь их в воду. Мадам любит, чтобы мы хорошо пахли.
   - Если мужчина захочет переспать с рыбой, он пойдет в доки, это будет гораздо дешевле, - сказала Пегги, подражая французскому выговору мадам Жанны.
   Все дружно захихикали, но смех быстро затих, подавленный внезапным появлением самой хозяйки.
   Мадам Жанна взволнованно хмурилась и казалась слишком озабоченной, чтобы заметить веселье.
   - Тсс! - прошипела Молли, увидев хозяйку. - Ранний клиент, наверное. Ненавижу, когда они приходят во время завтрака, - заворчала она. - Не дают даже переварить еду.
   - О, не волнуйся, Молли. Его должна взять Клэр, - сказала Пегги, отбрасывая назад темную косу. - Новенькая берет того, кого никто не хочет, - проинформировала она меня.
   - Сунь палец ему в задницу, - посоветовала мне Доркас. - Из-за этого они быстрее кончают. Я припасу для тебя лепешки, если хочешь.
   - Ээ ... спасибо, - произнесла я.
   Именно в этот момент взгляд мадам Жанны упал на меня, и ее рот широко открылся испуганной буквой "О".
   - Что вы здесь делаете? - прошипела она, бросившись ко мне и хватая за руку.
   - Завтракаю, - ответила я, будучи не в настроении, чтобы меня хватали. Я выдернула свою руку и подняла кружку.
   - Merde56! - сказала она. - Разве вам не принесли еду утром?
   - Нет, - ответила я. - Ни еды, ни одежды.
   Я указала на одеяло, в которое была завернута.
   - Черт! - воскликнула она яростно. Она выпрямилась и метнула кинжальный взгляд по комнате. - Я сдеру кожу с этой дрянной девчонки. Тысяча извинений, мадам!
   - Все в порядке, - любезно произнесла я, видя удивление на лицах моих товарок по завтраку. - Прекрасный завтрак. Рада была встретить всех вас, леди, - сказала я, поднимаясь, и, поддерживая одеяло, постаралась изящно поклониться. - А теперь, мадам, ... что насчет моего платья?
  
   Мадам Жанна повела меня наверх, взволнованно восклицая извинения и выражая надежду, что я не сочту нужным поведать месье Фрейзеру о том, что мне пришлось близко познакомиться с работницами данного заведения. Поднявшись на два лестничных марша, мы вошли в маленькую комнату, завешанную платьями в различных стадиях пошива и уставленную по углам рулонами ткани.
   - Момент, пожалуйста, - сказала мадам Жанна с глубоким поклоном, оставив меня наедине с манекеном, пышная грудь которого была утыкана многочисленными булавками.
   Очевидно, это была костюмерная. Таща за собой одеяло, я обошла комнату, рассмотрев несколько шелковых заготовок для будущих платьев, пару хорошо пошитых платьев с низкими вырезами и множество самых разнообразных сорочек и рубашек. Я сняла одну сорочку и надела ее.
   Она была сшита из тонкого хлопка с низким присобранным вырезом и вышивкой в виде раскрытых ладоней, которая вилась под грудями, спускалась по бокам талии и заворачивала назад, распутно обнимая ягодицы. У нее не был подшит подол, хотя в остальном она была уже готова. Кроме того, она давала больше свободы движения, чем тога из одеяла.
   Я слышала, как в соседней комнате мадам Жанна возбужденно разговаривала с Бруно - по крайней мере, я так идентифицировала ее собеседника по рокочущему мужскому голосу.
   - Меня не волнует, что случилось с сестрой этой несчастной девчонки, - говорила она. - Вы не понимаете, что жена месье Фрейзера осталась голодной и без одежды ...
   - Вы уверены, что она действительно его жена? - спросил глубокий мужской голос. - Я слышал ...
   - Я тоже. Но если он говорит, что эта женщина - его жена, я не собираюсь спорить, n"est-ce pas57? - голос мадам звучал раздраженно. - И если эта несчастная Мадлен ...
   - Это не ее вина, мадам, - прервал ее Бруно. - Разве вы не слышали утром новость о Злодее?
   Мадам ахнула.
   - Нет! Еще кого-то?
   - Да, мадам, - голос Бруно был мрачен. - Через несколько домов отсюда, в таверне "Зеленая сова". Девушка была сестрой Мадлен, священник принес эту новость как раз перед завтраком. Так что ...
   - Понятно, - мадам, казалось, еле дышала. - Да, конечно. Конечно. Это было ... таким же образом?
   Голос ее дрожал от отвращения.
   - Да, мадам. Топор или большой нож, - он понизил голос, как делают люди, рассказывающие плохие новости. - Священник сказал, что ее голова была полностью отрублена. Тело было в комнате возле двери, а голова... - его голос стал почти шепотом, - а голова находилась на каминной полке. Хозяин гостиницы упал в обморок, когда нашел ее.
   Тяжелый глухой стук из соседней комнаты позволил мне предположить, что с мадам Жанной случилось нечто подобное. Руки мои покрылись гусиной кожей, и мои ноги слегка ослабли. Я начинала соглашаться с мнением Джейми, что мое пребывание в борделе неразумно.
   Во всяком случае, будучи теперь одетой, хотя и не полностью, я решила выйти в соседнюю комнату, где нашла мадам Жанну, полулежащую на софе, и большого мужчину, который с несчастным видом сидел на пуфике у ее ног.
   Мадам подскочила при виде меня.
   - Мадам Фрейзер! О, мне так жаль! Я не хотела оставлять вас, но у меня были ... - она замялась в поисках деликатного выражения, - ... некоторые беспокойные известия.
   - Да, я понимаю, - ответила я. - А что об этом Злодее?
   - Вы слышали?
   Она была уже бледна, но теперь стала еще белее.
   - Что он скажет? Он будет разъярен! - простонала она, заламывая руки.
   - Кто? - спросила я. - Джейми или Злодей?
   - Ваш муж, - ответила она, с ужасом оглядывая комнату. - Когда он узнает, что с его женой так постыдно обращались, приняли ее за fille de joie58 и подвергли ...
   - Я не думаю, что его это волнует, - сказала я. - Но я хотела бы услышать о Злодее.
   - Да?
   Бруно поднял свои тяжелые брови. Он был огромным человеком с покатыми плечами и длинными руками, из-за чего он сильно походил на гориллу, что еще сильнее подчеркивалось низким лбом и скошенным подбородком. Он казался чрезвычайно подходящим для роли вышибалы в борделе.
   - Ну, - заколебался он, глядя на мадам Жанну в поисках распоряжений, но его хозяйка, бросив взгляд на маленькие, покрытые эмалью часы на каминной полке, с потрясенным вскриком вскочила на ноги
   - Crottin59! - воскликнула она. - Мне нужно идти!
   И небрежно махнув рукой в моем направлении, она выбежала из комнаты, оставив меня и Бруно, с удивлением смотреть ей вслед.
   - О, - сказал он, придя в себя. - Правильно. Это происходит в десять часов.
   Эмалевые часы показывали четверть одиннадцатого. Независимо от того, что "это" было, я надеялось, что оно подождет.
   - Злодей, - напомнила я.
   Как и большинству людей, Бруно нравилось пересказывать кровавые детали преступлений, которые он после чисто символических колебаний выложил.
   Эдинбургский Злодей был - как я уже поняла из его разговора с мадам - убийцей. Как и Джек Потрошитель, он специализировался на женщинах легкого поведения, которых он убивал ударом орудия с тяжелым лезвием. В некоторых случаях тела были расчленены или "рассечены", как выразился Бруно, понизив голос.
   Убийства - всего восемь - продолжались на протяжении двух лет. За одним исключением все женщины были убиты в их собственных комнатах, большинство жили одиноко, двое были убиты в борделях. Вот отчего мадам была встревожена, подумала я.
   - И какое исключение, - спросила я.
   Бруно перекрестился.
   - Монахиня, - прошептал он, все еще испытывая шок от этого убийства. - Французская сестра милосердия.
   Сестра прибыла в Эдинбург на корабле с группой монахинь, направляющихся в Лондон, и была похищена в доках, чего никто в сутолоке не заметил. Когда ее обнаружили в одном из переулков, было уже поздно.
   - Изнасилована? - спросила я с профессиональным интересом.
   Бруно подозрительно посмотрел на меня.
   - Не знаю, - ответил он сухо и тяжело поднялся на ноги; его обезьяньи плечи поникли от усталости. Полагаю, что он всю ночь работал, и сейчас для него наступило время сна. - Прошу прощения, мадам, - произнес он с холодной формальностью и вышел.
   Я села на бархатную софу, чувствуя себя немного ошеломленной. Я как-то не приняла в расчет, что в борделе многое происходило и днем.
   Внезапно раздался громкий стук в двери. Звук был звонкий, словно стучали металлическим молоточком. Я встала на ноги, чтобы открыть дверь, но она внезапно распахнулась, и стройная фигура с властным видом шагнула в комнату, говоря по-французски с таким произношением и яростью, что я не могла ничего понять.
   - Вы ищите мадам Жанну? - удалось вставить мне, когда он сделал перерыв, чтобы набрать в легкие воздуха перед новой порцией ругательств. Посетитель был молодым человеком приблизительно тридцати с небольшим лет, стройный и поразительно красивый, с густыми черными волосами и такими же бровями. Он впился в меня взглядом, и как только рассмотрел, с его лицом произошли удивительные изменения. Брови его приподнялись, черные глаза расширились, а лицо побледнело.
   - Миледи! - воскликнул он и, бросившись на колени, обхватил мои бедра, уткнувшись лицом в хлопковую сорочку на уровне моей промежности.
   - Отпустите сейчас же! - воскликнула я, отталкивая его за плечи. - Я не работаю здесь. Отпустите, кому говорю!
   Миледи! - повторил он восторженным голосом. - Миледи! Вы вернулись! Чудо! Бог вернул вас!
   Он посмотрел на меня с улыбкой, в то время как слезы текли по его лицу. У него были превосходные крупные белые зубы. Внезапно что-то шевельнулось в моей памяти, и под обликом взрослого мужчины проступили черты уличного мальчишки.
   - Фергюс! - сказала я. - Фергюс, это действительно ты? Встань, ради Бога, позволь посмотреть на тебя.
   Он поднялся на ноги, но не позволил разглядывать себя. Вместо этого он сжал меня в объятиях, чуть не поломав мне ребра, и я обняла его в ответ, молотя кулаками по его спине от радости. Ему было около десяти лет перед Каллоденом. Теперь он стал мужчиной, и его щетина колола мои щеки.
   - Я думал, что увидел призрак! - воскликнул он. - Это действительно вы?
   - Да, это я, - уверила я его.
   - Вы видели милорда? - спросил он взволновано. - Он знает, что вы здесь?
   - Да.
   - О! - он моргнул и отступила на полшага. - Но ... но как же ...
   Он замолчал со смущенным видом.
   - Что?
   - А вот ты где! Что, ради Бога, ты здесь делаешь, Фергюс?
   Высокая фигура Джейми вырисовалась в дверном проеме. Его глаза расширились при виде меня, одетой только в сорочку.
   - Где твоя одежда? - спросил он. - Ладно, неважно, - махнул он рукой, когда я открыла рот, чтобы ответить. - У меня нет времени. Пойдем, Фергюс, в переулке еще восемнадцать бочонков с бренди, а за мной по пятам идут акцизники!
   И с громким стуком ботинок по лестнице они убежали, оставив меня одну в очередной раз.
  
   Я сомневалась, следует ли мне присоединиться к происходящему внизу, но любопытство победило. После краткого визита в костюмерную в поисках более закрытого одеяния, я спустилась вниз, накинув на плечи большую шаль, расшитую мальвами.
   У меня были довольны смутные представления о расположении дома, но уличные шумы, проникающие в окна, указывали, какая сторона здания выходила на главную улицу. Я полагала, что переулок, о котором говорил Джейми, находится в противоположной стороне, но не была уверена. Эдинбургские здания часто строились вкривь и вкось и имели небольшие пристройки, чтобы использовать каждый фут свободного пространства.
   Я помедлила возле подножия лестницы, пытаясь услышать звук катящихся бочонков. Почувствовав дуновение сквозняка на моих голых ногах, я повернулась и увидела, что в проеме кухонной двери стоит человек.
   Он казался таким же удивленным, как и я. Но моргнув глазами, он улыбнулся и подошел ко мне, взяв меня за локоть.
   - Доброе утро, моя дорогая. Не ожидал, что кто-то из ваших леди так рано встает.
   - Ну, вы знаете, что говорят о тех, кто рано ложится и рано встает60, - сказала я, пытаясь высвободить локоть.
   Он рассмеялся, показав почерневшие зубы.
   - Нет, и что говорят?
   - Ну, вообще-то так говорят в Америке, - ответила я, внезапно осознав, что даже если Бенджамин Франклин и напечатал свои труды, вряд ли его читали в Эдинбурге.
   - Воображаешь себя умной, курочка, - сказал он с усмешкой. - Она отправила тебя вниз, как зазывалу, не так ли?
   - Нет, - сказала я. - Кто?
   - Мадам, - сказал он, оглядываясь. - Где она?
   - Не имею понятия, - ответила я. - Отпустите!
   Вместо этого он усилил хватку, и его пальцы больно впились в мое предплечье. Он склонился ко мне и зашептал на ухо, обдавая меня несвежим прокуренным дыханием.
   - Ты знаешь, назначена награда, - бормотал он вполголоса. - Процент от стоимости захваченной контрабанды. Никому не нужно знать, только ты и я.
   Он легко щелкнул пальцем по моей груди, заставив сосок под тонкой сорочкой затвердеть.
   - Что скажешь, цыпленок?
   Я уставилась на него. "Акцизники идут по пятам", - сказал Джейми. Это должно быть один из королевских чиновников, которые борются с контрабандой и контрабандистами. Что говорил Джейми? "Позорный столб, высылка, телесные наказания, заключение, прибивание уха", и при этом беззаботно махнул рукой, словно все это ничего не значило.
   - О чем вы говорите? - сказала я, пытаясь выглядеть удивленной. - И последний раз прошу, отпустите меня!
   "Он не мог быть один, - подумала я. - Сколько еще их было вокруг здания?"
   - Да, пожалуйста, отпускать, - произнес голос позади меня. Я увидела, как глаза акцизника расширились, когда он взглянул через мое плечо.
   Мистер Уилоуби стоял на второй ступеньке лестницы в помятом одеянии из синего шелка, держа в руках большой пистолет. Он вежливо кивнул головой акцизному чиновнику.
   - Не вонючая шлюха, - пояснил он, мигая глазами, как сова. - Благородная жена.
   Акцизник, очевидно пораженный неожиданным появлением китайца, переводил взгляд с меня на мистера Уилоуби и обратно.
   - Жена? - сказал он недоверчиво. - Ты говоришь, что она твоя жена?
   Мистер Уилоуби, уловив главное слово, радостно кивнул.
   - Жена, - повторил он. - Пожалуйста, отпускать.
   Его глаза представляли собой щели, налитыми кровью, и для меня - если не для акцизника - было ясно, что его кровь все еще была сильно насыщена алкоголем.
   Акцизник потянул меня к себе и нахмурился на мистера Уилоуби.
   - Теперь послушай меня ... - начал он.
   Он не смог продолжить, так как мистер Уилоуби, решив, что он честно предупредил его, поднял пистолет и нажал на курок.
   Раздался громкий треск, еще более громкий вопль, который, очевидно, издала я, и холл наполнился серым пороховым дымом. Акцизник привалился к стене, обшитой панелями, на его лице появилось выражение сильного удивления, а на груди расплылась кровавая розетка.
   Рефлекторно я прыгнула вперед и схватила мужчину под руки, мягко опуская его тело на пол. Сверху раздался взволнованный шум, обитатели борделя с восклицаниями сгрудились на верхней площадке, привлеченные звуком выстрела. Быстрые шаги послышались со стороны нижней лестницы.
   Через дверь подвала ворвался Фергюс с пистолетом в руке.
   - Миледи, - ахнул он, увидев, что я сижу на полу с телом акцизника на моих коленях, - что вы сделали?
   - Я? - произнесла я с негодованием. - Я ничего не сделала. Это любимый китаец Джейми.
   Я кивнула на лестницу, где не ступеньке сидел мистер Уилоуби, глядя на происходящее бессмысленными, налитыми кровью глазами. Оставленный без внимания пистолет валялся возле его ног.
   Фергюс что-то произнес на французском языке, слишком разговорном, чтобы можно было перевести, но явно что-то нелестное в адрес мистера Уилоуби. Он шагнул к китайцу и протянул руку, чтобы схватить того за плечо - или так я думала, пока не увидела, что его протянутая рука заканчивалась не ладонью, а крюком из блестящего темного металла.
   - Фергюс!
   Я была так потрясена этим видом, что даже прекратила попытки остановить шалью кровотечение из груди акцизника.
   - Что ... что ... - бормотала я бессвязно.
   - Что? - спросил он, глядя на меня. Проследив за моим взглядом, сказал, - О, это, - и пожал плечами. - Англичане. Не обращайте внимания, у нас нет времени. Ты, каналья, иди вниз!
   Он сдернул мистера Уилоуби с лестницы, дотащил его до двери и втолкнул внутрь, совершенно не заботясь о безопасности человечка. Я услышала серию глухих ударов и поняла, что китаец скатился кубарем вниз, очевидно забыв свои акробатические навыки. Однако времени, волноваться об этом, не было.
   Фергюс присел на корточки передо мной и поднял голову акцизника за волосы.
   - Сколько еще вас? - спросил он. - Отвечай быстрее, cochon61, иначе я перережу тебе горло!
   Это была излишняя угроза. Глаза мужчины уже тускнели. Уголки его рта с трудом раздвинулись в улыбке.
   - Я увижу ... как ты ... будешь гореть ... в аду, - прошептал он, и с последней конвульсией его улыбка застыла отвратительным оскалом; он выкашлял большое количество красной пенистой крови и умер на моих коленях.
   Послышались еще шаги, быстро поднимающиеся по лестнице. Джейми вылетел из двери погреба и остановился, едва не наступив на вытянутые ноги акцизника. Его взгляд двинулся по телу мужчины и остановился на моем лице с испуганным выражением.
   - Что ты сделала, сассенах? - спросил он требовательно.
   - Не она, этот желтый сифилитик, - вмешался Фергюс, спасая меня от неприятности. Он затолкал пистолет за пояс и протянул мне здоровую руку. - Давайте, миледи, вам нужно спуститься вниз!
   Джейми опередил его и склонился ко мне, резко кивнув головой в направлении входной двери.
   - Я справлюсь здесь, - сказал он. - Охраняй вход, Фергюс. Сигнал обычный, и не вытаскивай пистолет без необходимости.
   Фергюс кивнул и быстро исчез в двери.
   Джейми, как смог, завернул труп в мою шаль, которую снял с меня, и я с облегчением поднялась на ноги, несмотря на то, что вся сорочка спереди была в крови.
   - Ой, он мертвый! - преисполненный благоговейного ужаса голос раздался сверху, я взглянула туда и увидела, что около дюжины проституток выглядывали с лестничной площадки, словно херувимы с небес.
   - Вернитесь в свои комнаты! - рявкнул Джейми. Послышался хор испуганных голосов, и они разлетелись, словно голуби.
   Джейми огляделся вокруг в поисках следов, оставленных инцидентом, но к счастью все было чисто - вся кровь попала на меня и мою шаль.
   - Идем, - сказал он.
   Лестницу освещал только тусклый свет из двери, а у подножия темнота вообще была смоляная. Я остановилась внизу, ожидая Джейми. Акцизник был достаточно крупным мужчиной, и он запыхался, пока спустился ко мне.
   - Прямо к противоположной стороне, - сказал он с отдышкой. - Там ложная стена. Держись за мою руку.
   Дверь сверху закрылась, и я ничего не могла видеть. К счастью, Джейми, казалось, обладал радаром. Он уверенно вел меня мимо больших предметов, о которые я по пути стукалась, и, наконец, остановился. Я почувствовала запах влажного камня и, вытянув руку, ощутила передо мной грубую стену.
   Джейми что-то громко сказал по-гэльски. Очевидно, это был кельтский эквивалент для "Сезам, откройся", так как после короткой паузы раздался звук трения, и в темноте появилась тонкая слабая линия. Линия расширилась, часть стены повернулась, оказавшись маленькой деревянной дверью, на которой были укреплены камни, чтобы она не отличалась от стены.
   Тайный подвал оказался большим помещением, по крайней мере, тридцати футов длиной. Несколько фигур двигались по нему, воздух был насыщен перехватывающим дыхание запахом бренди. Джейми свалил тело в углу и повернулся ко мне.
   - Боже, сассенах, с тобой все в порядке?
   Подвал освещался свечами, огоньки которых мерцали в полумраке тут и там. Я могла видеть только его лицо с туго натянутой на скулах кожей.
   - Я немного замерзла, - сказала я, пытаясь унять стук зубов. - Моя сорочка пропиталась кровью. А так я в порядке. Я думаю.
   - Жанна! - позвал он, развернувшись к дальнему концу подвала. Одна из фигур приблизилась к нам, оказавшись весьма взволнованной мадам. Он объяснил ситуацию в нескольких словах, заставив ее взволнованное выражение перейти в панику.
   - Horreur62! - воскликнула она. - Убит? В моем помещении? При свидетелях?
   - Боюсь, что так, - Джейми казался спокойным. - Я позабочусь об этом. Но вы должны подняться наверх, он мог быть не один. Вы знаете, что делать.
   Его голос звучал со спокойной уверенностью, и он сжал ее руку. Прикосновение, казалось, успокоило ее - я надеялась, что он прикоснулся к ней именно с этой целью - она развернулась и пошла.
   - О, и еще, Жанна, - позвал вслед Джейми. - Когда будете возвращаться, принесите какую-нибудь одежду для моей жены. Если ее платье еще не готово, я думаю, что у Дафны такой же размер.
   - Одежду? - мадам Жанна искоса взглянула туда, где я стояла в тени. Я услужливо вышла на свет, показывая результаты моего общения с акцизником.
   Мадам Жанна моргнула, перекрестилась и, повернувшись без слов, исчезла через открытую дверь, которая закрылась за ней с глухим стуком.
   Я начала дрожать, как от поздней реакции на произошедшее, так и от холода. Несмотря на мою привычку, как врача, к крови и даже смерти, события сегодняшнего утра стали для меня потрясением. Это было, как скверная субботняя ночь в палате неотложной помощи.
   - Пойдем, сассенах, - сказал Джейми, мягко положив руку на мою поясницу. - Мы вымоем тебя.
   Его прикосновение подействовало на меня так же, как на мадам Жанну. Я внезапно почувствовала себя лучше, если не совсем спокойной.
   - Мыться? В чем? В бренди?
   Он коротко хохотнул.
   - Нет, в воде. Я могу предложить тебе ванну, однако боюсь, она будет холодной.
   Было ужасно холодно.
   - От-т-т-куда здесь вода? - спросила я, стуча зубами. - С ледника?
   Вода бежала из трубы, вмонтированной в стену, и затыкалась куском дерева, обмотанного антисанитарно выглядевшими тряпками.
   Я вынула руку из-под струи и вытерла ее о сорочку, для состояния которой это не имело никакого значения. Джейми покачал головой, подтаскивая под струю большое деревянное корыто.
   - С крыши, - ответил он. - Там есть цистерна для дождевой воды. Водосточная труба идет по стене здания, а внутри нее находится труба от цистерны.
   Он выглядел донельзя гордым собой, и я рассмеялась.
   - Настоящее изобретение, - сказала я. - Для чего здесь вода?
   - Чтобы разводить напиток, - пояснил он. Он указал на дальний конец подвала, где среди множества бочек прилежно трудились темные фигуры.- Мы получаем его крепостью в девяносто градусов, здесь мы разбавляем его водой до сорока градусов и заново разливаем по бочкам, которые отправляем в таверны.
   Он затолкал затычку назад в трубу и, согнувшись, с большим трудом оттащил корыто в сторону.
   - Вот так, уберем его с дороги, вода будет им нужна.
   Один мужчина уже стоял в стороне, сжимая в руках маленький бочонок. Едва кинув на меня любопытный взгляд, он кивнул Джейми и подставил бочонок под струю.
   За ширмой из ряда торопливо расставленных пустых бочек я с сомнением поглядела на импровизированную ванну. Рядом на бочке горела единственная свеча, свет которой мерцал на поверхности воды, и от этого она казалась черной и бездонной. Я разделась, яростно дрожа и думая о том, что от горячей воды и прочих сантехнических удобств гораздо легче отказаться, имея их под рукой.
   Джейми полез в рукав и вытащил большой носовой платок, на который он посмотрел с сомнением.
   - Хм, возможно, он более чистый, чем твоя сорочка, - сказал он, пожимая плечами. Он вручил его мне и, извинившись, ушел наблюдать за работой в другой конец подвала.
   Вода была ледяная, так же как и сам подвал, и когда я осторожно обтирала себя платком, холодные струйки, сбегающие по моему животу и бедрам, порождали маленькие приступы дрожи.
   Мысли о том, что могло происходить наверху, также не способствовали моему спокойствию. По-видимому, в настоящей момент мы находились в безопасности, ложная стена могла ввести акцизников в заблуждение.
   Но если она не сможет укрыть нас, наше положение будет безнадежным. Из этого помещения, кажется, не было другого выхода, кроме двери в ложной стене. И если она будет обнаружена, мы все будем пойманы вместе с большим количеством контрабандного товара и трупом королевского чиновника в придачу.
   И, разумеется, исчезновение этого чиновника вызовет интенсивные поиски. Я мысленно увидела акцизников, прочесывающих бордель, допрашивающих женщин и получивших подробное описание меня, Джейми и мистера Уилоуби, а также показания свидетелей убийства. Невольно я взглянула в дальний угол, где лежал труп, покрытый саваном с вышитыми розовыми и желтыми мальвами на нем. Китайца нигде не было видно, вероятно, он спрятался за бочки с бренди.
   - Вот, сассенах, выпей это. Зубы у тебя так стучат, что ты можешь прокусить себе язык.
   Джейми появился перед моим скрытым уголком, как собака Святого Бернарда, принеся с собой деревянную чашку с бренди.
   - С-с-спасибо.
   Я опустила платок, который использовала для мытья, и взяла чашку обеими руками, стараясь не стучать зубами об ее края. Бренди мне помог, он зажег теплый уголек в моем желудке и послал маленькие потоки тепла в мои окоченевшие конечности.
   - О, Боже, так гораздо лучше, - произнесла я, остановившись, чтобы передохнуть. - Неразбавленный?
   - Нет, это бы тебя убило. Хотя он может быть более крепкий, чем мы обычно продаем. Заканчивай мыться и надень что-нибудь, потом я налью тебе еще.
   Джейми взял чашку и протянул мне носовой платок. Торопливо заканчивая свое омовение, я искоса смотрела на него. Он хмурился, поглядывая на меня, очевидно погруженный в свои мысли. Я предполагала, что жизнь его была непростой, а мое появление, без сомнения, еще более осложнило ее. Я многое бы отдала, чтобы узнать, о чем он думает.
   - О чем ты думаешь, Джейми? - спросила я, скосившись на него, и смывая последние пятна с бедер. Вода кружилась вокруг моих щиколоток, потревоженная моими движениями, и горящая свеча покрыла воду искрами, как если бы темная кровь, смытая с моего тела, засверкала, вновь став живой и красной.
   Хмурый вид сразу же исчез, его глаза прояснились и уставились на мое лицо.
   - Я думаю, ты очень красивая, сассенах, - ответил он мягко.
   - Возможно, если тебе нравится гусиная кожа по всему телу, - сказала я едко, выходя из корыта и протягивая руку за чашкой.
   Он внезапно усмехнулся, сверкнув белыми зубами в полумраке подвала.
   - О, да, - сказал он. - Ты разговариваешь с единственным мужчиной в Шотландии, у которого ужасный стояк при виде ощипанного цыпленка.
   Я, задохнувшись, разбрызгала бренди.
   Джейми скинул с плеч пальто и завернул меня в него, крепко прижав к себе, пока я дрожала, кашляла и ловила ртом воздух.
   - Трудно пройти мимо торговца битой птицей и сохранить приличный вид, - пробормотал он мне на ухо, энергично потирая мне спину. - Тише, тише, сассенах. Все будет хорошо.
   Я, дрожа, вцепилась в него.
   - Мне очень жаль, - сказала я. - Со мной все в порядке. И все-таки это моя вина. Мистер Уилоуби стрелял в акцизника, потому что думал, что он делал мне непристойные предложения.
   Джейми фыркнул.
   - Это не твоя вина, сассенах, - сказал он сухо. - Скажу больше, это не первая глупость, которую китаец сделал. Когда он напивается, он может натворить что угодно, каким бы сумасшедшим это не казалось.
   Потом вдруг выражение Джейми изменилось, когда он осознал, что я сказала. Он уставился на меня широко открытыми глазами.
   - Ты сказала "акцизник", сассенах?
   - Да, а что?
   Он не ответил, а, отпустив меня, развернулся и пошел, схватив на ходу свечу с бочки. Не желая оставаться в темноте одна, я последовала за ним туда, где лежал труп.
   - Подержи, - Джейми сунул мне в руки свечу и встал на колени, откинув ткань, закрывающую лицо мертвого чиновника.
   Я видела много трупов, и вид еще одного не был для меня потрясением, хотя смотреть было неприятно. Глаза под полузакрытыми веками закатились, челюсть отпала, а кожа блестела, как восковая. Джейми, нахмурившись, глядел в мертвое лицо, и что-то бормотал про себя.
   - Что случилось? - спросила я. Мне казалось, что я никогда не согреюсь, но пальто Джейми было не только толстым и пошитым из добротного материала, но и хранило тепло его собственного тела. И хотя я еще не совсем согрелась, дрожать я перестала.
   - Это не акцизник, - сказал Джейми, все еще хмурясь. - Я знаю всех таможенников и полицейских в округе, но этого человека я прежде не видел.
   С некоторым отвращением он отогнул полы его куртки и залез внутрь.
   Он осторожно, но тщательно обыскал его за пазухой и, наконец, вытащил перочинный ножик и маленькую книжку в красной обложке.
   - Новый завет, - прочитала я с удивлением.
   Джейми кивнул, глядя на меня с приподнятой бровью.
   - Акцизник он или нет, но было довольно странно, притащить с собой такую вещь в веселый дом.
   Он вытер книжку о шаль, аккуратно натянул ткань на лицо чиновника и поднялся на ноги, качая головой.
   - В карманах было только это. Любой таможенник или акцизник должны носить с собой удостоверение, иначе у него нет права на обыск помещения или изъятие товара.
   Он вопросительно взглянул не меня.
   - Почему ты решила, что он акцизник?
   Я запахнула на себе пальто Джейми, пытаясь вспомнить, что говорил мне этот человек.
   - Он спросил, не являюсь ли я зазывалой, и где находится мадам. Потом он сказал, что есть награда - процент от изъятой контрабанды, как он выразился - и что никто не узнает об этом, только он и я. И потом ты сам говорил, что за вами идут акцизники, - добавила я. - Естественно, я подумала, что он акцизник. Потом появился мистер Уилоуби, и дела пошли совсем плохо.
   Джейми кивнул, все еще выглядя озадаченным.
   - Ага, ладно. У меня нет ни малейшего представления, кто он, но хорошо, что он не акцизник. Я сначала решил, что уговор расторгнут, но, кажется, все в порядке.
   - Уговор?
   Он коротко улыбнулся.
   - У меня договоренность с начальником районной таможни, сассенах.
   Я открыла рот.
   - Договоренность?
   Он пожал плечами.
   - Ну, подкуп, если тебе так больше нравится.
   Он казался немного раздраженным.
   - Не сомневаюсь, это стандартная деловая процедура, - сказала я, пытаясь быть тактичной. Уголок его рта дернулся вверх.
   - Да, так. В любом случае, между мной и сэром Персивалем Тернером есть некоторое понимание, и то, что он послал сюда акцизного чиновника, сильно обеспокоило меня.
   - Хорошо, - медленно произнесла я, вспоминая все события сегодняшнего утра и пытаясь связать их воедино. - Но что, в таком случае, ты имел в виду, когда сказал Фергюсу, что акцизники следуют за тобой по пятам? И почему все носились кругами, как цыплята с отрубленными головами.
   - Ах, это, - он коротко улыбнулся и взял меня за руку, отводя от трупа. - Ну, это договоренность, как я сказал. И часть этой договоренности заключается в том, чтобы сэр Персиваль хорошо выглядел в глазах своего лондонского начальства, изымая время от времени достаточное количество контрабанды. Таким образом, мы даем ему такую возможность. Уолли с парнями доставили с побережья две повозки, одну с хорошим бренди, вторую с молодым вином и несколькими бочонками дешевого пойла, чтобы был только запах.
   - Я встретил их сегодня утром за городом, как мы и планировали. Мы въехали в город, позаботившись привлечь внимание таможенного чиновника, который как раз проезжал с отрядом драгун. Они бросились за нами в погоню, мы хорошо поводили их по переулкам, пока не настало время разделиться. Уолли спрыгнул с фургона с плохим вином и, оставив его таможенникам, убежал, а я с хорошим бренди помчался сюда, имея пару-тройку драгунов на хвосте, чтобы создать видимость погони. В рапорте это хорошо выглядит, ты знаешь, - он усмехнулся, цитируя. - "Контрабандисты скрылись, несмотря на упорное преследование, но отважные солдаты Его величества преуспели в том, чтобы захватить полный фургон алкоголя, оцененного в шестьдесят фунтов и десять шиллингов". Ты же понимаешь такие вещи?
   - Думаю, да, - сказала я. - Значит, это ты и хороший бренди должны были прибыть в десять часов. Мадам Жанна сказала ...
   - Да, - сказал он, поморщившись. - Предполагалась, что ровно в десять часов дверь подвала будет открыта и скат установлен. У нас было мало времени для разгрузки. Она чертовски запоздала сегодня утром, я вынужден был сделать два круга, чтобы не привести драгун прямо к нашим дверям.
   - Ее немного задержали, - сказала я, внезапно вспомнив о Злодее, и рассказала Джейми об убийстве в "Зеленой сове". Он поморщился, перекрестившись.
   - Бедная девушка, - произнес он.
   Я вздрогнула, вспомнив рассказ Бруно, и придвинулась ближе к Джейми, который обнял меня за плечо и рассеяно поцеловал в лоб, поглядев на прикрытый моей шалью труп.
   - Ладно, кто бы он ни был, поскольку он не акцизник, вряд ли они есть наверху. Так что мы можем выйти отсюда.
   - Это хорошо, - пальто Джейми закрывало меня до колен, но я чувствовала тайные взгляды на моих голых икрах, и со смущением осознавала свою обнаженность под ним. - Мы вернемся в лавку?
   Я не думала, что хотела бы пользоваться гостеприимством мадам Жанны больше необходимого.
   - Возможно, через некоторое время. Я должен подумать, - голос Джейми был рассеянный, и я видела, что его брови были в раздумье нахмурены. После кратковременного объятья он отпустил меня и пошел по подвалу, задумчиво глядя на каменный пол.
   - Э ... а где Иэн?
   Он посмотрел на меня с отсутствующим выражением, потом лицо его прояснилось.
   - А, Иэн. Я оставил его в таверне наводить справки возле базарной площади. Я должен не забыть встретиться с ним позже, - пробормотал он, как бы делая себе заметку.
   - Между прочим, я видела младшего Иэна, - вспомнила я.
   Джейми спросил изумленно.
   - Он приходил сюда?
   - Да. Искал тебя ... где-то четверть часа спустя, как вы ушли.
   - Слава Богу!
   Он провел рукой по волосам, выглядя одновременно и позабавленным, и встревоженным.
   - Хотя мне будет дьявольски трудно объяснить Иэну, что его сын здесь делал.
   - Ты знаешь, что он здесь делал? - с любопытством спросила я.
   - Нет, не знаю! Он должен быть ... а, ну ладно. Я не могу сейчас беспокоиться об этом.
   Он снова задумался, на мгновение отвлекшись от своих размышлений, чтобы спросить:
   - Молодой Иэн сказал, куда он пошел?
   Я отрицательно покачала головой; он кивнул со вздохом и возобновил свое медленное хождение.
   Я села не перевернутое корыто и наблюдала за ним. Несмотря на общую атмосферу дискомфорта и опасности я чувствовала себя абсурдно счастливой от того, что просто была рядом с ним. Понимая, что сейчас ничем не могу ему помочь, я сидела, завернувшись в пальто, и предавалась удовольствию смотреть на него - чего не могла сделать раньше в суматохе событий.
   Несмотря на озабоченность, он двигался с уверенной грацией фехтовальщика - человека, который до такой степени знал и владел своим телом, что мог полностью забыть о нем. Люди возле бочек работали при свете факела, и его пламя сверкало в его волосах, когда он поворачивался, делая их похожими на шкуру тигра в черную и золотую полоски.
   Я заметила резкое подергивание двух пальцев его правой руки, когда он постукивал ими по бриджам на бедрах, и испытала странное чувство узнавания. Я видела этот жест тысячи раз, когда он задумывался, и, сейчас увидев его снова, я почувствовала себя так, как если бы время, прошедшее с нашего расставания, было не более чем период от восхода до заката солнца.
   Словно уловив мою мысль, он прекратил шагать и улыбнулся мне.
   - Ты согрелась, сассенах?
   - Нет, но это не важно, - я встала с корыта, подошла к нему и присоединилась к его странствиям, взяв его под локоть. - Достиг успеха в своих размышлениях?
   Он грустно рассмеялся.
   - Нет. Я пытаюсь думать одновременно о полудюжине вещей, которые могут случиться, и с половиной из них я ничего не могу поделать. Например, находится ли молодой Иэн там, где должен быть.
   Я смерила его взглядом.
   - Где он должен быть? Где, по-твоему, он должен быть?
   - Он должен быть в лавке, - сказал Джейми с некоторой резкостью. - Он также должен был встретиться с Уолли этим утром, но он не пришел.
   - С Уолли? Ты хочешь сказать, что ты знал, где он находится, когда утром приходил его отец?
   Он потер пальцем нос, выглядя и раздраженным, и позабавленным одновременно.
   - Да. Я обещал молодому Иэну не говорить ничего его отцу, по крайней мере, пока он сам с ним не объяснится. Хотя вряд ли объяснения спасут его задницу, - добавил он.
   Молодой Иэн, как рассказал его отец, приехал в Эдинбург к своему дяде, не спросив позволения у родителей. Джейми быстро обнаружил правду, но не хотел отправлять племянника в Лаллиброх одного, а отвезти его лично, у него не было времени.
   - Не потому, что он не может позаботиться о себе, - пояснил мне Джейми, веселье победило в борьбе выражений на его лице. - Он хороший и способный парень. Только ... ну, ты знаешь, как у некоторых людей бывает, с ними случаются такие вещи, с которыми они ничего не могут поделать.
   - Теперь, когда ты упомянул об этом, да, - сказала я саркастически. - Я одна из этих людей.
   Он громко хохотнул при этих словах.
   - Боже, ты права, сассенах! Возможно, именно потому я так люблю молодого Иэна, что он напоминает мне тебя.
   - Он немного напомнил мне тебя, - сказала я.
   Джейми коротко фыркнул.
   - Господи, Дженни искалечит меня, если узнает, что ее сыночек слонялся по дому с дурной репутацией. Я надеюсь, у маленького негодника хватит ума промолчать, когда он вернется домой.
   - Я надеюсь, он вернется домой, - произнесла я, думая о застенчивом - "почти пятнадцать лет" - пареньке, брошенном на произвол судьбы в Эдинбурге, заполненном проститутками, таможенниками, контрабандистами и вооруженными топорами злодеями.
   - По крайней мере, он не девочка, - добавила я, думая о последнем пункте в моем перечне опасностей. - Злодею, кажется, не нравятся мальчики.
   - Да, но есть много других, которым они нравятся, - сказал Джейми кисло. - С молодым Иэном и тобой я буду счастлив, если не поседею к тому времени, когда мы выберемся из этого вонючего подвала.
   - Со мной? - сказала я удивленно. - Тебе не нужно беспокоиться обо мне.
   - Не нужно? - он опустил мою руку, выпучив не меня глаза. - Я не должен беспокоиться о тебе? Ты это сказала? Христос! Я оставляю тебя спокойно в постели ждать завтрака, и спустя час я нахожу тебя внизу в сорочке с трупом на руках! И теперь ты стоишь здесь, голая, как яйцо, и пятнадцать мужиков задаются вопросом, кто, черт возьми, ты такая ... Что ты думаешь, как мне объяснить им это, сассенах? Скажи мне, а?
   Он раздраженно дернул себя за волосы.
   - Блаженный Иисус! И еще я обязательно должен быть на побережье через два дня, но я не могу оставить тебя в Эдинбурге, нет, со злодеями, расхаживающими с топорами, с видевшими тебя людьми, половина из которых считает тебя проституткой, и ... и ...
   Шнурок, которым были завязаны его волосы, вдруг лопнул, и они распушились, словно львиная грива. Я рассмеялась. Он смотрел на меня еще некоторое время, потом неохотная улыбка стала медленно появляться на его хмуром лице.
   - А, ладно, - сказал он, сдаваясь. - Думаю, что я как-нибудь справлюсь.
   - Я тоже так думаю, - сказала я, поднимаясь на цыпочки, чтобы заправить волосы ему за уши. Словно притянутый магнитом, он наклонил голову и поцеловал меня.
   - Я забыл, - сказал он мгновение спустя.
   - Забыл что?
   У него была теплая спина под тонкой тканью рубашки.
   - Все, - мягко произнес он, уткнувшись мне в волосы. - Радость. Страх. Страх, прежде всего.
   Он поднял руку и убрал завитки моих волос от своего носа.
   - Я не боялся в течение долгого времени, сассенах, - прошептал он. - Но теперь, я думаю, что боюсь. Потому что сейчас мне есть что терять.
   Я немного отодвинулась, чтобы взглянуть на него. Его руки тесно сжимали меня за талию, его глаза были темны в полумраке, как бездонная вода. Потом лицо его изменилось, и он коротко поцеловал меня в лоб.
   - Пойдем, сассенах, - сказал он, беря меня за руку. - Я скажу мужчинам, что ты моя жена. Остальное пока подождет.
  
  27
  В ОГНЕ
  
   У лифа был слишком глубокий вырез, и платье было тесновато в груди, но в целом, оно было мне по фигуре.
   - Как ты узнал, что у Дафны такой же размер, как у меня, - спросила я, зачерпывая суп ложкой.
   - Я сказал, что я не спал с девушками, - ответил Джейми осторожно, - но я никогда не говорил, что не смотрел на них.
   Он мигнул мне обоими глазами, как большая красная сова - некоторый врожденный дефект не позволял ему подмигивать одним глазом - и я рассмеялась.
   - Это платье подходит тебе больше, чем Дафне.
   Он кинул одобрительный взгляд на мою грудь и махнул рукой служанке, проходящей мимо с подносом свежих лепешек.
   Таверна Маубрэй имела процветающий обеденный бизнес. Гораздо выше по классу питейных заведений типа "Конца мира" с их простой дымной атмосферой, Маубрэй был большой и элегантной таверной с внешней лестницей, ведущей на второй этаж в просторную столовую, где обычно обедали преуспевающие купцы и королевские чиновники.
   - Кто ты в данный момент? - спросила я. - Я слышала, как мадам Жанна называла тебя "месье Фрейзер", но я не знаю, являешься ли ты Фрейзером на публике.
   Он покачал головой, кроша лепешку в тарелку с супом.
   - Нет, в данный момент я Сони Малкольм, печатник и издатель.
   - Сони? Это сокращенно от Александер, не так ли? Я думаю, что Сэнди больше бы подошло, учитывая цвет твоих волос63.
   "Нет, его волосы не рыжевато-песчаного цвета", - думала я, разглядывая их. Они были такие же, как у Бри, очень густые, немного волнистые, а по цвету являли собой смесь всех оттенков красного и золотого: медный и светло-коричневый, золотисто-каштановый и янтарный, красный и рыжевато-коричневый.
   Внезапно на меня накатила тоска по Бри, и в то же время мне хотелось расплести волосы Джейми и погрузить в них руки, почувствовать твердую выпуклость черепа и мягкие пряди волос между пальцами. Я все еще помнила их легкое щекотание, когда этим утром они свободной волной лежали на моей груди.
   Мое дыхание немного участилось, и я нагнула голову к блюду с устричным рагу.
   Джейми, казалось, ничего не заметил, он добавил большой кусок масла в свою тарелку, покачав при этом головой.
   - Сони, так говорят в Высокогорье, - сообщил он мне. - А также на островах. Имя Сэнди ты скорее услышишь в нижней Шотландии - или от невежественных англичан.
   Он приподнял одну бровь, улыбаясь мне, и сунул полную ложку тушеного мяса в рот.
   - Хорошо, - сказала я. - Тогда ближе к делу - кто я?
   Он, наконец, обратил на меня внимание. Я почувствовала, как его большая нога подтолкнула мою, и он улыбнулся мне над краем своей чашки.
   - Ты моя жена, сассенах - сказал он. - Всегда. Не важно, как я могу называться - ты всегда моя жена.
   Я ощутила, что покраснела от удовольствия, и увидела, что воспоминание о прошлой ночи отразилось и на его лице. Кончики его ушей слегка порозовели.
   - Ты не думаешь, что в этом рагу слишком много перца? - спросила я, глотая мясо. - Ты уверен, Джейми?
   - Да, - сказал он. - Да, я уверен, - потом поправился, - и нет, перца не много. Мне нравится много перца.
   Башмак тихо двинулся по моей ноге, его носок легко коснулся моей лодыжки.
   - Итак, я миссис Малкольм, - сказала я, пробуя это имя на языке. Простое произношение слова "миссис" вызвало во мне какой-то нелепый трепет, словно у молодой невесты. Я невольно взглянула на серебряное кольцо на моей правой руке.
   Джейми поймал мой взгляд и поднял свой стакан.
   - За миссис Малкольм, - сказал он нежно, и у меня снова перехватило дыхание.
   Он поставил стакан и взял мою руку. Его рука была большая и такая горячая, что ощущение пылающего тепла быстро охватило мои пальцы, и я почувствовала серебряное кольцо, нагретое теплом его прикосновения.
   - Любить и беречь64, - сказал он, улыбаясь.
   - С этого дня и вовек, - сказала я, не заботясь нисколько о том, что мы привлекали заинтересованные взгляды обедающих.
   Джейми склонил голову и прижал губы к тыльной стороне моей руки. Это действие превратило просто заинтересованные взгляды в откровенно изумленные. Священник, сидящий на противоположной стороне комнаты, взглянул на нас и что-то сказал своим соседям по столу, которые обернулись в нашу сторону. Один из них был невысокий пожилой мужчина, а вторым, к моему удивлению, был мистер Уоллес, мой попутчик, с которым я ехала из Инвернесса.
   - Наверху есть частные комнаты, - пробормотал Джейми, смотря смеющимися синими глазами поверх моих пальцев, и я потеряла всякий интерес к мистеру Уоллесу.
   - Как интересно, - сказала я. - Ты не доел рагу.
   - К черту рагу.
   - Вон идет служанка с пивом.
   - Ну ее к дьяволу.
   Острые белые зубы мягко сомкнулись на моем суставе, заставляя меня невольно дернуться.
   - Люди на нас смотрят.
   - Пусть смотрят. Добро пожаловать.
   Его язык мягко лизнул между моими пальцами.
   - Мужчина в зеленом пальто идет в нашу сторону.
   - К черту его ... - начал Джейми, но тут тень упала на наш стол.
   - Добрый день, мистер Малкольм, - произнес посетитель, вежливо кланяясь. - Надеюсь, я не помешал вам.
   - Помешали, - сказал Джейми, выпрямляясь, но не выпуская моей руки. Он повернулся и холодно посмотрел на подошедшего. - Я вас знаю, сэр?
   Джентльмен, англичанин примерно тридцати пяти лет, просто одетый, снова поклонился, нисколько не смутившись от негостеприимного приема.
   - Я не имею удовольствия быть знакомым с вами, сэр, - сказал он почтительно. - Мой начальник, однако, попросил поприветствовать вас и спросить, не будете ли вы ... и ваша спутница так любезны, чтобы выпить с ним немного вина.
   Небольшая пауза перед словом "спутница" была еле заметна, но Джейми уловил ее. Глаза его сузились.
   - У моей жены и у меня, - сказал он, сделав точно такую же паузу пред словом "жена", - сейчас нет времени. Если же ваш хозяин хочет поговорить со мной ...
   - Это сэр Персиваль Тернер послал меня, сэр, - быстро вставил секретарь; скорее всего, он был именно им. И несмотря на выучку, он не смог не дернуть бровью, словно ожидал, что произнесенное имя способно творить чудеса.
   - Действительно? - сухо сказал Джейми. - Со всем уважением к сэру Персивалю, я должен сказать, что в настоящее время я занят. Передайте ему мои извинения.
   Он поклонился со столь подчеркнутой вежливостью, что она находилась на волосок от грубости, и повернулся к секретарю спиной. Джентльмен постоял некоторое время с открытым ртом, потом быстро развернулся и направился мимо столов к двери в дальнем конце зала.
   - Где мы остановились? - спросил Джейми. - О, да ... к черту господ в зеленом пальто. Теперь о частных комнатах ...
   - Как ты собираешься объяснить людям мое появление? - спросила я.
   Он приподнял бровь.
   - Что объяснить? - он осмотрел меня сверху вниз. - Почему я должен оправдываться? Ты не хромая, не безрукая, не рябая, не горбатая, не беззубая ...
   - Ты знаешь, что я имею в виду, - сказала я, слегка пиная его под столом. Леди, сидящая возле стены, подтолкнула своего спутника, неодобрительно расширив глаза на нас. Я беспечно улыбнулась им.
   - Да, понимаю, - сказал он, усмехаясь. - Однако, с этими утренними событиями, выходками мистера Уилоуби, то с тем, то с другим, я как-то не успел обдумать этот вопрос. Может быть, я просто скажу ...
   - Итак, мой дорогой друг, вы женаты! Прекрасная новость! Просто прекрасная! Мои самые искренние поздравления, и могу ли я - осмелюсь ли я надеяться? - принести мои поздравления и наилучшие пожелания вашей леди?
   Маленький пожилой джентльмен в опрятном парике тяжело опирался на трость с золотым набалдашником и радостно сиял нам улыбкой. Это был тот джентльмен, который сидел вместе с мистером Уоллесом и священником.
   - Надеюсь, вы простите мою неучтивость, что я отправил за вами Джонсона, - сказал он, оправдываясь. - Это все из-за моей немощи, которая мешает мне свободно двигаться, как вы сами изволите видеть.
   Джейми поднялся на ноги при появлении визитера, вытянул стул и вежливым жестом предложил его мужчине.
   - Не присядете с нами, сэр Персиваль?
   - О, нет, нет. Не хочу мешать вашему новому счастью, мой дорогой сэр. Действительно, у меня и в мыслях не было ...
   Все еще продолжая изящно протестовать, он сел на предложенный стул и сморщился, протягивая ногу под столом.
   - Я мученик подагры, моя дорогая, - доверительно поведал он, наклонившись ко мне так близко, что обдал меня зловонным старческим дыханием, смешанным с ароматом грушанки, которой, вероятно, прокладывалось его белье. Он не выглядел коррумпированным чиновником - несмотря на его дыхание - но внешний вид обманчив, ведь всего четыре часа назад меня саму приняли за проститутку.
   Джейми заказал вина и с изящным мужеством терпел словоизлияния сэра Персиваля.
   - Какое счастье, что мы встретились с вами, мой дорогой друг, - пожилой джентльмен, наконец, прекратил свои цветистые поздравления. Он положил маленькую с маникюром руку на ладонь Джейми. - Я должен сообщить вам нечто особенное. Я посылал записку в печатную лавку, но мой посланник не нашел вас там.
   - Да?
   Джейми вопросительно приподнял бровь.
   - Да, - продолжал сэр Персиваль. - Я помню, вы говорили мне несколько недель назад - едва ли я могу сказать по какому случаю - о вашем намерении отправиться на север по делам. Решить вопрос о новом печатном станке или что-то в подобном роде, не так ли?
   У сэра Персиваля, несмотря на его годы, было весьма приятное лицо с большими невинно-голубыми глазами, и вообще он выглядел, как благообразный патриций.
   - Да, это так, - вежливо согласился Джейми. - Меня пригласил в Перт мистер МакЛеод познакомиться с новым способом печати, которым он с недавних пор стал пользоваться.
   - Точно.
   Сэр Персиваль сделал паузу, чтобы вытащить из своего кармана табакерку - красивую вещицу, покрытую зеленой и золотой эмалью с херувимами на крышке.
   - Я бы не советовал вам ехать на север сейчас, - сказал он, открывая табакерку. - Действительно, я не советую. Похоже, погода будет ненастная в это время, и я уверен, что такое путешествие не пойдет миссис Малкольм на пользу.
   Улыбнувшись мне, словно престарелый ангел, он вдохнул большую щепотку табака и замер, держа льняной носовой платок наготове.
   Джейми со спокойным вежливым лицом потягивал вино.
   - Я благодарен вам за совет, сэр Персиваль, - сказал он. - Вы, вероятно, получили известие от своих агентов о недавних штормах на севере?
   Сэр Персиваль чихнул, издав негромкий деликатный звук, словно простуженная мышь. "Он сам похож на белую мышь", - подумала я, глядя, как он изящно прикладывает платочек к своему острому покрасневшему носу.
   - Действительно, - сказал он, убирая платок и доброжелательно мигая глазами на Джейми. - Нет, как ваш хороший друг, искренне заботящийся о вашем благосостоянии, очень настоятельно советую вам остаться в Эдинбурге. В конце концов, - добавил, обращая свой благосклонный взгляд на меня, - у вас появилась превосходная причина оставаться дома, не так ли? А теперь мои дорогие, я должен оставить вас. Мне не следует больше мешать вашему свадебному завтраку.
   С помощью Джонсона, который во время разговора топтался рядом с нами, сэр Персиваль поднялся и захромал прочь, постукивая своей тростью с золотым набалдашником.
   - Он кажется приличным пожилым джентльменом, - заметила я, когда он был достаточно далеко, чтобы не услышать мое замечание.
   Джейми фыркнул.
   - Гнилой, как изъеденная червями доска, - сказал он, поднял стакан и осушил его. - Ты скоро изменишь свое мнение о нем, - сказал он задумчиво, ставя стакан на стол и смотря вслед старческой фигуре, осторожно направляющейся к лестнице. - Я имею в виду, человек близок к Судному дню, но если ты думаешь, что страх перед адом остановит его, то ничего подобного.
   - Я полагаю, он не отличается от всех остальных, - сказала я цинично. - Большинство людей считают, что они будут жить вечно.
   Джейми рассмеялся, веселое настроение стремительно возвращалось к нему.
   - Да, это правда, - сказал он и пододвинул стакан с вином ко мне. - А теперь, когда ты здесь, я убежден в этом. Допивай, mo nighean donn, и мы пойдем наверх.
  
   - Post coitum omne animalium triste est65, - произнесла я, не открывая глаз.
   От теплой тяжести на моей груди не было никакого ответа, кроме тихого мягкого дыхания. Однако через некоторое время я почувствовала нечто подобное глубинной вибрации, которую я интерпретировала, как смех.
   - Это очень странное высказывание, сассенах, - сказал Джейми сонным голосом. - Не твое собственное, надеюсь.
   - Нет.
   Я убрала влажные блестящие волосы с его лба, и он повернул голову, уткнувшись мне в плечо с тихим довольным сопением.
   Частные комнаты в Маубрэе вряд ли подходили для любовного свидания. Но, по крайней мере, пухлый диван предоставлял горизонтальную поверхность, что в нашем случае было вполне достаточно. В то время как я решила, что не утратила страсти к любовным играм, все же я была достаточна стара, чтобы заниматься ими на голом полу.
   - Я не знаю, кто это сказал, наверно, какой-нибудь древний философ. Оно было напечатано в одном из медицинских учебников в главе, посвященной репродуктивной системе человека.
   К вибрации присоединилось звуковое сопровождение в виде хихиканья.
   - Ты, кажется, извлекла хорошие уроки из своей учебы, сассенах, - сказал он.
   Его ладонь двинулась вниз по моему боку, медленно подползла под меня и обхватила ягодицу. Он удовлетворено вздохнул и слегка сжал ее.
   - Я не могу вспомнить, когда я чувствовал себя менее грустно, - сказал он.
   - Я тоже, - сказала я, проводя пальцем по маленькому вихру на его макушке. - Я вот думаю, что могло привести философа к такому заключению?
   - Я полагаю, это зависит от вида animaliae66, с которыми он прелюбодействовал, - заметил Джейми. - Может быть, просто ни одно из них ему не понравилось, но он должен был попробовать их достаточное количество, чтобы сделать такое решительное утверждение.
   Он сильнее ухватился за свой якорь, в виде моей ягодицы, когда мой смех заставил его тело слегка колыхаться вверх и вниз.
   - Ты обращала внимание, что собаки выглядят немного глуповато во время спаривания так же, как и овцы? - сказал он.
   - Мм. И как же выглядят овцы?
   - Ну, в общем, женские особи выглядят просто, как овцы, у них нет большого выбора в этом деле.
   - О? А на что похожи овцы мужского пола?
   - О, они выглядят довольно похотливо. Они высовывают языки, пускают слюни, закатывают глаза и производят отвратительные звуки. Как и большинство самцов, не так ли?
   Я могла чувствовать его усмешку на моем плече. Он сжал меня снова, и я легко дернула его за ухо, ближайшей части тела, до которой я могла дотянуться.
   - Я не заметила, чтобы у тебя свисал язык.
   - Ты не видела, потому что глаза у тебя были закрыты.
   - Я также не слышала отвратительных звуков.
   - Ну, мне было не до того, - согласился он. - Возможно, в следующий раз у меня получится лучше.
   Мы вместе посмеялись, а потом замолкли, слушая дыхание друг друга.
   - Джейми, - наконец, сказала я, нежно гладя его затылок, - я не думаю, что когда-нибудь я была более счастлива.
   Он перекатился на бок, перемещая свой вес осторожно, чтобы не раздавить меня, и лег лицом ко мне.
   - Я тоже, моя сассенах, - сказал он и поцеловал меня очень легко, но достаточно долго, чтобы я успела прикусить своими губами его полную нижнюю губу.
   - Это не только постель, ты знаешь, - сказал он, наконец, отодвинувшись.
   Его глаза мягкого синего цвета, словно теплое тропическое море, смотрели на меня.
   -Нет, - сказала я, коснувшись его щеки. - Не только.
   - Быть опять с тобой ... говорить с тобой ... знать, что я могу говорить открыто, не выбирая слова и не скрывая мысли ... Боже, сассенах, это чудо, - сказал он. - Господь знает, я, словно мальчишка, свихнувшийся от желания, не могу не трогать тебя руками - и всем остальным, - добавил он с усмешкой, - но я посчитал бы себя несчастным, если бы не мог открыть тебе мою душу.
   - Мне было одиноко без тебя, - прошептала я. - Так одиноко.
   - И мне, - сказал он. Он посмотрел вниз, прикрыв глаза длинными ресницами, и на мгновение заколебался.
   - Я не скажу, что я жил монахом, - сказал он тихо. - Когда я был вынужден ... когда я чувствовал, что я должен или иначе сойду с ума ...
   Я прижала пальцы к его губам, остановив его.
   - Я тоже не была монашкой, - сказала я. - Фрэнк ...
   Он прижал свою руку к моему рту. И мы молча смотрели друг на друга некоторое время, потом я ощутила, как его губы раздвигаются в улыбке под моими пальцами, и как мои губы также улыбаются под его ладонью в ответ. Я убрала свою руку.
   - Это ничего не значит, - сказал он, убирая руку от моего рта.
   - Нет, - согласилась я. - Это не имеет значения.
   Я обвела пальцем контур его губ.
   - Тогда открой мне свою душу, - сказала я. - Если у нас есть время.
   Он взглянул на окно, чтобы оценить время - мы должны были встретиться в печатной лавке с Иэном в пять часов, чтобы узнать, как продвигаются поиски молодого Иэна.
   - У нас есть, по крайней мере, часа два. Садись и оденься, я закажу вина и бисквитов.
   Звучало заманчиво. Я, казалось, постоянно голодала с тех пор, как нашла его. Я встала и начала рыться в груде одежды, брошенной на полу, разыскивая корсет платья с глубоким вырезом.
   - Я никоим образом не грущу, но мне действительно немного стыдно, - заметил Джейми, заталкивая длинные пальцы в чулок. - Или мне должно быть стыдно, по крайней мере.
   - Почему?
   - Ну, я здесь, как в раю, если можно так выразиться, с тобой, вином и бисквитами, в то время как Иэн топчет улицы в тревоге за своего сына.
   - Ты волнуешься по поводу молодого Иэна? - спросила я, борясь со шнуровкой.
   Он немного нахмурился, надевая другой чулок.
   - Не так волнуюсь за него, сколько боюсь, что он может не появиться до завтра.
   - Что случится завтра? - спросила я, потом вспомнила о встрече с сэром Персивалем Тернером. - О, твоя поездка на север. Она планировалась на завтра?
   Он кивнул.
   - Да, встреча назначена в бухте Малин, так как завтра новолуние. Будет люггер из Франции с грузом вина и батиста.
   - И сэр Персиваль попросил не проводить эту встречу?
   - По-видимому, так. Я не знаю, что произошло, но я уверен, что выясню. Может быть, в регион пребывает таможенный инспектор, или он получил сведения, что на побережье наблюдается какая-то деятельность, не связанная с нами.
   Он пожал плечами и закончил подвязывать чулок.
   Он положил руки на колени ладонями вверх и медленно согнул пальцы. Пальцы на левой руке согнулись в тесный кулак легко и компактно, образовав крепкое оружие для сражения. Пальцы его правой руки согнулись более медленно, сломанный средний палец не прилегал плотно к указательному. Четвертый палец вообще не сгибался и торчал, из-за чего мизинец загибался под странным углом.
   Он поднял взгляд от своих рук и улыбнулся мне.
   - Ты помнишь ночь, когда вправляла их?
   - Иногда, в моих кошмарах.
   Та ночь была из тех, которые помнишь всю жизнь, потому что не можешь забыть. Несмотря ни на что, я освободила его из тюрьмы Уэнтуорт и спасла от смертного приговора, но уже после того, как Черный Джек Рэндалл подвергнул его жестоким пыткам и оскорблениям.
   Я подняла его руку и положила на свое колено. Он позволил ладони лежать там теплой и неподвижной тяжестью, и не возражал, когда я ощупывала каждый палец, мягко дергая, чтобы потянуть сухожилия, и выкручивая, чтобы определить диапазон подвижности сустава.
   - Моя первая ортопедическая операция, - сказала я, криво усмехнувшись.
   - Ты сделала много подобных операций с того времени? - спросил он, с любопытством глядя на меня.
   - Достаточно. Я хирург. Это не значит то же самое, что и сейчас, - добавила я торопливо. - Хирурги в мое время не вытаскивают зубы и не пускают кровь. Они больше похожи на тех, которых у вас называются врачами - лекари, получившие медицинское образование, но лечащие специальными методами.
   - Специальными? Ну, ты всегда была такая, - сказал, он усмехаясь. Его изуродованные пальцы скользнули в мою ладонь, а его большой палец гладил мои суставы. - И что тогда хирург делает специального?
   Я нахмурилась, подыскивая правильное выражение.
   - Ну, лучшее, что я могу придумать - хирург лечит людей с помощью ножа.
   Его длинный рот изогнулся уголками вверх при моем заявлении.
   - Хороший парадокс, но он тебе подходит сассенах.
   - Подходит? - изумилась я.
   Он кивнул, не отводя взгляда от моего лица. И увидев, что он пристально изучает меня, я застеснялась, подумав, как я выгляжу в его глазах, раскрасневшаяся после любовных ласк, с растрепанными в беспорядке волосами.
   - Ты выглядишь прекрасно, сассенах, - сказал он, и его улыбка стала широкой, когда я попыталась пригладить свои волосы. Он перехватил мою руку и нежно поцеловал ее. - Оставь свои кудри так.
   - Нет, - сказал он, держа мои ладони в ловушке своих рук и оглядывая меня. - Нет, нож, вот на что ты похожа, я сейчас вижу это. Хорошо сработанные великолепные ножны снаружи, - он провел пальцем по моим губам, вызвав у меня улыбку, - но внутри закаленная сталь и злое острое лезвие.
   - Злое? - удивилась я.
   - Я не имею в виду, что ты бессердечная, - уверил он меня. Его глаза пристально и заинтересованно смотрели в мое лицо. Улыбка играла на губах. - Нет, ничего подобного. Но ты можешь быть безжалостно сильной, сассенах, когда необходимо.
   Я криво улыбнулась.
   - Я могу, - сказала я.
   - Я видел это в тебе прежде, - его голос стал мягче, а его хватка на моей руке крепче. - Но теперь, я думаю, что этого у тебя больше, чем в молодости. Наверно, тебе часто приходилось принимать жесткие решения с тех пор, да?
   Я внезапно поняла, почему он так легко видел то, о чем Фрэнк вообще не подозревал.
   - У тебя тоже это есть, - сказала я. - И ты нуждался в этом. Часто.
   Непроизвольно мои пальцы коснулись неровного шрама, пересекающего его средний палец.
   Он кивнул.
   - Я задавался вопросом, - сказал он так тихо, что я едва слышала его. - Часто. Могу ли я вызвать это лезвие на службу себе и вернуть его безопасно назад в ножны? Потому что я видел множество мужчин, привыкших быть жестокими, и их сталь становилась ржавым железом. И я задавался вопросом, остался бы я владельцем своей души или стал бы рабом своего собственного лезвия?
   - Я думал снова и снова, - продолжил он, глядя вниз на наши соединенные руки, - что вынимал мое лезвие слишком часто и провел много времени в борьбе, и стал непригодным для человеческого общения.
   Мои губы дрогнули, желая убедить его в обратном, но я сдержалась и закусила губу. Он увидел это и кривовато улыбнулся.
   - Я не думал, что когда-нибудь снова смогу смеяться в постели с женщиной, сассенах, - сказал он. - Или смогу прийти к женщине иначе чем, как скот, ослепший от желания.
   Нотка горечи прозвучала в его голосе.
   Я подняла его руку и поцеловала шрам на тыльной стороне ладони.
   - Я не могу увидеть в тебе скота, - сказала я. Я произнесла это как шутку, но его лицо смягчилось, когда он взглянул на меня, и он ответил серьезно.
   - Я знаю, сассенах. И это дает мне надежду. Потому что я ... знаю это ... и все-таки ...
   Он замолчал, запутавшись в словах и эмоциях, пристально глядя на меня.
   - У тебя есть сила. Она есть у тебя, и вместе с тем у тебя есть душа. И тогда, наверное, моя душа тоже может быть спасена.
   Я не имела понятия, что сказать на это и потому некоторое время молчала, только держала его руку, лаская искривленные пальцы и большие твердые суставы. Это была рука воина, даже если сейчас он не был им.
   Я перевернула его руку на моем колене ладонью вверх и распрямила его пальцы. Медленно я водила пальцем по глубоким линиям и выступающим буграм, по маленькой букве "К" в основании его большого пальца, знаке, который пометил его моим.
   - Я когда-то знала одну старую леди в Инвернессе, которая сказала, что линии на руке не предсказывают жизнь, а отражают ее.
   - Это действительно так?
   Его пальцы немного дернулись, но ладонь оставалась лежать неподвижно и не закрылась.
   - Я не знаю. Она сказала, что вы рождаетесь с линиями на руке - своей предполагаемой жизнью - но потом линии изменяются вместе с тем, что вы делаете и каким человеком становитесь.
   Я ничего не знала о хиромантии, но я видела одну глубокую линию, которая тянулась от запястья до центра ладони, разветвляясь несколько раз.
   - Я думаю, эта линия называется линией жизни, - сказала я. - Видишь эти вилки? Я думаю, это означает, что ты много раз менял свою жизнь и сделал множество выборов.
   Он фыркнул, но весело, а не насмешливо.
   - Да? И что еще можно сказать по ней?
   Он всматривался в свою ладонь, склонясь к колену.
   - Я полагаю, первая вилка появилась, когда я встретил Джека Рэндалла, а вторая - когда я женился на тебе. Смотри, они близко друг к другу.
   - Да, я вижу, - я медленно вела пальцем вдоль линии, заставляя его пальцы немного подергиваться от щекотки. - И возможно следующая вилка - Каллоден?
   - Возможно, - но он не желал говорить о Каллодене, его палец двинулся дальше. - Вот - когда я попал в тюрьму, вот - в Эдинбург.
   - И стал печатником, - я остановилась и взглянула на него, приподняв брови. - Как оказалось, что ты стал печатником?
   - Ах, это, - его рот растянулся в улыбке. - Ну, это вышло случайно.
  
   Дело было в том, что он искал бизнес, который помог бы скрыть и облегчить его занятие контрабандой. Получив значительную прибыль от недавнего предприятия, он решил купить дело, для функционирования которого были бы необходимы фургон, упряжка лошадей и некоторая необходимость путешествовать, что могло бы помочь при транспортировке контрабандного товара.
   Занятие перевозками - самое первое, что приходило в голову. Однако оно было сразу же отвергнуто, так как привлекало практически постоянное внимание таможни. Аналогично, владение тавернами и гостиницами, хотя и предоставляло большие возможности из-за большого объема поставок, было слишком уязвимо в своих законных операциях, чтобы служить хорошим прикрытием для незаконных. Налоговые и таможенные инспекторы кишели вокруг таверны, как блохи на жирной собаке.
   - Я подумал о печатном деле, когда явился в лавку, чтобы напечатать объявление, - объяснил он. - Пока я ждал, чтобы забрать свой заказ, я увидел, как прибыл грохочущий фургон, нагруженный коробками бумаги и бочонками спирта для порошковых чернил. И тут я подумал: "Боже, вот оно! Таможенники ни за что не заинтересуются этим местом".
   Только после того, как он купил лавку в переулке Карфакс, нанял Джорди работать с прессом и начал выполнять заказы на плакаты, брошюры и книги, он осознал другие возможности своего нового дела.
   - Это был человек по имени Том Гейдж, - пояснил он. Он освободил свои руки из моих и заговорил, нетерпеливо жестикулируя и с энтузиазмом ероша свои волосы.
   - Он делал маленькие заказы на то и се - вполне невинный материал - довольно часто, и всегда оставался поговорить со мной и Джорди, хотя видел, что я мало смыслю в печатном деле.
   Он улыбнулся криво.
   - Я не знаю ничего о печати, сассенах, но я знаю людей.
   Было очевидно, что Гейдж вызнавал о взглядах и симпатиях Александера Малкольма. Услышав слабый горский выговор Джейми, он провоцировал его, упоминая тех или других знакомых, которых их якобитские симпатии привели к неприятностям после восстания, умело направляя беседу, загоняя свою добычу в угол. Пока, наконец, его немало позабавленная добыча прямо не заявила, чтобы он приносил свою работу - королевская полиция ничего не узнает об этом.
   - И он доверился тебе.
   Это был не вопрос, единственным человеком, который доверился Джейми Фрейзеру по ошибке, был Чарльз Стюарт, и то в этом случае ошибался Джейми.
   - Да, доверился.
   И таким образом возникло сотрудничество, которое, начавшись как чисто деловое соглашение, со временем переросло в дружбу. Джейми печатал все материалы, написанные группой радикальных политических деятелей, возглавляемых Гейджем: от публичных статей до анонимных листовок и брошюр, содержащих материал, достаточный, чтобы заключить авторов в тюрьму или повесить их.
   - Как-то Том предложил мне самому написать статью. Я рассмеялся и ответил, что с моей искалеченной рукой к тому времени, когда я напишу что-нибудь, мы умрем от старости, а не от того, что нас повесят.
   - Я стоял возле пресса во время разговора, работая левой рукой, сам не осознавая этого. Он уставился на меня и рассмеялся. Он показывал на поддон и на мою руку и хохотал, пока не уселся на пол.
   Джейми вытянул руки, сгибая и разгибая пальцы, внимательно изучая их. Он согнул одну ладонь в кулак и поднес его к лицу, мускулы под его рубашкой пошли буграми.
   - Я достаточно здоров, - сказал он. - И при удаче, буду здоров еще много лет, но не всегда, сассенах. Я дрался мечом и дирком много раз, но для каждого воина наступает день, когда сила покидает его.
   Он покачал головой и протянул руку к пальто, лежащему на полу.
   - Я храню это с того разговора с Томом Гейджем, как напоминание, - сказал он.
   Он взял мою руку и положил в ладонь предметы, которые он достал из кармана пальто. Они были холодные и твердые, маленькие тяжелые прямоугольники из свинца. Мне не нужно было смотреть на выгравированные на них буквы, чтобы узнать их.
   - Q.E.D., - сказала я.
   - Англичане забрали мой меч и мой дирк, - сказал он тихо, трогая пальцем пластинки в моей ладони. - Но Том Гейдж дал мне в руки другое оружие, и я не опущу его.
  
   Мы шли, взявшись под руки, вниз по Королевской миле, наполненные теплом, порожденным несколькими тарелками хорошо проперченного устричного рагу и бутылкой вина, которую мы выпили в перерывах нашей "частной беседы".
   Город сиял вокруг нас, словно разделял наше счастье. Эдинбург покрывал легкий туман, который в любой момент мог сгуститься и пролиться дождем, но пока свет заходящего солнца окрашивал облака в золотые, розовые и красные тона и блестел на влажных булыжниках мостовой. Серые камни зданий отражали этот свет, и он окрашивал мои щеки и сиял в глазах Джейми, когда он смотрел на меня.
   Двигаясь вниз по улице в состоянии расслабленного погружения в себя, я только через несколько минут заметила, что происходит что-то неладное. Мужчина, нетерпеливый от того, что его задерживало наше медленное продвижение, быстро обошел нас и резко остановился передо мной, от чего я поскользнулась на мокрых камнях, и башмак слетел с моей ноги.
   Он закинул голову и посмотрел вверх, потом быстро пошел по улице, не срываясь на бег, но так быстро, как мог.
   - Что с ним такое? - спросила я, наклоняясь, чтобы надеть башмак. Внезапно я заметила, что многие люди вокруг нас останавливались, чтобы, взглянув вверх, заторопиться вниз по улице.
   - Как ты думаешь, что ...? - начала я, но когда я повернулась к Джейми, он тоже пристально смотрел вверх. Я тоже посмотрела и заметила, что красный отсвет на небе был более интенсивным, чем при закате и, казалось, мерцал странным образом, нехарактерным для захода солнца.
   - Пожар, - сказал он. - Боже, я думаю, это в переулке Лейт.
   Одновременно кто-то закричал "Пожар!", и как если бы этот официальный диагноз дал им, наконец, разрешение бежать, спешно идущие фигуры помчались вниз, словно стая леммингов, стремящихся броситься в костер.
   Несколько человек пробежали мимо нас вверх, также крича "Пожар!", по-видимому, направляясь в пожарную охрану.
   Джейми был уже в движении, таща меня за собой, и я неловко хромала за ним в одном башмаке. Вместо того чтобы остановиться, я сбросила с ноги другой башмак, и следовала за ним, скользя по влажному булыжнику и ушибая пальцы о холодные мокрые камни.
   Пожар был не в переулке Лейт, но по соседству, в переулке Карфакс. Вход в него был забит взволнованными зеваками, которые пихались и вытягивали шеи, чтобы лучше видеть, обмениваясь несвязными вопросами. Когда мы ворвались в переулок, запах дыма, горячий и влажный в прохладном вечернем воздухе, ударил мне в нос, а волна потрескивающего жара опалила лицо.
   Джейми, не колеблясь, врезался в толпу, пролагая путь своей силой. Я держалась к нему очень близко, чтобы толпа не могла сомкнуться передо мной, и пробиралась, не видя ничего, кроме широкой спины Джейми.
   Когда мы выскочили из толпы, я все увидела. Плотные клубы серого дыма вырывались из нижних окон печатной лавки, и я могла слышать шипение и треск, словно огонь разговаривал сам с собой.
   - Мой пресс! - с болью вскрикнул Джейми и, бросившись вперед, пинком открыл дверь. Облако дыма, вырвавшееся из дверного проема, набросилось на него, словно голодный зверь. Я мельком увидела, что он поколебался мгновение, потом упал на колени и вполз внутрь.
   Ободренные его примером, несколько мужчин из толпы бросились к лавке и также исчезли в ее дымном нутре. Жаркий ветер от лавки прижал юбку к моим ногам, и я подумала, как мужчины выдержат жар внутри нее.
   Новая вспышка выкриков известила, что прибыла городская охрана, вооруженная ведрами. Очевидно привычные к пожарам, они сбросили свои красные куртки и набросились на огонь, разбив стекла в окнах и энергично выливая внутрь воду из ведер. Тем временем толпа увеличилась, к ней прибавились семьи с верхних этажей соседних зданий, которые, стуча башмаками по лестницам, торопливо спустились вниз, приведя с собой орды восторженных детей.
   Я не была уверена, что усилия бригады, как бы ни были ее члены отважны, приведут к большому эффекту. Я взволновано ходила взад и вперед по тротуару, пытаясь увидеть какое-либо движение внутри, когда мужчина, стоящий первым в цепочке, закричал и отпрыгнул назад, как раз вовремя, чтобы избежать поддона, который вылетел из сломанного окна и грохнулся на булыжники, рассыпав повсюду свинцовые брусочки.
   Два или три постреленка выскочили из толпы, чтобы подобрать их, но были отшлепаны и отогнаны возмущенными соседями. Одна толстая женщина в керче67 и переднике бросилась вперед и, рискуя своей жизнью и членами, взяла тяжелый печатный поддон под свою охрану, оттащив его к бордюру и усевшись на него, как курица на гнездо.
   Прежде чем ее товарищи смогли собрать разбросанные печатные слитки, они были вынуждены отступить под градом предметов, вылетающих из обоих окон: поддоны, валики, штемпельные пластинки, бутылки с чернилами, которые разбивались на тротуаре, оставляя на нем паукообразные пятна, сливающиеся с водой, которую разлили борцы с огнем.
   Поощренный сквозняком от открытых дверей и окон, голос огня вырос от шепота до самодовольного рева. Не имея возможности из-за непрерывно вылетающих из окон предметов, заливать воду внутрь, начальник городской охраны что-то крикнул своим товарищам и, прижав к носу мокрый носовой платок, наклонился и нырнул внутрь здания, сопровождаемый полудюжиной своих коллег.
   Цепочка быстро перестроилась, полные ведра передавались из рук в руки, от ближайшей колонки за углом и вверх на крыльцо. Пустые ведра с грохотом скатывались по ступенькам, где их подхватывали возбужденные мальчишки, который мчались назад к насосу, чтобы наполнить их снова. Эдинбург - каменный город, но дома в нем теснились слишком близко друг к другу, и с учетом того, что все они были оборудованы очагами и каминами, пожары были довольно частым событием.
   Новый взрыв оживления позади меня означал прибытие пожарной машины, влекомой группой мужчин, так как лошади не могли развернуться в узком переулке. Толпа расступилась перед ней, как волны Красного моря, позволив повозке проехать.
   Машина была чудом механики из меди и пылала, как раскаленный уголь в отраженном свете огня. Жар становился все более интенсивным, я могла чувствовать, как мои легкие высыхали с каждым глотком горячего воздуха, и я боялась за Джейми. Как долго он мог дышать в этом адском тумане из дыма и жара, не говоря уже о непосредственной опасности от огня?
   - Иисус, Мария и Иосиф!
   Иэн, пробившийся сквозь толпу, несмотря на свою деревянную ногу, внезапно появился возле моего локтя. Он схватился за мою руку, чтобы сохранить равновесие, так как еще один поток предметов из окна, заставил людей податься назад.
   - Где Джейми? - крикнул он мне в ухо.
   - Там! - прокричала я в ответ, указывая на лавку.
   Потом в дверях лавки возникла внезапная суматоха с криком, который был даже громче рева огня. Ниже дыма, вырывающегося из двери, показались несколько пар ног. Из лавки вышли шесть мужчин - Джейми среди них - склонившиеся под тяжестью огромной железной конструкции - драгоценного печатного станка Джейми. Они отнесли его к толпе, где оставили, и вернулись к лавке.
   Однако для спасательных маневров было слишком поздно. Внутри что-то рухнуло, и новый взрыв жара заставил толпу податься назад, а окна верхнего этажа осветились изнутри танцующим огнем. Из здания появились мужчины, кашляя от удушья, некоторые из них выползли, почерневшие от сажи и мокрые от пота. Команда пожарной машины бешено нагнетала воду насосом, но мощный поток воды из шланга не произвел ни малейшего впечатления на огонь.
   Рука Иэна сжала мою руку, как челюсти ловушки.
   - Иэн! - пронзительно закричал он, перекрывая шум толпы и огня.
   Я взглянула в направлении его пристального взгляда и в окне второго этажа увидела фигуру, похожую на привидение. Она, казалось, пыталась что-то сделать с поясом, потом отступила назад, поглощенная дымом.
   Мое сердце забилось в горле. Не было ничего, указывающего, что это был молодой Иэн, но фигура в окне была человеческой. Иэн, не теряя времени на раздумья, бросился к двери лавки со всей скоростью, которую ему позволяла деревянная нога.
   - Подождите! - крикнула я, бросившись следом за ним.
   Джейми прислонился к печатной машине, грудь его поднималась, когда он пытался отдышаться и поблагодарить мужчин, которые помогли ему.
   - Джейми!
   Я схватила его за рукав, отдернув от краснолицего цирюльника, который возбужденно вытирал свои руки о передник, оставляя на нем черные полосы среди пятен высохшего мыла и крови.
   - Там! - кричала я. - Молодой Иэн наверху!
   Джейми отстранился, сильно проведя рукавом по почерневшему лицу, и дико посмотрел на окна второго этажа. Ничего не было видно, кроме мерцания огня на стеклах.
   Иэн рвался из рук мужчин, которые не пускали его в лавку.
   - Нет, человек, вы не можете войти! - кричал капитан охраны, пытаясь схватить молотящие воздух руки Иэна. - Лестница обвалилась, скоро рухнет крыша!
   Несмотря на худобу и деревянную ногу, Иэн был высок и крепок, и слабые попытки охранников, являющихся, главным образом, пенсионерами из горных полков, не могли сравняться с его силой, взращенной горами и усиленной родительским отчаянием. Медленно, но неуклонно вся группа приближалась к ступеням лавки по мере того, как Иэн тянул своих спасателей к огню.
   Я чувствовала, как Джейми дышал, заглатывая воздух так глубоко, как мог, своими иссушенными легкими, потом быстрыми шагами пошел вперед и, обхватив Иэна за талию, оттащил его назад.
   - Успокойся, человек! - хрипло закричал он. - Ты ничего не сделаешь, лестница обвалилась!
   Он оглянулся и, увидев меня, толкнул Иэна, потерявшего равновесие в мои руки.
   Держи его! - крикнул он, перекрывая рев огня. - Я вытащу парня!
   С этими словами он повернулся и взбежал по ступенькам ближайшего здания, проскочив мимо хозяина шоколадной лавки на первом этаже, который стоял на тротуаре, вытаращив глаза и все еще держа в руках оловянную чашку.
   Следуя примеру Джейми, я изо всех сил обхватила Иэна за талию и не отпускала. Он сделал неудачную попытку последовать за Джейми, но потом остановился, и я могла слышать дикое биение его сердца под моей щекой.
   - Не волнуйтесь, - сказала я скорее самой себе. - Он сделает это. Он выведет его. Я знаю, он спасет его.
   Иэн не отвечал, возможно, он вообще не слышал меня, но оставался неподвижным и жестким, как статуя, в моих объятиях, издавая хриплые всхлипывающие вздохи. Когда я отпустила его, он не двинулся и не повернулся, но схватил мою руку и крепко сжал ее. Мои кости были бы сломаны, если бы я не сжала его руку в ответ.
   Не более чем через минуту окно над шоколадной лавкой открылось, и в нем появились голова и плечи Джейми; его красные волосы развевались, как язык пламени, сбежавший от основного огня. Он залез на подоконник и осторожно повернулся, сидя на корточках, пока не оказался лицом к зданию.
   Поднявшись на ноги, на которых были надеты только чулки, он схватился за сточный желоб на крыше и медленно подтянулся на руках, цепляясь длинными пальцами ног за щели между скрепленными известковым раствором камнями фасада. С кряхтением, слышимым даже за звуками толпы и огня, он вполз на крышу и исчез за фронтоном.
   Более короткий человек на смог бы залезть на крышу. Также не мог бы и Иэн, с его деревянной ногой. Я услышала, как Иэн что-то пробормотал - молитву, подумала я - но когда я поглядела на него, его челюсти были сжаты, а лицо нахмурилось от страха.
   "Что, черт побери, он собирается делать наверху?" - думала я и не осознавала, что говорила вслух, пока цирюльник, прикрывший глаза рукой, не ответил мне.
   - На крыше печатной лавки есть люк, миссис. Не сомневаюсь, что мистер Малкольм хочет добраться до верхнего этажа. Вы знаете, там находится его ученик?
   - Нет! - рявкнул Иэн, услышав вопрос. - Это мой сын!
   Цирюльник отступил назад под взглядом Иэна, пробормотав: "О, да, именно так, сэр, именно так!" и перекрестился. Крик толпы превратился в рев, когда на крыше шоколадной лавки появились две фигуры; Иэн, отпустив мою руку, рванулся вперед.
   Джейми обнимал молодого Иэна, который шатался, наглотавшись дыма. Было совершенно очевидно, что никто из них, находясь в таком состоянии, не сможет вернуться тем же путем, который проделал Джейми.
   Потом Джейми заметил Иэна и, приложив руки рупором ко рту, проревел:
   - Веревку!
   Веревка была - городская охрана прибыла полностью экипированной. Иэн выхватил моток веревки у ближайшего стражника, оставив того моргать от негодования, и повернулся к зданию.
   Я уловила блеск зубов Джейми, когда он улыбнулся вниз своему шурину, и кривоватую усмешку на лице Иэна в ответ. Как много раз они бросали веревки друг другу для того, чтобы поднять сено на сарай или завязать груз на повозке?
   Толпа отступила от вращающейся руки Иэна, и тяжелый моток взлетел по гладкой параболе, раскручиваясь во время полета, и приземлился в протянутую руку Джейми с точностью шмеля, садящегося на цветок. Джейми втянул свободный конец веревки и исчез на мгновение из вида, чтобы обвязать ее вокруг дымохода.
   Через некоторое время две почерневшие от дыма фигуры безопасно приземлились на тротуар. Молодой Иэн с веревкой, обвязанной вокруг его груди, мгновение постоял вертикально, но потом, когда натяжение веревки ослабло, его колени подогнулись, и он осел на булыжники долговязой кучей.
   - Ты в порядке? Bhalaich68, скажи мне!
   Иэн упал около сына на колени, пытаясь развязать узел на груди молодого Иэна и в то же время поднимая голову парня.
   Джейми прислонился к ограде шоколадной лавки с почерневшим лицом и надрывно кашлял, но в остальном, очевидно, был совершенно невредим. Я села по другую сторону от мальчика и положила его голову себе на колени.
   Я не знала, смеяться или плакать, глядя на него. Когда я видела его утром, он был привлекательным парнем, хотя и не красивым, но обладающим добродушным выражением своего отца. Теперь же волосы с одной стороны его головы обгорели до короткой щетины, а его ресницы и брови были полностью сожжены. Кожа на их месте была ярко-розовой с полосами сажи, как у молочного поросенка, только что снятого с вертела.
   Я нащупала пульс на его длинной шее и нашла его успокоительно сильным. Его дыхание было хриплым и нерегулярным, но я надеялась, что легкие не были сожжены. Он долго и мучительно кашлял, и его худое тело сотрясалась на моих коленях.
   - Он в порядке?
   Иэн подхватил сына подмышки и посадил его. Голова парня безвольно болталась, и он упал на мои руки.
   - Думаю, да, хотя не могу сказать наверняка.
   Мальчик продолжал кашлять, и я держала его, прижав к груди, как большого ребенка, ласково поглаживая его по спине, пока он рыгал и давился воздухом.
   - Он в порядке?
   На сей раз это был Джейми, который присел на корточках рядом с нами. Его голос был таким хриплым от дыма, что я не узнавала его.
   - Думаю, да. Как ты? Ты выглядишь, как Малкольм Экс69, - сказала я, всматриваясь в него через плечо молодого Иэна.
   - Да? - он потрогал свое лицо, выглядя несколько удивленным, потом успокоительно усмехнулся. - Нет, я не могу сказать, как я выгляжу, но все же я не экс-Малкольм, только немного подпалился по краям.
   - Назад, назад! - капитан охраны с торчащей седой бородой подошел ко мне, дергая меня за рукав. - Отойдите, мэм, крыша сейчас рухнет!
   И действительно, не успели мы переместиться на безопасное расстояние, как крыша лавки обрушилась. Испуганные крики раздались в толпе, когда высоко в небо взметнулся огромный фонтан искр.
   Небеса как будто разгневались на это вторжение, поскольку навстречу облаку огненного пепла полетели первые капли дождя, тяжело шлепающиеся на булыжники вокруг нас. Эдинбуржцы, которым следовало быть более привычными к дождю, словно тараканы, с шумными криками испуга удрали в соседние здания, оставив природу довершить работу пожарной машины.
   Мгновение спустя на улице остались только я и два Иэна. Джейми, щедро раздав деньги охране и другим помощникам и устроив пресс и все другие инструменты в чулане цирюльника, устало присоединился к нам.
   - Как парень? - спросил он, вытирая лицо. Дождь усилился, и его измазанная сажей внешность под воздействием струй воды представляла живописную картину. Иэн взглянул на него, и впервые гнев, беспокойство и страх исчезли с его лица. Он криво ухмыльнулся Джейми.
   - Он выглядит не намного лучше, чем ты, человек, но думаю, с ним все будет хорошо. Дай руку.
   Тихо бормоча гэльские утешения, словно младенцу, Иэн склонился над сыном, который неустойчиво сидел на бордюре, покачиваясь, как цапля на ветру.
   К тому времени, когда мы достигли заведения мадам Жанны, молодой Иэн уже мог идти сам, поддерживаемый с двух сторон отцом и дядей. Бруно, открывший нам дверь, изумленно заморгал, а потом расхохотался так, что едва смог закрыть за нами дверь.
   Должна признать, мы представляли весьма живописную группу. Джейми и я были босоноги, порванная одежда Джейми обгорела и была покрыта полосами сажи. Темные волосы Иэна упали ему на глаза, и он напоминал утонувшую крысу с деревянной ногой.
   Однако центром внимания для многочисленных голов, которые высунулись с верхней площадки на произведенный Бруно шум, стал молодой Иэн. С обгоревшими волосами, с опухшим красным лицом, с похожим на клюв носом, с мигающими лишенными ресниц глазами, он сильно напоминал неоперившегося птенца какого-то экзотического вида птиц - фламинго, наверное.
   Когда он был благополучно устроен в маленькой гостиной наверху, а дверь закрыта, Иэн повернулся и встал перед своим несчастным потомком.
   - Жить будешь, да, ты, маленький негодяй? - спросил он.
   - Да, сэр, - уныло прокаркал молодой Иэн с таким видом, словно хотел сказать "нет".
   - Хорошо, - сказал его отец мрачно. - Хочешь все рассказать сам, или мне придется выбить правду из тебя ремнем, чтобы не терять времени?
   - Ты не можешь избить того, у которого только что обгорели брови, Иэн, - запротестовал Джейми хриплым голосом, наливая в стакан портер из графина на столе. - Это не гуманно.
   Он усмехнулся племяннику и вручил ему стакан, который мальчик с готовностью схватил.
   - Хмм, возможно, нет, - согласился Иэн, разглядывая своего сына. Один уголок его рта дернулся; жалкий вид молодого Иэна был чрезвычайно забавным. - Это не означает, что позже твоя задница не покроется волдырями, - предупредил он мальчика, - и кроме того, тебе еще достанется от матери, когда вы встретитесь. А пока расслабься, парень.
   Не особенно ободренный великодушным тоном последнего утверждения, молодой Иэн ничего не ответил и уткнулся в стакан.
   Я пила свой портер с большим удовольствием. Я поняла, почему эдинбуржцы так не любят дождь: как только вы промокнете, то высохнуть и согреться во влажных каменных домах, не сменив одежды и имея в качестве источника тепла только небольшой камин, дьявольски трудно.
   Я оттянула лиф платья от груди и, поймав заинтересованный взгляд молодого Иэна, решила, что, к сожалению, не могу снять одежду в комнате с мальчиком. Джейми, казалось, и так уже достаточно его испортил. Я проглотила портер, чувствуя, как его насыщенный терпкий поток разлился теплом по моим внутренностям.
   - Ты можешь говорить, парень?
   Джейми сел на софу рядом с Иэном, напротив племянника.
   - Да ... думаю да, - осторожно прокаркал молодой Иэн. Он откашлялся, издавая звуки, как у лягушки-быка, и твердо повторил. - Да, могу.
   - Хорошо. Тогда, во-первых, как ты оказался в лавке, и, во-вторых, как случился пожар?
   Молодой Иэн обдумывал вопрос в течение минуты, потом сделал еще один глоток портера для храбрости и сказал:
   - Пожар сделал я.
   Джейми и Иэн, оба выпрямились при этом ответе. Я могла видеть, что Джейми пересмотрел свое мнение относительно порки людей без бровей, но справился с возмущением и просто спросил:
   - Почему?
   Мальчик глотнул еще портера, закашлялся, выпил еще, очевидно, пытаясь решить, что сказать.
   - Ну, - начал он неуверенно, - там был человек ...
   И остановился.
   - Человек, - терпеливо напомнил Джейми. - Какой человек?
   Молодой Иэн сжимал стакан обеими руками, выглядя очень несчастным.
   - Отвечай своему дяде сейчас же, дурень, - сказал Иэн резко, - или я перегну тебя через колено и изобью прямо сейчас.
   Смешивая подобные угрозы и подсказки, мужчины смогли извлечь из мальчика более или менее связную историю.
   Этим утром молодой Иэн находился возле таверны в Керсе, где ему сказали встретить Уолли, который должен был появиться там, чтобы загрузить повозку, используемую для отвода глаз, бочками с разбавленным вином.
   - Сказали? - резко спросил Иэн. - Кто сказал?
   - Я, - сказал Джейми прежде, чем молодой Иэн смог ответить. Он махнул рукой шурину, призывая его молчать. - Да, я знал, что он здесь. Мы поговорим об этом позже, Иэн, если хочешь. Нужно узнать, что произошло сегодня.
   Иэн впился взглядом в Джейми и открыл рот для возражений, потом захлопнул с явственным стуком.
   Он кивнул сыну, чтобы тот продолжал.
   - Я был голодный, - сказал молодой Иэн.
   - Когда ты не бываешь голодным? - сказали его отец и дядя в унисон. Они поглядели друг на друга, фыркнули и рассмеялись, напряженная атмосфера в гостиной немного разрядилась.
   - Итак, ты пошел в таверну, чтобы перекусить, - сказал Джейми. - Все в порядке, парень, ты ничего не сделал плохого. И что случилось, пока ты был там?
   Выяснилось, что там он увидел человека. Маленький, похожий на крысу мужчина с моряцкой косичкой и бельмом на одном глазу разговаривал с хозяином.
   - Он спрашивал про вас, дядя Джейми, - сказал молодой Иэн, становясь более разговорчивым от употребления портера, - используя ваше настоящее имя.
   Джейми с удивлением вздрогнул.
   - Джейми Фрейзер?
   Молодой Иэн кивнул, потягивая портер.
   - Да. Но он также знал ваше другое имя. Я имею в виду, Джейми Рой.
   - Джейми Рой?
   Иэн озадачено взглянул на шурина, который раздраженно пожал плечами.
   - Под этим именем меня знают в доках. Христос, Иэн, ты же знаешь, чем я занимаюсь!
   - Да, я знаю, но я не знал, что малец помогает тебе в этом.
   Тонкие губы Иэна поджались, и он обратил свое внимание на сына.
   - Продолжай, парень. Я не буду больше прерывать тебя.
   Моряк спросил кабатчика: как старый морской волк, оказавшийся сейчас на мели, может найти некого Джейми Фрейзера, которому, как известно, нужны способные люди. Владелец ответил, что не знает такого, тогда моряк наклонился к нему поближе и, положив на стол монету, спросил, что может быть имя "Джейми Рой" ему более знакомо.
   Владелец, однако, остался глухим, как змея, и моряк вскоре оставил таверну, имея на своем хвосте молодого Иэна.
   - Я подумал, что лучше узнать, кто он такой и чего хочет, - пояснил парень, моргая.
   - Ты должен был оставить сообщение для Уолли хозяину таверны, - сказал Джейми. - Ладно, неважно. Куда он пошел?
   Он направился вниз довольно быстро, но не настолько, чтобы здоровый мальчик мог упустить его из вида, следуя на безопасном расстоянии. Оказавшись опытным ходоком, моряк достиг Эдинбурга, преодолев расстояние в пять миль менее чем за час, и зашел в таверну "Зеленая сова", сопровождаемый молодым Иэном, который умирал от жажды.
   Я дернулась, услышав название таверны, но ничего не сказала.
   - Там было много народа, - сообщил парень. - Что-то произошло этим утром, и все говорили об этом, но они замолкали всякий раз, как только я подходил ближе. И здесь повторилась та же картина.
   Он сделал паузу, чтобы откашляться и прочистить горло.
   - Моряк заказал бренди, потом спросил хозяина, знает ли тот поставщика бренди по имени Джейми Рой или Джейми Фрейзер.
   - Да? - пробормотал Джейми. Его пристальный взгляд был направлен на племянника, но я могла видеть работу мысли за его высоким лбом, а между его широкими бровями появилась маленькая складка.
   Мужчина методически ходил от таверны к таверне, сопровождаемый своей постоянной тенью, и в каждом заведении заказывал бренди и повторял свой вопрос.
   - У него, должно быть, крепкая голова, надо же, выпить столько бренди, - заметил Иэн.
   Молодой Иэн покачал головой.
   - Он не пил его. Он его только нюхал.
   Его отец только щелкнул языком от такой возмутительной траты хорошей выпивки, но рыжие брови Джейми приподнялись еще выше.
   - Он пробовал его? - резко спросил он.
   - Да, в "Собаке и пушке" и еще раз в "Синем кабане". Но он делал только по крошечному глотку и потом не притрагивался к выпивке. В других местах он вообще не пил, и мы побывали в пяти тавернах, прежде чем ...
   Он затих и сделал еще глоток.
   Лицо Джейми изменилось удивительным образом. Выражение хмурого раздумья исчезло, и его лицо стало абсолютно бесстрастным, потом на нем появилось такое выражение, словно он нашел отгадку.
   - Вот как? - тихо произнес он сам себе. - Действительно.
   Он снова обратил внимание на племянника.
   - Что потом случилось, парень?
   Молодой Иэн снова стал выглядеть несчастным. Он сглотнул, и было видно, как дрожь пробежала по его тощей шее.
   - Ну, это был длинный путь от Керса до Эдинбурга, - начал он, - и ужасно хотелось пить ...
   Его отец и дядя обменялись желчными взглядами.
   - Ты слишком много выпил? - сказал Джейми, сдавшись.
   - Ну, я не знал, что он зайдет во столько таверн, ведь правда, не так ли? - вскричал молодой Иэн в свою защиту, и уши его покраснели.
   - Нет, конечно, нет, парень, - сказал Джейми по-доброму, прерывая более строгое замечание Иэна. - Как долго это продолжалось?
   На половине Королевской мили молодой Иэн, побежденный кумулятивным эффектом раннего подъема, пятимильной прогулки и воздействием двух кварт пива, присел за углом и заснул. Когда спустя час он проснулся, преследуемый давно исчез.
   - Поэтому я пришел сюда, - объяснил он. - Я подумал, что дядя Джейми должен узнать об этом. Но его здесь не было.
   Мальчик поглядел на меня, и его уши стали еще краснее.
   - И почему ты решил, что он должен быть здесь?
   Иэн наградил свое потомство пронзительным взглядом, который затем переместился на шурина. Кипящий гнев, который Иэн сдерживал все утро, внезапно прорвался.
   - Ты, грязный ублюдок, Джейми Фрейзер. Водить моего сына в этот похабный дом!
   - Кто бы говорил, папа!
   Молодой Иэн вскочил на ноги, слегка пошатываясь, и сжал в кулаки свои большие костистые ладони.
   - Я? О чем ты говоришь, ты, маленький дурак? - закричал Иэн, выпучив глаза от гнева.
   - Я говорю, что вы проклятый лицемер! - закричал в ответ его сын хрипло. - Учили меня с Майклом о чистоте и верности одной женщине, а сами все время шныряли в город к шлюхам.
   - Что?!
   Лицо Иэна пошло багровыми пятнами. Я в панике поглядела на Джейми, который, казалось, находил что-то забавное в существующей ситуации.
   - Вы ... проклятый ханжа!
   Молодой Иэн с торжеством выдал это определение и замолчал, подыскивая еще такое же. Его рот открылся, но оттуда ничего не появилось, кроме мягкой отрыжки.
   - Мальчик пьян, - сказала я Джейми.
   Он поднял графин и проверил уровень вина в нем, потом поставил его на стол.
   - Ты права, - сказал он. - Я должен был заметить раньше, но он так обгорел.
   Старший Иэн не был пьян, но по виду сильно напоминал своего потомка, у него были выпученные глаза и вздувшиеся жилы на шее.
   - О чем, черт побери, ты говоришь, щенок? - закричал он, угрожающе надвигаясь на молодого Иэна, который невольно отступил назад и плюхнулся на софу, когда ее край стукнул его под колена.
   - О ней, - сказал он, перейдя от испуга на односложные слова. Он указал на меня пальцем. - О ней! Вы обманываете мою маму с этой грязной шлюхой, вот что я говорю!
   Иэн дал сыну по уху, от чего тот растянулся на софе.
   - Ты, шерстяная башка, - сказал он, шокированный словами сына. - Как ты можешь так говорить о своей тете Клэр, не говоря уже обо мне и твоей матери!
   - Тетя?
   Молодой Иэн вытаращил на меня глаза, лежа на подушках дивана, и так напоминал птенца, раскрывшего рот в просьбе еды, что я невольно рассмеялась.
   - Ты убежал прежде, чем я смогла представиться, - сказала я.
   - Но вы же умерли, - сказал он с глупым видом.
   - Еще нет, - уверила я его. - Если я не подхватила воспаление легких, сидя здесь в мокром платье.
   Его глаза стали совершенно круглыми, когда он уставился на меня сияющими от возбуждения глазами.
   - Некоторые старухи в Лаллиброхе говорили, что вы колдунья - белая леди или даже фея. Когда дядя Джейми явился после Каллодена без вас, они сказали, что вы, возможно, вернулись назад. Это правда? Вы живете под холмом?
   Я поглядела на Джейми, который закатил глаза к потолку.
   - Нет, - сказала я. - Я ... э, я ...
   - Она сбежала во Францию после Каллодена, - внезапно вмешался Иэн, говоря с большой уверенностью. - Она думала, что твой дядя Джейми погиб в сражении, и нашла во Франции своих родственников. Она была близким другом Чарлаха70 и поэтому не могла вернуться в Шотландию; это было для нее очень опасно. Но когда она узнала, что ее муж, твой дядя, жив, она села на судно и приплыла сюда.
   Рот молодого Иэна удивленно отвис, так же как и мой.
   - Э, да, - произнесла я, наконец, закрывая рот. - Так оно и было.
   Парень перевел горящие глаза с меня на своего дядю.
   - Таким образом, вы вернулись к нему, - сказал он счастливо. - Боже, это романтично!
   Напряжение исчезло. Иэн колебался, но глаза его смягчились, когда он перевел взгляд от Джейми ко мне.
   - Да, - сказал он и неохотно улыбнулся. - Да, я полагаю, что так.
  
   - Я не ожидал, что буду делать это раньше двух или даже трех лет, - заметил Джейми, поддерживая голову племянника опытной рукой, пока молодого Иэна мучительно рвало в судно, которое я держала.
   - Да, он всегда торопился, - смиренно ответил Иэн. - Научился ходить раньше, чем стоять, и всегда сваливался то в огонь, то в горшок, то в свинарник, то в коровник.
   Он похлопал тощую спину.
   - Ну-ну, парень. Давай.
   Немного погодя, парень лежал бесформенной кучкой на софе и под придирчивыми взглядами отца и дяди приходил в себя от комбинированного воздействия дыма, эмоций и слишком большого количества портера.
   - Где этот проклятый чай, за которым я посылал?
   Джейми раздраженно потянулся за звонком, но я остановила его. Внутренний распорядок борделя был, по-видимому, нарушен утренними событиями.
   - Не беспокойся, - сказала я. - Я спущусь и принесу чая.
   Я взяла судно и потащила его с собой на расстоянии вытянутой руки, слыша, как Иэн позади меня произнес: "Слушай, дурак ..."
   Дорогу на кухню я нашла без затруднений и получила там все необходимое. Я надеялась, что Джейми и Иэн дадут мальчику отдых на несколько минут и не только ради него самого, но и потому, что не хотела пропустить что-нибудь из его истории.
   Но я, очевидно, что-то пропустила, потому что, когда я возвратилась в гостиную, в воздухе, словно грозовое облако, висело напряжение, а молодой Иэн, подняв на меня глаза, быстро отвел их в сторону. Джейми имел свой обычный невозмутимый вид, но старший Иэн выглядел столь же смущенным, как и его сын. Он поспешил мне навстречу, чтобы взять поднос, бормоча при этом слова благодарности, но упорно не встречался со мной взглядом.
   Я приподняла одну бровь, адресуя вопрос Джейми, тот коротко улыбнулся мне и пожал плечами. Я пожала плечами в ответ и взяла с подноса одну чашку.
   - Хлеб и молоко, - сказала я, вручая ее молодому Иэну, который сразу же стал выглядеть более счастливым.
   - Горячий чай, - сказала я, вручаю чашку его отцу.
   - Виски, - сказала я, вручая бутылку Джейми, - и холодный чай для ожогов.
   Я сняла крышку с последней чашки, где в чае лежало несколько салфеток.
   - Холодный чай? - рыжие брови Джейми приподнялись. - У повара не было масла?
   - На ожоги масло не накладывается, - ответила я ему. - Лучше сок алоэ или подорожника, но у повара его нет. Холодный чай лучшее, что у нас есть.
   Я сделала примочки на пузыри на руках молодого Иэна, промокнула влажными салфетками его красное лицо, пока Джейми и Иэн отдавали должное чаю и виски, после чего мы расселись, немного подкрепившись, чтобы услышать остальную часть рассказа Иэна.
   - Ну, - начал он, - я походил по городу некоторое время, думая, как лучше поступить. Потом я подумал, если мужчина, за которым я следил, шел от таверны к таверне вниз по Хай-стрит, то я могу начать с нижнего конца улицы и пойти вверх, и, может быть, встречу его.
   - Это была умная мысль, - сказал Джейми.
   И Иэн одобрительно кивнул головой, хмурое выражение на его лице немного смягчилось.
   - Ты нашел его?
   Молодой Иэн кивнул, отхлебнув из чашки.
   Пробежав по Королевской миле почти до дворца Холируд, он стал подниматься по ней вверх, останавливаясь в каждой таверне, чтобы спросить о человеке с косичкой и одним глазом. Дойдя до ворот Каннонгейт, он все еще не обнаружил и следа мужчины и уже начинал впадать в отчаяние, когда вдруг увидел его самого, сидящего в баре холирудской пивоварни.
   По-видимому, эта остановка была вызвана необходимостью отдохнуть, а не поиском информации, так как моряк сидел, непринужденно попивая пиво. Молодой Иэн спрятался за большой бочкой во дворе и ждал, пока мужчина, наконец, не расплатился и не вышел наружу.
   - Он больше не заходил в таверны, - сообщил мальчик, вытирая молоко с подбородка. - Он сразу же пошел в переулок Карфакс в печатную лавку.
   Джейми что-то пробормотал по-гэльски.
   - Да? И что потом?
   - Ну, конечно, лавка была закрыта. Тогда он стал заглядывать в окна, как будто подумывал через них залезть в лавку. Но потом стал наблюдать за проходящими людьми, а их ходило много туда и сюда, в основном, в шоколадную лавку. Он постоял минуту, подумал и пошел назад по переулку. Мне пришлось заскочить в лавку портного, чтобы он меня не увидел.
   Мужчина подошел к входу в переулок, помедлил и, решив что-то, свернул направо и через несколько шагов исчез в маленьком переулке.
   - Я знал, что дорожка ведет к задним дворам переулка, - объяснил молодой Иэн. - Поэтому я сразу догадался, что он задумал.
   - На задах переулка есть небольшой двор, - пояснил Джейми, видя мой озадаченный взгляд. - Для мусора, поставок и всего такого, туда выходит черный ход из печатной лавки.
   Молодой Иэн кивнул, ставя на стол пустую чашку.
   - Да, я подумал, что он хотел пойти именно туда. И я вспомнил про новые памфлеты.
   - Иисус, - сказал Джейми и немного побледнел.
   - Памфлеты? - удивленно спросил Иэн. - Какие памфлеты?
   - Новая работа для мистера Гейджа, - объяснил молодой Иэн.
   Иэн выглядел непонимающим, также как и я.
   - Политические, - сказала Джейми прямо. - С доводами за отмену последнего закона о гербовом сборе, с призывом к гражданскому неповиновению - насильственным путем, если необходимо. Пять тысяч только что напечатанных памфлетов лежали в задней комнате. Гейдж должен был забрать их завтра утром.
   - Иисус, - сказал Иэн. Он стал еще бледнее, чем Джейми, на которого смотрел со страхом и даже ужасом.
   - Ты выжил из ума? - спросил он сердито. - У тебя и дюйма на спине не найдется без шрамов, чернила еще не высохли на твоем прощении. Ты спутался с Томом Гейджем и его мятежниками и впутал в это дело моего сына?
   Его голос все повышался, и теперь он вскочил на ноги, сжав кулаки.
   - Как ты мог так поступить, Джейми, как? Разве мы недостаточно настрадались от твоих действий, Дженни и я? И во время войны и после ... Христос, я думал тебе достаточно тюрем, крови и насилия!
   - Достаточно, - сказал Джейми коротко. - Я не вхожу в группу Гейджа. Мое дело печатать, да? Он заплатил за эти памфлеты.
   Иэн вскинул руки с раздражением.
   - О, да! И много это будет значить, когда агенты короны схватят тебя и доставят в Лондон, чтобы повесить? Если эти вещи найдут в твоем помещении ...
   Пораженный внезапной мыслью, он остановился и повернулся к сыну.
   - О, вот как? - спросил он. - Ты знал про эти памфлеты, и потому поджег их?
   Молодой Иэн кивнул, серьезный, как молодая сова.
   - Я не смог бы спрятать их вовремя, не все пять тысяч. Человек - этот моряк - разбил заднее окно и пытался открыть дверную задвижку.
   Иэн развернулся, встав перед Джейми.
   - Черт побери тебя! - сказал он яростно. - Будь ты проклят безрассудный, легкомысленный дурак, Джейми Фрейзер! Сначала якобиты, теперь это!
   Джейми вспыхнул от слов Иэна, и его лицо потемнело.
   - Ты обвиняешь меня за Чарльза Стюарта? - сказал он. Глаза его сердито блеснули, и он поставил чашку на стол так резко, что чай и виски выплеснулись на его полированную поверхность.
   - Разве я не делал все возможное, чтобы остановить этого дурака? Разве я не потерял все в этой войне - все, Иэн! - мою землю, мою свободу, мою жену, чтобы спасти вас всех?
   Он коротко взглянул на меня, произнося это, и мне открылся небольшой проблеск того, что ему стоили эти двадцать лет.
   Он снова обратил взгляд к Иэну, нахмурив брови, и продолжил резким голосом.
   - Что касается того, чего я стоил твоей семье ... что ты получил, Иэн? Лаллиброх теперь принадлежит маленькому Джеймсу, нет? Твоему сыну, не моему!
   Иэн вздрогнул.
   - Я никогда не просил ... - начал он.
   - Нет, ты не просил. Я не обвиняю тебя, ради Бога! Но факт остается фактом - Лаллиброх больше не мой, не так ли? Мой отец завещал его мне, и я заботился о нем, как мог ... заботился о земле и арендаторах ... и ты помогал мне, Иэн, - его голос немного смягчился. - Я не смог бы справиться без тебя и Дженни. Я не жалею, что отписал его молодому Джейми - это нужно было сделать. Но все же ...
   Он отвернулся на мгновение, опустив голову, мускулы на его широких плечах вздулись буграми под тонкой тканью рубашки.
   Я боялась двинуться, не говоря о том, чтобы заговорить, но я поймала взгляд молодого Иэна, наполненный бесконечным страданием. Я положила руку на его тощее плечо для ободрения и почувствовала биение пульса над его ключицей. Он взял мою руку свой большой костистой лапой и крепко сжал.
   Джейми обратился к своему шурину, пытаясь изо всех сил держать под контролем свой характер и свой голос.
   - Я клянусь тебе, Иэн, что не подвергну парня опасности. Я держал его в стороне от своих дел, как мог ... не позволял, чтобы кто-нибудь из контрабандистов видел его, не позволял выходить на лодке в море вместе с Фергюсом, как бы сильно он ни просил.
   Он поглядел на молодого Иэна со странной смесью привязанности и раздражения.
   - Я не просил, чтобы он приехал ко мне, Иэн, я сказал ему, что он должен вернуться домой.
   - Тем не менее, ты не отправил его назад, не так ли? - сердитый румянец исчез с лица Иэна, но глаза все еще ярко блестели от ярости. - И ты даже не отправил сообщение. Ради Бога, Джейми, Дженни не спала ни одной ночи весь этот месяц!
   Джейми тесно сжал губы.
   - Нет, - сказал он, произнося по одному слову. - Нет. Я не сделал. Я ...
   Он снова поглядел на мальчика и пожал плечами так, словно рубашка внезапно стала ему тесной.
   - Нет, - повторил он снова. - Я хотел сам отвезти его домой.
   - Он достаточно взрослый, чтобы добраться домой самому, - сказал Иэн коротко. - Сюда он добрался один, не так ли?
   - Да. Дело не в этом, - Джейми смятенно отвернулся и, взяв чайную чашку, стал катать ее в ладонях. - Нет, я хотел сам отвезти его, чтобы попросить разрешения у Дженни и у тебя, чтобы парень пожил у меня какое-то время.
   Иэн издал короткий саркастический смех.
   - О, да! Дать наше разрешение, чтобы его вместе с тобой повесили или сослали на каторгу, да?
   Гнев снова отобразился в чертах лица Джейми, когда он поднял глаза от чашки в его руках.
   - Ты знаешь, я не подвергну его опасности, - сказал он. - Ради Христа, Иэн, я забочусь о парне, как если бы он был моим сыном, и ты хорошо знаешь об этом!
   Дыхание Иэна участилось, я могла слышать его со своего места позади софы.
   - О, я знаю это достаточно хорошо, - жестко сказал он, смотря в лицо Джейми. - Но он не твой сын, да? Он мой!
   Джейми смотрел ему в глаза некоторое время, потом потянулся и мягко поставил чашку на стол.
   - Да, - сказал он спокойно. - Твой.
   Иэн мгновение стоял, тяжело дыша, затем быстро провел рукой по лбу, убирая густые темные волосы.
   - Хорошо, - сказал он, потом сделал еще два глубоких вдоха и повернулся к сыну.
   - Пошли, - сказал он. - Я снял комнату в "Холидее".
   Костлявые пальцы молодого Иэна напряглись на моей руке. Его горло дернулось, но он не двинулся с места.
   - Нет, па, - сказал он. Его голос дрожал, и он сильно моргал глазами, чтобы не расплакаться. - Я не пойду с тобой.
   Лицо Иэна побледнело, только два пятна алели на выступающих скулах, как будто кто-то сильно ударил его по щекам.
   - Вот как? - сказал он.
   Молодой Иэн кивнул, сглотнув.
   - Я ... я приду к тебе утром. Па, я поеду с тобой домой, но не сейчас.
   Иэн долгое время молча смотрел на сына, потом его плечи поникли, и он весь как бы обмяк.
   - Понятно, - сказал он тихо. - Хорошо тогда. Хорошо.
   Не говоря больше ничего, он повернулся и вышел, тщательно закрыв за собой дверь. Я слышала стук ее деревянной ноги на каждой ступеньке, когда он неуклюже ковылял вниз. Затем послышалось шарканье шагов внизу, слова прощания Бруно и тяжелый стук закрываемой двери. И потом в комнате наступила тишина, прерываемая только шипением огня в очаге.
   Плечи мальчика под моей рукой сотрясались от беззвучного плача, и он с силой сжимал мои пальцы.
   Джейми медленно подошел к нему и сел рядом, лицо его выражало встревоженную беспомощность.
   - Иэн, маленький Иэн, - сказал он. - Христос, малец, тебе не следовало так поступать.
   - Я должен.
   Иэн сглотнул воздух и шмыгнул носом, я видела, как он задержал дыхание. Он повернул к дяде свое опаленное лицо с чертами, искаженными мучением.
   - Я не хотел обидеть па, - сказал он. - Я не хотел.
   Джейми рассеянно похлопал его по колену.
   - Я знаю, малец, - произнес он, - но сказать такое ему ...
   - Но я не могу сказать ему то, что должен сказать вам, дядя Джейми!
   Джейми внезапно напрягся, уловив что-то в тоне племянника.
   - Сказать мне? Что?
   - Про человека с косичкой.
   - Что с ним?
   Молодой Иэн облизал губы.
   - Я думаю, я убил его, - прошептал он.
   Джейми ошеломленно взглянул на меня, потом на Иэна.
   - Как? - спросил он.
   - Ну, я немного ... солгал, - начал Иэн дрожащим голосом. Слезы все еще стояли в его глазах, и он вытер их рукавом. - Когда я вошел в лавку - у меня был ключ, который вы мне дали - человек был уже внутри.
   Моряк находился в задней комнате, где хранился напечатанный материал, а также запасы чернил, старая бумага, используемая для чистки пресса, и маленький горн, где изношенные печатные штампы переплавлялись для изготовления из них новых.
   - Он взял некоторые памфлеты и спрятал их за пазуху, - сказал Иэн, сглатывая. - Когда я увидел это, я крикнул ему положить их назад, и он развернулся ко мне с пистолетом в руке.
   Пистолет выстрелил, до смерти напугав молодого Иэна, но пуля прошла мимо. Немного обескураженный, моряк бросился на мальчика, размахивая пистолетом.
   - У меня не было времени сбежать или что-нибудь придумать, - рассказывал Иэн. Он отпустил мою руку и держал переплетенные пальцы на своих коленях. - Я схватил первую попавшуюся вещь и бросил ее в него.
   Первой попавшейся вещью оказался медный ковш на длинной ручке, используемый для заливки свинца в металлические формы. В горне еще горел огонь, и в ковше, опущенном в чугунок с расплавленным свинцом, было немного свинца; его расплавленные брызги полетели в лицо моряка.
   - Боже, как он кричал!
   Сильная дрожь пробежала по худому телу молодого Иэна; я обошла софу, села рядом с ним и взяла обе его руки.
   Моряк отступил назад, закрыв лицо, и опрокинул маленький горн, рассыпав повсюду тлеющие угли.
   - Вот от этого и начался огонь, - сказал мальчик. - Я попытался сбить его, но он попал на бумаги, раздался свист, и внезапно загорелась вся комната.
   - Бочки с чернилами, я полагаю, - пробормотал Джейми себе под нос. - Порошок растворен в спирте.
   Рассыпавшиеся кипы горящей бумаги стеной пламени преградили путь Иэну к черному входу. Ослепленный моряк, упавший на четвереньки и кричавший как банши, находился между ним и передней комнатой лавки, перекрывая ему путь к спасению.
   - Я ... я не мог дотронуться до него, чтобы освободить путь, - сказал он, снова задрожав.
   Потеряв голову, он бросился вверх по лестнице и оказался в ловушке, поскольку для огня лестница стала дымоходом, и верхняя комната быстро наполнилась дымом.
   - Почему ты не догадался, вылезти через люк на крышу? - спросил Джейми.
   Молодой Иэн покачал головой с несчастным видом.
   - Я не знал, что он там есть.
   - Для чего там люк? - спросила я с любопытством.
   Джейми коротко улыбнулся мне.
   - На всякий случай. Только глупая лиса имеет один выход из своей норы. Хотя должен признать, я не думал о пожаре, когда делал его.
   Он покачал головой, возвращаясь к разговору.
   - Почему ты решил, что мужчина не спасся из огня? - спросил он.
   - Я не думаю, что он мог спастись, - ответил молодой Иэн и снова засопел. - И если он мертв, значит, я убил его. Я не мог сказать па, что я ... у ... уби ...
   И он снова заплакал, не имея сил выговорить слово.
   - Ты не убийца, - сказал Джейми твердо. Он похлопал по трясущимся плечам племянника. - Успокойся, все в порядке. Ты ничего не сделал плохого, малец. Ничего, ты слышишь?
   Мальчик сглотнул и кивнул головой, но не прекратил дрожать и плакать. Не выдержав, я повернула его к себе лицом, обняла и прижала его голову к своему плечу, поглаживая его по спине и производя тихие успокаивающие звуки, словно младенцу.
   Странно было ощущать его в руках - высокий, почти как взрослый мужчина, но с тонкими костями и такой худой, что казалось, что я держу в руках скелет. Он говорил, уткнувшись мне в грудь, но голос был так искажен эмоциями и тканью моего платья, что разобрать слова было почти невозможно.
   - ... смертный грех, - казалось, он произносил эти слова, - ... попаду в ад ... не могу сказать отцу ... боясь ... не смогу появиться дома никогда.
   Джейми вопросительно посмотрел на меня, но я только беспомощно пожала плечами, поглаживая густые волосы мальчика. Наконец, Джейми наклонился и, крепко взяв его за плечи, усадил.
   - Послушай, Иэн, - сказал но. - Нет, погляди ... погляди на меня!
   Сделав гигантское усилие, мальчик поднял опущенную голову и уставился покрасневшими глазами в лицо дяди.
   - Теперь, - Джейми взял руки племянник и слегка сжал их. - Во-первых, это не грех, убить человека, который пытался убить тебя. Церковь позволяет убийство, если ты защищаешь свою жизнь, или свою семью, или свою страну. Ты не совершил смертного греха, и ты не проклят.
   - Нет? - молодой Иэн сильно шмыгнул носом и вытер лицо рукавом.
   - Нет, - Джейми позволил появиться намеку на улыбку в своих глазах. - Мы вместе пойдем утром к отцу Хейесу, и ты исповедуешься и получишь прощение, но он скажет то же самое, что сказал тебе я.
   - О.
   В звуке слышалось облегчение, и худые плечи молодого Иэна расправились, словно с них упал груз.
   Джейми снова похлопал племянника по колену.
   - Во-вторых, не бойся рассказать об этом отцу.
   - Да?
   Молодой Иэн принял слова Джейми о своей душе без колебаний, но что касается земных дел, здесь он выразил глубочайшее сомнение.
   - Ну, я не говорю, что он не расстроится, - добавил Джейми честно. - Я даже думаю, что его волосы поседеют окончательно. Но он поймет. Он не выгонит тебя и не откажется от тебя, если ты этого боишься.
   - Вы думаете, что он поймет? - молодой Иэн смотрел на Джейми глазами, в которых надежда боролась с сомнением. - Я ... я не думаю... Мой па когда-нибудь убивал человека? - внезапно спросил он.
   Джейми моргнул, озадаченный вопросом.
   - Ну, - начал он медленно, - я полагаю ... то есть он сражался на войне, но сказать правду, я не знаю.
   Он беспомощно посмотрел на племянника.
   - Это не то, о чем мужчины говорят часто, да? Только солдаты, когда сильно напьются.
   Молодой Иэн кивнул и снова шмыгнул носом с булькающим звуком. Джейми, торопливо шарящий в своем рукаве в поисках носового платка, внезапно поднял голову, пораженный какой-то мыслью.
   - Вот поэтому, ты сказал, что расскажешь мне, а не своему отцу? Потому что ты знал, что я убивал людей.
   Его племянник кивнул головой, глядя на Джейми доверчивыми глазами.
   - Да, я подумал ... я подумал, что вы знаете, что нужно делать.
   - А, - Джейми сделал глубокий вдох, взглянув на меня. - Хорошо ...
   Его плечи напряглись, и я поняла, что он принял на себя ношу молодого Иэна. Он вздохнул.
   - Первое, что ты делаешь, - начал он, - спрашиваешь себя, был ли у тебя выбор. У тебя не было, так что успокойся. Потом исповедуешься, если можешь; если нет, то читаешь молитву раскаяния - она помогает, если ты не совершил смертный грех. Запомни, ты не совершил его, - сказал он сердечно, - но раскаиваешься, потому что сожалеешь о том, что был вынужден сделать это. Иногда такое случается, и ничего нельзя с этим поделать.
   - А потом помолись за душу человека, которого ты убил, - продолжил он, - чтобы она нашла покой и не преследовала тебя. Ты знаешь молитву об успокоении души? Читай ее, если у тебя есть время. В сражении, когда совсем нет времени используй молитву "Душа ведущая". "Будь это душа на руку Твою, Христе, Ты царь города небесного. Аминь".
   - Будь это душа на руку Твою, Христе, Ты царь города небесного. Аминь, - повторил Иэн себе под нос. - Хорошо. А что потом?
   Джейми протянул руку и ласково коснулся щеки племянника.
   - Потом ты живешь с этим, парень, - сказал он тихо. - Это все.
  
  28
  СТРАЖ ДОБРОДЕТЕЛИ
  
   - Как ты думаешь: человек, которого преследовал молодой Иэн, каким-то образом связан с предупреждением сэра Персиваля?
   Я сняла салфетку с только что принесенного подноса с ужином и с удовольствием принюхалась; с обеда, когда мы ели рагу в "Маубрэе", прошло довольно много времени.
   Джейми кивнул и взял горячий рулетик.
   - Я бы удивился, если бы это было не так, - сказал он мрачно. - В Эдинбурге найдется не один человек, желающий мне зла, но вряд ли их здесь целая банда.
   Он откусил рулет и стал старательно жевать, покачивая головой.
   - Нет, все достаточно ясно, и не стоит сильно беспокоиться.
   - Да? - я откусила маленький кусочек рулета, потом еще один. - Вкусно. Что это?
   Джейми опустил рулет, от которого он собирался откусить и, прищурившись, посмотрел на него.
   - Голуби с трюфелями, - сказал он и затолкал его в рот полностью.
   - Нет, - сказал он и замолчал, прожевывая рулетик. - Нет, - сказал он более отчетливо. - Это просто дело рук конкурирующих контрабандистов.
   Он махнул рукой, рассыпав крошки, и потянулся за другим рулетом.
   - То, как человек себя вел - нюхал бренди, но почти не пил - говорит о том, что, скорее всего, он d?gustateur de vin71, который по запаху может определить, где вино произведено, а по вкусу - когда оно было разлито в бутылки. Очень ценный товарищ, - добавил он задумчиво, - и хорошая ищейка, пущенная по моему следу.
   Вместе с ужином было подано вино. Я налила его в стакан и провела им под своим носом.
   - Он мог выследить тебя - именно тебя - через бренди? - спросила я недоверчиво.
   - Более или менее. Ты помнишь моего кузена Джареда?
   - Конечно. Он еще жив?
   После резни при Каллодене и жестоких гонений, последовавших за ним, было радостно узнать, что Джаред, богатый шотландский эмигрант, имевший процветающий винный бизнес в Париже, все еще был жив.
   - Я думаю, чтобы избавиться от него, его нужно закатать в бочку и сбросить в Сену, - сказал Джейми, блеснув белыми зубами на черном от сажи лице.- Он не только жив, но еще и наслаждается этим. Откуда, думаешь, я получаю бренди?
   Очевидным ответом было "из Франции", но я не спешила высказать его.
   - От Джареда, вероятно, - сказала я вместо этого.
   Джейми кивнул с набитым ртом.
   - Эй, - он наклонился и оттащил тарелку из зоны досягаемости тощих пальцев молодого Иэна. - Тебе нельзя есть такую тяжелую пищу, у тебя проблемы с желудком, - сказал он, не преставая жевать. Он проглотил и облизал губы. - Я скажу, чтобы тебе дали еще молока и хлеба.
   - Но, дядя, - сказал молодой Иэн, с тоской глядя на вкусные рулеты. - Я ужасно хочу есть.
   После того, как он облегчил душу признанием, мальчик значительно повеселел, и аппетит в полной мере вернулся к нему.
   Джейми взглянул на своего племянника и вздохнул.
   - Хорошо. Но ты клянешься, что тебя не вырвет на меня?
   - Да, дядя, - ответил молодой Иэн кротким голосом.
   - Ну, хорошо.
   Джейми подтолкнул тарелку к мальчику и вернулся к объяснению.
   - Джаред отправляет мне, в основном, второсортное бренди из своих виноградников в Мозеле, первосортные вина он оставляет для продажи во Франции, там его лучше могут оценить.
   - То есть то, что ты продаешь в Шотландии, легко опознать?
   Он пожал плечами, потянувшись за вином.
   - Это может только nez72, то есть d?gustateur. Но важно, что, по словам маленького Иэна, человек пробовал вино только в двух тавернах: "Собака и пушка" и "Синий кабан", а это именно те таверны на Хай-стрит73, которые покупают бренди только у меня. Другие таверны покупают бренди, как у меня, так и у других. В любом случае, как я уже сказал, меня не сильно волнует, что кто-то ищет Джейми Роя по тавернам.
   Он взял стакан с вином, провел им под своим носом, сделал пренебрежительную мину и выпил.
   - Нет, - сказал, опуская стакан, - меня больше волнует, что человек пришел в лавку. Я приложил значительные усилия, чтобы люди, которые общаются с Джейми Роем в бернтислендских доках, никогда не встречались с теми, кто знает мистера Малкольма, печатника.
   Я нахмурила брови, пытаясь решить задачу.
   - Но сэр Персиваль назвал тебя Малкольмом, а он знает, что ты контрабандист, - возразила я.
   Джейми терпеливо кивнул.
   - Половина людей в портах Эдинбурга - контрабандисты, сассенах, - сказал он. - Да, сэр Персиваль прекрасно знает, что я контрабандист, но он не знает, что я Джейми Рой, не говоря уже о Джейми Фрейзере. Он думает, что я, минуя таможню, ввожу шелк и бархат из Голландии, потому что именно этим я с ним расплачиваюсь, - он криво усмехнулся. - Сэр Персиваль любит красивые ткани, а его жена еще больше. Но он не знает, что я занимаюсь винами, иначе он захотел бы больше, чем кусок кружев или несколько ярдов ткани.
   - Мог один из владельцев таверны рассказать моряку о тебе? Они-то уж точно тебя видели.
   Он, раздумывая, взъерошил волосы, оставив торчать несколько коротких завитков.
   - Да, они видели меня, - медленно проговорил он, - но только как клиента. Все дела с тавернами ведет Фергюс, а он достаточно осторожен, чтобы никогда не появляться вблизи печатной лавки. Мы тайно встречаемся здесь, - он криво усмехнулся мне. - Никого не удивит, если мужчина посещает бордель, да?
   - А не может быть так, - спросила я, осененная внезапной мыслью, - что моряк мог видеть тебя здесь - тебя и Фергюса? Или услышать о тебе от одной из девушек? В конце концов, ты не самый незаметный человек.
   Да, он не был незаметным. В то время как рыжих мужчин в Эдинбурге могло быть много, мало кто обладал его ростом, и мало кто двигался по улицам с такой высокомерной грацией невооруженного воина.
   - Это очень умная мысль, сассенах, - сказал он, слегка кивнув мне. - Не трудно узнать, появлялся ли здесь в последнее время одноглазый мужчина с косичкой. Я скажу Жанне поспрашивать у девушек.
   Он встал и сильно потянулся, почти доставая руками до стропил.
   - А потом, сассенах, мы ляжем спать, да? - он опустил руки и с улыбкой подмигнул мне в своей обычной манере, хлопая обоими глазами. - Это был адски трудный день, не так ли?
   - Да, довольно трудный, - сказала я, улыбаясь ему в ответ.
   Жанна, вызванная для инструкций, пришла вместе с Фергюсом, который открыл перед мадам двери с фамильярностью брата или кузена. Неудивительно, что он чувствовал себя здесь, как дома, ведь он родился и провел первые десять лет своей жизни в парижском борделе. Когда он не зарабатывал на жизнь, шаря по карманам на улицах Парижа, он спал в борделе под лестницей.
   - Бренди продан, - сообщил он Джейми. - Я продал его МакАльпину, немного пожертвовав ценой, милорд. Сожалею, но я подумал, что продать его быстрее будет лучше.
   - Да, лучше не держать его здесь, - сказал Джейми, согласно кивнув. - Что ты сделал с телом?
   Фергюс коротко улыбнулся, его худое лицо и темная прядь волос на лбу придавали ему заметно пиратский вид.
   - Наш незваный гость тоже отправился в таверну МакАльпина, милорд, под прикрытием.
   - Под каким? - спросила я.
   Пиратская усмешка теперь адресовалась мне. Несмотря на отсутствие руки, Фергюс казался очень красивым мужчиной.
   - В бочке с мятным ликером, миледи, - ответил он.
   - Я не думаю, что кто-нибудь в Эдинбурге за последние сто лет пил мятный ликер, - заметила мадам Жанна. - Дикие шотландцы не привычны к ликерам, я никогда не видела клиентов, которые бы пили что-нибудь, кроме виски, пива или бренди.
   Точно так, мадам, - сказал Фергюс, кивая головой. - Мы ведь не хотим, чтобы слуги МакАльпина открыли этот бочонок, не так ли?
   - И все-таки рано или поздно кто-нибудь заглянет в него, - сказала я. - Не хочу быть не деликатной, но ...
   - Точно, миледи, - сказал Фергюс, почтительно поклонившись мне. - Хотя мятный ликер содержит высокий процент алкоголя. Подвал таверны - всего лишь временное пристанище для нашего неизвестного друг на пути к его вечному покою. Он завтра отправляется в доки, а оттуда куда-нибудь подальше. Мне просто не хотелось, чтобы он загромождал помещение мадам Жанны.
   Жанна обратилась по-французски к Святой Агнессе, но я мало что поняла из ее высказывания, потом она, пожав плечами, повернулась к двери.
   - Я опрошу девушек насчет моряка завтра, месье, когда они будут свободны. А теперь ...
   - Насчет свободных, - прервал ее Фергюс. - Мадемуазель Софи этим вечером свободна?
   Мадам наградила его иронично-веселым взглядом.
   - Поскольку она видела, что вы пришли, mon petit saucisse74, я думаю, что она свободна.
   Она поглядела на молодого Иэна, который ссутулился на подушках, словно чучело, из которого вытрясли всю солому.
   - Мне найти место для молодого джентльмена?
   - О, да, - Джейми задумчиво взглянул на племянника. - Полагаю, вы можете положить матрац для него в моей комнате.
   - О, нет, - выпалил молодой Иэн. - Вы захотите остаться вдвоем со своей женой, дядя, не так ли?
   - Что? - Джейми непонимающе уставился на него.
   - Ну, я имею в виду ... - молодой Иэн заколебался, взглянул на меня и быстро отвел глаза. - Я имею в виду, что без сомнения вы захотите ... э ... ммфм?
   Рожденный горцем, он выразил этим сугубо горским звуком все предполагаемые нескромности.
   Джейми сильно провел ладонью по верхней губе.
   - Ну, это очень разумно с твоей стороны, Иэн, - сказал он. Голос его немного дрожал от сдерживаемого смеха. - И мне льстит, что ты такого высокого мнения о моей мужской силе, и думаешь, что я способен на что-нибудь в кровати, кроме сна, после такого дня, как этот. Но я думаю, что, возможно, могу воздержаться от удовлетворения своих плотских желаний - как бы я не любил твою тетушку, - добавил он, слабо усмехнувшись мне.
   - Но Бруно сказал, что заведение сегодня вечером почти пустое, - вмешался Фергюс, оглядываясь с непонимающим видом. - Почему бы мальчику ...
   - Потому что ему только четырнадцать лет, ради Бога! - произнес шокированный Джейми.
   - Почти пятнадцать, - поправил его молодой Иэн, выпрямляясь и выглядя заинтересованным.
   - Ну, этого достаточно, - сказал Фергюс, обратив взгляд на мадам Жанну за поддержкой. - Твои братья были не старше, когда я привел их сюда, и они справились с честью.
   - Что? - Джейми вытаращил глаза на своего протеже.
   - Ну, кто-то должен был, - сказал Фергюс, немного раздраженно. - Обычно отец ... но, конечно, месье не мог. Я не имею в виду ничего непочтительного относительно твоего уважаемого отца, - добавил он с поклоном в сторону молодого Иэна, который, словно механическая игрушка, ответил кивком - но это дело опытного сопровождения, ты понимаешь?
   - А теперь, - он повернулся к мадам Жанне с видом гурмана, консультирующегося с винным стюардом. - Доркас, как вы думаете, или Пенелопа?
   - Нет, нет, - она решительно покачала головой, - это, конечно, должна быть вторая Мэри. Маленькая.
   - О, с желтыми волосами? Да, я думаю, вы правы, - сказал Фергюс одобрительно. - Позовите ее тогда.
   Жанна вышла прежде, чем Джейми смог издать что-то, кроме хриплого звука протеста.
   - Но ... но ... мальчик не может ... - начал он.
   - Да, я могу, - прервал его молодой Иэн. - По крайней мере, я думаю, что могу.
   Невозможно, чтобы его лицо стало еще краснее, но его уши были пунцовыми от волнения, и ужасные события этого дня, очевидно, были полностью забыты.
   - Но ... то есть ... я не могу позволить тебе ... - Джейми замолчал и долго смотрел на своего племянника.
   Наконец, он вскинул руки, сердито признавая поражение.
   - И что я скажу твоей матери? - спросил он, когда дверь позади него открылась.
   В дверях стояла невысокая молодая девушка, пухлая и мягкая, как куропатка, в синей шелковой сорочке, с милым круглым лицом под облаком желтых волос. При виде ее молодой Иэн замер, почти не дыша.
   Когда он, наконец, должен был начать дышать или умереть, он вдохнул воздух и повернулся к Джейми. С совершенно безмятежной улыбкой он сказал:
   - На вашем месте, дядя Джейми, - тут его голос внезапно поднялся до сопрано, и ему пришлось остановиться, чтобы откашляться и продолжить солидным баритоном, - я бы ничего ей не говорил. Доброй ночи вам, тетушка.
   И он целеустремленно направился к двери.
  
   - Я не могу решить - должен ли я убить Фергюса или поблагодарить его.
   Джейми сидел на кровати в нашей чердачной комнате и медленно расстегивал рубашку.
   Я разложила влажное платье на табурете и встала перед ним на колени, чтобы расстегнуть застежки его бриджей на коленях.
   - Полагаю, он старался сделать лучше для молодого Иэна.
   - Да, своим проклятым, по-французски безнравственным способом.
   Джейми протянул руки назад, чтобы развязать шнурок, которым были связаны его волосы. Он не заплел их, когда мы покинули "Маубрэй", и, развязанные, они волной упали на его плечи, обрамляя его высокие скулы и длинный прямой нос так, что он стал похож на одного из свирепых итальянских ангелов эпохи Ренессанса.
   - Это архангел Михаил выдворил Адама и Еву из райского сада? - спросила я, стаскивая с его ноги чулок.
   Он издал короткий смешок.
   - Я напоминаю тебе стража добродетели, да? А Фергюс - это змей-искуситель?
   Его руки взяли меня за локти, когда он наклонился, чтобы поднять меня.
   - Встань, сассенах, ты не должна прислуживать мне на коленях.
   - У тебя самого был довольно трудный день, - ответила я, поднимаясь вместе с ним. - Даже если ты никого не убивал.
   На его руках вздулись большие волдыри, и хотя он вытер большую часть сажи, черная полоса еще была видна на его скуле.
   - Мм, - мои руки обняли его талию, чтобы помочь снять бриджи, но он задержал их, прижавшись щекой к моей макушке.
   - Ты знаешь, я не был до конца честным с парнем, - произнес он.
   - Да? Я считаю, что ты хорошо помог ему. Он, по крайней мере, почувствовал себя лучше после разговора с тобой.
   - Да, я надеюсь, что это так. И, может быть, молитвы и все прочее помогут ему - по крайней мере, они не повредят. Но я сказал ему не все.
   - Что еще?
   Я приблизила свое лицо к нему, мягко прикоснувшись к его рту своими губами. Он пах потом и дымом.
   - Когда у мужчины болит душа от убийств, чаще всего он должен найти женщину, сассенах, - ответил он мягко. - Свою собственную, если может, или чужую, если должен. Потому что она может сделать то, что не может он сам - вылечить его.
   Мои пальцы нашли шнурок ширинки и, дернув, развязали его.
   - Именно поэтому ты позволил ему пойти с Мэри?
   Он пожал плечами, сделал шаг назад и стащил бриджи, откинув их прочь.
   - Я не смог бы остановить его. И вероятно, я был прав, когда не стал возражать, хотя он еще молод.
   Он криво улыбнулся мне.
   - По крайней мере, сегодня вечером он не будет волноваться и казнить себя из-за этого моряка.
   - Да, думаю, что так. А как ты?
   Я сняла свою сорочку через голову.
   - Я?
   Он уставился вниз на меня, вопросительно приподняв брови. Грязная рубашка, которую он снимал, висела на его руках.
   Я взглянула на кровать.
   - Да, ты никого не убивал, но не хочешь ли ты ... ммфм?
   Я встретила его взгляд и в свою очередь приподняла брови.
   Улыбка расплылась на его лице, и всякое подобие архангелу Михаилу, строгому стражу добродетели, исчезло. Он поднял одну руку, потом другую и позволил рубашке упасть на пол.
   -Я думаю, что хочу, - сказал он. - Но ты должна быть нежной со мной, да?
  
  29
  ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕРТВА КАЛЛОДЕНА
  
   Утром, проводив Джейми и Иэна осуществлять их благочестивые намерения, я отправилась по своим делам, купив по дороге плетеную корзину. Настало время сделать запасы медикаментов. После событий вчерашнего дня у меня появилось подозрение, что они понадобятся уже в ближайшее время.
   Аптека, принадлежащая Хоу, совсем не изменилась, несмотря на английскую оккупацию, восстание шотландцев и падение Стюарта, и мое сердце радостно забилось, когда я вошла в дверь и окунулась в знакомые запахи нашатыря, мяты, миндального масла и аниса.
   Мужчина за прилавком был Хоу, но гораздо младше того человека средних лет, с которым я имела дело двадцать лет назад, когда была частым посетителем его лавки.
   Младший Хоу, конечно же, не знал меня, но с готовностью отправился разыскивать на полках нужные мне травы. Многие растения были хорошо знакомы ему - розмарин, пижма, ноготки - но названия некоторых трав из моего списка заставили рыжие брови молодого Хоу приподняться, а рот сжаться гузкой, когда он с сомнением осматривал полки.
   В лавке находился еще один клиент, высокий мужчина в черном пальто, он нетерпеливо ходил взад и вперед, заложив руки за спину. Через мгновение он подошел к прилавку.
   - Еще долго? - резко спросил он в спину аптекаря.
   - Я не могу точно сказать, преподобный отец, - произнес Хоу успокаивающим голосом. - Луиза сказала, что средство нужно вскипятить.
   Ответом ему стало фырканье, и мужчина, раздраженно пожав узкими плечами, возобновил свое хождение, изредка поглядывая на дверь задней комнаты, где, по-видимому, работала Луиза. Человек показался мне знакомым, но у меня не было времени вспоминать, где я могла его видеть.
   Мистер Хоу с сомнением смотрел на список, который я ему дала.
   - Теперь аконит, - пробормотал он. - Аконит. И что это такое, интересно?
   - Ну, вообще-то это яд, - сказала я. Хоу широко открыл рот.
   - Это также лекарство, - успокоила я его. - Но с ним нужно обращаться очень осторожно. Как наружное средство, оно хорошо помогает при ревматизме, но даже маленькая капелька, попавшая в рот, сильно замедляет пульс. Используется при некоторых сердечных болезнях.
   - Действительно, - произнес Хоу, моргая. Он подошел к полкам, выглядя довольно беспомощно. - Э ... вы знаете, как он пахнет?
   Приняв этот вопрос за приглашение, я зашла за прилавок и стала осматривать банки. Они были тщательно промаркированы, но этикетки на некоторых сосудах были старыми, чернила выцвели, и бумага по краям ободралась.
   - Боюсь, что я еще не так хорошо знаю лекарства, как мой отец, - оправдывался молодой мистер Хоу, стоя рядом со мной. - Он хорошо учил меня, но когда год назад он передал дело мне, оказалось, что есть вещи, которых я, к сожалению, не знаю.
   - Ну, вот это помогает от кашля, - сказала я, снимая банку с девясилом под взглядом нетерпеливого священника, который сейчас вытащил платок и откашливался в него. - Особенно хорошо при влажном кашле.
   Я, нахмурившись, смотрела на переполненные полки. Пыли не было, и все было аккуратно расставлено, но без всякой системы: ни в алфавитном, ни в ботаническом порядке. Старый Хоу просто знал, где что находится, или у него была своя система? Я прикрыла глаза и попыталась вспомнить, когда я последний раз была здесь.
   К моему удивлению, воспоминания не заставили себя ждать. Я приходила сюда за наперстянкой, чтобы сделать настойку для Алекса Рэндалла, младшего брата Черного Джека Рэндалла - предка Фрэнка в шестом колене. Бедный парень, сейчас он был мертв уже двадцать лет, хотя и прожил достаточно долго, чтобы произвести на свет сына. Я ощутила приступ любопытства при мысли об этом сыне и его матери, которая когда-то была моей подругой, но я сделала усилие и вернулась к мистеру Хоу, который поднялся на носки, потянувшись к чему-то на полке.
   - Вот.
   И, конечно же, моя рука покоилась рядом с банкой, на которой было написано "Наперстянка". С одной стороны от нее стояла банка с этикеткой "Хвощ", с другой - "Корень ландыша". Я задумалась, глядя на них и вспоминая их возможное использование. Это все сердечные травы. Если в лавке есть аконит, то он должен быть где-то рядом.
   Он был здесь. Я быстро нашла его в банке с надписью "Старушечья кожа"75.
   - Будьте осторожны с этим, - я аккуратно вручила банку мистеру Хоу. - Даже маленькая капля, попавшая на кожу, вызовет онемение. Пожалуй, для меня его стоит положить в стеклянную посуду.
   Большинство купленных мною трав были завернуты в куски марли или бумажные пакеты, но молодой Хоу согласно кивнул головой и унес банку в соседнюю комнату, держа его на вытянутой руке, словно боялся, что она взорвется ему в лицо.
   - Вы, кажется, знаете о травах гораздо больше, чем этот парень, - раздался глубокий хриплый голос позади меня.
   - Ну, вероятно, у меня больше опыта, чем у него.
   Я обернулась и обнаружила, что священник, опершись на прилавок, смотрит на меня из-под широких бровей своими светло-голубыми глазами. Я вспомнила, где его видела - вчера в "Маубрэе". Он, кажется, не узнал меня, возможно потому, что плащ скрывал платье Дафны, в котором я была в таверне. Я замечала, что очень мало мужчин обращают внимание на лицо женщины, если у нее платье с глубоким декольте. Весьма прискорбная привычка для священнослужителя. Он откашлялся.
   - Ммфм. А вы знаете, что делать при нервных расстройствах?
   - Какого вида нервные расстройства?
   Он сжал губы и нахмурился, словно раздумывал, довериться ли мне. Его верхняя губа выдавалась треугольником, как клюв у совы, а нижняя толстая губа слегка отвисала.
   - Ну ... это сложный случай. Но говоря в общем, э ... - он внимательно смотрел на меня, - что-то вроде припадков.
   - Эпилепсия? Человек падает и дергается?
   Он покачал головой, при этом на шее стала видна красная полоса, натертая воротником.
   - Нет, по-другому. Кричит и смотрит в одну точку.
   - Кричит и смотрит в одну точку?
   - Не одновременно, вы знаете, - добавил он торопливо. - Сначала кричит, потом смотрит - или скорее, наоборот. Сначала ничего не делает, а молчит и смотрит в никуда много дней подряд, а потом внезапно начинает кричать так громко, что мертвых можно разбудить.
   - Похоже, не простой случай.
   Да, если у него больная жена, то понятно, почему глубокие морщины залегли возле рта, а вокруг глаз отчетливо видны синие круги.
   Я постукивала пальцем по прилавку, раздумывая.
   - Не знаю, нужно посмотреть.
   Священник облизнул нижнюю губу.
   - Может быть ... Может быть, вы сможете прийти и посмотреть ее? Это не далеко, - добавил он напряженно.
   Умолять было не в его природе, но крайняя нужда была слышна в его голосе, несмотря на чопорный вид.
   - Я не могу сейчас, - сказал я ему. - Я должна встретить своего мужа. Но, может быть, после обеда ...
   - В два часа, - сказал он быстро, - у Хендерсона, переулок Каррубер. Мой имя Кэмпбелл, преподобный Арчибальд Кэмпбелл.
   Прежде чем я смогла сказать "да" или "нет", занавес между торговым залом и задней комнатой раздвинулся, и появился мистер Хоу с двумя бутылками в руках, которые он вручил каждому из нас.
   Священник с подозрением смотрел на него, роясь в кармане в поисках денег.
   - Вот ваша плата, - грубо сказал он, бросив монету на прилавок. - Надеюсь, вы дали мне лекарство, а не яд, заказанный леди.
   Занавес снова зашелестел, и в зал выглянула женщина, посмотрев вслед удаляющейся фигуре священника.
   - Скатертью дорога, - сказала она. - Полпенса за час работы, а еще и оскорбления сверх того! И это божий человек, скажу я вам!
   - Вы знаете его? - спросила я, желая узнать, была ли у Луизы какая-нибудь информация о больной жене Кэмпбелла.
   - Не скажу, что хорошо знаю его, нет, - ответила Луиза, уставившись на меня с откровенным любопытством. - Он один из священников Свободной церкви, которые выступают на углу рыночной площади, и говорят о том, что люди плохо себя ведут, что нужно сделать, чтобы спасти свою душу, и что все должны прийти в объятия Христа, как будто Господь - борец в базарный день!
   Она презрительно фыркнула и перекрестилась, предохраняя себя от такой ереси.
   - Я удивляюсь, что такие люди, как преподобный Кэмпбелл, приходят в нашу лавку, ведь они плохо относятся к папистам.
   Она остро взглянула на меня.
   - Возможно вы сами из Свободной церкви, миссис? Тогда не сочтите это за оскорбление.
   -Нет, я католичка, э ... папистка, - уверила я ее. - Я только интересуюсь, знаете ли вы о жене священника и ее состоянии.
   Луиза покачала головой и повернулась к новому клиенту.
   - Нет, я никогда не видела эту леди. Но чего бы с ней не было, - добавила она, хмуро взглянув в сторону, куда удалился священник, - уверена, жизнь с ним не улучшает ее состояние.
  
   Погода было прохладная, но ясная, и лишь слабый запах дыма висел в саду приходского священника, как напоминание о пожаре. Джейми и я сидели на скамье возле стены и наслаждались бледным зимним светом, ожидая молодого Иэна, который был на исповеди.
   - Это ты сказал Иэну то, что он вчера сообщил сыну? О том, где я была все это время?
   - А, да, - ответил он. - Иэн вряд ли поверил в эту историю, но она достаточно правдоподобна, и он слишком хороший друг, чтобы настаивать на правде.
   - Полагаю, это подойдет в качестве объяснения, - согласилась я, - но почему ты вчера не сказал тоже самое сэру Персивалю вместо того, чтобы позволить ему принять нас за молодоженов?
   Он решительно покачал головой.
   - О, нет. Во-первых, сэр Персиваль не знает моего настоящего имени. Хотя я могу поспорить на годовой доход, он знает, что Малкольм - не мое настоящее имя. Я не хочу, чтобы он мог связать меня с Каллоденом. А потом, история, которую я рассказал Иэну, вызовет гораздо больше разговоров, чем женитьба печатника.
   - Прилежно мы сплетаем сети, - произнесла я нараспев, - чтоб одурачить всех на свете76.
   Он кинул на меня быстрый взгляд синих глаз, и уголок его рта приподнялся.
   - Со временем делать это становится все легче и легче, сассенах, - сказал он. - Поживи со мной некоторое время, и тянуть паутину из свой задницы тебе будет так же легко, как ...э, так же легко, как раз плюнуть.
   Я расхохоталась.
   - Хотела бы я видеть, как ты это делаешь, - сказала я.
   - Ты уже видела.
   Он встал и вытянул шею, пытаясь через стену заглянуть в приходской сад.
   - Молодой Иэн находится там чертовски долго, - заметил он, снова садясь. - Как может парень, которому еще нет и пятнадцати лет, иметь столько грехов для исповеди?
   - После вчерашних дня и ночи? Полагаю, это зависит от того, сколько подробностей отец Хейес хочет услышать, - сказала я, вспоминая свой завтрак с проститутками. - Он был там все время?
   - Э ... нет, - кончики ушей Джейми немного порозовели в утреннем свете. - Я ... э, я должен был пойти первым. В качестве примера, знаешь ли.
   - Неудивительно, что это заняло много времени, - сказала я, поддразнивая его. - Как давно ты не был на исповеди?
   - Я сказал отцу Хейесу - шесть месяцев.
   - И это так?
   - Нет, но я подумал, что если он отпустит мне грехи за воровство, нападение и сквернословие, то может также простить и за ложь.
   - Что никаких внебрачных связей и нечистых помыслов?
   - Конечно, нет, - сказал он строго. - Вы можете думать о любых ужасных вещах и делать их со своей женой без греха. Грех, если думать о них по отношению к чужим леди.
   - Я понятия не имела, что вернулась, чтобы спасти твою душу, - сказала я чопорно, - но весьма рада быть полезной.
   Он рассмеялся и, наклонившись, крепко поцеловал меня.
   - Интересно, зачтется ли это во спасение, - сказал он, прервавшись, чтобы вдохнуть воздух. - Должно или нет? Уверен, это спасет мужчину от адского пламени лучше, чем молитвы с четками. Насчет четок, - добавил он и, порывшись в карманах, вытащил деревянные четки, выглядевшие так, словно их грызли. - Напомни мне, что я сегодня должен начать исполнение епитимьи. Я собирался читать молитвы как раз, когда ты подошла.
   - Сколько "Аве Марий" ты должен произнести? - спросила я, перебирая бусины. Их погрызенный вид не был иллюзией, на большинстве бусинок были отчетливо видны укусы маленьких зубов.
   - Я встретил одного еврея в прошлом году, - сказал он, игнорируя мой вопрос. - Естествоиспытателя, который под парусом обошел вокруг света шесть раз. Он сказал, что и в мусульманской, и в еврейской религии считается добродетелью, чтобы муж возлежал со своей женой. Интересно, это как-то связано с тем, что и мусульмане, и евреи совершают обрезание? - добавил он глубокомысленно. - Я не догадался его спросить, хотя он мог посчитать мой вопрос не деликатным.
   - Я не думаю, что крайняя плоть как-то связана с добродетелью, - уверила я его.
   - О, хорошо, - сказал он и поцеловал меня еще раз.
   - Что случилось с твоими четками? - спросила я, поднимая упавшую на траву нитку бус. - Похоже, их грызли крысы.
   - Не крысы, - ответил он, - ребятишки.
   - Какие ребятишки?
   - О, любые, оказавшиеся поблизости, - он пожал плечами, убирая четки назад в карман. - У молодого Джейми сейчас уже три ребенка, у Мэгги и Китти по два. Майкл недавно женился, но его жена уже беременна.
   Солнце было сзади него, так что его лицо оставалось в тени, и его зубы ослепительно блеснули, когда он улыбнулся.
   - Ты не знала, что ты двоюродная бабушка уже семь раз, да?
   - Двоюродная бабушка? - переспросила я пораженно.
   - А я двоюродный дед, - сказал он жизнерадостно, - и мне это не показалось ужасным испытанием, за исключением того, что малыши грызли мои четки, когда у них прорезались зубы, и мне приходилось откликаться на имя "нанки"77.
   Иногда двадцать лет - это мгновение, иногда довольно длительное время.
   - Э ... я надеюсь, женского эквивалента для "нанки" нет?
   - О, нет, - уверил он меня. - Они будут называть тебя бабулей Клэр и относиться к тебе с большим уважением.
   - Большое спасибо, - пробормотала я, живо вспомнив гериатрическое отделение больницы в Бостоне.
   Джейми рассмеялся, без сомнения, испытывая душевную легкость, порожденную отпущением грехов, обнял меня за талию и посадил к себе на колени.
   - Я никогда не встречал бабулю с такой прекрасной пухлой попкой, - с одобрением сказал он, слегка подбрасывая меня на коленях. Он наклонился, и его дыхание защекотало мою шею. Я издала тихий вопль, когда его зубы сомкнулись на моем ухе.
   - С вами все в порядке, тетушка? - произнес молодой Иэн позади нас голосом, полным беспокойства.
   Джейми дернулся от неожиданности, едва не уронив меня с колен, но спохватился и, обняв за талию, крепко прижал к себе.
   - О, да, - сказал он. - Просто твоя тетя увидела паука.
   - Где? - спросил молодой Иэн, заинтересовано глядя на скамью.
   - Вон там.
   Джейми поднялся, поставив меня на ноги, и указал на липу, где, конечно же, между двух веток протянулась паутина, влажно поблескивающая капельками росы. Сам паук сидел в центре паутины, круглый, как вишня, с цветистым желто-зеленым узором на спине.
   - Я рассказывал твоей тете, - говорил Джейми, в то время как молодой Иэн зачаровано рассматривал паутину, - о еврее-естествоиспытателе, которого я встретил. Он провел исследование пауков, а в Эдинбурге приехал, чтобы представить свой труд Королевскому научному обществу, несмотря на то, что он еврей.
   - Да? Он много рассказал вам о пауках? - спросил молодой Иэн с энтузиазмом.
   - Намного больше, чем мне хотелось бы знать, - сообщил Джейми своему племяннику. - Есть время и место, чтобы рассказывать о пауках, которые откладывают яйца в гусеницу, и вылупившаяся из них молодежь пожирает бедную тварь, пока та еще жива, но ужин, определенно, для этого не подходит. Он, однако, сказал одну вещь, которая показалась мне очень интересной.
   Он прищурился, глядя на сеть, потом слегка подул на нее. Всполошившийся паук быстро удрал в укрытие.
   - Он сказал, что пауки прядут паутину из двух видов нитей, и если у вас есть лупа, и вы сможете заставить паука сидеть спокойно, то сможете увидеть две дырочки, из которых эти нити выходят. Он назвал их прядильными органами. Один вид нитей липкий, и если насекомое коснется их, то оно пропало. Другой - сухой, как шелк для вышивания, только тоньше.
   Паук осторожно пробирался назад в центр паутины.
   - Видишь, где он движется? - Джейми указал на вязь паутины, удерживаемую в натянутом состоянии радиальными нитями, прикрепленными к веточкам и листочкам. - Эти нити сделаны из сухой паутины, и паук движется по ним без всяких проблем. Все остальные нити липкие - или, по крайней мере, многие из них - и если бы ты понаблюдал достаточно долго, то заметил бы, что паук движется только по сухим. Если он попадет на липкие, то сам прилипнет.
   - Неужели? - Иэн почтительно дышал на паутину, наблюдая скольжение паука по его безопасной дороге.
   - Я полагаю, что отсюда следует мораль для вязальщиков сетей, - заметил мне Джейми вполголоса. - Убедитесь, что знаете, какие нити в вашей паутине липкие.
   - Думаю, помогло бы больше, если бы ты был так удачлив, что мог использовать для этой цели прирученного паука, - сказал я сухо.
   Он рассмеялся и взял мою руку.
   - Вопрос не в удаче, сассенах, - сказал он. - В осторожности. Иэн, ты идешь?
   - А, да.
   Молодой Иэн с очевидным сожалением оторвался от созерцания паутины и последовал за нами к воротам прихода.
   - Да, дядя Джейми, я могу взять ваши четки? - спросил он, когда мы оказались на булыжной мостовой Королевской мили. - Священник сказал, что я должен произнести пять десятков молитв в качестве епитимьи, а это слишком много, чтобы считать на пальцах.
   - Конечно, - Джейми остановился и выловил четки из кармана. - Не забудь отдать их мне.
   Молодой Иэн усмехнулся.
   - Да, думаю, вам самому они понадобятся, дядя Джейми. Священник сказал, что он большой грешник, - поведал мне молодой Иэн, подмигнув голыми веками, - и чтобы я не походил на него.
   - Ммфм.
   Джейми взглянул вверх и вниз по дороге, оценивая скорость приближающейся ручной тележки, которая двигалась вниз по уклону. Его побритые этим утром щеки порозовели.
   - Сколько десятков молитв ты должен прочитать в наказание? - с любопытством спросила я.
   - Восемьдесят пять, - пробормотал он, и его щеки еще сильнее покраснели.
   Рот молодого Иэна широко открылся от ужаса.
   - Как давно вы не были на исповеди, дядя? - спросил он.
   - Давно, - коротко ответил Джейми. - Пошли!
  
   После обеда у Джейми была назначена встреча с мистером Хардингом, представителем общества взаимного страхования, с которым он должен был осмотреть пожарище и оценить ущерб.
   - Ты мне не нужен, парень, - сказал он успокоительно молодому Иэну, который совсем не испытывал энтузиазма при мысли о повторном посещении лавки. - Ты идешь со своей тетушкой к сумасшедшей женщине.
   - Я не могу понять, как это получается, - добавил он, обращаясь ко мне и приподнимая одну бровь. - Ты находишься в городе меньше двух дней, а все страждущие в округе уже цепляются за твою юбку.
   - Вряд ли все, - сказала я сухо. - Только одна женщина, и я еще ее не видела.
   - Да, хорошо. По крайней мере, безумие не заразно. Я надеюсь.
   Он быстро поцеловал меня, затем повернулся, чтобы уйти, и дружелюбно хлопнул молодого Иэна по плечу.
   - Позаботься о своей тетушке, Иэн.
   Молодой Иэн постоял немного, смотря вслед высокой фигуре уходящего дяди.
   - Ты хочешь пойти с ним, Иэн? - спросила я. - Я могу справиться одна, если ты ...
   - О, нет, тетушка! - он повернулся ко мне, выглядя смущенным. - Я совсем не хочу идти. Только ... я подумал ... ну, если они ... что-нибудь найдут в пепле?
   - Тело, ты полагаешь, - прямо сказала я.
   Я, конечно, понимала, что прична, по которой Джейми не хотел брать молодого Иэна с собой, заключалась в том, что в лавке мог обнаружиться труп одноглазого моряка.
   Мальчик потеряно кивнул головой. Краснота на его лице немного спала, но все еще недостаточно, чтобы на нем проступила бледность.
   - Я не знаю, - сказала я. - Если пожар был очень сильным, возможно, там ничего не осталось. Но не волнуйся, - я коснулась его руки с утешением, - твой дядя знает, что делать.
   - Да, конечно.
   Его лицо прояснилось, полное веры, что дядя справится с любой ситуацией. Я улыбнулась, увидев это, но вдруг с удивлением поняла, что полностью разделяю веру мальчика в Джейми. Будь то пьяные китайцы, таможенные чиновники, или мистер Хардинг из общества взаимного страхования, у меня не было никакого сомнения, что он справится.
   - Что ж, тогда пошли, - сказала я. Как раз в это время начали звонить колокола Каннонгейт Кирк. - Уже два часа.
   Несмотря на визит к отцу Хейесу, Иэн сохранял мечтательно-задумчивый вид, и мы почти не разговаривали, двигаясь вниз по Королевской миле в направлении меблированных комнат Хендерсона в переулке Каррубер.
   Гостиница была тихая, но, по эдинбургским меркам, роскошная с узорчатым ковром на лестнице и цветными стеклами большого уличного окна. Она казалась довольно дорогой для священника свободной церкви, но, возможно, ее священнослужители не давали обета бедности, как их католические коллеги.
   Маленький мальчик проводил нас на третий этаж, где двери нам открыла крупная женщина с обеспокоенным лицом. Вероятно, ей было лет двадцать пять, хотя она уже потеряла несколько передних зубов.
   - Вы будете та леди, о которой говорил преподобный? - спросила она. Лицо ее выразило облегчение, когда я кивнула головой, и она открыла дверь шире.
   - Мистер Кэпмбелл должен был выйти, - сообщила она с сильным нижне-шотландским акцентом, - но он сказал, что будет вам обязан, если вы посмотрите его сестру, мэм.
   Значит, сестра - не жена.
   - Хорошо, я приложу все усилия, - сказала я. - Где мисс Кэмпбелл?
   Оставив Иэна в гостиной размышлять о чем-то своем, я последовала за женщиной, которая представилась, как Нелли Кауден, в спальню.
   Мисс Кэмпбелл, как было мне заявлено, "уставилась". Ее светло-голубые глаза были широко открыты, но, казалось, ни на что не смотрели.
   Она сидела на широком низком стуле, называемом нянькиным, спиной к огню. В комнате царил полумрак, а освещение сзади скрывало ее черты, так что не было видно ничего, за исключением ее немигающих глаз. Присмотревшись лучше, я увидела, что у нее было мягкое круглое лицо с двойным подбородком и ничем не примечательными чертами. Ее тонкие каштановые волосы были тщательно причесаны, нос был маленький и вздернутый, рот безвольно приоткрыт, так что очертания губ были смазаны.
   - Мисс Кэмпбелл? - сказала я осторожно. От пухлой фигуры не было никакого ответа. Хотя глаза ее все же моргали, но менее часто, чем было нормально.
   - Она не скажет ни слова, пока в таком состоянии, - сказала Нелли Кауден сзади и покачала головой, вытирая руки о передник. - Нет, ни слова.
   - Как долго она находится в таком состоянии?
   Я взяла ее пухлую руку и нащупала пульс, он бился медленно, но довольно сильно.
   - О, два дня на этот раз, - мисс Кауден наклонилась вперед, с интересом всматриваясь в лицо женщины. - Обычно она бывает такой около недели, самое большее было тридцать дней.
   Двигаясь медленно - хотя маловероятно, что мисс Кэмпбелл могло что-нибудь потревожить - я осматривала ее неподвижное тело, задавая вопросы служанке. Мисс Маргарет Кэмпбелл было тридцать семь лет, рассказала мне мисс Кауден, и она была единственной родственницей преподобного Арчибальда Кэмпбелла, с которым жила последние двадцать лет после смерти их родителей.
   - Что вызывает у нее эти припадки? Вы знаете?
   Мисс Кауден покачала головой.
   - Неизвестно, мэм. Кажется ничего. Одну минуту она разговаривает, смеется, ест обед, словно маленький ребенок, а потом - раз!
   Она щелкнула пальцами, потом наклонилась и еще раз щелкнула под носом мисс Кэмпбелл.
   - Видите? - сказала она. - По комнате может пройти шесть человек с трубами, но она не обратит на них ни капельки внимания.
   Я была совершенно уверена, что болезнь мисс Кэмпбелл носила ментальный характер, а не физический, но все равно провела полный осмотр - или, по крайней мере, настолько полный, насколько возможно было сделать, не раздевая тяжелое инертное тело.
   - Но хуже всего, когда она отходит от этого, - заверила меня мисс Кауден, садясь на корточки рядом со мной, когда я опустилась на колени, чтобы проверить подошвенный рефлекс мисс Кэмпбелл. Ее ноги, освобожденные от ботинок и чулок, были влажны и пахли плесенью.
   Я сильно провела указательным пальцем по каждой подошве, проверяя рефлекс Бабинского, что могло бы указать на мозговые повреждения. Однако, ее пальцы сжались, показывая нормальную реакцию.
   - Что происходит потом? Этот крик, который упоминал священник? - я поднялась на ноги. - Принесите, пожалуйста, зажженную свечу.
   - Ах, да, крик, - мисс Кауден послушно бросилась зажигать свечу от огня. - Она действительно ужасно вопит, снова и снова, пока не потеряет силы. Тогда она засыпает, и просыпается, как будто ничего не случилось.
   - И она в порядке, когда просыпается?- спросила я.
   Я медленно двигала свечей в нескольких дюймах от ее глаз. Зрачки непроизвольно сужались, реагируя на свет, но радужка оставалась неподвижной, не следуя за племенем. Мои руки чесались, жаждая твердой ручки офтальмоскопа, чтобы исследовать сетчатку, но это было невозможно.
   - Ну, нельзя сказать, что все хорошо, - медленно произнесла мисс Кауден. Я повернулась от пациентки, чтобы взглянуть на нее, и она пожала массивными плечами.
   - Она повредилась головой, бедняжка, - сказала она уверенно. - Почти двадцать лет назад.
   - Вы тогда не ухаживали за ней, конечно же?
   - О, нет! У мистера Кэмпбелла была женщина, которая заботилась о ней, когда они жили в Бернтисленде, но она уже не молода и не захотела уехать из дома. Поэтому когда преподобный решил отправиться вместе с сестрой в Вест-Индию, он поместил объявление, что нужна крепкая женщина с хорошим характером, которая сможет поехать с ними служанкой ... и вот я здесь.
   Мисс Кауден редкозубо улыбнулась в доказательство своих достоинств.
   - В Вест-Индию? Он планирует взять мисс Кэмпбелл в Вест-Индию?
   Я была поражена, потому что знала, что такое путешествие будет тяжелым испытанием даже для здоровой женщины. Но после краткого раздумья я решила, что как раз Маргарет Кэмпбелл сможет перенести его лучше, чем обычная женщина - по крайней мере, если будет находиться в трансе.
   - Он считает, что изменение климата будет для нее полезно, - объяснила мне мисс Кауден. - Увезти ее из Шотландии, от этих ужасных воспоминаний. Нужно было давно это сделать, я вам говорю.
   - Какие ужасные воспоминания? - спросила я. По блеску в глазах мисс Кауден я поняла, что она с радостью поделится тем, что знает. К этому времени я закончила осматривать мисс Кэмпбелл и пришла к заключению, что физически она была здорова, не считая небольших отклонений, вызванных неподвижностью и нездоровым питанием, но был шанс, что информация может как-то помочь в ее ментальном излечении.
   - Ну, - начала она, подойдя к столу, где на подносе стоял графин и несколько стаканов, - это то, что мне рассказала Тилли Лоусон, а она ухаживала за мисс Кэмпбелл очень долго. И она клялась, что все это правда, а она благочестивая женщина. Не хотите немного сердечной настойки ради гостеприимства преподобного?
   Стул, на котором сидела мисс Кэмпбелл, был единственным в комнате, поэтому мы взгромоздились на кровать и, глядя на неподвижную фигуру перед нами, потягивали ежевичную настойку, и мисс Кауден рассказывала мне историю Маргарет Кэмпбелл.
   Маргарет Кэмпбелл родилась в Бернтисленде, городке, находящемся в пяти милях от Эдинбурга, на другом берегу Ферт-оф-Форта. В 45 году, когда Чарльз Стюарт явился в Эдинбург, чтобы вернуть трон своего отца, ей было семнадцать лет.
   - Ее отец был роялистом, конечно, и ее брат служил в королевском полку, который пришел на север, чтобы подавить мятежников, - сказала мне мисс Кауден, смакуя маленький глоток ликера. - Но не мисс Маргарет. Нет, она была за принца Красавчика и горцев, которые следовали за ним.
   Особенно за одного горца - имени его мисс Кауден не знала - но, должно быть, хорошего человека, потому что мисс Маргарет убегала из дома, чтобы встретиться с ним и пересказать все, что она узнавала из разговоров отца с его друзьями и из писем брата.
   Потом был пиррова победа при Фолкерке, затем отступление. Ходили слухи о бегстве армии Чарльза на север, и никто не сомневался, что дело идет к поражению. Мисс Маргарет, отчаявшись от слухов, сбежала из дома холодной мартовской ночью, чтобы найти мужчину, которого любила.
   Но потом сведения становились неясными - нашла ли она этого мужчину, и он ее отверг, или не смогла найти его, но в любом случае, возвращаясь с домой с Каллоденского поля, она попала в руки английских солдат.
   - Ужасно, что они сделали с ней, - сказала мисс Кауден, понижая голос, как если бы фигура на стуле могла ее услышать. - Ужасно!
   Английские солдаты, слепые от жажды убийств и крови, даже не спросили ее имени и о политических симпатиях ее семьи. Они видели, что она шотландка, и этого оказалось достаточно.
   Они оставили ее почти мертвой в канаве с замерзшей водой, и только случайное присутствие семьи цыган, которая пряталась в кустах, спасло ее.
   - Я вот иногда думаю, какая жалость, что ее спасли, не по-христиански это, так сказать, - прошептала мисс Кауден. - Иначе она, бедный ягненок, уже освободилась бы от земных горестей и была бы счастлива рядом с богом. А так ...
   Она неуклюже махнула в сторону молчаливой фигуры и допила остаток сердечной настойки.
   Маргарет осталась жива, но не разговаривала. Она путешествовала вместе с цыганами, которые двигались на юг, убегая от разбоя, которому подверглось Высокогорье после Каллодена. И однажды, когда она сидела во дворе таверны, держа оловянную кружку для сбора денег, в то время как цыгане пели и плясали, увеселяя публику, ее нашел брат, который со своим полком остановился, чтобы передохнуть по пути в Эдинбург.
   - Она узнала его, а он - ее, и эта встреча вернула ей голос, но не ум, бедняжка. Он, конечно, отвез ее домой, но умом она осталась в прошлом, еще до встречи со своим горцем. Ее отец к той поре уже умер от гриппа, и Тилли Лоусон говорила, что увидев ее в таком виде, ее мать умерла от горя, но это могло быть также из-за гриппа, потому что от него умерло много людей в том году.
   Все это озлобило Арчибальда Кэмпбелла как против горцев, так и против англичан, и он оставил комиссию. После смерти родителей он стал умеренно богатым наследником и единственной поддержкой для своей больной сестры.
   - Он не мог жениться, - пояснила мисс Кауден, - потому что какая женщина пойдет за него с таким довеском, - кивок в сторону очага, - как она?
   Тогда он обратился к богу и стал священником. Не имея возможности оставить сестру или сидеть с ней в их доме в Бернтисленде, он купил повозку, нанял женщину присматривать за сестрой и стал делать короткие поездки по округе с проповедями.
   На этом поприще он снискал себе известность, и в этом году Общество пресвитерианских миссионеров попросило его предпринять длительную поездку в Вест-Индию, чтобы организовать там церкви и назначить священников в колониях на Ямайке и Барбадосе. Помолившись, он принял решение, продал семейную собственность в Бернтисленде и переехал со своей сестрой в Эдинбург, готовясь к путешествию.
   Я поглядела еще раз на фигуру возле камина. Горячий воздух шевелил складки юбки на ее ногах, а иначе ее можно было принять за статую.
   - Хорошо, - сказала я со вздохом, - боюсь, я мало чем могу здесь помочь. Но я дам вам несколько рецептов для лекарств, которые вы должны заказать в аптеке до своего отъезда.
   "Если они не помогут, то хотя бы не навредят", - размышляла я, составляя списки компонентов. Ромашка, хмель, василисник, пижма и вербена и побольше мяты для успокоительного эффекта. Чай с маслом шиповника поможет излечить последствия неправильного питания, которые я заметила - рыхлые кровоточащие десна, бледное одутловатое лицо.
   - Как только достигните Вест-Индии, - сказала я, вручая бумагу мисс Кауден. - Позаботьтесь, чтобы она больше ела фруктов - особенно, апельсины, грейпфруты и лимоны. Вы тоже должны есть фрукты, - добавила я, и на лице девицы мелькнуло глубокое подозрение. Я сомневалась, что она ела какую либо растительную пищу, кроме картофеля и иногда лука, исключая ежедневную овсянку.
   Преподобный Кэмпбелл не возвращался, и я не видела смысла оставаться здесь дольше. Попрощавшись с мисс Кэмпбелл, я открыла дверь и обнаружила, что молодой Иэн стоит с обратной стороны.
   - О! - сказал он, вздрогнув. - Я только что подошел, чтобы найти вас, тетушка. Уже половина четвертого, а дядя Джейми сказал ...
   - Джейми? - раздался голос сзади меня, исходящий от фигуры возле огня.
   Мисс Кауден и я обернулись и увидели, что мисс Кэмпбелл сидит, вытянувшись в струнку, с широко открытыми глазами, но взгляд у нее был уже осознанный. Он был сосредоточен на двери, и когда молодой Иэн переступил порог, она начала кричать.
  
   Весьма расстроенные встречей с мисс Кэмпбелл, молодой Иэн и я без приключений добрались до борделя, где нас встретил Бруно и отвел в заднюю комнату. Там мы нашли Джейми с Фергюсом, погруженных в беседу.
   - Конечно, мы не доверяем сэру Персивалю, - говорил Фергюс, - но какой ему смысл сообщать нам о засаде, если ее в действительности нет?
   - Проклятие, если бы я знал почему? - откровенно сказал Джейми, откидываясь назад на стуле и потягиваясь. - И, как ты сказал, мы полагаем, что там будут таможенники. Два дня, он сказал. И это будет в Мулленской бухте.
   Потом, заметив нас с Иэном, он приподнялся, пригласив жестом садиться.
   - Тогда скалы ниже Балкарреса? - спросил Фергюс.
   Джейми задумался, нахмурившись, два негнущихся пальца его правой руки барабанили по столу.
   - Нет, - сказал он, наконец, - пусть это будет Арброт, маленькая бухта недалеко от аббатства. Только чтобы подстраховаться, да?
   - Хорошо, - Фергюс отодвинул полупустую тарелку с овсяными лепешками, которыми он угощался, и поднялся. - Я всех извещу, милорд. Арброт, через четыре дня.
   Поклонившись мне, он набросил плащ на плечи и вышел.
   - Это контрабанда, дядя? - восторженно спросил молодой Иэн. - Прибывает французский люггер?
   Он взял лепешку и откусил, рассыпая крошки по столу.
   Джейми все еще был погружен в свои мысли, но его глаза блеснули, когда он взглянул на племянника.
   - Да. Но ты, Иэн, не имеешь к этому никакого отношения.
   - Но я могу помочь! - запротестовал мальчик. - Вам же нужно, чтобы кто-нибудь держал мулов!
   - После того, что твой отец высказал вчера тебе и мне, маленький Иэн? - Джейми приподнял бровь. - Христос, у тебя короткая память, парень!
   Иэн немного смутился и взял другую лепешку, чтобы скрыть смущение.
   Я воспользовалась паузой, чтобы задать свои вопросы.
   - Вы собираетесь в Арброт, чтобы встретить французское судно с контрабандным вином? - спросила я. - Ты не думаешь, что это опасно после предупреждения сэра Персиваля.
   Джейми поглядел на меня с все еще приподнятой бровью, но терпеливо ответил.
   - Нет, сэр Персиваль предупредил меня, что о встрече, которая должна состояться через два дня в Мулленской бухте, кое-кому известно. Но у меня есть договоренность с Джаредом и его капитанами, что если встреча по каким-то причинам не может состояться, то люггер отходит от берега и на следующую ночь подходит к другому месту. И также есть третье место, если второй раз не получится.
   - Но если сэр Персиваль знает про место первого свидания, разве он не может узнать о двух других? - упорствовала я.
   Джейми покачал головой и налил в стакан вино. Он вопросительно изогнул бровь, предлагая его мне, и после моего отрицательного покачивания головой выпил вино сам.
   - Нет, - сказал он. - О всех трех местах встречи знаем только я и Джаред, он направляет их в письме в запечатанном конверте на имя Жанны. Как только я прочитываю письмо, я тут же его сжигаю. Люди, которые будут встречать люггер, конечно, знают о первом месте ... и я предполагаю, что кто-то из них мог проболтаться, - добавил он, хмуро глядя на свой стакан. - Но никто - даже Фергюс - не знает о двух других местах, пока в них не возникнет нужда. А когда мы используем их, у людей уже нет возможности распускать языки.
   - Но тогда это совсем безопасно, дядя! - вскричал молодой Иэн. - Пожалуйста, позвольте мне ехать с вами! Я не буду вам мешать, - пообещал он.
   Джейми немного сердито взглянул на племянника.
   - Да, - сказал он, - ты поедешь с нами в Арброт, но ты и твоя тетушка будете оставаться в гостинице возле аббатства, пока мы не закончим. Я должен отвезти парня домой в Лаллиброх, Клэр, - пояснил он, поворачиваясь ко мне, - и наладить отношения с его родителями.
   Старший Иэн оставил гостиницу "Холидей" утром, еще до того, как туда пришли Джейми с молодым Иэном, не оставив никакого сообщения, но, по-видимому, отправившись домой.
   - Ты не будешь возражать против поездки? Я не должен просить тебя об этом, ты только что приехала из Инвернесса, - он взглянул на меня с легкой заговорческой улыбкой. - Но я должен отвезти его как можно скорее.
   - Я совсем не возражаю, - уверила я его. - Буду рада снова увидеть Дженни и всю остальную семью.
   - Но дядя Джейми ... - выпалил молодой Иэн. - А как же ...
   - Помолчи! - резко сказал Джейми. - Достаточно, парень. Ни слова больше, да?
   Молодой Иэн выглядел обиженным, но взял другую лепешку и подчеркнутым жестом затолкал ее в рот, показывая свое намерение молчать.
   Джейми расслабился и с улыбкой обратился ко мне.
   - Ну, как ваше посещение сумасшедшей?
   - Очень интересно, - сказала я. - Джейми, ты знаешь людей по имени Кэмпбелл?
   - Не больше трехсот или четырехсот людей с такой фамилией, - ответил он, и улыбка дернула его губы. - Ты имеешь в виду какого-то конкретного Кэмпбелла?
   - Нескольких.
   Я рассказала ему историю Арчибальда Кэмпбелла и его сестры, Маргарет, как мне ее поведала Нелли Кауден.
   Он покачал головой, услышав рассказ, и вздохнул. В первый раз он действительно выглядел постаревшим, его лицо помрачнело, а морщины стали заметнее.
   - Это не самое худшее, из того что я слышал о происходящем после Каллодена, - сказал он. - Но я не думаю, что ... Постой-ка, - он замолчал и смотрел на меня, сузив глаза в воспоминании. - Маргарет Кэмпбелл. Маргарет. Такая красивая маленькая девушка, возможно, ростом со вторую Мэри? У нее мягкие каштановые волосы, как перо крапивника, и очень милое лицо?
   - Наверное, так и было двадцать лет назад, - сказала я, думая о молчаливой пухлой фигуре возле огня. - Ты ее все-таки знаешь?
   - Да, думаю, что знаю, - его брови были нахмурены, и он смотрел вниз на стол, водя пальцем по овсяным крошкам. - Да, если я не ошибаюсь, она была возлюбленной Эвана Камерона. Ты помнишь Эвана?
   - Конечно.
   Эван был высоким красивым и веселым парнем, он работал вместе с Джейми в Холируде, обрабатывая сведения разведки из Англии.
   - Что случилось с Эваном? Или мне не стоит спрашивать? - сказала я, видя, что на лицо Джейми набежала тень.
   - Его застрелили англичане, - сказал он ровным голосом. - Спустя два дня после Каллодена.
   Он на мгновение закрыл глаза, потом открыл и устало улыбнулся мне.
   - Пусть Господь благословит преподобного Арчи Кэмпбелла. Я слышал о нем два или три раза во время восстания. Он был храбрым солдатом, как говорили, и я думаю, храбрость нужна ему и сейчас, бедный человек.
   Он посидел немного, потом решительно встал.
   - Нужно еще многое сделать перед отъездом из Эдинбурга. Иэн, найди наверху на столе список клиентов печатной лавки и принеси мне. Я отмечу для тебя невыполненные заказы. Ты должен обойти этих заказчиков и предложить вернуть им деньги. Скажи им, если они не захотят ждать, пока я найду новое помещение и пополню свои запасы, а это займет почти два месяца.
   Он похлопал по поле сюртрука, где что-то зазвенело.
   - К счастью, страховки хватит, чтобы вернуть деньги клиентам, и еще немного останется. И к слову, - он повернулся и улыбнулся мне, - твоя работа, сассенах, состоит в том, чтобы найти портниху, которая сможет сшить тебе приличное платье за два дня. Я думаю, Дафна захочет свое платье назад, а я не могу отвезти тебя домой в Лаллиброх голой.
  
  30
  РАНДЕВУ
  
   Главным развлечением поездки на север была возможность наблюдать за столкновением характеров Джейми и молодого Иэна. Я знала из давнего опыта, что упрямство было одной из главных черт характера Фрейзеров. Иэн, казалось, в этом отношении нисколько не проигрывал, хотя и был Фрейзером только наполовину. Или Мюрреи обладали таким же упрямством, или гены Фрейзеров были очень сильны.
   Имея возможность наблюдать Брианну много лет, я обладала собственным мнением на этот счет, но предпочитала не вмешиваться, просто наслаждаясь зрелищем Джейми, встретившего, наконец, своего ровню. К тому времени, когда мы проехали Бальфур, взгляд у него был определенно затравленный.
   Это соревнование продолжалось до вечера четвертого дня, когда, достигнув Арброта, мы обнаружили, что гостиницы, в которой Джейми намеревался оставить меня и молодого Иэна, больше не существовало. Только обрушенная каменная стена и одна или две обугленные потолочные балки остались на ее месте, а дорога была пустынна на несколько миль в обоих направлениях.
   Джейми некоторое время молча смотрел на кучу камней. Разумеется, он не мог оставить нас посредине пустынной дороги. Иэн, проявив достаточно мудрости, чтобы не давить на него, тоже помалкивал, хотя все его худое тело словно вибрировала от возбуждения.
   - Ну что же, ладно, - произнес Джейми, наконец, - Вы едете с нами, но только до утеса. Иэн ... ты слышишь? Ты должен позаботиться о своей тетушке.
   - Я слышу, дядя Джейми, - ответил молодой Иэн с обманчивым смирением. Я поймала брошенный искоса взгляд Джейми, и поняла, что, если Иэн должен был заботиться о тетушке, то тетушка, в свою очередь, должна позаботиться об Иэне. Я скрыла улыбку, послушно кивнув головой.
   Остальная часть мужчин, как и планировалось, появилась на месте встречи после наступления темноты. Несколько мужчин казались смутно знакомыми, но большинство представляли собой только темные фигуры. Прошло только два дня после новолуния, но тоненький серп месяца над горизонтом делал сцену действия более освещенной, чем в борделе. Никаких представлений не последовало, мужчины лишь приветствовали Джейми неразборчивым бормотанием.
   Однако одна фигура была безошибочно узнаваема. Большой, запряженный мулами фургон свернул с дороги, на его передке сидел Фергюс, а рядом с ним примостился маленький человечек. Это мог быть только мистер Уилоуби, которого я не видела с тех пор, как он стрелял в таинственного незнакомца с лестницы борделя.
   - Надеюсь, сегодня у него нет пистолета, - прошептала я Джейми.
   - У кого? - спросил он, кинув мимолетный взгляд в темноту. - О, китаец? Нет, ни у кого нет.
   Прежде, чем я могла спросить почему, он ушел помочь развернуть фургон так, чтобы он был готов двигаться к Эдинбургу, как только контрабанда будет загружена. Молодой Иэн бросился вперед, и я, помня свои функции хранителя, отправилась за ним.
   Мистер Уилоуби встал на цыпочки, чтобы вытащить из фургона странного вида фонарь с металлическим верхом и раздвигающимися металлическими шторками.
   - Это потайный фонарь? - очаровано спросила я.
   - Да, - важно ответил молодой Иэн. - Шторки нужно держать закрытыми, пока мы не увидим сигнал с моря.
   Он потянулся за фонарем.
   - Эй, дайте его мне. Я возьму его ... я знаю сигнал.
   Мистер Уилоуби только покачал головой, высвобождая фонарь из цепких рук молодого Иэна.
   - Слишком высокий, слишком молодой, - сказал он. - Цей-ми говорит так, - добавил он, как если бы это решало вопрос раз и навсегда.
   - Что? - молодой Иэн был возмущен. - Что ты имеешь в виду, говоря, что я слишком высокий и слишком молодой, ты, маленький ...
   - Он имеет в виду, - произнес спокойный голос позади нас, - что тот, кто держит фонарь, будет прекрасной мишенью, если здесь появятся гости. Мистер Уилоуби любезно согласился рискнуть, поскольку он здесь самый низенький. А ты довольно высок, маленький Иэн, чтобы быть хорошо заметным на фоне неба, а также довольно молод, чтобы не иметь достаточно здравого смысла. Оставайся в стороне, понял?
   Джейми слегка дернул племянника за ухо и прошел мимо, опустившись на колени рядом с мистером Уилоуби. Он сказал что-то по-китайски тихим голосом, и китаец издал еле слышимый смешок. Мистер Уилоуби открыл шторку и поставили фонарь на сдвинутые ладони Джейми. Раздался резкий щелчок, повторенный дважды, и я увидела вспышку искр от кремня.
   Это была дикая часть побережья - что не удивляло, так как большая часть побережья Шотландии была такой - и я задалась вопросом, где и как французское судно бросит якорь. Не было никакого естественного залива, кроме изгиба береговой линии за утесом, делающим это место невидимым с дороги.
   Несмотря на темноту, я могла видеть белую линию прибоя, бьющегося об изогнутый полумесяцем берег пляжа. Это не был чистый опрятный пляж для туристов - только небольшие островки песка между кучками морских водорослей, галькой и скальными выступами. Трудная дорога для людей, таскающих бочки, но он был удобен из-за многочисленных щелей в скалах, где при необходимости можно было спрятать груз.
   Внезапно еще одна темная фигура появилась возле нас.
   - Все разместились, сэр, - тихо произнес подошедший мужчина. - Вверху на скалах.
   - Хорошо, Джой.
   Потом Джейми зажег фитиль, и вспыхнувший огонек осветил его профиль. Он задержал дыхание, пока пламя фитиля, впитывающего масло из резервуара, не разгорелось, потом выдохнул и аккуратно закрыл металлическую шторку.
   - Прекрасно, - сказал он, вставая. Он взглянул на юг на звезды над утесом и произнес. - Почти девять часов. Они скоро будут. Запомни, Джой - никто не шевелится, пока я не подам сигнал, да?
   - Да, сэр, - беззаботный тон ответа показал, что эта фраза была обычна, и Джой очень удивился, когда Джейми схватил его за руку.
   - Убедись в этом, - сказал Джейми. - Скажи им всем снова - никто не двигается, пока я не дам сигнал.
   - Да, сэр, - снова сказал Джой на этот раз с большей серьезностью и растворился в темноте, не произведя ни звука.
   - Что-то не так? - спросила я, понижая голос так, чтобы он был едва слышен за шумом прибоя. Хотя берег и скалы как будто были безлюдны, темнота и скрытное поведение контрабандистов заставили меня насторожиться.
   Джейми коротко покачал головой. "Он был прав относительно молодого Иэна", - подумала я. Высокий силуэт мальчика четко выделялся на фоне более светлого неба.
   - Я не знаю, - Джейми поколебался мгновение, потом спросил. - Скажи, сассенах, ты не чувствуешь какого-нибудь запаха?
   Удивленная, я послушно потянула воздух носом, задержала его и выдохнула. Я почувствовала множество ароматов, включая запах гниющих морских водорослей, густой запах горящей нефти от потайного фонаря и острый запах молодого Иэна, стоящего рядом со мной, который потел от возбуждения и страха.
   - Ничего необычного, я думаю, - сказала я. - А ты?
   Силуэт Джейми пожал плечами.
   - Не сейчас, хотя минуту назад я чувствовал запах пороха.
   - Я не чувствую никакого запаха, - сказал молодой Иэн. Его голос от волнения "дал петуха", и он смущенно откашлялся. - Вилли Маклеод и Алек Хейес обыскали утесы. Они не нашли ни следа таможенников.
   - Хорошо, - голос Джейми звучал озабоченно. Он повернулся к молодому Иэну, схватив его за плечи.
   - Иэн, ты должен взять на себя заботу о тетушке. Сейчас вы двое спрячетесь в утеснике и будете держаться подальше от фургона. Если что-нибудь случится ...
   Протест Иэна был задушен в самом зародыше хваткой Джейми, по-видимому, сильной, потому что мальчик дернулся, с кряхтением потирая плечо.
   - Если что-нибудь случится, - продолжал Джейми с нажимом, - ты должен взять свою тетушку и отправиться прямо домой в Лаллиброх. Не задерживаясь.
   - Но ... - начала я.
   - Дядя! - воскликнул молодой Иэн.
   - Не спорьте, - сказал Джейми стальным голосом и отвернулся, показывая, что дискуссия закрыта.
   Молодой Иэн мрачно влез следом за мной на скалы и покорно проводил меня за заросли утесника, найдя маленький мыс, с которого мы могли видеть участок воды.
   - Мы можем наблюдать отсюда, - прошептал он.
   Скалы под нами образовали неглубокую впадину, похожую на отломанный край чашки, и через этот край было видно мерцание кипящего моря. Вглядываясь вниз, я уловила движение, когда металлическая пряжка поймала свет месяца, но по большей части, эти десять мужчин на берегу были полностью невидимы.
   Я прищурилась, пытаясь определить местоположение мистера Уилоуби с фонарем, но не нашла ни искорки света, и решила, что он держит фонарь перед собой, поэтому его не видно со стороны скал.
   Молодой Иэн рядом со мной внезапно напрягся.
   - Кто-то идет! - прошептал он. - Быстро, прячьтесь за меня!
   Смело выступив вперед меня, он засунул руку в рубашку под пояс бриджей и вытащил пистолет. Я могла видеть слабое мерцание звезд на стволе оружия.
   Он поворачивался, вглядываясь в темноту, слегка наклонясь и держа пистолет обеими руками.
   - Не стреляй, ради Бога! - прошипела я ему в ухо. Я не осмелилась схватить его за руку, опасаясь, что пистолет выстрелит, и боялась, что он может наделать шуму, который привлечет внимание мужчин.
   - Я был бы обязан, если бы ты послушался своей тетушки, Иэн, - раздался тихий ироничный голос Джейми из черноты под краем утеса. - И я буду рад, если ты не снесешь мне голову.
   Иэн опустил пистолет, и плечи его поникли со вздохом то ли облегчения, то ли разочарования. Кусты утесника задрожали, и Джейми предстал перед нами, вытаскивая колючки из рукава пальто.
   - Никто не говорил тебе, чтобы ты не брал оружие? - голос Джейми был спокоен, но выражал отнюдь не академический интерес. - Применение оружия против королевского таможенника карается повешением, - пояснил он, поворачиваясь ко мне. - Никто из мужчин не должен быть вооружен, даже ножом для разделки рыбы, если их схватят.
   - Ну, в общем-то, Фергюс сказал, что меня не повесят, потому что борода еще не выросла, - сказал Иэн смущенно. - Он сказал, что меня только транспортируют в колонии.
   Джейми раздраженно втянул воздух сквозь зубы.
   - О, да, уверен, твоя мать будет очень рада, если тебя отправят в колонии, даже если Фергюс прав! - он протянул руку. - Давай его сюда, дурак.
   - Где ты его достал? - спросил он, поворачивая пистолет в руке. - Уже заряженный. Я же говорил, что чувствовал запах пороха. Тебе повезло, что ты не отстрелил свой член, таская пистолет в бриджах.
   Прежде, чем молодой Иэн смог ответить, я вмешалась, указывая на море.
   - Смотрите!
   Французское судно было не более чем пятном, на поверхности моря, но его паруса слабо мерцали в звездном свете. Двухмачтовый кеч78 медленно скользнул мимо утеса и остановился, безмолвный, словно одно из облаков, рассеянных по небу.
   Джейми смотрел не на корабль, а вниз на место, где утес заканчивался огромными валунами прямо возле песка. Взглянув туда же, я увидела маленькую искорку света. Мистер Уилоуби с фонарем.
   В мокрых камнях блеснула еще одна короткая вспышка, блеснула и исчезла. Молодой Иэн сильно сжал мою руку. Мы ждали, затаив дыхание, до счета тридцать. Потом другая вспышка осветила пену прибоя.
   - Что это? - спросила я.
   - Что?
   Джейми смотрел на судно.
   - На берегу, когда свет вспыхнул, мне показалось, что я увидела что-то закопанное в песке. Это выглядело, словно ...
   Третья вспышка прорезала воздух, и мгновение спустя засиял свет на судне - синий фонарь, подвешенный на мачте, свет которого отражался в темной воде.
   С волнением наблюдая за судном, я забыла о мимолетном видении того, что казалось беспорядочной кучкой одежды, небрежно зарытой в песок. Внизу стало заметно некоторое движение, и слабый всплеск достиг наших ушей, когда с борта было что-то сброшено.
   - Наступает прилив, - прошептал Джейми мне на ухо. - Плавучие якоря. Поток вынесет их к берегу через несколько минут.
   Это решало проблему якорной стоянки - судно не нуждалось в ней. Но как тогда будет произведен обмен. Я только собралась задать вопрос, как внизу разразился настоящий ад.
   Джейми рванулся через кусты утесника, мы с Иэном после секундной задержки бросились за ним. Внизу ничего определенного не было видно, однако там что-то происходило. Темные формы спотыкались и катались по песку под аккомпанемент криков. Я уловила слова "Стоять, во имя короля!", и моя кровь заледенела.
   - Таможенники! - молодой Иэн тоже услышал это.
   Джейми сказал нечто грубое по-гэльски, затем откинул голову и громко крикнул, его голос разнесся далеко вниз.
   - ?irich "illean! - проревел он. - Suas - bearrach, teich!
   Потом она повернулся к молодому Иэну и мне.
   - Бегите! - приказал он.
   Шум усилился, когда к крикам присоединился грохот падающих камней. Внезапно темная фигура выскочила из кустов подо мной и бросилась в темноту. В нескольких футах за ней последовала другая.
   Пронзительный крик раздался снизу, достаточно высокий, чтобы перекрыть другие шумы.
   - Это Уилоуби! - крикнул молодой Иэн. - Они поймали его!
   Игнорируя приказ Джейми, мы оба двинулись вперед, чтобы взглянуть сквозь заросли утесника. Потайной фонарь упал, и через его открытую шторку лился свет, освещая берег, где в песке зияли пустые ямы, в которых ранее хоронились таможенники. Черные фигуры с криками метались среди водорослей. В тусклом свете фонаря мы увидели две схватившиеся в борьбе фигуры, более меньшая из которых, оторванная от земли, дико дрыгала ногами.
   - Я помогу ему!
   Молодой Иэн прыгнул вперед, но был рывком оттянут назад, когда Джейми поймал его за воротник.
   - Делай, как я сказал, и спаси мою жену!
   Задыхаясь, молодой Иэн повернулся ко мне, но я не собиралась никуда идти и, твердо укрепившись на ногах, сопротивлялась его попыткам оттащить меня.
   Игнорируя нас обоих, Джейми повернулся и побежал вдоль вершины скалы, остановившись на расстоянии нескольких ярдов от нас. Я отчетливо видела его силуэт на фоне неба, когда он стал на одно колено и положил пистолет на предплечье, прицеливаясь вниз.
   Звук выстрела был не громче треска и совершенно затерялся среди других шумов. Однако результат выстрела был впечатляющим. Фонарь взорвался, взметнув яркое пламя, и погас, на берегу резко потемнело, и крики прекратились.
   Через несколько секунд тишина была нарушена воем боли и злости. Мои глаза, на мгновение ослепленные вспышкой, быстро приспособились, и я увидела несколько огоньков, которые беспорядочно перемещались вниз и вверх. Когда ночное зрение вернулось ко мне полностью, я увидела, что горел рукав пальто у человека, который, завывая, прыгал и размахивал руками, пытаясь без особого успеха сбить огонь, возникший от плеснувшего на него горящего масла из фонаря.
   Кусты яростно задрожали, когда Джейми бросился по склону утеса и исчез из вида внизу.
   - Джейми!
   Придя в себя от моего крика, молодой Иэн стал дергать меня сильнее, почти лишив меня равновесия, и потащил прочь с утеса.
   - Идемте, тетушка! Они сейчас будут здесь!
   Действительно, я слышала, как крики на берегу стали приближаться, когда мужчины полезли на скалы. Я подхватила свои юбки, и мы с мальчиком помчались так быстро, как было возможно по густой траве, которая росла на утесе.
   Я не представляла, куда мы бежали, но молодой Иэн, казалось, знал дорогу. Он снял куртку, и его белая рубашка ярко маячила передо мной, скользя, словно призрак через заросли ольхи и березы, которые становились гуще вглубь побережья.
   - Где мы?
   Я, задыхаясь, подбежала к нему, когда он остановился на берегу маленького ручейка.
   - Впереди дорога на Арброт, - ответил он. Он также тяжело дышал, внизу на рубашке темнело грязное пятно. - Скоро станет легче идти. С вами все в порядке, тетушка? Перенести вас через ручей?
   Я вежливо отклонила это галантное предложение, отметив про себя, что я весила нисколько не меньше его. Я сняла башмаки и чулки и перешла ручей по колено в ледяной воде, чувствуя между пальцами ног холодную грязь.
   Я сильно дрожала, когда вышла на берег, и с благодарностью приняла куртку Иэна, великодушно предложенную им. Волнение и быстрый бег разгорячили его, и он, казалось, не нуждался в ней. Я мерзла не только от воды и ноябрьского студеного ветра, но и от мыслей о том, что происходило позади нас.
   Наконец, мы вышли на дорогу, где холодный ветер дул нам прямо в лицо. Мои нос и губы в мгновение ока оцепенели, а растрепанные волосы развевались за спиной. Этот ужасный ветер, тем не менее, помог нам, донеся до нас звуки голосов, прежде чем мы наткнулись на их обладателей.
   - Есть сигнал с утесов? - спросил грубый мужской голос.
   Иэн резко остановился, и я врезалась ему в спину.
   - Еще нет, - раздался ответ. - Мне показалось, что я слышал крики оттуда, но ветер повернул в другую сторону.
   - Хорошо, тогда снова залезь на дерево, тупица, - сердито произнес первый голос. - Если кто-либо из сукиных детей сбежит с берега, мы их пощиплем здесь. Лучше награда за поимку здесь, чем придурки на берегу.
   - Холодно, - проворчал второй голос. - Ветер пронизывает до костей. Лучше бы караулить в аббатстве, по крайней мере, были бы в тепле.
   Рука Иэна сжала мое предплечье так сильно, что без сомнения оставила на нем синяки. Я потянула руку, пытаясь ослабить его хватку, но он не отпускал.
   - Да, но меньше шанса поймать большую рыбу, - сказал первый голос. - Ах, что я могу сделать с пятьюдесятью фунтами!
   - Ладно, - согласился второй голос. - Но как мы увидим рыжие волосы в темноте, не понимаю.
   - Ты их только прикончи, Оуки, а потом мы посмотри на их волосы.
   Молодой Иэн, наконец, очнулся, когда я потащила его с дороги в кусты.
   - Что они подразумевают под караулом в аббатстве, - спросила я его, как только решила, что мы находимся вне зоны слышимости. - Ты знаешь?
   Темный чуб Иэна подпрыгнул вверх-вниз, когда он кивнул головой.
   - Я думаю, да, тетушка. Это должно быть аббатство Арброт. Там место встречи.
   - Место встречи?
   - Если что-нибудь пойдет не так, - объяснил он, - и каждому придется выбираться самостоятельно, то все встречаются в аббатстве.
   - Ну, больше, чем сейчас, хуже быть не может, - заметила я. - Что кричал твой дядя, когда выскочили таможенники?
   Молодой Иэн смотрел в сторону дороги, прислушиваясь, потом бледный овал его лица повернулся ко мне.
   - О ... он крикнул: "Вверх, парни! Бегите через утесы!"
   - Разумный совет, - сказала я сухо. - Если они последовали ему, то, возможно, большинство мужчин смогли уйти.
   - Кроме дяди Джейми и мистера Уилоуби.
   Молодой Иэн нервно теребил рукой волосы, и так сильно напоминал Джейми, что мне захотелось, чтобы он прекратил делать это.
   - Да, - я вздохнула. - Мы ничем не можем помочь им сейчас. Но другие мужчины ... если они направились в аббатство ...
   - Да, - вмешался он. - Я думаю, что делать. Сделать так, как сказал дядя Джейми, и отвести вас в Лаллиброх, или попытаться пробраться в аббатство и предупредить других, когда они там появятся?
   - Беги в аббатство, - сказала я, - так быстро, как можешь.
   - Хорошо, но мне не хочется оставлять вас здесь одну, тетушка, и дядя Джейми сказал ...
   - Есть время слушаться приказов, молодой Иэн, а есть время думать самому, - сказала я твердо, тактично скрывая тот факт, что фактически я решила за него. - Эта дорога ведет в аббатство?
   - Да. Не дальше четверти мили.
   Он уже переминался с ноги на ногу, горя нетерпением бежать.
   - Хорошо. Ты направляешься в аббатство, держась возле дороги, а я пойду по дороге и посмотрю, смогу ли я отвлечь таможенников, чтобы ты проскочил незамеченным. Встретимся в аббатстве. О, подожди ... Возьми свою куртку.
   Я нехотя отдала куртку. Помимо нежелания расстаться с теплом, которое она дарила, я чувствовала, что сейчас прерывается последняя связь с дружеским человеческим присутствием. Как только молодой Иэн исчезнет в темноте, я останусь одна в холодной шотландской ночи.
   - Иэн?
   Я задержала его руку на мгновение дольше.
   - Да?
   - Будь осторожен, хорошо?
   Импульсивно я привстала на цыпочки и поцеловала его в холодную щеку. Я увидела, как его брови удивленно приподнялись, он улыбнулся и ушел, только ветви ольхи качнулись за ним следом.
   Было очень холодно. Единственными звуками был свист ветра в кустарнике и отдаленный ропот прибоя. Я завернула плечи в шерстяной платок, дрожа от холода, и пошла к дороге.
   Должна ли я шуметь, задавалась я вопросом. В противном случае на меня могли напасть без предупреждения, так как мужчины, караулящие на дороге, услышав мои шаги, могли принять меня за сбежавшего контрабандиста. С другой стороны, если я буду напевать бойкую мелодию, чтобы они поняли, что я безобидная женщина, они останутся спрятанными и не выдадут, где находятся, а именно их местоположение я хотела выявить. Я нагнулась и подняла камень с обочины. Потом, чувствуя себя еще более замерзшей, я вышла на дорогу и молча пошла по ней.
  
  31
  ЛУНА КОНТРАБАНДИСТОВ
  
   Сильный ветер шевелил кусты и ветви деревьев, заглушая звук моих шагов - а также шаги тех, кто мог преследовать меня. Прошло менее чем две недели после праздника Самайн79, и в эту дикую ночь так легко можно было поверить в шатающихся по земле духов и потустороннее зло.
   Однако не дух схватил меня сзади, зажав мне рот рукой. Если бы я не была готова к такому развитию событий, я бы потеряла сознание. Тем не менее, мое сердце подпрыгнуло, и я судорожно задергалась в объятиях схватившего меня человека.
   Он обхватил меня слева, так что моя левая рука была прижата к боку. Однако моя правая рука оставалась свободной. Я пнула каблуком по его коленной чашечке, и когда он зашатался от боли, ударила его по голове камнем, зажатым в этой руке.
   Удар получился скользящим, но все же достаточно сильным, потому что он изумленно охнул и ослабил хватку. Я пиналась и дергалась, и, воспользовавшись тем, что его рука, зажимающая мой рот, немного соскользнула, я укусила его за палец.
   "Челюстные мышцы идут от сагиттального гребня и крепятся к нижней челюсти", почему-то вспомнила я описание из "Анатомии" Грэя. Это позволяет челюстям оказывать значительное давление при укусе. Фактически, средняя человеческая челюсть способна давить с силой более трехсот фунтов.
   Я не знала, был ли мой укус по силе выше среднестатистического, но эффект он, бесспорно, возымел. Мой противник стал отчаянно метаться, пытаясь вытащить свой палец из моего смертельного зажима.
   Его руки ослабли, и он был вынужден отпустить меня. Как только мои ноги оказались в дорожной грязи, я отпустила его палец и, развернувшись, врезала коленкой между его ног так сильно, как мне позволяли мои длинные юбки.
   Удар ногой по яичкам мужчины слишком переоценивается, как средство защиты. То есть он действительно работает - и достаточно эффективно - но его труднее исполнить, чем принято думать, особенно если пинающий носит тяжелые длинные юбки. Кроме того, мужчины чрезвычайно заботливо относятся к этим придаткам и делают все возможное, чтобы защитить их.
   В данном случае, однако, нападающий был пойман врасплох, а его ноги широко расставлены, так что мой маневр сработал. Мужчина произвел страшный хрипящий звук, словно удушенный кролик, и, согнувшись вдвое, упал на дорогу.
   - Это ты, сассенах? - раздался свистящий шепот слева от меня. Я подпрыгнула, как вспугнутая газель, и издала непроизвольный крик.
   Второй раз рука зажала мне рот.
   - Ради Бога, сассенах! - прошептал Джейми мне на ухо. - Это я.
   Я не стала кусать его руку, хотя испытала сильное желание сделать это.
   - Я знаю, - прошипела я сквозь зубы. - Тогда кто схватил меня?
   - Думаю, Фергюс.
   Расплывчатая темная фигура отодвинулась на несколько футов и потыкала ногой другую темную фигуру, слабо